ГЛАВА 1.

Профессор Роберт Лэнгдон пристально посмотрел на сорокафутовую собаку, сидящую на площади. Мех животного представлял собой живой ковер из травы и ароматных цветов.

«Я бы тебя полюбил, — подумал он. — Честно».

Лэнгдон немного задумался об этом существе, а затем продолжил движение по подвесной дорожке, спустившись по обширной террасе лестницы, чьи неровные ступени были предназначены для того, чтобы выбить прибывшего посетителя из его обычного ритма походки. Миссия выполнена, решил Лэнгдон, чуть не споткнувшись из-за нерегулярных шагов.

В конце лестницы Лэнгдон вынужден был остановиться, чтобы посмотреть на массивный объект, неясно вырисовывавшийся впереди.

Теперь я видел все.

Перед ним возвышалась паучиха Черная вдова, ее тонкие железные ноги поддерживали луковичное тело, по крайней мере, на высоте тридцати футов. Внизу живота паучихи висел мешочек с сеткой из проволоки, наполненный стеклянными шарами.

— Ее зовут Маман, — послышался голос.

Лэнгдон опустил взгляд и увидел стройного мужчину, стоявшего внизу у паучихи. Тот был в черном парчовом шервани, и у него были комичные, с завитушками, усы — почти как у Сальвадора Дали.

— Меня зовут Фернандо, — продолжал он, — и я здесь для того, чтобы проводить вас в музей. Мужчина внимательно разглядывал набор ярлыков с именами на столике перед собой. — Могу я узнать ваше имя?

— Конечно. Роберт Лэнгдон.

У мужчины глаза на лоб полезли.

— Ой, простите! Я не узнал вас, сэр!

Я и сам себя едва узнаю, подумал Лэнгдон, с важным видом приблизившись в своем галстуке-бабочке, во фраке с черными фалдами и белым жилетом. Выгляжу как участник группы «Виффенпуф». Классический фрак у Лэнгдона был тридцатилетней давности и сохранился со времен его членства в принстонском клубе «Плющ», однако благодаря его привычке регулярно заниматься плаванием, он по-прежнему неплохо облегал фигуру. В спешке пакуя вещи, он снял с вешалки в шкафу не тот чехол, и его обычный смокинг остался на месте.

— В приглашении было сказано «в черно-белом», — сказал Лэнгдон. — Надеюсь, фрак этому соответствует?

— Фрак классический! Вы выглядите эффектно! — человек подскочил и тщательно приколол именной ярлык к лацкану жакета Лэнгдона.

— Встретить вас — большая честь, — продолжал человек с усами. — Вы, конечно же, бывали здесь?

Лэнгдон пристально смотрел между лап паучихи на сверкающее здание.

— Вообще-то, смею сказать, никогда не был.

— Не может быть! — человек нарочито опешил. — Вы не любитель современного искусства?

Лэнгдону всегда нравилось современное искусство — прежде всего исследование того, почему конкретные произведения были восприняты как шедевры: капельные картины Джексона Поллока; «Банки супа Кэмпбелл» Энди Уорхолла; цветные прямоугольники Марка Ротко. Тем не менее, Лэнгдону было гораздо удобнее обсуждать религиозную символику Иеронима Босха или манеру Франсиско де Гойи.

— Я скорее приверженец классицизма, — ответил Лэнгдон. — Да Винчи мне ближе, чем Кунинг.

— Но да Винчи и Кунинг так похожи!

Лэнгдон сдержанно улыбнулся.

— Тогда мне явно придется чуть больше узнать о Кунинге.

— Что ж, вы пришли в подходящее место! — человек сделал взмах рукой в направлении огромного здания. — В этом музее вы найдете одну из лучших в мире коллекций современного искусства! Очень надеюсь, что вам понравится.

— Я тоже надеюсь, — ответил Лэнгдон. — Вот только хотел бы я знать, зачем я здесь.

— Как вы, так и все остальные! — человек от души рассмеялся, мотая головой. — Пригласивший вас весьма скрытен в отношении цели сегодняшнего мероприятия. Даже персонал музея не знает, в чем тут дело. В загадочности — весь интерес, слухи зашкаливают! В здании несколько сотен гостей — множество знакомых лиц — и никто понятия не имеет о повестке дня нынешнего вечера!

Теперь Лэнгдон усмехнулся. Очень немногие люди на земле могли бы позволить себе браваду для отправки приглашений в последнюю минуту, когда бы их прочитали: в субботу вечером. Будьте там. Доверьтесь мне. И даже меньшее было бы уговорить сотни VIP-персон бросить все и отправиться в северную Испанию, чтобы принять участие в этом мероприятии.

Лэнгдон вышел из-под паучихи и пошел дальше по дорожке, поглядывая на реющий впереди огромный красный флаг.

ВЕЧЕР С.

ЭДМОНДОМ КИРШЕМ.

«Эдмонд, конечно, никогда не испытывал недостатка в уверенности», — подумал удивленный Лэнгдон.

