ГЛАВА 103.

Когда часы во дворце пробили полдень, Моника Мартин собрала свои заметки и приготовилась выйти на площадь де-ла-Альмудена и обратиться к собравшимся СМИ.

Ранее тем же утром принц Хулиан поехал из больницы Эль-Эскориал на телевидение и в прямом эфире сообщил о смерти отца. Приняв царственный вид, принц прочувствованно говорил о наследии короля и о собственных намерениях в отношении страны. Хулиан призывал к терпимости в разделившемся мире. Обещал учитывать уроки истории и с открытым сердцем вести к переменам. Он превозносил культуру Испании и заявлял о своей глубокой и нескончаемой любви к ее народу.

Никогда Мартин не слышала таких блестящих речей, трудно было представить более убедительный способ начать свое правление для будущего короля.

Под конец своей трогательной речи Хулиан сделал печальное отступление, чтобы почтить память двух гвардейцев, накануне вечером отдавших жизнь во имя долга, защищая будущую королеву Испании. Затем, после короткого молчания, он поделился еще одним грустным обстоятельством. Преданный друг короля на протяжении жизни, епископ Антонио Вальдеспино, тоже умер в то утро, всего через несколько часов после смерти короля. У престарелого епископа не выдержало сердце. Видимо, его сил не хватило для смирения с тем глубоким потрясением, которое он почувствовал из-за утраты короля, как и для того, чтобы вынести жестокий град обвинений, выдвинутых против него в тот вечер.

Новость о смерти Вальдеспино, конечно, сразу же ослабила призыв общественности к расследованию, а некоторые даже снизошли до того, что предложили принести извинения; в конце концов, улики и доказательства против епископа были в основном косвенными и возможно просто сфабрикованы его врагами.

Когда Мартин приблизилась к двери, выходящей на площадь, рядом с ней возник Суреш Бхалла.

— Вас называют героиней, — заговорил он. — Сплошные эпитеты, monte@iglesia.org — рупор истины и последователь Эдмонда Кирша!

— Суреш, я не Монте, — настаивала она, вращая глазами. — Уверяю вас.

— О, я знаю, что вы не Монте, — заверил ее Суреш. — Кто бы это ни был, он намного хитрее, чем вы. Я пытался отслеживать его связи — никак. Похоже, что он вообще не существует.

— Хорошо, продолжайте отслеживать, — сказала она. — Я хочу быть уверенной, что во дворце нет утечки. И скажите, пожалуйста, телефоны, которые вы украли вчера вечером…

— Они снова в сейфе принца, — заверил он ее. — Как и обещал.

Мартин с облегчением вздохнула, зная, что принц только что вернулся во дворец.

— Еще одна новость, — продолжил Суреш. — Мы запросили у провайдера распечатку телефонных переговоров дворца. Нет ни одной записи о каких-либо звонках прошлой ночью из Дворца в Гуггенхайм. Кто-то сымитировал звонок с нашего номера, чтобы занести Авилу в список гостей. Мы следим.

Моника с облегчением узнала, что компрометирующий звонок раздался не из дворца.

— Пожалуйста, держите меня в курсе, — сказала она, приближаясь к двери.

Шум от собравшихся на улице журналистов становился все громче.

— Большая толпа там, — заметил Суреш. — Вчера вечером произошло что-то интересное?

— О, всего лишь несколько заслуживающих освещения новостей.

— Не говорите, — крикнул Суреш. — У Амбры Видаль появилась новая дизайнерская одежда?

— Суреш! — сказала она, смеясь. — Вы смешной. Мне нужно сейчас уйти.

— Что это за документы? — спросил он, указывая на пачку заметок в ее руке.

— Это все бесконечные подробности. Тут у меня протоколы для СМИ — это для процесса коронации, потом мне нужно просмотреть…

— Боже мой, какая же вы зануда, — выпалил он, и свернул в другой проход.

Мартин рассмеялась. «Спасибо, Суреш. Я тоже тебя люблю».

Дойдя до дверей, она посмотрела через залитую солнцем площадь на толпу репортеров и операторов, самую большую из когда-либо виденных ею у Королевского дворца. Вздохнув, Моника Мартин поправила очки и собралась с мыслями. Затем вышла под лучи испанского солнца.

Наверху в королевских апартаментах, уже переодевшись, принц Хулиан смотрел телевизионную пресс-конференцию Моники Мартин. Он устал, но в то же время чувствовал глубокое облегчение, узнав, что Амбра благополучно вернулась и спокойно спит. Ее заключительные слова во время телефонного разговора наполнили его счастьем.

«Хулиан, для меня важнее всего на свете, чтобы ты решился начать сначала и мы были вместе, — только ты и я — вдали от посторонних глаз. Любовь — дело личное; миру не нужно знать все подробности».

Амбра наполнила его оптимизмом в тот день, который был тяжелым из- за потери отца.

Намереваясь повесить пиджак, Хулиан нащупал в кармане предмет — это был флакон от раствора морфия для приема внутрь, из больничной палаты отца. Он обеспокоился, еще когда нашел этот флакон на столике у епископа Вальдеспино — пустой.

В темноте больничной палаты, когда мучительная правда стала ясна, Хулиан встал на колено и произнес тихую молитву за двух старых друзей. Затем он тихонько сунул бутылку морфия в карман.

Перед уходом из палаты он осторожно отнял залитое слезами лицо епископа от груди своего отца и усадил его ровно в кресле… со сложенными в молитве руками.

«Любовь — это частное дело, — научила его Амбра. — Мир не должен знать всех подробностей».