ГЛАВА 52.

Каса Мила построена в виде знака бесконечности — бесконечная кривая, которая удваивается и образует две волнообразные пропасти, которые проникают в здание. Каждый из этих световых колодцев под открытым небом глубиной почти в сто футов, смятых, как частично рухнувшая труба, и с воздуха напоминают два массивных водосточных колодца в крыше здания.

Из того места в основании осветительного колодца, где стоял Лэнгдон, смотреть в направлении неба было решительно некомфортно — казалось, будто находишься в пасти огромного зверя.

Под ногами Лэнгдона каменный пол был наклонным и неровным. Спиральная лестница поднималась вверх по внутренней части шахты, ее перила выполненные из решеток из кованого железа, которые имитировали неровные каналы морской губки. Маленькие джунгли из скручивающих лоз и парящих пальм рассыпались по перилам, словно собирались обвить все пространство.

«Живая архитектура,» — размышлял Лэнгдон, удивляясь способности Гауди наполнять свою работу почти биологическим качеством.

Взгляд Лэнгдона снова поднялся выше по краям «ущелья», оценивая изогнутые стены, где палитра из коричневых и зеленых плиток смешивалась с приглушенными фресками, изображающими растения и цветы, которые как будто тянулись к продолговатому участку ночного неба на верхней части открытой шахты.

— Лифты находятся там, — прошептала Амбра, ведя его по краю внутреннего двора. — Квартира Эдмонда на самом верху.

Когда они сели на неудобный маленький лифт, Лэнгдон вообразил чердак на верхнем этаже здания, который он однажды посетил, чтобы увидеть небольшую выставку Гауди. Как он вспомнил, чердак Каса Мила был темной, извилистой группой комнат с очень небольшим количеством окон.

— Эдмонд мог позволить себе жить где угодно, — сказал Лэнгдон, когда лифт начал подниматься. — Я все еще не могу поверить, что он нашел пристанище на каком-то чердаке.

— Да, странный выбор для места проживания, — согласилась Амбра. — Но вы же знаете, что Эдмонд был довольно своеобразным человеком.

Когда лифт достиг верхнего этажа, они высадились в элегантном холле и поднялись по ещё одной винтовой лестнице к частному владению в самом верху здания.

— Ну вот, — сказала Амбра, направившись к глянцевой металлической двери без какой-либо ручки или замочной скважины. Этот футуристического вида вход выглядел в этом здании совершенно неуместным и явно был устроен Эдмондом.

— Вы говорили, что знаете, где он прятал ключ? — поинтересовался Лэнгдон.

Амбра достала телефон Эдмонда.

— Видимо, там же, где он прятал всё остальное.

Она прижала телефон к металлической двери, которая издала три гудка, и Лэнгдон услышал, как в положение открывания сдвигаются несколько ригелей. Амбра убрала телефон в карман и распахнула дверь.

— Только после вас, — сказала она претенциозно.

Лэнгдон переступил порог в слабо освещённую прихожую, стены и потолок которой были из светлого кирпича. Пол был каменный, а воздух казался спёртым.

Когда он прошел через лестничную площадку в открытое пространство за ее пределами, то оказался лицом к лицу с массивной картиной, которая висела на задней стене, безупречно подсвеченная светодиодными музейными лампами.

Увидев это произведение, Лэнгдон остановился как вкопанный.

— Боже мой, неужели это… оригинал?

Амбра улыбнулась.

— Да, я хотела было в самолёте об этом упомянуть, но решила сделать вам сюрприз.

Потеряв дар речи, Лэнгдон приблизился к шедевру. Полотно было двенадати футов в длину и более четырёх футов высотой — гораздо больше, чем ему запомнилось, когда Лэнгдон увидел его ещё в бостонском Музее изящных искусств. "Я слышал, что оно было продано анонимному коллекционеру, но мне и в голову не приходило, что Эдмонду!".

— Когда я впервые увидела это в квартире, — сказала Амбра, — то поверить не могла, что Эдмонду интересен этот стиль живописи. но теперь, когда я знаю, над чем он в этом году работал, картина выглядит зловещим образом уместной.

Лэнгдон кивнул, всё ещё не веря глазам своим.