Лет двадцать назад юный Эдди Кирш был у Лэнгдона одним из первых студентов в Гарвардском университете — лохматый заядлый компьютерщик, интерес которого к кодированию привел его к Лэнгдону на семинар «Коды, шифры и язык символов». Утонченность интеллекта Кирша произвела на Лэнгдона глубокое впечатление, и хотя Кирш в конце концов отверг архаичный мир семиотики ради сияющих перспектив компьютерной техники, у них с Лэнгдоном сложилась связка «студент-преподаватель», которая удерживала их в контакте последние два десятилетия, прошедшие с момента окончания Киршем университета.

Ныне ученик превзошел учителя, подумал Лэнгдон. На несколько световых лет.

Теперь Эдмонд Кирш был известным всему миру одиночкой с миллиардным состоянием — компьютерный специалист, футурист, изобретатель и предприниматель. К своим сорока годам он дал рождение ряду удивительных передовых технологий, каждая из которых стала большим скачком вперед в столь разных областях, как робототехника, изучение мозга, искусственный интеллект и нанотехнологии. А его точные предсказания будущих научных прорывов создали вокруг этого человека ореол таинственности.

Лэнгдон подозревал, что пугающая способность Эдмонда к прогнозированию проистекает из его невероятно обширных знаний об окружавшем его мире. Ибо насколько Лэнгдон помнил, Эдмонд всегда был ненасытным библиофилом — читал все, что под руку попадет. Страсть этого человека к книгам и его способность поглощать их содержание превосходили все, с чем когда-либо сталкивался Лэнгдон.

В течение последних нескольких лет Кирш жил преимущественно в Испании, приписывая свой выбор постоянному любовному роману со старинным шармом страны, архитектурой авангарда, эксцентричными джин барами и отличной погодой.

Раз в году, когда Кирш возвращался в Кембридж выступить в медиа¬лаборатории при Массачусетском технологическом институте, Лэнгдон присоединялся к нему за едой в одном из популярных в Бостоне заведений, о которых Лэнгдон никогда не слышал. Их беседы были вовсе не о технологиях; все, что Кирш когда-либо хотел обсудить, касалось искусства.

— Вы — моя связь с культурой, Роберт, — зачастую шутил Кирш. — Мой собственный бакалавр искусств!

Этот игривый намек на семейное положение Лэнгдона был особенно ироничен тем, что исходил от собрата-холостяка, отвергавшего единобрачие как «вызов в адрес эволюции» и сфотографировавшегося за многие годы с множеством супермоделей.

Зная репутацию Кирша как новатора в области компьютерных технологий, можно было легко представить его себе застегнутым на все пуговицы технарем. Но он, вопреки такому представлению, рядился в образ поп-идола, вращающегося в кругу знаменитостей, одевающегося по последней моде, слушающего загадочную музыку андерграунда и собравшего обширную коллекцию бесценной импрессионистской и современной живописи. Кирш часто присылал Лэнгдону имейлы, чтобы попросить у него совета по новейшим произведениям искусства, которые он намечал приобрести для коллекции.

А затем тот поступал строго вопреки совету, припоминал Лэнгдон.

Около года назад Кирш удивил Лэнгдона, спросив его не об искусстве, а о Боге — странной теме для самозваного атеиста. За тарелкой ребрышек крюдо* в «Тигровой маме» в Бостоне, Кирш расспрашивал Лэнгдона об основных устоях различных мировых религий, в частности их разных историй об Акте Творения.

* Вяленые ребрышки.

Лэнгдон дал ему полный обзор бытующих мнений, из истории Бытия, разделяемой иудаизмом, христианством и исламом, на всем протяжении истории индуизма о Брахме, вавилонской сказке о Мардуке и других.

— Мне любопытно, — сказал Лэнгдон, когда они вышли из ресторана. — Почему футурист так интересуется прошлым? Значит ли это, что наш знаменитый атеист наконец нашел Бога?

Эдмонд рассмеялся.

— Досужие домыслы! Я просто оцениваю своих конкурентов, Роберт.

Лэнгдон улыбнулся. Классика.

— Наука и религия друг другу не конкуренты, это два разных языка, которые пытаются рассказать одну и ту же истину. В этом мире есть место для обоих.

После этой встречи Эдмонд не было видно почти год. И затем, три дня назад Лэнгдон получил конверт FedEx с авиабилетом, бронью в гостинице и запиской от Эдмонда, где приглашал его присутствовать на сегодняшнем мероприятии. Было написано: «Роберт, для меня будет честью, если кто-кто, а ты сможешь присутствовать. Твое понимание во время нашей последней беседы помогло сделать эту ночь возможной».

Лэнгдон недоумевал. Ничто в этой беседе даже отдаленно не относилось к мероприятию, которое будет вести футурист.

В конверте FedEx было еще черно-белое изображение двоих людей, стоящих лицом к лицу. Кирш написал Лэнгдону коротенькое стихотворение.

«Роберт,

В мое лицо гляди ты смело —

И я восполню все пробелы.

