ПРОЛОГ.

1. ЛЕТО 1974-ГО.

«Угораздило же, — сокрушался Джейсон Брэдли, — в двадцать первый день рождения вместо вечеринки загреметь на массовые похороны!» Однако мог оказаться и где похуже. Сегодня морская бездна примет тела шестидесяти трех русских моряков. Интересно, знают ли руководитель операции «Дженнифер» и его подручные из ЦРУ хотя бы их имена?

Все происходило будто во сне. Ребята из съемочной группы, суетящиеся повсюду, делали церемонию еще более сюрреалистичной. Быть может, Джейсон попал на съемки голливудского фильма? Сейчас режиссер гаркнет: «Мотор!», и завернутые в парусины тела скользнут в море. Сам Говард Хьюз[7], возможно (да нет, точно!), наблюдал за происходящим из самолета, что кружил в небе несколько часов назад. Если же Старик не удосужился появиться собственной персоной, то обязательно прислал другую важную шишку из «Сумма корпорейшн»; кроме них, никто не знает о фантасмагории, творящейся в этом богом забытом районе Тихого океана, в тысяче километров к северо-западу от Гавайев.

Даже научный персонал «Гломар Эксплорера», полностью изолированный от экипажа корабля, до выхода в море о миссии не знал ничего. Конечно, слухи просочились: предстоит беспрецедентная спасательная операция, в поиски разведывательного спутника вложены огромные деньги… Однако никто и помыслить не мог, что с жуткой двухкилометровой глубины предстоит вытаскивать русскую подводную лодку, причем целиком — с ядерными боеголовками, «черными ящиками», криптографическим оборудованием. И с экипажем…

До сегодняшнего утра — тот еще выдался день рождения! — Джейсон не сталкивался со смертью. Когда медики обратились за помощью, чтобы перенести тела из морга, он вызвался добровольцем — быть может, из любопытства. (Умники из Лэнгли[8] продумали все; они предоставили холодильное оборудование ровно для ста трупов.) Молодого человека потрясло и обрадовало состояние большинства тел, шесть лет пролежавших на дне Тихого океана. Хищники не добрались до трупов в герметичных отсеках. Казалось, моряки просто спят. Знай Джейсон, как по-русски «Подъем!», он бы, пожалуй, попытался их разбудить.

На борту были люди, прекрасно говорящие на языке погибших. Погребальная церемония велась на русском. Только теперь, в самом конце, перешли на английский. Капеллан «Гломар Эксплорера» произносил заключительные слова перед захоронением трупов в море.

Наконец он закончил. «Аминь». Наступила долгая пауза. После прозвучал короткий приказ для почетного караула. Тела без вести пропавших моряков одно за другим плавно сползли за борт. Зазвучала музыка. Джейсон Брэдли не знал, что звуки эти будут преследовать его до конца жизни.

Печальная мелодия не походила ни на один из похоронных маршей. В неустанном ритме слышались тайны моря и его могущество. Джейсон не считал себя впечатлительным молодым человеком, однако ему казалось, что он различает шум волн у скалистого берега. Через много лет он узнает, насколько удачно была подобрана музыка.

К трупам привязали тяжелый груз. Они входили в воду вперед ногами, почти без всплеска, и сразу исчезали. На дне им суждено стать пищей для акул.

Краем уха Джейсон слышал, что отснятые материалы передадут в Москву. Правда ли это? Жест цивилизованный, но двусмысленный. Вряд ли служба безопасности одобрит подобный ход, как бы старательно ни поработали над пленками специалисты.

В море вернулся последний моряк. Музыка смолкла. Тоска, царившая на борту «Гломар Эксплорера» так много дней, стала рассеиваться, словно туман, уносимый ветром. Тишину взорвало единственное слово «разойтись», вырвавшееся из громкоговорителей. Оно прозвучало непривычно тихо, не как приказ. Застывшие по стойке «смирно» матросы еще долго оставались на местах.

«Теперь, — вздохнул Джейсон, — устрою нормальный праздник».

Разве мог он вообразить, что судьба вновь приведет его на эту палубу — в другом море и в другом столетии?

2. ЦВЕТА БЕСКОНЕЧНОСТИ.

Дональд Крейг ненавидел это место. Но навещать ее придется, пока оба они живы. Если не из любви (любви ли?), то из сострадания. Общее горе сближает.

