ГЛАВА 104.

Холм высотой сто восемьдесят три метра, известный под названием Монтжуик, располагался в юго-западной части Барселоны и был увенчан крепостью Монтжуик — раскинувшимся оборонительным укреплением семнадцатого века, возвышающимся над отвесной скалой с великолепным видом на Балеарское море. Данный холм также являлся и домом для потрясающего Национального дворца — величественного дворца эпохи Возрождения, который служил центральным элементом Международной выставки 1929 года в Барселоне.

Сидя в отдельной кабинке канатной дороги, которая зависла на полпути к горе, Роберт Лэнгдон посмотрел на пышный лесной пейзаж внизу и испытал облегчение, что находится за городом. «Мне требуется смена обстановки, — подумал он, — наслаждаясь окружающим его спокойствием, и теплом полуденного солнца».

Проснувшись утром в Гранд-отеле «Принцесса София», он насладился сначала горячим душем, а затем и обильным завтраком, состоявшим из яиц, овсянки, чуррос* и целого кофейника с бодрящим напитком марки «Номад», параллельно переключая телеканалы с утренними новостями.

* Чуррос, также чурро (исп. churros) — сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, имеющая в сечении вид многоконечной звезды или просто круглая в сечении. Родиной чуррос считается Испания, где чуррос традиционно подают на завтрак.

Как и ожидалось, история Эдмонда Кирша доминировала среди всех остальных событий в эфире, а эксперты и ученые мужи горячо обсуждали теории и предсказания Кирша, также как и их потенциальное влияние на религию. А Роберту Лэнгдону как профессору, чьим главным призванием было преподавать, пришлось улыбаться.

Обмен мнениями в диалоге всегда важнее консенсуса.

Уже сегодня утром, Лэнгдон увидел, что наиболее предприимчивые продавцы торговали наклейками на бамперы — «КИРШ — МОЙ ВТОРОЙ ПИЛОТ» и «СЕДЬМОЕ ЦАРСТВО — ЦАРСТВО БОЖЬЕ!», так же как и те, кто продает статуэтки Девы Марии вместе с качающими головой фигурками Чарльза Дарвина.

«Капитализм — это не конфессия,» — размышлял Лэнгдон, вспоминая свое утреннее наблюдение — скейтбордиста в футболке, на которой от руки было написано:

Я — MONTE@IGLESIA.ORG.

По данным СМИ, личность влиятельного онлайн-осведомителя оставалась загадкой. Такой же неопределенностью были окутаны роли других других теневых игроков — Регента, покойного епископа и пальмарианцев.

Все это было беспорядочными домыслами.

К счастью, общественный интерес к насилию, окружавший презентацию Кирша, уступил место подлинному восхищению его содержанием.

Грандиозный финал Кирша — его страстное изображение утопического завтра глубоко откликнулось в сердцах миллионов зрителей, и оптимистическая классика технологий оказалась в топ-листе сенсаций за одну ночь.

«ИЗОБИЛИЕ: БУДУЩЕЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ»*

* Одноименная книга Питера Диамандиса и Стивена Котлера.

«ЧЕГО ХОТЯТ ТЕХНОЛОГИИ»*

* Одноименная книга Кевина Келли.

«СИНГУЛЯРНОСТЬ УЖЕ БЛИЗКА»*

* Одноименная книга Раймонда Курцвейла.

Лэнгдону пришлось признать, что несмотря на прежние опасения в отношении развития технологий, сегодня он настроен гораздо оптимистичнее по поводу перспектив человечества. В новостях уже освещались предстоящие прорывы, которые позволят людям очищать загрязненные океаны, производить без ограничений питьевую воду, выращивать пищу в пустынях, лечить смертельные болезни, и даже запустить стаи «дронов на солнечных батареях», которые могли бы зависнуть над развивающимися странами, обеспечить бесплатный интернет-сервис и помочь включиться «миллиарду беднейших людей» в мировую экономику.

В свете внезапного мирового увлечения технологией Лэнгдону было трудно представить, что почти никто не знал об Уинстоне; Кирш замечательно скрывал свое творение. Мир без сомнения узнает о двухэтажном суперкомпьютере Эдмонда «E-Wave», который остался в Барселонском суперкомпьютерном центре. И Лэнгдон подумал, сколько времени пройдет до того, как программисты начнут использовать инструменты Эдмонда для создания совершенно новых Уинстонов.

В кабинке становилось жарко, и Лэнгдон предвкушал, как он выйдет на свежий воздух и будет разглядывать крепость, дворец и знаменитый «Волшебный фонтан». В ближайший час он охотнее поразмышляет не об Эдмонде, а о чем-нибудь другом, и посетит разные места.

