ГЛАВА 20.

РОБЕРТ ЛЭНГДОН чувствовал себя неловко из-за того, как разворачивались события этого вечера.

Презентация Эдмонда чуть не стала опасным и публичным разоблачением веры в целом. Лэнгдон спрашивал себя, неужели Эдмонд почему-то забыл, что он обращается не только к группе ученых-агностиков в этой комнате, но и к миллионам людей во всем мире, которые смотрели презентацию онлайн.

Конечно, эта презентация проводилась, чтобы разжечь споры.

Лэнгдон беспокоился о своем участии в программе, и, хотя Эдмонд, конечно, имел в виду видео как часть презентации, Лэнгдон стал причиной непроизвольной вспышки для религиозных споров в прошлом… и он предпочел не повторять печальный опыт.

Однако, Кирш, предпринял преднамеренное аудиовизуальное нападение на религию, и Лэнгдон теперь начинал переосмысливать свое беспечное пренебрежение к голосовому сообщению Эдмонда, полученному от епископа Вальдеспино.

Голос Эдмонда вновь заполнил пространство, визуальные образы вверху перетекли в коллаж из религиозных символов со всего мира.

— Должен признать, — продекламировал голос Эдмонда, — у меня были сомнения по поводу сегодняшнего заявления, в частности, из-за того, как оно может повлиять на веру людей. — Он сделал паузу. — Поэтому три дня назад я предпринял нечто для себя нетипичное. Пытаясь проявить уважение к религиозным точкам зрения и оценить, как мое открытие может быть воспринято людьми разных вероисповеданий, я тактично проконсультировался с тремя видными религиозными деятелями — толкователями ислама, христианства и иудаизма — и поделился с ними своим открытием.

По залу эхом разошелся приглушенный ропот.

— Как я и ожидал, все трое отреагировали с глубочайшим удивлением, и да, даже прогневались по поводу того, что я им раскрыл. И хотя реакция была отрицательной, я хочу их поблагодарить, что они любезно со мной встретились. В их интересах я не буду раскрывать их имена, но сегодня хочу обратиться к ним непосредственно и поблагодарить их за то, что они не пытались вмешаться в ход этой презентации.

Он сделал паузу.

— Видит бог, у них была возможность это сделать.

Лэнгдон слушал и удивлялся, до чего искусно Эдмонд проходил по тонкой линии, оставаясь на своей территории. Решение Эдмонда встретиться с религиозными лидерами предполагало открытость, доверие и сопричастность, которыми этот футурист не славился. Встреча в Монсеррате, как теперь склонен был думать Лэнгдон, отчасти была исследовательской миссией, а отчасти — рекламным маневром.

Неплохая заявка на то, чтобы остаться неподсудным, подумал он.

— Исторически, — продолжал Эдмонд, — религиозный пыл всегда подавлял научный прогресс, поэтому сегодня я умоляю религиозных деятелей по всему миру отнестись ко всему сдержанно, с пониманием того, что я сейчас скажу. Пожалуйста, давайте не будем повторять кровавого насилия, происходившего в истории.

Изображения на потолке плавно перетекли в нарисованный старинный город, окруженный стенами — это был столичный город совершенно круглой формы, расположенный на берегах реки, протекающей через пустыню.

Лэнгдон с ходу распознал древний Багдад, необычная круговая планировка которого подкреплялась тремя концентрическими стенами с зубцами и амбразурами наверху.

— В восьмом веке, — сказал Эдмонд, — город Багдад стал выделяться как крупнейший в мире центр знаний, принимавший к изучению в своих университетах и библиотеках все религии, философские течения и отрасли науки. На протяжении пяти столетий исходивший из города поток научных открытий был таким, какого мир прежде не видел, и его влияние до сих пор ощущается в современной культуре.

Наверху вновь появилось звездное небо, на сей раз рядом со многими звездами были приписаны их названия: Вега, Бетельгейзе, Ригель,

Альгдебаран, Денгеб, Акраб, Китальфа.

— Все эти названия происходят из арабского языка, — сказал Эдмонд. — На сегодняшний день более двух третей всех звезд на небе имеют взятые из него названия — потому что они были открыты астрономами из арабского мира.

Небо быстро заполнилось таким количеством звезд с арабскими названиями, что они практически заслонили небосвод. И вновь названия погасли, оставив лишь небесный простор.

— И, конечно, если мы хотим посчитать звезды…

Рядом с самыми яркими звездами начали появляться одна за другой римские цифры.

I, II, III, IV, V…

Потом числа неожиданно исчезли.

— Мы не используем римские цифры, — сказал Эдмонд. — Мы используем арабские.

Нумерация опять появилась с использования арабской системы нумерации.

1, 2, 3, 4, 5…

— Вы также узнаете эти исламские изобретения, — сказал Эдмонд. — И все мы по-прежнему используем их арабские названия.