Очевидное сложно разглядеть; лишь спустя месяцы он осознал истинную причину своего недовольства. Клиника «Торрингтон» больше походила на роскошный отель, чем на всемирно известный центр лечения психических расстройств. Здесь не умирали; из палат в операционные не носились медсестры, толкая перед собой каталки; не было врачей в белых халатах, по-павловски реагирующих на писк пейджеров; даже санитары не носили форму. Но это место тем не менее называется больницей. В больнице пятнадцатилетний Дональд видел, как задыхается отец. Двадцатый век терзали две страшные болезни, и первая из них медленно пожирала старика.

— Долорес, как она? — обратился он к медсестре, получив пропуск в регистратуре.

— В хорошем настроении, мистер Крейг. Попросила сходить с ней по магазинам. Хочет новую шляпку.

— По магазинам! Раньше она отказывалась выходить наружу.

Дональду следовало обрадоваться, однако он огорчился. Эдит не разговаривала с ним. Женщина словно его не замечала, смотрела сквозь.

— Что говорит доктор Джефферджи? Разрешает покидать клинику?

— Боюсь, нет. Но ее пожелание — хороший знак. Начинает проявлять интерес к окружающему миру.

«Новая шляпка?» — повторил про себя Крейг.

Желание, типичное для любой женщины, но не для Эдит. Она всегда одевалась… мягко говоря, разумно, в ущерб моде, и довольствовалась вещами, заказанными через телемагазин. Дональд не представлял ее в эксклюзивном бутике «Мейфэр», в окружении шляпных коробок, оберточной бумаги и кокетливых продавцов. Но препятствовать не стоит; пусть делает что угодно, лишь бы это вытащило ее из бесконечного математического лабиринта. Где, за каким поворотом сейчас ее разум?..

В палате ничего не изменилось. Эдит, как и прежде, сидела в кресле-качалке. Взгляд ее упирался во включенный экран метровой ширины, висящий на противоположной стене. Крейг отметил высокое разрешение картинки — все две тысячи линий. Даже суперкомпьютер с натугой отрисовывал ее, выдавая по пикселю в несколько секунд. Невнимательному наблюдателю показалось бы, что изображение так и останется незавершенным; однако стоило приглядеться, и становилось понятно, что последняя строчка медленно ползет по экрану, заполняя все больше пространства.

— Сеанс начался вчера рано утром, — прошептала медсестра. — К счастью, она отходила от экрана. Теперь даже засыпает без снотворного.

Изображение на миг исчезло. Строчка завершилась, и по экрану поползла новая. Картина отрисовалась почти на девяносто процентов; нижняя часть ничего особого не привнесет.

Дональд десятки, сотни раз наблюдал за созданием подобных изображений. Но каждый раз он вновь попадал под их очарование. Как волшебно, необыкновенно! Прежде ни один человек не видел этой, именно этой картинки. И не увидит впредь, если компьютер не сохранит координаты точек. Подбирать наудачу утраченное изображение — дело более бессмысленное, чем поиски конкретной песчинки во всех пустынях мира.

Где же теперь Эдит, на каком повороте бесконечного коридора? Крейг взглянул на дисплейчик, размещенный под большим монитором. По экрану бежали невероятно огромные числа, одно за другим. Для облегчения восприятия они группировались по пять знаков. Однако уловить закономерность все равно не удавалось.

…Шесть, семь, восемь кластеров — всего сорок знаков. Это означает…

Он быстро подсчитал в уме. Теперь мало кто умел проделывать такое, и Дональд очень гордился своим талантом. Результат впечатлил, но не поразил его. В выбранном масштабе базовое изображение должно размером превышать Галактику. Компьютер мог бы увеличить его, сравняв со Вселенной, но обработка в таком случае заняла бы годы.

Дональда не удивляло, что Георг Кантор[9], первооткрыватель (или изобретатель?) чисел «за пределами бесконечности», провел последние годы в психиатрической клинике. Теперь и Эдит сделала первые шаги по пути, конца которому не видно. Ей помогла техника. В девятнадцатом веке воображение любого математика взорвалось бы от таких вычислительных мощностей. Компьютер, создающий изображения для Эдит, осуществлял триллионы операций в секунду; за несколько часов он обрабатывал больше чисел, чем человечество за всю историю, начиная с момента, когда кроманьонец впервые подсчитал камешки на полу своей пещеры.

