2. ЦВЕТА БЕСКОНЕЧНОСТИ.

Дональд Крейг ненавидел это место. Но навещать ее придется, пока оба они живы. Если не из любви (любви ли?), то из сострадания. Общее горе сближает.

Очевидное сложно разглядеть; лишь спустя месяцы он осознал истинную причину своего недовольства. Клиника «Торрингтон» больше походила на роскошный отель, чем на всемирно известный центр лечения психических расстройств. Здесь не умирали; из палат в операционные не носились медсестры, толкая перед собой каталки; не было врачей в белых халатах, по-павловски реагирующих на писк пейджеров; даже санитары не носили форму. Но это место тем не менее называется больницей. В больнице пятнадцатилетний Дональд видел, как задыхается отец. Двадцатый век терзали две страшные болезни, и первая из них медленно пожирала старика.

— Долорес, как она? — обратился он к медсестре, получив пропуск в регистратуре.

— В хорошем настроении, мистер Крейг. Попросила сходить с ней по магазинам. Хочет новую шляпку.

— По магазинам! Раньше она отказывалась выходить наружу.

Дональду следовало обрадоваться, однако он огорчился. Эдит не разговаривала с ним. Женщина словно его не замечала, смотрела сквозь.

— Что говорит доктор Джефферджи? Разрешает покидать клинику?

— Боюсь, нет. Но ее пожелание — хороший знак. Начинает проявлять интерес к окружающему миру.

«Новая шляпка?» — повторил про себя Крейг.

Желание, типичное для любой женщины, но не для Эдит. Она всегда одевалась… мягко говоря, разумно, в ущерб моде, и довольствовалась вещами, заказанными через телемагазин. Дональд не представлял ее в эксклюзивном бутике «Мейфэр», в окружении шляпных коробок, оберточной бумаги и кокетливых продавцов. Но препятствовать не стоит; пусть делает что угодно, лишь бы это вытащило ее из бесконечного математического лабиринта. Где, за каким поворотом сейчас ее разум?..

В палате ничего не изменилось. Эдит, как и прежде, сидела в кресле-качалке. Взгляд ее упирался во включенный экран метровой ширины, висящий на противоположной стене. Крейг отметил высокое разрешение картинки — все две тысячи линий. Даже суперкомпьютер с натугой отрисовывал ее, выдавая по пикселю в несколько секунд. Невнимательному наблюдателю показалось бы, что изображение так и останется незавершенным; однако стоило приглядеться, и становилось понятно, что последняя строчка медленно ползет по экрану, заполняя все больше пространства.

— Сеанс начался вчера рано утром, — прошептала медсестра. — К счастью, она отходила от экрана. Теперь даже засыпает без снотворного.

Изображение на миг исчезло. Строчка завершилась, и по экрану поползла новая. Картина отрисовалась почти на девяносто процентов; нижняя часть ничего особого не привнесет.

Дональд десятки, сотни раз наблюдал за созданием подобных изображений. Но каждый раз он вновь попадал под их очарование. Как волшебно, необыкновенно! Прежде ни один человек не видел этой, именно этой картинки. И не увидит впредь, если компьютер не сохранит координаты точек. Подбирать наудачу утраченное изображение — дело более бессмысленное, чем поиски конкретной песчинки во всех пустынях мира.

Где же теперь Эдит, на каком повороте бесконечного коридора? Крейг взглянул на дисплейчик, размещенный под большим монитором. По экрану бежали невероятно огромные числа, одно за другим. Для облегчения восприятия они группировались по пять знаков. Однако уловить закономерность все равно не удавалось.

…Шесть, семь, восемь кластеров — всего сорок знаков. Это означает…

Он быстро подсчитал в уме. Теперь мало кто умел проделывать такое, и Дональд очень гордился своим талантом. Результат впечатлил, но не поразил его. В выбранном масштабе базовое изображение должно размером превышать Галактику. Компьютер мог бы увеличить его, сравняв со Вселенной, но обработка в таком случае заняла бы годы.

Дональда не удивляло, что Георг Кантор[9], первооткрыватель (или изобретатель?) чисел «за пределами бесконечности», провел последние годы в психиатрической клинике. Теперь и Эдит сделала первые шаги по пути, конца которому не видно. Ей помогла техника. В девятнадцатом веке воображение любого математика взорвалось бы от таких вычислительных мощностей. Компьютер, создающий изображения для Эдит, осуществлял триллионы операций в секунду; за несколько часов он обрабатывал больше чисел, чем человечество за всю историю, начиная с момента, когда кроманьонец впервые подсчитал камешки на полу своей пещеры.

Орнаменты на экране никогда не повторялись. Однако они распадались на несколько узнаваемых категорий. Здесь попадались многолучевые звездочки с шестью, восемью и более степенями симметрии; спирали, порой напоминающие хобот слона или щупальца осьминога; черные амебы, соединенные паутиной извилистых отростков; сложные фасетчатые глаза насекомых… Некоторые фигуры, созданные компьютером, воспринимались как странные галактики или скопления бактерий в капле дождевой воды. Сравнивать было не с чем, и воображение придавало картинам любой масштаб. Компьютер снова и снова повышал увеличение, углубляясь в исследуемые геометрические дебри. Начали проявляться изначальные странные очертания, похожие на ощетинившуюся восьмерку, лежащую на боку. Именно она служила вместилищем генерируемого хаоса. Бесконечный цикл крутился итерация за итерацией, слегка, почти незаметно изменяясь с каждым разом.

«Хотя бы частицей мозга, — размышлял Дональд, — она должна понимать: из этой петли нет выхода».

Что произошло с ее удивительным умом, разработавшим Фаг-99? В первые часы двухтысячного года изобретение сделало Эдит едва ли не самой знаменитой женщиной в мире.

— Дорогая, — негромко проговорил Крейг, — это я, Дональд. Хочешь чего-нибудь?

Долорес смотрела на него равнодушно и бесстрастно. Она не проявляла враждебности, но в общении с ним всегда была холодна. Порой Крейг задумывался, не винит ли она его в болезни Эдит.

А что, если он действительно послужил последней каплей? Вопрос не отпускал Дональда уже несколько месяцев, с тех пор как случилась трагедия.