Слово АЛГЕБРА всплыло на небе, окруженное серией многопараметрических уравнений. Затем появилось слово АЛГОРИТМ с разнообразным набором формул. Затем АЗИМУТ с диаграммой, изображающей углы на горизонте Земли. Поток ускорился… ЗЕНИТ,

АЛХИМИЯ, ХИМИЯ, ШИФР, ЭЛИКСИР, АЛКОГОЛЬ, АЛКАЛИН, ЗЕРО…

Когда появлялись знакомые арабские слова, Лэнгдон подумал, насколько трагично, что так много американцев представляли Багдад просто одним из тех многих пыльных, раздираемых войной городов Ближнего Востока в новостях, даже не догадываясь, что он когда-то был центром человеческого научного прогресса.

— К концу одиннадцатого столетия, — сказал Эдмонд, — в Багдаде и вокруг него имело место величайшее на Земле интеллектуальное исследование и открытие. Затем, почти за одну ночь, все изменилось. Блестящий ученый по имени Хамид аль-Газали, который теперь считается одним из самых влиятельных мусульман в истории, написал ряд убедительных текстов, ставящих под сомнение логику Платона и Аристотеля, и объявил математику «философией дьявола». Таково стечение событий, которые подрывают научное мышление. Изучение богословия стало обязательным, и в конечном итоге все исламское научное движение рухнуло.

Научные термины наверху испарились и их сменили изображения исламских религиозных текстов.

— Откровение заменило исследование. И по сей день исламский научный мир все еще пытается восстановиться. — Эдмонд сделал паузу. — Конечно, христианский научный мир не стал лучше.

На потолке появились портреты астрономов Коперника, Галилея и Бруно.

— Систематические убийства церкви, тюремное заключение и осуждение некоторых из самых блестящих научных умов в истории задерживали прогресс человечества, по крайней мере, на столетие. К счастью, сегодня, с нашим лучшим пониманием преимуществ науки церковь смягчила свои атаки… Эдмонд вздохнул. — А смягчила ли?

Появился логотип в виде земного шара с распятием и со словами:

Мадридская декларация о науке и жизни.

— Прямо здесь, в Испании, Всемирная федерация католических медицинских ассоциаций недавно объявила войну генной инженерии, заявив, что «наука не имеет души» и поэтому должна быть ограничена Церковью.

Логотип земного шара теперь трансформировался в другой круговой образ — в схему огромного ускорителя частиц.

И вот наконец сверхпроводящий суперколлайдер из Техаса, который стал самым крупным в мире коллайдером частиц, с возможностью изучения самого момента Творения. Эту машину, по иронии судьбы, разместили в самом сердце Библейского пояса Америки.

Изображение растворилось в массивном кольцеобразном бетонном сооружении, раскинувшемся в техасской пустыне. Установку построили лишь наполовину, она покрылась пылью и грязью, и ее по-видимому, бросили.

Американский суперколлайдер мог дать человечеству огромное расширенное представление о вселенной, но проект отменили из-за перерасхода средств и политического давления от некоторых пугающих источников.

В сводке новостей появился молодой телеведущий, размахивающий бестселлером «Божественная часть» и сердито выкрикивающий: «Мы должны искать Бога в наших сердцах! Не внутри атомов! Миллиардные расходы на этот абсурдный эксперимент — это позор штата Техас и оскорбление Бога!

Голос Эдмонда вернулся.

— Описанные мною конфликты, в которых религиозное суеверие превзошло разум — это просто стычки в продолжающейся войне.

Потолок внезапно вспыхнул коллажем суровых фотографий из жизни современного общества — линии пикетчиков за стенами генетических исследовательских лабораторий, священник, поджигающий себя на конференции по трансгуманизму, евангелисты, трясущие кулаками и удерживающие над головой книгу Бытия, рыба Иисуса, поедающая рыбу Дарвина, гневные религиозные рекламные щиты, осуждающие исследования стволовых клеток, права геев и аборты, и тут же гневные рекламные щиты в ответ.

Лежа в темноте, Лэнгдон чувствовал, как колотилось его сердце. На мгновение он подумал, что трава под ним дрожит, как будто приближается поезд метро. Затем, когда вибрация стала сильнее, он понял, что земля действительно дрожит. Глубинная грохочущая вибрация сотрясала траву под спиной, и весь купол трясся от рева.

Лэнгдон узнал этот рев. Это был звук грохочущих речных порогов, транслировавшихся через акустическую систему, проложенную под дерном. Он почувствовал холодный, влажный туман, обвивающий тело и опускающийся на лицо, словно он лежал посреди бушующей реки.

— Слышите этот звук? — Эдмонд перекрикивал грохочущие пороги.

— Это неотвратимая волна реки научного познания!

Водный поток зарокотал еще громче, и Лэнгдон ощутил щеками влагу от тумана.