Орнаменты на экране никогда не повторялись. Однако они распадались на несколько узнаваемых категорий. Здесь попадались многолучевые звездочки с шестью, восемью и более степенями симметрии; спирали, порой напоминающие хобот слона или щупальца осьминога; черные амебы, соединенные паутиной извилистых отростков; сложные фасетчатые глаза насекомых… Некоторые фигуры, созданные компьютером, воспринимались как странные галактики или скопления бактерий в капле дождевой воды. Сравнивать было не с чем, и воображение придавало картинам любой масштаб. Компьютер снова и снова повышал увеличение, углубляясь в исследуемые геометрические дебри. Начали проявляться изначальные странные очертания, похожие на ощетинившуюся восьмерку, лежащую на боку. Именно она служила вместилищем генерируемого хаоса. Бесконечный цикл крутился итерация за итерацией, слегка, почти незаметно изменяясь с каждым разом.

«Хотя бы частицей мозга, — размышлял Дональд, — она должна понимать: из этой петли нет выхода».

Что произошло с ее удивительным умом, разработавшим Фаг-99? В первые часы двухтысячного года изобретение сделало Эдит едва ли не самой знаменитой женщиной в мире.

— Дорогая, — негромко проговорил Крейг, — это я, Дональд. Хочешь чего-нибудь?

Долорес смотрела на него равнодушно и бесстрастно. Она не проявляла враждебности, но в общении с ним всегда была холодна. Порой Крейг задумывался, не винит ли она его в болезни Эдит.

А что, если он действительно послужил последней каплей? Вопрос не отпускал Дональда уже несколько месяцев, с тех пор как случилась трагедия.

3. УСОВЕРШЕНСТВОВАННАЯ МЫШЕЛОВКА.

Рой Эмерсон не без оснований считал себя добродушным человеком. Но была вещь, вмиг доводящая его до кипения. После того случая он поклялся: на телевидение больше ни ногой.

Эмерсон часто вспоминал эту злосчастную передачу. Ведущий ток-шоу для полуночников, не скрывая злорадства, задал откровенно двусмысленный вопрос:

— Почему «волновые дворники» не изобрели до вас? Ведь принцип их действия так прост!

Тон журналиста выдавал истинный смысл фразы: «Я бы сам додумался до такой ерунды, не будь у меня дел поважнее».

Эмерсон с трудом удержался от искушения проворчать: «Да ты бы при возможности и Эйнштейну с Ньютоном то же самое сказал». Вслух же он смиренно произнес:

— Кому-то надо быть первым. Думаю, мне просто повезло.

— А как вы пришли к изобретению? Выскочили из ванны с криком «эврика»?

Эмерсон сотни раз отвечал на этот вопрос. Он мысленно нажал кнопку «ВКЛ» и выдал заученную наизусть историю.

— В две тысячи третьем я мчался из Ки-Уэста на скоростном катере береговой охраны. Годы спустя я понял, что та поездка натолкнула меня на мысль о «волновых дворниках».

Обретя славу и богатство благодаря тому путешествию, Эмерсон все же не особо любил вспоминать кое-какие его моменты. Сначала идея прокатиться по местам, где частенько бывал Хемингуэй, показалась заманчивой. Ее подкинул кузен, служившей в береговой охране. Вот удивился бы Эрнест, узнай он, с какой контрабандой борются сейчас! Контрабандисты везут кристаллические кубики размером со спичечный коробок из Гонконга. В США их переправляют через Кубу. В свое время ТИМы — терабайтовые интерактивные микробиблиотеки — вышибли из бизнеса стольких книгоиздателей, что Конгрессу пришлось стряхнуть пыль с законодательных актов веселой эпохи сухого закона.

Да, пока Эмерсон не вышел в море, предложение манило. Однако один фактор он не учел — то ли по забывчивости, то ли по незнанию; кузен же не обмолвился и словом. Контрабандисты, как оказалось, промышляют в самую непотребную погоду, разве что не в ураган.

— Плавание получилось не из легких. Почти не помню его. В мозгу засела лишь одна картинка: приспособление на капитанском мостике, помогающее рулевому смотреть вперед, невзирая на брызги и потоки дождя. Ветер был такой, что вода окатывала нас с ног до головы.

Устройство представляло собой стеклянный диск, вращающийся с большой скоростью. Капли задерживались на нем всего долю секунды, и он все время оставался прозрачным. Тогда я подумал, что это приспособление намного лучше обычных автомобильных «дворников», и после долго не вспоминал о нем.

— Как долго?

