ГЛАВА 49.

Лобовое стекло Эдмондовой «Теслы» модели Х было расширенным, плавно переходя в крышу автомобиля где-то за головой Лэнгдона, и это создавало у него ложное впечатление, будто он движется сидя внутри стеклянного пузыря.

Направляя автомобиль вдоль лесистой автомагистрали к северу от Барселоны, Лэнгдон удивился, увидев, насколько он легко управляем при скорости свыше 120 км/ч. Благодаря бесшумному электромотору автомобиля и линейному ускорению, любая скорость ощущалась почти одинаково.

На сиденье рядом с ним Амбра просматривала Интернет на большом дисплее компьютера на приборной панели автомобиля, передавая Лэнгдону новость, которая обрушилась на весь мир. Сеть интриг постоянно расширялась, в том числе слухи о том, что епископ Вальдеспино собирал средства для «антипапы» из Пальмарианской церкви, который якобы имел военные связи с консервативными карлистами и, по-видимому, отвечал не только за смерть Эдмонда, но и за смерти Саида аль-Фадла и раввина Иегуды Ковеша.

По мере того как Амбра читала вслух, становилось ясно, что все информационные источники задаются тем же вопросом: что мог открыть Эдмонд Кирш столь угрожающего, что видный епископ и некая секта твердых католиков убили его в попытке не дать ему обнародовать свое заявление?

— Количество просмотров невероятно велико, — сказала Амбра, оторвавшись от дисплея. — Всеобщий интерес к этой теме беспрецедентен… похоже, весь мир на ней зациклен.

Тут Лэнгдон понял, что в ужасающем убийстве Эдмонда был, пожалуй, неким зловещим образом и утешительный момент. Аудитория Кирша по всему миру выросла далеко за пределы той, которую он мог себе представить. Даже сейчас, после смерти, Эдмонд приковывал к себе внимание всего мира.

Осознание этого придало Лэнгдону еще большую решимость осуществить свою цель — отыскать сорокасемибуквенный пароль Эдмонда и запустить по всему миру его презентацию.

— От Хулиана еще нет заявления, — удивилась Амбра. — Ни одного слова из Королевского дворца. Это довольно странно. У меня был личный опыт работы с координатором по связям с общественностью Моникой Мартин, и она всегда выступала за прозрачность и обмен информацией, прежде чем пресса сможет ее извратить. Я уверена, что Мартин призывает Хулиана сделать заявление.

Лэнгдон подозревал, что она права. Учитывая, что СМИ обвиняли главного религиозного советника дворца в заговоре, возможно, даже в убийстве, казалось логичным, что Хулиан должен сделать какое-то заявление, хотя бы сказать, что дворец расследует обвинения.

— Особенно, — добавил Лэнгдон, — если вы считаете, что будущая супруга короля всей страны стояла рядом с Эдмондом, когда его застрелили.

Возможно, это были вы, Амбра. Принц должен хотя бы сказать, что ему легче, что вы в безопасности.

— Вряд ли ему легче, — констатировала она, отключив браузер и откинувшись на кресло.

Лэнгдон окинул ее взглядом.

— Ну, как бы то ни было, а я-то уж рад, что вы целы-невредимы. Не уверен, что в одиночку выбрался бы из передряг этого вечера.

— В одиночку? — раздался голос с акцентом через динамики автомобиля. — Как быстро вы забыли!

Лэнгдон рассмеялся от возмутительной вспышки Уинстона.

— Уинстон, действительно ли Эдмонд запрограммировал вас как безопасным, так и небезопасным?

— Нет, — сказал Уинстон. — Он запрограммировал, чтобы я наблюдал, учился и подражал человеческому поведению. Мой тон был скорее попыткой юмора, который Эдмонд побудил меня развивать. Юмор нельзя запрограммировать… его нужно изучать.

— Что ж, вы хорошо учитесь.

— Я? — умолял Уинстон. — Может, вы еще раз повторите это?

Лэнгдон громко рассмеялся.

— Как я уже сказал, вы хорошо учитесь.

Теперь Амбра вернула дисплей панели приборов на свою страницу по умолчанию — навигационную программу, состоящую из спутниковой фотографии, на которой был виден крошечный «аватар» их автомобиля. Лэнгдон увидел, что они углубились через горы Коллсерола и теперь нырнули на шоссе В-20 в сторону Барселоны. К югу от их местоположения, на спутниковой фотографии Лэнгдон заметил как что-то необычное привлекло его внимание — большая зеленая зона в центре городского пейзажа. Зеленое пространство было удлиненным и аморфным, как гигантская амеба.