— С тех пор, как человек впервые открыл огонь, — крикнул Эдмонд, — эта река набирает силу. Каждое открытие становилось инструментом, с помощью которого мы делали новые открытия, каждый раз добавляя к этой реке капли. Сегодня мы движемся на гребне цунами, потопа, который бушует впереди с непреодолимой силой!

Зал еще больше затрепетал.

— Откуда мы произошли?! — возопил Эдмонд. — К чему мы идем?! Нашим уделом всегда было находить ответ! Наши методы исследований развиваются в прогрессии тысячелетиями!

Туман и ветер пронеслись по залу, и грохот реки достиг почти оглушительной высоты.

— Подумайте об этом! — объявил Эдмонд. — Древним людям потребовалось более миллиона лет, чтобы перейти от добывания огня к изобретению колеса. Затем понадобилось всего несколько тысяч лет, чтобы придумать печатный станок. Затем — всего пару сотен лет, чтобы построить телескоп. В последующие столетия за постоянно сокращающиеся промежутки времени мы проскочили от парового двигателя к газовым автомобилям, и даже к космическому «Шаттлу»! И потом потребовалось всего два десятилетия для начала модификаций нашей ДНК!

— Сейчас мы измеряем научный прогресс несколькими месяцами, продвигаясь непостижимыми темпами, — воскликнул Кирш. — Потребуется немного времени, и сегодняшний самый быстрый суперкомпьютер будет выглядеть как счеты; сегодняшние самые современные хирургические методы покажутся варварскими; а сегодняшние источники энергии покажутся такими же странными, как использование свечи для освещения комнаты!

Голос Эдмонда и рев падающей воды продолжались в грозовой темноте.

— Древним грекам пришлось оглядываться назад для изучения древней культуры, но нам нужно оглянуться назад лишь на одно поколение, чтобы обнаружить живших без технологий, которые мы считаем сегодня само собой разумеющимися. Сроки развития человека сжимаются; пространство, разделяющее «древнее» и «современное», ни к чему не сводится. И по этой причине я даю вам слово, что следующие несколько лет в развитии человека будут шокирующими, разрушительными и полностью невообразимыми!

Грохотавшая река стихла без предупреждения.

Вновь показалось звездное небо. Вернулись теплый ветерок и сверчки.

Казалось, гости в зале выдохнули в унисон.

В резкой тишине Эдмонд заговорил шепотом.

— Друзья мои, — тихо сказал он. — Я знаю, вы здесь потому, что я обещал вам открытие. Благодарю вас за то, что позволили мне небольшое вступление. Теперь давайте сбросим оковы нашего старого мышления. Пришло время поделиться с вами сенсационным открытием.

С этими словами, наползая со всех сторон спустился туман, а небо над головой засветилось как перед рассветом, слабо освещая публику внизу.

Внезапно засиял прожектор и резко развернулся в конец зала. В течение нескольких мгновений почти все гости сидели, отклоняясь назад сквозь туман в ожидании, что хозяин вечера появится во плоти. Однако через несколько секунд прожектор развернулся обратно в сторону передней части зала.

Присутствующие повернулись вслед за ним.

Впереди, улыбаясь в пылающем свете, стоял Эдмонд Кирш. Его руки уверенно опирались на трибуну, которой несколько секунд назад там не было.

— Добрый вечер, друзья, — любезно сказал великий шоумен, когда туман начал подниматься.

Через считанные секунды люди были на ногах и устроили организатору вечера оглушительные овации. К ним присоединился и Лэнгдон, который не в силах был сдерживать улыбку.

В духе Эдмонда было явиться в клубах дыма.

Несмотря на антагонистический характер по отношению к религиозной вере, до сих пор сегодняшняя презентация была экскурсией, смелой и непоколебимой, как и сам человек. Лэнгдон теперь понял, почему растущее население мира вольнодумцев так боготворило Эдмонда.

По крайней мере, он высказывает свое мнение, как многие другие не посмеют. Когда лицо Эдмонда появилось на экране над головой, Лэнгдон заметил, что он выглядел гораздо менее бледным, чем прежде, явно загримированный профессионалом. Тем не менее, Лэнгдон чувствовал, что его друг измотан.

Аплодисменты звучали так громко, что Лэнгдон едва ощутил вибрацию в нагрудном кармане. Инстинктивно он потянулся за телефоном, но внезапно понял, что выключил его. Странно, что вибрировало другое устройство в кармане — из наушников очень громко раздавался голос Уинстона.

Неподходящее время.

Лэнгдон вытащил наушники из кармана фрака и надел их на голову. В тот момент, когда устройство коснулось его лица, поставленный голос Уинстона материализовался в голове Лэнгдона.

— … фессор Лэнгдон? Вы здесь? Телефоны отключены. Вы моя единственная связь. Профессор Лэнгдон?!

— Да — Уинстон? Я здесь, — ответил Лэнгдон, перекрикивая шум аплодисментов.

— Слава богу, — произнес Уинстон. — Слушайте внимательно. Возможно, у нас серьезная проблема.