— Стыдно признаться. Наверно, пару лет. Потом как-то ехал по сельской местности Нью-Джерси в сильный ливень, и у меня заклинило «дворники». Пришлось свернуть на обочину, переждать. Застрял на полчаса. За это время родилась идея.

— И все? Больше ничего не потребовалось?

— Да. Хотя нет… Кое-что еще. Приходилось экономить каждый цент. Работать в гараже по пятнадцать часов в день. Без выходных. Два года подряд.

Эмерсон мог бы добавить: «И жениться вдобавок». Но ведущий слыл на редкость въедливым субъектом. Он наверняка знал такие подробности. Поэтому изобретатель продолжил повествование:

— Однако вращать ветровое стекло или его часть непрактично. Нужна вибрация. Какая именно? Сначала я пробовал трясти его на манер мембраны громкоговорителя. Дождевая вода отгонялась, возникал шум. Тогда я перешел на ультразвук. Потребовались киловатты электроэнергии, и все собаки в округе сходили с ума. Хуже того: редкое стекло выдерживало больше пары часов тряски. Все образцы рассыпались, превращаясь в порошок.

Попробовал инфразвук. Старые проблемы решились, но после нескольких минут езды начиналась сильнейшая головная боль. Инфразвук не воспринимается ухом, но на организм воздействует.

Работа застопорилась на несколько месяцев. Я чуть не отказался от задумки, но наконец осознал, в чем ошибка. Не нужно трясти массивные листы многослойного ударопрочного стекла. Они весят до десяти килограммов. Следует использовать лишь тонкий наружный слой. Достаточно полоски в несколько микрон, чтобы вибрации отгоняли дождевую воду.

Я прочел все, что нашел о поверхностных волнах, преобразователях, согласовании импеданса…

— Ух ты! А попроще можно?

— Если честно, нет. В итоге нашелся способ сосредоточения вибраций нужной частоты на очень тонком поверхностном слое. При этом основная масса стекла остается интактной. Если хотите подробностей, изучите патентную информацию.

— Поверю вам на слово, мистер Эмерсон. А теперь следующий гость…

Ни одного вопроса о знаменитом однофамильце (родственниками, по сведениям изобретателя, они не были)! Возможно, в Лондоне, где снималась передача, не настолько увлекались трудами выдающегося трансцеденталиста из Новой Англии[10].

В Америке ни один интервьюер не упускал случая превознести Роя за изобретение апокрифической «лучшей мышеловки»[11]. Автомобильная промышленность быстро сориентировалась и проторила дорожку к его двери; прошло немного лет, и почти весь мир перешел с «дворников», напоминающих маятники метронома, на устройства для очистки стекла звуковыми волнами. И, что гораздо важнее, благодаря улучшению видимости в плохую погоду предотвратились тысячи аварий.

Последняя модель изобретения Эмерсона стала новым прорывом. Вновь ему сильно повезло, что никто не додумался до этого раньше.

«Мерседес Гидро-04» почти бесшумно катился по Парк- авеню, воплощая приевшийся рекламный слоган: «Выхлопы вашей машины пригодны для питья!» На центр города словно обрушился муссон: идеальные условия для проверки волнового очистителя стекол «Марк-5». Эмерсон сидел рядом с личным шофером (которым, естественно, успел обзавестись) и настраивал электронную аппаратуру, записывая ход эксперимента на диктофон.

По обеим сторонам проспекта возвышались плотные ряды зданий. Казалось, машина скользит между омытыми дождем стенами стеклянного туннеля. Эмерсон ездил этим маршрутом сотни раз, но только теперь на него снизошло озарение. Очевидная идея парализовала изобретателя.

Отдышавшись, он проговорил в микрофон автокома:

— Соедини с Джо Уикрэмом.

Его юрист, загоравший на яхте неподалеку от Большого Барьерного рифа, слегка удивился звонку.

— Рой, ты дорого заплатишь за это вторжение. Из-за тебя я не загарпунил марлина.

У Эмерсона не было настроения выслушивать подобные глупости.

— Джо, назрел вопрос. В патенте оговорены все области применения устройства или только ветровое стекло автомобиля?

Уикрэм, видимо, решил, что клиент сомневается в его профессионализме, и ответил обиженным голосом:

— Разумеется. Почему, ты думаешь, я добавил абзац насчет адаптивных контуров, позволяющих автоматически менять конфигурацию и размеры? Решил запустить новую линейку солнечных очков?