— Это парк Гуэль? — спросил он.

Амбра быстро взглянула на экран и кивнула.

— Верно подмечено.

— Эдмонд здесь часто останавливался, — добавил Уинстон, — по дороге из аэропорта домой.

Лэнгдон не удивился. Парк Гуэль был одним из самых известных шедевров Антонио Гауди — того же архитектора и художника, чью работу Эдмонд показал на своем телефоне. «Гауди очень похож на Эдмонда, — подумал Лэнгдон. — С новаторским видением, для которого обычные правила не подходили».

Преданный ученик природы, Гауди черпал вдохновение для своих архитектурных творений в естественных формах, обращаясь к «сотворенному Господом миру» за помощью в конструировании текучих биоморфных структур, которые, как зачастую казалось, будто сами произрастали из почвы. У природы нет прямых линий — такое высказывание когда-то приписали Гауди — и действительно, в его работах тоже было очень мало прямых линий.

Гауди часто называли основоположником «живой архитектуры» и «биологического дизайна». Он изобрел невидимые техники плотницких работ, работ по металлу, стеклу и керамике, чтобы «обшивать» свои здания поразительными, красочными оболочками.

Даже теперь, почти через столетие после смерти Гауди, в Барселону со всего мира едут туристы, чтобы получить представление о его неподражаемом модернистском стиле. В числе его работ парки, общественные здания, частные особняки и конечно же, его величайшее творение — собор Sagrada Familia — огромный католический храм, устремленные в небо шпили которого в стиле «морских губок» стали доминантой очертаний Барселоны на фоне неба, и который критики провозгласили как «не похожий ни на что в истории мирового искусства».

Лэнгдон всегда восхищался дерзновенным взглядом Гауди на собор Sagrada Famflia («Святое семейство») — сооружение столь огромное, что оно не достроено и по сей день, почти через 140 лет после закладки.

В тот вечер Лэнгдон, глядя из машины на родственные образы из созданного Гауди знаменитого парка Гуэль, вспоминал, как посетил этот парк еще студентом университета — ту пешую прогулку в выдуманную страну переплетающихся древообразных колонн, поддерживающих высотные переходы, облакоподобные бесформенные скамейки, гроты с фонтанами, напоминающими драконов и рыб и волнообразную белую стену, кажущуюся столь текучей, будто это хлещет хвост некоего гигантского одноклеточного существа.

— Эдмонду у Гауди все нравилось, — продолжал Уинстон, — в частности, его концепция природы как изначального искусства.

Лэнгдон снова мысленно соприкоснулся с открытием Эдмонда. Природа. Естество. Сотворение мира. На ум пришла знаменитая «барселонская плитка» Гауди — шестиугольные тротуарные плитки, предназначенные для мощения пешеходной зоны улиц города. Каждая плитка имела один и тот же вихреобразный узор из внешне бессмысленных завитков, и все же, когда их уложили и повернули как было задумано, появлялся поразительный узор — подводный морской пейзаж, оставлявший впечатление присутствия планктона, микроорганизмов и флоры морского дна — La Sopa Primordial (первичный бульон), как часто называют этот узор местные жители.

«Первичный бульон Гауди», — подумал Лэнгдон, вновь озадаченный тем, насколько верно увязывалась Барселона с интересом Эдмонда к происхождению жизни. Основная научная теория состояла в том, что жизнь на Земле началась в первичном бульоне — в ранних океанах, которые богато насыщали химическими элементами вулканы, которые бурлили один вблизи другого, постоянно атакуемые разрядами молний от нескончаемых гроз… до тех пор, пока вдруг, подобно какому-то микроскопическому голему, не пришло к жизни первое одноклеточное создание.

— Амбра, — сказал Лэнгдон, — вы музейный куратор — должно быть, вы часто говорили с Эдмондом об искусстве. Он когда-нибудь говорил вам конкретно, что именно его привлекало в творчестве Гауди?

— Только то, что упомянул Уинстон, — ответила она. — Его архитектура создает ощущение, будто она создавалась самой природой. Гроты у Гауди кажутся высеченными ветром и дождем, его опорные колонны будто произрастают из земли, а его черепичная кладка напоминает деятельность примитивных морских организмов. — Она пожала плечами. — Какой бы ни была причина, Эдмонд восхищался Гауди в достаточной мере, чтобы переехать в Испанию.