Эдмонд.».

Лэнгдон улыбнулся, увидев эту картинку — толковая аллюзия на эпизод, к которому Лэнгдон имел отношение несколькими годами ранее. В промежутке между двумя лицами просматривался силуэт Святого Грааля, иначе — чаши Грааля.

Сейчас Лэнгдон стоял неподалеку от музея и непрочь был узнать, о чем собирается заявить его бывший студент. Легкий ветерок колыхал фалды его фрака, когда он продвигался по цементированной дорожке вдоль набережной реки Нервьон, которая когда-то была водной артерией процветающего промышленного города. В воздухе едва сквозил запах меди.

Когда Лэнгдон повернул по этой дорожке, он наконец позволил себе взглянуть на этот огромный, сияющий музей. Его архитектуру было невозможно оценить, окинув одним взглядом. Вместо этого его пристальный взгляд двигался взад и вперед этих эксцентричных продолговатых форм.

Это здание не просто нарушает правила. Оно их полностью игнорирует. Для Эдмонда — самое подходящее место.

Музей Гуггенхайма в Бильбао, Испания, был похож на инопланетную галлюцинацию — кружащийся коллаж из деформированных металлических форм, которые, казалось, были подперты друг к другу почти случайным образом. Растянутая в длину, хаотичная масса фигур была покрыта более чем тридцатью тысячами титановых плит, которые сверкали, как рыбные чешуйки, и придавали структуре одновременно органическое и внеземное ощущение, как будто какой-то футуристический левиафан вылез из воды на солнечный берег реки.

Когда в 1997 году со здания впервые сняли леса, газета «Нью-Йоркер» провозгласила архитектора Фрэнка Гери создателем корабля фантастической мечты, волнообразной формы и в плаще из титана», в то время как другие критики по всему миру восторгались: «Величайшее здание нашего времени!», «Сверкание ртути!», «Потрясающее архитектурное достижение!».

C момента открытия этого музея были воздвигнуты десятки деконструктивистских зданий — концертный зал имени Диснея в Лос-Анжелесе, «Мир БМВ» в Мюнхене и даже новая библиотека в альма-матер самого Лэнгдона. Для каждого характерны были нетрадиционная архитектура и способы постройки, и все же Лэнгдон сомневался, что хоть какое-то из них сравнится глубиной производимого потрясения с музеем Гуггенхайма в Бильбао.

По мере приближения Лэнгдона к зданию казалось, что с каждым шагом облицованный фасад видоизменяется, являя новую сущность при всякой смене ракурса. Теперь стала видимой самая значительная иллюзия музея. Невероятно, но в этой перспективе огромное сооружение казалось буквально плывущим по воде, по волнам обширной, будто бесконечной лагуны, плескавшейся о наружные стены музея.

Лэнгдон на мгновение остановился, чтобы подивиться этому эффекту, а затем направился через лагуну по простенькому пешеходному мосту, дугой раскинутому над водным простором. Он едва дошел до середины, как его потревожил громкий, шипящий звук. Он исходил откуда-то из-под ног. Он резко остановился в тот самый момент, когда из-под перехода повалили клубы вихреобразного тумана. Завеса густого тумана выросла вокруг него и затем перекатами понеслась через лагуну, подкатываясь к музею и охватывая основание всей его конструкции.

«Туманная скульптура», — подумал Лэнгдон.

Он читал об этой работе японской художницы Фуджико Накая. «Скульптура» считалась революционной, так как была создана из видимого воздуха — стены тумана, которая материализовалась, а затем рассеивалась с течением времени. И так как ветер и атмосферные условия всегда были разными, при новом появлении скульптура выглядела каждый раз по-разному.

Шипение моста прекратилось, и Лэнгдон смотрел теперь, как стена тумана тихо установилась через всю лагуну, свертываясь и расползаясь, будто у тумана были свои намерения. Эффект был неосязаемым и одновременно сбивающим с толку. Теперь казалось, что весь музей парит над водой, невесомо покоясь на облаке — призрачный корабль, заблудившийся в море.

Как только Лэнгдон собрался продолжить свой путь, спокойную поверхность вод сотрясла серия мелких извержений. Неожиданно небо за пределами лагуны прострелили пять огненных столбов, непрерывно громыхая, подобно ракетным двигателям, пронзившим отягощенный туманом воздух, и создавая яркие отсветы на титановых пластинах облицовки музея.

Личные архитектурные вкусы Лэнгдона больше тяготели к классическому стилю музеев типа Лувра или Прадо, и все же, когда он смотрел, как над лагуной парят туман и пламя, ему думалось, что нет места более подходящего, чем этот сверхсовременный музей, для проведения мероприятия человеком, любившим искусство и новаторство, имевшим столь ясный взгляд на будущее.

Теперь, прогуливаясь по туману, Лэнгдон обнаружил вход в музей — зловещая черная дыра в структуре рептилии. Когда он приблизился к порогу, у Лэнгдона возникло неловкое чувство, что он входит в рот дракона.