Этот знаменитый шедевр был одним из самых значительных произведений французского пост-импрессиониста Поля Гогена — революционного художника, олицетворявшего в конце 19 века движение символизма и во многом проложившего дорогу современному искусству.

Когда Лэнгдон двигался к картине, его сразу поразило, как подобная палитра Гогена похожа на палитру Каса Мила, смесь природной зелени, коричневого и синего, также изображающих очень натуралистическую сцену.

Несмотря на занимательные группы людей и животных, изображенных на картине Гогена, взгляд Лэнгдона мгновенно переместился в верхний левый угол — на яркое желтое пятно, на котором было написано название этой работы.

Лэнгдон прочёл эти слова, не веря глазам своим:

D’ou Venons Nous / Que Sommes Nous / Ou Allons Nous.

Откуда мы появились? Кто мы? Куда мы движемся?

Лэнгдону стало интересно: видимо, тот факт, что Эдмонд сталкивался с этими вопросами ежедневно при возвращении домой, каким-то образом способствовало его вдохновению.

Амбра присоединилась к стоявшему перед полотном Лэнгдону.

— По словам самого Эдмонда, он хотел, чтобы эти вопросы его вдохновляли всякий раз, как он входит в дом.

"Такого не упустишь из виду", — подумал Лэнгдон.

Увидев, что Эдмонд разместил шедевр на самом видном месте, Лэнгдон подумал, может ли сама картина заговорить о его открытии. На первый взгляд тема картины казалась слишком примитивной для намека на передовое научное открытие. Широкими неровными мазками изображены таитянские джунгли, населенные множеством аборигенов и животных.

Лэнгдон очень хорошо знал эту картину, и насколько он помнил, Гоген заложил смысл таким образом, чтобы картина «читалась» справа налево, с точностью до наоборот от стандартного французского письма. Таким образом, взгляд Лэнгдона быстро прошелся по знакомым фигурам на полотне, расположенным в обратном порядке.

На краю справа новорожденный спал на валуне, представляя начало жизни. Откуда мы появились?

В середине группа людей разных возрастов выполняла повседневные дела. Кто мы?

И слева, дряхлая старуха сидела одна, глубоко задумавшись, как будто размышляла о своей собственной смертности. Куда мы движемся?

Лэнгдон удивился, что не подумал об этой картине сразу, когда Эдмонд впервые описал суть своего открытия. Каково наше происхождение? Какова наша судьба?

Лэнгдон оглядел другие элементы картины: собаки, кошки и птицы, которые, казалось, ничего не делали; статуя примитивной богини на заднем плане; горы, переплетенные корни и деревья. И, конечно же, знаменитая гогеновская «странная белая птица», которая сидела рядом с пожилой женщиной и, по словам художника, представляла «бесполезность слов».

«Бесполезны или нет, — подумал Лэнгдон, — именно за словами мы сюда пришли. Желательно длиной в сорок семь знаков».

На мгновение он подумал, может ли необычное название картины относиться непосредственно к искомому паролю из сорока семи букв, но быстрый счет как на французском, так и на английском языке не складывался.

— Ладно, мы ищем поэтические строчки, — с надеждой сказал Лэнгдон.

— К библиотеке Эдмонда сюда, — сообщила ему Амбра. Она указала влево, по широкому коридору, который, как видел Лэнгдон, был обставлен элегантной мебелью для дома с вкраплениями различных артефактов Гауди и изображений.

«Эдмонд живет в музее?» Лэнгдон все еще не мог этого понять. Верхний этаж Каса Мила был не самым лучшим местом для дома, которое он когда- либо видел. Построенный полностью из камня и кирпича, он был по существу сплошным ребристым туннелем — петлей из 270 параболических арок различной высоты, каждая около ярда. Было очень мало окон, и атмосфера казалась сухой и стерильной, по-видимому сильно обработанной для защиты артефактов Гауди.

— Я присоединюсь к тебе через мгновение, — сказал Лэнгдон. — Для начала, я собираюсь найти уборную Эдмонда.

Амбра неловко взглянула на вход.