— Интересный вариант. Но сейчас у меня в голове нечто посерьезнее. Волновой очиститель отгоняет не только воду. Он стряхивает и грязь тоже, так? Когда ты в последний раз видел машину с заляпанным ветровым стеклом?

— Давно. Но не задумывался об этом, пока ты не спросил.

— Спасибо. Это все. Удачной рыбалки.

Эмерсон откинулся на спинку сиденья и принялся прикидывать в уме, насколько реальна его задумка. Он гадал, сравнится ли площадь ветровых стекол всех автомобилей Нью-Йорка с площадью стекол здания, вынырнувшего из- за поворота справа от «мерседеса».

Рой намеревался отменить целую профессию. Скоро армии мойщиков окон придется искать новую работу.

До сих пор Эмерсон был всего лишь миллионером. Теперь он рисковал стать настоящим богачом.

Скучающим богачом…

4. СИНДРОМ СТОЛЕТИЯ.

В пятницу, тридцать первого декабря 1999 года, часы пробили полночь. Большинство образованных людей понимали, что двадцать первый век придет только через год. Неделями средства массовой информации растолковывали людям простой факт: западный календарь начинается с первого, а не с нулевого года. До конца двадцатого столетия еще двенадцать месяцев.

Однако три нуля слишком сильно действовали на обывателей; массами овладело ощущение «конца круга». Грядущие праздники обрели сакральный смысл; но первому января 2000-го суждено было разрядить общее напряжение. Разве что некоторые киношники пытались поддерживать ажиотаж.

На практике же наступление года с тремя нулями на конце вело к серьезным проблемам. Сорок лет назад о них никто не задумывался. Начиная с шестидесятых все больше расчетов производилось с помощью компьютеров. В нескончаемых оптических и электронных накопителях данных хранилась информация о триллионах банковских переводов — то есть весь бизнес планеты.

Естественно, большинство документов содержало дату. В начале последнего десятилетия двадцатого века финансовый мир содрогнулся от шока. Внезапно — и слишком поздно — он осознал, что в большинстве дат отсутствует очень важный компонент.

Сотрудники банков и бухгалтеры, непрестанно ведя учет всему и вся, крайне редко добавляли цифры «19» в графу «год». Два первых знака воспринимались как само собой разумеющееся. Однако компьютеры не обладают тем, что человек зовет «здравым смыслом». Стоит забрезжить рассвету года под номером «00», как мириады электронных зануд решат, что попали в прошлое: «00», очевидно, меньше, чем «99». Выходит, сегодняшний день раньше вчерашнего ровно на девяносто девять лет. Попробуйте пересчитать все капиталовложения, проценты и залоги, исходя из этого… Международному сообществу грозил хаос невообразимых масштабов. Катастрофа свела бы на нет все достижения в области искусственного интеллекта, оказавшегося на поверку искусственной тупостью. В сравнении с предстоящим ужасом померк бы даже «черный вторник», пятое июня 1995 года, когда испорченный чип в Цюрихе поднял банковскую ставку до ста пятидесяти процентов вместо пятнадцати.

В мире не хватало программистов, чтобы проверить миллиарды финансовых документов и, где нужно, добавить префикс «19». Единственным разумным решением было создать специальную процедуру для выполнения этой задачи и внедрить ее во все специализированные программы как доброкачественный вирус.

Последние годы двадцатого века тысячи блестящих программистов участвовали в марафоне по созданию «вакцины-99». Для многих он превратился в поход за новым Священным Граалем. В начале 1997-го появилось несколько несовершенных версий, уничтоживших всю информацию на жестких дисках покупателей, поспешивших использовать сторонние процедуры без должного тестирования. В то время юристы весьма преуспели в сооружении исков по возмещению ущерба.

Эдит Крейг принадлежала к маленькому пантеону знаменитых женщин-программистов, во главе которого стояла наделенная трагической судьбой дочь поэта Байрона Ада, леди Лавлейс. За Адой последовала Грейс Хоппер[12], а за ней — доктор Сьюзен Келвин[13]. С помощью десятка ассистентов и одного компьютера «Супер-Крей» Эдит Крейг разработала программу «Двойной ноль». Двести пятьдесят строк кода способны были подготовить любую хорошо организованную финансовую систему к встрече двадцать первого века. Программа работала даже с плохо структурированными приложениями. Она расставляла компьютерные эквиваленты красных флажков в опасных зонах, где требовалось вмешательство человека.

