ГЛАВА 9.

Молчание установилось между двумя мужчинами внутри спирали.

— Мне нужен твой совет… Боюсь, моя жизнь зависит от этого.

Слова Эдмонда тяжело повисли в воздухе и Лэнгдон увидел беспокойство в глазах друга.

— Эдмонд? Что происходит? Что с тобой?

Свет над головой погас и снова включился, но Эдмонд не обратил на это внимания.

— Для меня это был значимый год, — начал он, переходя на шепот. — Я работал в одиночку над крупным проектом, который привел к инновационному открытию.

— Звучит замечательно.

Кирш кивнул.

— Это действительно так, и словами трудно описать, до чего я счастлив поделиться сегодня этим открытием с миром. Оно приведет к серьезной смене парадигм. Я не преувеличиваю, когда говорю, что последствия моего открытия будут соразмерны революции Коперника.

На мгновение Лэнгдон подумал, что его друг шутит, но выражение лица Эдмонда оставалось предельно серьезным.

«Коперника? Смирение никогда не являлось одной из сильных сторон Эдмонда, но это утверждение прозвучало почти нелепо». Николай Коперник был отцом гелиоцентрической модели (верил в то, что планеты вращаются вокруг Солнца), которая разожгла научную революцию в 1500-х годах и полностью уничтожила давнее учение церкви о том, что человечество занимало центр Вселенной Бога. Его открытие церковь осуждала в течение трех столетий, но ущерб был нанесен, и мир навсегда переменился.

— Я вижу, ты скептически настроен, — сказал Эдмонд. — Лучше, если бы я сказал Дарвина?

Лэнгдон улыбнулся.

— То же самое.

— Ладно, тогда позволь спросить вот что: каковы два фундаментальных вопроса, которые возникали перед человечеством за всю историю?

Лэнгдон задумался.

— Ну, вопросы наверно такие: «Как все это начиналось?» и «Откуда мы появились?».

— Точно. И второй вопрос — просто вспомогательный для этого. Не «откуда мы родом», а…

— Куда мы движемся?

— Да! Эти две тайны лежат в основе человеческого опыта. Откуда мы появились? Куда мы движемся? Создание и предназначение человека. Это общечеловеческие тайны. Взгляд Эдмонда заострился, и он выжидающе посмотрел на Лэнгдона.

— Роберт, открытие, которое я сделал… оно очень четко отвечает на оба этих вопроса.

Лэнгдон зацепился за слова Эдмонда и за их безрассудные последствия.

— Я… не знаю, что сказать.

— Нет необходимости что-то говорить. Я надеюсь, что вы и я сможем найти время, чтобы поглубже подискутировать на презентации сегодня вечером, но на данный момент мне необходимо поговорить с вами о темной стороне всего этого — потенциальных последствий открытия.

— Ты думаешь о возможных последствиях?

— Без сомнения. Отвечая на эти вопросы, я поставил себя в прямой конфликт с веками установленными духовными учениями. Вопросы человеческого мироздания и человеческого предназначения традиционно являются областью религии. Я незваный гость, и религиям мира не понравится то, что я собираюсь объявить.

— Интересно, — ответил Лэнгдон. — Так поэтому ты провел со мной два часа, толкуя о религии за обедом в Бостоне в прошлом году?

— Именно так. Ты можешь припомнить мое личное поручительство, данное тебе — о том, что в нашей жизни религиозные мифы будут практически сметены научными прорывами.

Лэнгдон кивнул. Забыть трудно. Смелость декларации Кирша запечатлелась один-в-один в живой памяти Лэнгдона.

— Я помню. И я возразил, что религия переживала достижения науки на протяжении тысячелетий и что она служила важной цели в обществе, и хотя религия может эволюционировать, она никогда не отомрет.

— Точно. Я уже сказал тебе, что нашел цель своей жизни — использовать научную истину для искоренения мифа о религии.

— Да, сильно сказано.

— И ты бросил мне вызов, Роберт. Ты утверждал, что всякий раз, когда я сталкивался с «научной истиной», которая противоречила или умаляла принципы религии, я должен был обсудить ее с религиозным ученым в надежде, что я пойму, что наука и религия часто пытаются пересказать одну и ту же историю двумя разными языками.

— Я помню. Ученые и духовники часто пользуются разными словарями, чтобы описать одни и те же тайны Вселенной. Конфликты часто связаны с семантикой, а не с субстанцией.

— Что ж, я последовал твоему совету, — сказал Кирш. — Ия советовался с духовными лидерами по поводу моего последнего открытия.

— Правда?

— Ты знаком с Парламентом мировых религий?

— Конечно.

Лэнгдон был большим энтузиастом группы по продвижению межконфессионального обсуждения.

— По чистой случайности, — сказал Кирш, — парламент провел в этом году свою встречу за пределами Барселоны, примерно в часе езды от моего дома, в аббатстве Монсеррат.

Потрясающее место, подумал Лэнгдон, побывавший на вершине горы святилища много лет назад.