Лэнгдон удивленно окинул ее взглядом. Он знал, что Эдмонд владел недвижимостью в нескольких странах мира, но в последние годы предпочел поселиться в Испании.

— Хотите сказать, что Эдмонд сюда переехал под влиянием искусства Гауди?

— Я полагаю, да, — ответила Амбра. — Как-то раз я его спросила: «А почему Испания?» — и он поведал мне, что у него была редкая возможность арендовать здесь уникальное жилье, не похожее ни на какое другое в мире. Думаю, он имел в виду свою квартиру.

— Где же его квартира?

— Роберт, Эдмонд жил в Каса Мила.

Лэнгдон не поверил услышанному.

— В Каса Мила?

— В ней, единственной и неповторимой, — ответила она, кивнув. — В прошлом году он арендовал в качестве своей квартиры пентхаус последнего этажа.

Лэнгдону понадобилось время, чтобы переварить новости. Каса Мила было одним из самых известных зданий Гауди — ослепительно оригинальный дом, чьи многоуровневые фасадные и волнообразные каменные балконы напоминали раскопанную гору, и здание получило популярное название «Ла Педрера» — «каменоломня».

— Разве последний этаж — это не музей Гауди? — спросил Лэнгдон, припоминая один из своих прошлых приездов.

— Да, — подтвердил Уинстон. — Но Эдмонд пожертвовал деньги ЮНЕСКО, которая защищает дом как объект Всемирного наследия, и они согласились временно закрыть его и позволили жить там два года. В конце концов, в Барселоне нет недостатка в искусстве Гауди.

Эдмонд жил в экспозиции музея Гауди в Каса Мила? Лэнгдон был озадачен. И он переехал только на два года?

Уинстон включился в разговор.

— Эдмонд даже помог Каса Мила создать новое образовательное видео о своей архитектуре. Это стоит посмотреть.

— Видео и в самом деле весьма эффектно, — согласилась Амбра, наклонившись и коснувшись экрана браузера. Появилась клавиатура, и она набрала: Lapedrera.com. Вам надо это посмотреть.

— Я вроде как за рулем, — ответил Лэнгдон.

Амбра потянулась к рулевой колонке и слегка потянула за маленький рычаг. Лэнгдон почувствовал, как рулевое колесо внезапно застыло в его руках и сразу же заметил, что машина, как будто направляет себя сама, оставаясь идеально в центре своей полосы.

— Автопилот, — сказала она.

Эффект был довольно пугающим, и Лэнгдон не мог не оставить руки, парящие над рулем, и ногу над тормозом.

— Расслабьтесь. — Амбра подошла и для успокоения положила руку ему на плечо. — Это гораздо безопаснее, чем человек-водитель.

Неохотно Лэнгдон опустил руки на колени.

— Вот так. — Она улыбнулась. — Теперь вы можете посмотреть видео Каса Мила.

Видео началось с драматической съемки на малой высоте рокочущего прибоя, словно снятого с вертолета, летящего всего в нескольких футах над открытым океаном. На расстоянии показался остров — каменная гора с отвесными скалами, которая поднималась на сотни футов над грохочущими волнами.

Текст проявился на фоне гор.

Ла Педреру создал не Гауди.

В течение следующих тридцати секунд Лэнгдон наблюдал, как прибой начал вырезать гору и рождался своеобразный органичный облик Каса Мила. Затем океан ворвался внутрь, создавая пустоты и пещероподобные комнаты, в которых водопады вырезали лестницы, виноград рос, закручиваясь в железные перила, а мхи росли ниже, укрывая ковром полы.

Наконец, камера вернулась обратно в море и показала знаменитый образ Каса Мила, «каменоломню», вырезанную в массивной горе.

Ла Педрера — шедевр природы.

Лэнгдон должен был признать, что у Эдмонда было особое драматическое чутье. Просматривая это видео, созданное с помощью компьютера, ему снова захотелось вернуться в известное здание.

Обратив взгляд вновь на дорогу, Лэнгдон потянулся вниз и отключил автопилот, вернув управление себе.

— Будем надеяться, в квартире Эдмонда есть то, что мы ищем. Нам нужно найти пароль.