Населению Земли повезло: первое января 2000 года пришлось на субботу. У большей части населения планеты наступили выходные. Люди спокойно лечились от похмелья и готовились к моменту истины, предстоящему в понедельник утром.

На следующей неделе рекордное число фирм обанкротилось. Поступления на их счета превратились в мусор. Те же, кому хватило ума и предусмотрительности приобрести и установить программу «Двойной ноль», уцелели. Эдит Крейг стала богатой, знаменитой… и счастливой.

Но богатство и слава — все, что у нее осталось.

5. СТЕКЛЯННАЯ ИМПЕРИЯ.

Рой Эмерсон никогда не думал, что станет богачом, и не был подготовлен к столь суровому испытанию. Сначала он наивно планировал нанять экспертов, чтобы присматривать за стремительно растущим состоянием и освободить время для более полезных дел. Однако скоро он обнаружил, что хитрая задумка работает плохо: деньги давали свободу, но вместе с ней приносили ответственность. Возникло невероятное число решений, принять которые предстояло ему самому, и приходилось проводить угнетающее количество часов с юристами и бухгалтерами.

На полпути к первому миллиарду он стал председателем совета директоров, включающего кроме него самого четырех членов: его мать, старшего брата, младшую сестру и Джо Уикрэма.

— Почему бы не взять Диану? — поинтересовался он у Джо.

Поверенный Эмерсона глянул на клиента поверх очков. Архаичный аксессуар, как хотелось верить юристу, придавал ему определенную пикантность в эпоху десятиминутной хирургической коррекции зрения.

— Родители, братья и сестры, — пояснил Джо, — это навсегда. Жены приходят и уходят. Кому, как не тебе, это знать. Не подумай, я не намекаю…

Джо оказался прав: Диана действительно ушла, как до нее ушла Глэдис. Расставание получилось мирным, но дорогостоящим. Подписав последние документы, Эмерсон на несколько месяцев исчез в мастерской. Вышел он оттуда без свежих изобретений. Слишком много времени ушло на освоение нового оборудования; пустить его в ход так и не удалось. Джо поджидал начальника с очередным сюрпризом.

— Это стоит твоего драгоценного времени, — произнес он. — Тебе оказывают большую честь: фирму «Паркинсон» в Англии знает каждый. Основана больше двухсот лет назад. Они впервые приглашают на пост директора не члена семьи. Более того, иностранца.

— Ха! Наверняка хотят вливаний капитала.

— Безусловно. Однако сделка в ваших общих интересах. Они тебя уважают. Сам понимаешь, во что ты превратил мировой стекольный бизнес.

— Мне нацепить цилиндр и эти, как они называются… гетры?

— Если пожелаешь быть представленным при дворе. Только свистни, эти ребята без труда все организуют.

К немалому удивлению Эмерсона, предложение англичан обернулось не только интересными встречами, но и послужило стимулом для движения вперед. Он вошел в совет директоров фирмы «Паркинсон» и стал посещать собрания совета в лондонском Сити раз в два месяца. До этого новоиспеченный миллиардер считал, что разбирается в своем бизнесе. Очень скоро он осознал собственное невежество.

Всю жизнь Эмерсон воспринимал обычное листовое стекло, обеспечившее его большей частью состояния, как нечто завершенное, вещь в себе. Однако оно имело поразительную историю. Изобретатель в жизни не задавался вопросом, как его производят. Он считал, что стекло делают из расплавленной массы, прокатывая ее между гигантскими роликами.

До середины двадцатого века так и происходило. Грубые листы требовалось полировать часами. Это стоило немалых денег. Затем некий безумный англичанин сказал: «Давайте отдадим тяжелую работу гравитации и силе поверхностного натяжения! Пусть стекло плывет по реке расплавленного металла. Тогда оно автоматически обретет идеально гладкую поверхность…».

Через несколько лет, когда затраты на апробацию идеи составили несколько миллионов фунтов стерлингов, коллеги англичанина перестали смеяться. За сутки «плавучее стекло» сделало прочие методы производства устаревшими.

Эмерсона впечатлил этот эпизод истории технологии. Он усмотрел в нем параллели со своим прорывом. Однако ему достало смелости признать, что от англичанина потребовалось много больше храбрости и жертв. «Таково различие между гением и талантом», — пожимал он плечами.