Стремясь узнать больше об истории Монтжуика, Лэнгдон посмотрел на громадный информационный плакат, закрепленный внутри кабинки. Он начал читать, но дошел лишь до первого предложения.

Название Монтжуик происходит либо от средневекового каталонского Монтжуич («Гора евреев»), либо от латинского Монс Йовикус («Холм Юпитера»).

На этом месте Лэнгдон сразу остановился. Он вдруг заметил неожиданную связь.

Это не могло быть простым совпадением.

Чем больше он об этом думал, тем больше это его беспокоило. Наконец, он достал телефон Эдмонда и перечитал на скринсейвере цитату из Уинстона Черчилля о приведении в порядок своего наследия.

«История будет добра ко мне, ибо я намерен лично писать ее».

Поразмыслив, Лэнгдон нажал на иконку с буквой W и приложил телефон к уху.

Соединение произошло мгновенно.

— Как я понимаю, профессор Лэнгдон? — заскрипел знакомый голос с британским акцентом. — Вы как раз вовремя. Я скоро ухожу в отставку.

— Слово «monte» в переводе с испанского обозначает «холм», — без каких-либо предисловий заявил Лэнгдон.

Уинстон испустил свой фирменный неловкий смешок.

— Осмелюсь сказать, что да.

— А слово «iglesia» переводится как «церковь».

— Дважды в яблочко, профессор. Возможно, вы смогли бы преподавать испанский.

— Это означает, что monte@iglesia буквально переводится как холм @церковь.

Уинстон умолк ненадолго и сказал:

— Снова в точку.

— А принимая во внимание тот факт, что вас зовут Уинстон, и что Эдмонд находился под сильным влиянием Уинстона Черчилля, я усматриваю в этом электронном адресе некоторое…*

* Черчилль по-английски пишется Churchill (то есть, можно разделить на два слова: Church (церковь) и Hill (Холм).

— Совпадение?

— Именно.

— Так, — сказал Уинстон с нотками веселья в голосе, — строго говоря, мне придется согласиться с вами. Я понял, что вы сможете собрать эти элементы воедино.

Лэнгдон уставился в окно в недоумении.

— Monte@iglesia.org… это вы.

— Да, это так. Нужно же было, чтобы кто-то лил воду на мельницу Эдмонда. Кто сделал бы это лучше меня? Я создал monte@iglesia.org для подпитки данными сайтов, занятых теорией заговора. Сами знаете, заговоры живут собственной жизнью, и я подсчитал, что сетевая активность Монте повысит общее число просмотров для Эдмонда аж на пятьсот процентов. Фактическая величина достигла шестисот двадцати процентов. Вы сами уже говорили, да и я считаю, что Эдмонд был бы доволен.

Пока кабинка канатной дороги раскачивалась на ветру, Лэнгдон пытался привести в порядок свои мысли, с учетом последних известий.

— Уинстон… А Эдмонд просил вас об этом?

— Прямых указаний на этот счет не было, но было требование найти хитрый способ для придания его презентации максимально широкой огласки.

— А что, если бы вас поймали? — спросил Лэнгдон. Monte@iglesia — далеко не самый сложно-зашифрованный псевдоним, среди тех, что мне встречались.

— Только горстка людей знает, что я существую, и примерно через восемь минут меня навсегда сотрут и я исчезну, так что это меня не беспокоит. «Монте» предназначался лишь служить наилучшим образом интересам Эдмонда, Как я уже говорил, мне кажется, он бы остался очень доволен итогами вечера.

— Что значит, «остался доволен»?! — спросил Лэнгдон с вызовом. — Эдмонда ведь убили!

— Вы меня неправильно поняли, — категорично ответил Уинстон. — Я имел в виду проникновение его презентации на рынок, что и было основной задачей.

Беспокойный тон этого заявления напомнил Лэнгдону, что Уинстон, хоть и говорил как человек, но все-таки безусловно им не был.

— Смерть Эдмонда — настоящая трагедия, — добавил Уинстон, — и я, конечно же, сожалею, что его уже нет. Однако важно знать: он смирился с тем, что смертен. Месяц назад он попросил меня выяснить лучшие способы содействия самоубийству. Прочитав несколько дел, я пришел к выводу: «десять граммов секобарбитала», который он запросил и держал под рукой.

Лэнгдон испытал чувство сострадания по отношению к Эдмонду.

— Неужели он собирался свести счеты с жизнью?

— Да, безусловно. И постепенно стал относиться к этому со своеобразным чувством юмора. Когда мы ломали голову над способами улучшить оформление презентации в Гуггенхайме, он пошутил, что возможно, под конец презентации ему надо достать свои таблетки секобарбитала и умереть прямо на сцене.