— Когда я услышал, что это происходило в течение той же недели, я планировал сделать это крупное научное заявление, я не знаю, я…

— Ты подумал, не знамение ли это Божие?

Кирш засмеялся.

— Что-то вроде этого. Поэтому я позвонил им.

На Лэнгдона это произвело впечатление.

— Ты обратился ко всему парламенту?

— Нет! Слишком опасно. Я не хотел, чтобы эта информация просочилась прежде чем я смог сам о ней объявить, поэтому я запланировал встречу только с тремя из них — по одному представителю от христианства, ислама и иудаизма. Наша четверка встретилась для частной беседы в библиотеке.

— Поразительно, что они пустили тебя в библиотеку, — с удивлением сказал Лэнгдон. — Я слышал, что это святое место.

— Я сказал им, что мне нужно укромное место для встречи — никаких телефонов, никаких камер, никаких посторонних. Они провели меня в эту библиотеку. Прежде чем что-либо сказать им, я попросил их согласиться на обет молчания. Они подчинились. На сегодняшний день они — единственные люди на земле, которые что-то знают о моем открытии.

— Захватывающе. И как они реагировали, когда ты рассказывал им?

Кирш выглядел сконфуженным.

— Возможно, я провел встречу далеко не идеально. Ты знаешь меня, Роберт, когда вспыхивают страсти, дипломатия не мое занятие.

— Да, я читал, что тебе не мешает заняться некоторыми тренировками деликатности, — сказал Лэнгдон со смехом. — Как Стиву Джобсу и многим другим гениальным провидцам.

— Итак, в соответствии с моей тягой к откровенности, я начал наш разговор сразу сказав им правду, — что я всегда считал религию формой массового заблуждения, и что, будучи ученым, мне было трудно принять тот факт, что миллиарды умных люди опираются на свою веру, чтобы получить утешение и руководство. Когда они спросили, почему я советовался с людьми, которых я, по-видимому, мало уважаю, я сказал им, что пытался оценить их реакцию на мое открытие, чтобы представить, как это будет воспринято религиозным миром, когда я сделаю это достоянием общественности.

— Дипломат, как всегда — сказал Лэнгдон, морщась. — Ты знаешь, что временами честность — это не самая лучшая политика?

Кирш взмахнул рукой.

— Мои мысли о религии широко известны. Я думал, что они оценят прозрачность. Тем не менее, после этого я представил им свою работу, подробно объяснил, что я обнаружил, и как это все изменило. Я даже достал свой телефон и показал им видео, которое, я бы сказал, просто обескураживает. Они лишились дара речи.

— Они, должно быть, что-то сказали, — подсказал Лэнгдон, чувствуя еще большее желание узнать, что Кирш мог бы им открыть.

— Я надеялся на беседу, но христианский клирик заставил замолчать двух других, прежде чем они смогли вымолвить хотя бы слово. Он призвал меня пересмотреть вопрос об информировании общественности. Я сказал ему, что подумаю об этом в будущем месяце.

— Но ты собираешься это обнародовать сегодня вечером.

— Я знаю. Я сказал им, что мое заявление состоится через несколько недель, чтобы они не запаниковали или не попытались вмешаться.

— А когда они выяснили про сегодняшнюю презентацию? — спросил Лэнгдон.

— Их это не удивит. Одного из них, в частности. — Кирш встретился глазами с Лэнгдоном. — Священник, организовавший нашу встречу — епископ Антонио Вальдеспино. Ты знаешь его?

Лэнгдон напрягся.

— Из Мадрида?

Кирш кивнул.

— Он самый.

«Вероятно, это не идеальная аудитория для радикального атеизма Эдмонда,» — подумал Лэнгдон. Вальдеспино считался могущественной фигурой в Испанской католической церкви, известной своими глубоко консервативными взглядами и сильным влиянием на короля Испании.

— В этом году он принимал гостей от имени парламента, — сказал Кирш, — и, следовательно, как и говорил, был организатором встречи. Он предложил прийти лично, а я попросил его пригласить представителей ислама и иудаизма.

Свет над головой опять потух.

Кирш тяжело вздохнул, понизив голос.

— Роберт, я хотел поговорить с тобой до своего выступления, потому что мне нужен совет. Мне нужно знать, считаешь ли ты епископа Вальдеспино опасным.

— Опасным? — переспросил Лэнгдон. — В каком смысле?

— Я показал ему то, что представляет угрозу его миру, и хочу знать, считаешь ли ты, что мне угрожает физическая опасность с его стороны.

Лэнгдон тут же покачал головой.

— Нет, это невозможно. Я не знаю, что ты ему сказал, но Вальдеспино — это столп испанского католицизма, и его связи с королевской семьей в Испании делают его чрезвычайно влиятельным… но он священник, а не киллер. Он обладает политической властью. Он может прочесть вам проповедь, но мне было бы сложно поверить, что тебе грозит какая-либо физическая опасность с его стороны.

Кирш выглядел нерешительным.

— Надо было видеть, как он смотрел на меня, когда я покидал Монсеррат.