Изобретателя зачаровало и древнее искусство стеклодувов. Технике не удалось целиком его вытеснить и вряд ли когда-нибудь удастся. Эмерсон наведался в Венецию, нервно прячущуюся за дамбами, сооруженными по голландской технологии, и полюбовался чудесами в тамошнем Музее стекла. Разглядывая некоторые экспонаты, он не мог поверить, что человеку по силам создать такое. Как их удалось перевезти в целости и сохранности из места изготовления? Казалось, нет границ, нет пределов для стекла. Из него создавались самые невероятные вещи. И спустя две тысячи лет обнаруживаются все новые области его применения.

Однажды на особенно скучном заседании директоров Эмерсон почти дремал, любуясь куполом собора Святого Павла, стоящего неподалеку. Здание, где заседал совет, оказалось в числе немногих счастливчиков, переживших коммерческую алчность и архитектурный вандализм.

Совету директоров оставалось одолеть еще два пункта повестки дня и перейти к пункту «разное». Лишь после этого предприниматели могли отправиться на превосходный ланч в пентхаусе.

Слова «давление в четыреста атмосфер» заставили Эмерсона очнуться. Сэр Роджер Паркинсон цитировал письмо. Он держал бумагу с таким видом, словно это было неизвестное доселе насекомое. Эмерсон быстро просмотрел листы в толстой папке, лежавшей перед ним на столе, и нашел нужную копию.

Бесконечные официальные титулы отправителя на гербовой бумаге ничего не говорили американцу, однако он одобрительно кивнул, поскольку в письме значился адрес — Линкольнз-Инн-Филдз. В самом низу, словно учтивый кашель, располагалась отметка «Осн. 1803», едва различимая невооруженным глазом.

— Имена клиентов он не указывает, — констатировал молодой тридцатипятилетний Джордж Паркинсон. — Интересно.

— Кто бы это ни был, — вмешался Уильям Паркинсон-Смит — тайно обожаемая «паршивая овца» семейства, человек, чьи домашние скандалы постоянно обсасывали средства массовой информации, — похоже, он сам не понимает, чего хочет. Зачем такой разброс размеров? Радиус от миллиметра, господи боже, до полуметра.

— Поплавки, оторвавшиеся от японских рыболовных сетей, — вмешался Руперт Паркинсон, знаменитый яхтсмен-гонщик, — примерно соответствуют по размеру самым крупным шарам из запрошенных. Они плавают по всему Тихому океану и образуют забавные орнаменты.

— Если говорить о более мелких шариках, на ум приходит только одна сфера применения, — напыщенно изрек Джордж. — Ядерная энергетика[14].

— Глупости, дядя, — возразила Глория Виндзор-Паркинсон (серебряный призер в беге на сто метров Олимпиады 2004 года). — От этой идеи отказались несколько лет назад. И те микросферы были совсем крошечные, меньше миллиметра. Большие применялись только для водородных бомб.

— Кстати, взгляните, сколько шаров они хотят, — заметил Арнольд Паркинсон (мировой авторитет в области искусства прерафаэлитов). — Хватит, чтобы битком набить Альберт-Холл.

— Говоришь названиями песенок «Битлз»? — осведомился Уильям.

Наступила задумчивая пауза, сменившаяся торопливым щелканьем клавиш. Глория, как водится, всех опередила.

— Ты почти удивил нас, дядя Билл. Только это не название, а строчка. Песня называется «День из жизни», с альбома «Сержант Пеппер». Не думала, что ты увлекаешься классической музыкой.

Сэр Роджер не стал прерывать поток свободных ассоциаций. Ему ничего не стоило прекратить бесполезные разговорчики, лишь вздернув брови. Но старик был слишком мудр, чтобы торопить события. Он знал, как часто подобные безумные заседания приводят к интересным выводам и судьбоносным решениям, до которых ни за что не удалось бы дойти, используя формальную логику. И даже если от пустой болтовни не выходило пользы фирме, заседания помогали членам разбросанного по миру семейства лучше узнавать друг друга.

На этот раз собрание Паркинсонов потряс Рой Эмерсон (символически присутствующий янки). Идея формировалась в его сознании последние несколько минут. Упоминание Руперта о японских стеклянных поплавках послужило первым слабым намеком, но Эмерсон не породил бы законченной мысли, не случись вдруг необычного совпадения, о которых обычно пишут в книжках.