— Эдмонд всегда просил меня использовать уборную в нижнем вестибюле… он по какой-то причине ревностно охранял тайну ванной комнаты в своей квартире.

— Это холостяцкая квартира, и, вероятно, в его уборной жуткий беспорядок, и он попросту стеснялся.

Амбра улыбнулась.

— Ну, я думаю, это туда. — Она указала в противоположном направлении от библиотеки, по очень темному туннелю.

— Спасибо. Я быстро.

Амбра направилась к кабинету Эдмонда, а Лэнгдон пошел в противоположном направлении, пробираясь по узкому коридору — впечатляющему туннелю из кирпичных арок, который напоминал ему о подземном гроте или средневековых катакомбах. Как призрак он двигался по каменному туннелю. В основании каждой параболической арки ряды слабых чувствительных к движению огней освещали его путь.

Лэнгдон прошел изящное опространство для чтения, небольшое пространство для тренировок и даже буфетную, все перемешалось с различными таблицами отображения рисунков Гауди, архитектурными эскизами и трехмерными моделями его проектов.

Однако, проходя подсвеченный стол биологических артефактов, Лэнгдон остановился, удивленный содержанием — окаменелостью доисторической рыбы, изящной раковиной-корабликом и извивающимся скелетом змеи. Через мгновение Лэнгдон предположил, что Эдмонд, должно быть, сам устроил этот научный показ, возможно, связанный с изучением происхождения жизни. Затем Лэнгдон увидел аннотацию на корпусе и понял, что эти экспонаты принадлежали Гауди и вторят различным архитектурным особенностям этого дома: рыбные чешуйки — мозаичные узоры на стенах, раковина — закручивающаяся рампа в гараже, а скелет змеи с его сотнями близко расположенных ребер — именно этот самый коридор.

Сопровождающими на дисплее были скромные слова архитектора:

«В мире ничего не изобретено, все создано природой.

Оригинальность — это возвращение к истокам».

АНТОНИО ГАУДИ.

Лэнгдон опустил взгляд на извилистый коридор с рифлеными сводами и снова почувствовал, что стоит внутри живого существа.

«Идеальный дом для Эдмонда, — заключил он. — Искусство, вдохновляемое наукой».

Когда Лэнгдон прошел по первому изгибу змеевидного туннеля, пространство расширилось и включились светильники, реагирующие на движение. Его взгляд сразу же привлек огромный стеклянный выставочный шкаф в центре зала.

«Подвесная модель», — подумал он, всегда удивляясь этим оригинальным прототипам Гауди. «Подвесная» было архитектурным термином, который относится к кривой, образованной шнуром, свободно висящим между двумя неподвижными точками — как гамак или бархатная веревка, подвешенная между двумя стойками в театре.

В подвесной модели перед Лэнгдоном десятки цепей были подвешены из верхней части застекленного стенда — в результате длинные отрезки сползали вниз, а затем возвращались назад, образуя безвольноо висящие У- образные формы. Поскольку гравитационное напряжение было инверсией гравитационного сжатия, Гауди мог изучить точную форму, принимаемую естественно висящими под своим весом цепями, и он мог имитировать формы для решения архитектурных задач гравитационного сжатия.

«Но для этого потребуется волшебное зеркало,» — размышлял Лэнгдон, двигаясь к застекленнному стенду. Как и ожидалось, пол шкафа оказался зеркальным, и когда он вгляделся в отражение, то увидел магический эффект. Вся модель перевернулась с ног на голову, и висячие петли стали парящими шпилями.

В этом шкафу, как понял Лэнгдон, он увидел перевернутый вид возвышающегося храма Святого Семейства Гауди, чьи мягко покатые шпили вполне возможно были придуманы с использованием именно этой модели.

Пройдя дальше по коридору, Лэнгдон оказался в элегантном спальном пространстве с антикварной кроватью с балдахином, шкафом из вишневого дерева и инкрустированным комодом. Стены украшали дизайнерские эскизы Гауди, которые как понял Лэнгдон, были скорее музейными экспонатами.

Единственным художественным экспонатом, добавленным в это помещение, оказалась громадная каллиграфически выполненная цитата над постелью Эдмонда. Лэнгдон прочитал первые три слова и тут же понял, откуда это.

«Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц!».

НИЦШЕ.

Слова «Бог умер» были самыми знаменитыми словами, написанными Фридрихом Ницше, известным немецким философом и атеистом 19 века. Ницше был печально известным благодаря своей жесткой критике религии, но в тоже время и благодаря своим размышлениям о науке, в особенности, о теории эволюции Дарвина, который, по его мнению, переносил человечество на грань нигилизма, осознавая тот факт, что жизнь не имела ни какого-либо смысла, ни какой-либо высокой цели, и не дает прямых доказательств существования Бога.

Глядя на эту цитату над кроватью, Лэнгдон подумал, что, возможно, Эдмонд, несмотря на все его антирелигиозные выпады, мог бы бороться со своей собственной ролью в попытке избавить мир Бога.

Цитата из Ницше, помнилось Лэнгдону, заканчивалась словами:

«Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?».

Эта смелая идея чтобы человек стал Богом, чтобы убить Бога лежала в основе теории Ницше, и как понял Лэнгдон, возможно, частично объясняла комплексы Бога, испытываемые столь многими гениями новаторских технологий, как Эдмонд. Убивающие Бога… должны быть богами.

В ходе осмысления этой концепции Лэнгдона настигло еще одно озарение.

Ницше был не только философом — он был еще поэтом!

У самого Лэнгдона имелась книга Ницше «Павлин и буйвол», сборник из 275 стихотворений и афоризмов, которые предлагали мысли о Боге, смерти и человеческом разуме.

Лэнгдон быстро подсчитал знаки в выделенной цитате. Они не подходили, и все же в нем вспыхнул всплеск надежды. Может быть Ницше тот поэт, строчки которого мы ищем? Если да, то найдется ли книга Ницше в кабинете Эдмонда? В любом случае, Лэнгдон попросил Уинстона получить доступ к онлайн-сборнику стихов Ницше и проверить строчки, содержащие сорок семь символов.

В стремлении вернуться к Амбре и поделиться с ней мыслями Лэнгдон прошел через спальню в видневшуюся за ней туалетную комнату.

Когда он вошел, зажегся свет и перед ним предстала элегантно обставленная ванная комната с раковиной на пьедестале, отдельной душевой кабиной и туалетом.

Взгляд Лэнгдона сразу привлек невысокий старинный столик, заваленный туалетными принадлежностями и предметами личной гигиены. Когда он разглядел, что было на столике, то сделал судорожный вдох и отступил.

О, боже. Эдмонд… нет.

Стол перед ним выглядел в точности как подпольная нарко-лаборатория. На нем были использованные шприцы, пузырьки с таблетками, пустые капсулы и даже тряпку с пятнами крови.

У Лэнгдона упало сердце.

Эдмонд принимал наркотики?

Лэнгдон знал, что наркотическая зависимость уже стала нормой в наши дни, даже среди богатых и знаменитых людей. О чем тут говорить, если сегодня героин стоил дешевле пива, а люди принимали опиоидные обезболивающие словно ибупрофен.

Наркотическая зависимость Эдмонда могла бы объяснить его недавнюю потерю в весе, подумал Лэнгдон, прикидывая, не изображал ли он из себя вегана только для того, чтобы оправдать свою худобу и запавшие глаза.

Подойдя к столу, Лэнгдон взял один из пузырьков, и прочитал наклейку с рецептом, ожидая увидеть там что-то из распространенных опиоидов, таких как Оксиконтин или Оксикодон.

Но вместо этого прочитал: Доцетаксел.

Озадачившись, он взял другой пузырек: Гемцитабин.

«Что это за препараты?» — задал себе вопрос Лэнгдон, беря в руки третий пузырек: флюороурацил. Лэнгдон застыл на месте. Он слышал об этом препарата от коллеги в Гарварде, и ощутил внезапную волну страха. Мгновение спустя он заметил брошюру, валяющуюся среди пузырьков. Ее название гласило: «Замедляет ли веганство рак поджелудочной железы?».

У Лэнгдона отвисла челюсть, настолько он был ошеломлен.

Эдмонд не был наркозависимым.

Он тайно боролся со смертельным раком.