— Ты сидел в священной библиотеке монастыря и говорил епископу, что все его мировоззрение бред! — воскликнул Лэнгдон. — Ты ожидал, что он предложит тебе чай с пирожными?

— Нет, — признался Эдмонд, — но я также не ожидал, что он оставит мне голосовое сообщение с угрозой после нашей встречи.

— Епископ Вальдеспино звонил тебе?

Кирш просунул руку в свою кожаную куртку и достал необычайно большой смартфон. У него был яркий бирюзовый корпус, украшенный повторяющимся шестиугольным рисунком, в котором Лэнгдон узнал знаменитый плиточный узор, созданный каталонским архитектором- модернистом Антонио Гауди.

— Послушай, — сказал Кирш, нажимая несколько кнопок и поднимая трубку. Из динамика послышался трескучий четкий голос пожилого человека, его интонация была холодной и безжизненно-серьезной:

Мистер Кирш, это епископ Антонио Вальдеспино. Как вам известно, я принял нашу встречу сегодня утром с глубоким беспокойством, как и двое моих коллег. Я настоятельно призываю вас немедленно позвонить мне, чтобы мы могли обсудить дальнейшее, и я снова предупреждаю вас об опасности публикации этой информации. Если вы не позвоните, то имейте в виду, что мои коллеги и я рассмотрим превентивное заявление и поделимся вашими открытиями, перефразируя их, дискредитируя и попытаемся дать обратный ход тому несказанному ущербу, который вы собираетесь причинить миру… вред, который вы явно не можете предвидеть. Я жду вашего звонка, и настоятельно рекомендую вам не подвергать сомнению мое решение.

На этом сообщение заканчивалось.

Лэнгдон не мог не признать, что его озадачил агрессивный тон Вальдеспино, и все же это сообщение голосовой почты не столько испугало его, сколько углубило его интерес к предстоящему заявлению Эдмонда.

— И как же ты ответил?

— Я не ответил, — сказал Эдмонд, засовывая телефон в карман. — Я видел в этом лишь простую угрозу. Я был уверен, что они захотят похоронить эту информацию, а не обнародовать ее сами. Более того, я знал, что неожиданное сообщение о программе сегодняшнего вечера, застанет их врасплох, поэтому меня не слишком обеспокоили их превентивные действия. Он сделал паузу, глядя на Лэнгдона. — Теперь… я не знаю, что-то в интонации его голоса… это просто пришло мне на ум…

— Беспокоишься, что тебе грозит опасность? Сегодня вечером?

— Нет, нет, список гостей жестко откорректирован, и в здании отличная охрана. Меня больше беспокоит то, что происходит при выходе на публику. Эдмонд вдруг пожалел, что упомянул об этом. — Это глупо. Мандраж перед выходом. Я просто хотел удостовериться в твоей интуиции.

Лэнгдон изучающе посмотрел на своего друга. Эдмонд выглядел необычайно бледным и обеспокоенным.

— Чутье подсказывает мне, что Вальдеспино никогда не поставит тебя в опасносное положение, как бы ты ни сердился на него.

Опять приглушили свет, теперь сильнее.

— Ладно, спасибо. — Кирш посмотрел на часы. — Мне нужно идти, но мы сможем встретиться позже? У этого открытия есть аспекты, которые я хотел бы обсудить.

— Несомненно.

— Отлично. После презентации наступит некоторый хаос, и чтобы сбежать от этого безобразия и поговорить, нам понадобится уединенное место. — Эдмонд достал визитку и принялся что-то писать на обороте. — После презентации останови такси и дай эту карточку водителю. Любой здешний таксист поймет, куда тебя отвезти. — И он вручил визитку Лэнгдону.

Лэнгдон ожидал увидеть на обороте адрес местного отеля или ресторана. Вместо этого он увидел нечто больше похожее на шифр.

BIO-EC346.

— Извини, вот это отдать таксисту?

— Да, он поймет, куда ехать. Я скажу тамошней охране, чтобы тебя ждали, а я подъеду как только смогу.

«Охране?» — Лэнгдон нахмурился, строя предположения — не является ли BIO-EC346 кодовым наименованием тайного научного клуба.

— Удручающе простой код, друг мой. — Он подмигнул. — Ты как никто другой его раскусишь. И кстати, чтобы не оставаться без охраны, ты на моей сегодняшней презентации будешь играть кое-какую роль.

Лэнгдон удивился.

— Какую такую роль?

— Не беспокойся. Делать ничего не понадобится.

С этими словами Эдмонд Кирш направился через весь этаж к выходу по спиральной лестнице.

— Мне нужно пробраться через служебный ход — а тебя Уинстон проведет наверх. — Он сделал паузу и обернулся. — Увидимся после мероприятия. Будем надеяться, что ты прав насчет Вальдеспино.

— Расслабься, Эдмонд. Сосредоточься на своей презентации. Клерикалы тебе нисколько не опасны, — уверил его Лэнгдон.

Непохоже было, чтобы Кирша это убедило.

— Возможно, Роберт, ты изменишь свое мнение, когда услышишь, что я скоро скажу.