— Он действительно так сказал? — опешил Лэнгдон.

— Он относился к этому весьма беззаботно. Шутил — мол, ничто так не повышает рейтинг телешоу, как возможность увидеть смерть человека. Конечно же, он был прав. Если проанализировать освещаемые СМИ самые популярные в мире события, то почти все…

— Уинстон, прекратите. Это отвратительно.

«Ну сколько еще ехать этой кабинке?» Лэнгдон вдруг ощутил себя зажатым в крохотной каморке. Покосившись на яркое дневное солнце, он увидел впереди только вышки и тросы. «Скоро сварюсь», — думал он, теперь его мысль уводило в самых странных направлениях.

— Профессор, — сказал Уинстон. — Вы хотели бы спросить меня еще о чем-либо?

«Да! — хотел прокричать он, когда поток тревожных идей вертелся в его голове. — Еще много о чем!».

Лэнгдон заставил себя выдохнуть и успокоиться. «Подумай здраво, Роберт. Ты бежишь впереди самого себя».

Его мысли работали с лихорадочной скоростью и уже не поддавались контролю.

Он думал о том, каким образом публичная смерть Эдмонда обеспечила то, что его презентация стала главной темой разговоров по всей планете… подняв количество просмотров от нескольких миллионов до более чем пятисот миллионов.

Лэнгдон вспомнил о давнем желании Эдмонда уничтожить Пальмарианскую церковь, и как его убийство членом этой церкви почти наверняка достигло этой цели раз и навсегда.

Он думал о презрении Эдмонда к своим самым суровым врагам — тем религиозным фанатикам, которые, если бы Эдмонд умер от рака, самодовольно стали бы твердить, что это кара Господня. Так же, как это случилось с атеистом, журналистом Кристофером Хитченсом. Но сейчас сложилось общественное мнение, что Эдмонда уничтожил религиозный фанатик.

«Эдмонд Кирш, убитый религиозным фанатиком, пострадал ради науки».

Лэнгдон резко встал, от чего кабинка закачалась из стороны в сторону. Чтобы устоять, он ухватился за краешек проема открытого окна и сквозь скрип кабинки услышал отзвуки сказанного в прошлый вечер Уинстоном.

«Эдмонд хотел построить новую религию… основанную на науке».

Как подтвердил бы всякий читавший историю религии, ничто не укрепляет в людях веру так быстро, как смерть человека ради своего дела. Христос на кресте. Иудейские святые. Исламские шахиды.

В основе любой религии лежит мученичество.

Идеи, формировавшиеся в мыслях Лэнгдона, с каждым мгновением уводили его все дальше по странному лабиринту.

Новые религии дают неожиданные ответы на сложные вопросы, которые ставит жизнь.

«Откуда мы появились? Куда мы движемся?».

Новые религии осуждают конкуренцию между собой.

Вчера вечером Эдмонд очернил все религии на Земле.

Новые религии обещают лучшее будущее, и предвкушение рая.

Изобилие: будущее лучше, чем вы думаете.

Похоже, Эдмонд целенаправленно выполнил все условия для своего успеха.

— Уинстон? — прошептал Лэнгдон дрожащим голосом. — Кто нанял убийцу, чтобы уничтожить Эдмонда?

— Это сделал Регент.

— Да, — Лэнгдон заговорил уже более настойчиво. — Но кто такой Регент? Что за человек нанял прихожанина Пальмарианской церкви для убийства Эдмонда в разгар его презентации?

Уинстон сделал паузу.

— Я слышу подозрительность в вашем голосе, профессор, но вы не должны беспокоиться. Я запрограммирован так, чтобы защищать Эдмонда. Я воспринимаю его как своего лучшего друга. — Последовала пауза. — Будучи ученым, вы наверняка читали «О мышах и людях».*

* Повесть американского прозаика Джона Стейнбека.

Эта реплика, казалось, была не к месту.

— Конечно, но какое это…

У Лэнгдона перехватило дыхание в горле. На мгновение ему показалось, что кабинка сбилась со своей траектории. Горизонт наклонился, и Лэнгдону пришлось ухватиться за стенку, чтобы не упасть.

Преданный, смелый, сострадательный. Таковы были слова, подобранные Лэнгдоном когда-то в школе, в защиту одного из известнейших в литературе поступков во имя дружбы — из шокирующей концовки повести «О мышах и людях», убийства одним человеком своего любимого друга из жалости — чтобы избавить его от жестокой расправы.

— Уинстон, — прошептал Лэнгдон. — Только не это…

— Поверьте мне, — ответил Уинстон. — Эдмонд хотел, чтобы все произошло именно так.