Американец сидел напротив портрета Бэйзила Паркинсона (1874–1912). Все знали, где умер Бэйзил Паркинсон, хотя точные обстоятельства его смерти по-прежнему оставались туманными.

Некоторые утверждали, что он пытался переодеться женщиной, чтобы попасть на последнюю шлюпку. Другие видели, как он оживленно беседовал с главным конструктором Эндрюсом[15], не обращая внимания на ледяную воду, доходившую до щиколотки. Члены семейства горячо поддерживали последнюю версию. Два блестящих инженера вполне способны вести разговор на интересующую обоих тему даже в последние минуты жизни.

Эмерсон нервно кашлянул. Возможно, его сейчас осмеют…

— Сэр Роджер, — начал он, — у меня возникла безумная идея. Все вы знаете, какая поднялась жуткая шумиха, сколько ведется разговоров по поводу столетия этого печального события, а ведь до две тысячи двенадцатого года всего пять лет. Несколько миллионов пузырей из прочного стекла вполне достаточно для мероприятия, о котором не говорит только ленивый. Думаю, наш таинственный потенциальный клиент собрался поднять «Титаник».

6. «НЕЗАБЫВАЕМАЯ НОЧЬ».

Результаты трудов Дональда Крейга видели почти все люди на Земле, однако его слава не сравнилась бы со славой жены. Богатства он, как и Эдит, добился благодаря успехам в программировании. Их встреча была неизбежна. Будущие молодожены использовали суперкомпьютеры для решения проблем, возникших лишь в последнем десятилетии двадцатого века.

В середине девяностых киностудии и телекомпании неожиданно осознали: им грозит непредвиденный, пусть и закономерный кризис. Многие классические киноленты — надежный капитал грандиозной развлекательной индустрии — теряли ценность. Все меньше людей досматривали их до конца. Миллионы зрителей с отвращением выключали телевизоры, не в силах терпеть вестерны, боевики о Джеймсе Бонде, комедии Нила Саймона[16], исторические драмы. О причинах столь лютой ненависти в былые времена даже не задумались бы. Дело оказалось вот в чем: в фильмах показывали курящих людей.

Отчасти столь крутую перемену общественного мнения определила эпидемия СПИДа девяностых годов. Но число жертв этого отвратительного синдрома, второй чумы двадцатого века, оказалось несравненно меньше количества умерших от других болезней. Миллионы курильщиков гибли в страшных муках от своего убийственного пристрастия. В их числе и отец Дональда. Свою работу Крейг воспринимал как уплату долга, месть, поэтическое возмездие. Сын заработал не одно состояние, «чистя» классические киноленты и спасая новое поколение зрителей от монстра, отнявшего жизнь отца.

Некоторые фильмы настолько пропитались табачным дымом, что «отмыть» их казалось невозможно. Однако в потрясающем числе случаев умелая компьютерная обработка убирала оскорбительные сигареты из рук актеров и пепельницы со столов. Техника, столь ловко смешивающая реальный и воображаемый миры в столь знаковых картинах, как «Кто подставил кролика Роджера», имела массу других областей применения, и не все они были легальными. Однако, в отличие от видеошантажистов, Дональд Крейг имел право заявить, что выполняет полезный социальный заказ.

Он познакомился с Эдит на премьере «вычищенной» им «Касабланки». Девушка сразу подсказала, как сделать картину еще лучше. Хотя знакомые шутили, что он женился на Эдит из-за ее алгоритмов, брак вышел успешным и на личном, и на профессиональном фронте. По крайней мере, был таким первые несколько лет…

— … Работа, кажется, несложная, — произнесла Эдит Крейг, когда с экрана исчезли последние титры. — На весь фильм всего четыре проблемные сцены. Как же приятно иметь дело со старым черно-белым кино!

Дональд молчал. Не хотелось признаваться, насколько сильно потряс его фильм. На щеках до сих пор не высохли слезы. «Что же, — думал он, — так трогает меня?» В фильме показана реальная история, по-прежнему известны имена сотен людей, смерть которых изображена на экране, пусть в исполнении актеров… Нет, этого мало. Есть что-то еще. Не настолько он сентиментален и слезлив…

Эдит не обратила внимания на эмоции Дональда. Выведя на экран первую секвенцию кадров, женщина задумчиво смотрела на замершие изображения.

— Начнем с кадра три тысячи семьсот пятьдесят один, — деловито произнесла она. — Поехали… Мужчина закуривает сигару… Мужчина справа говорит… Сцена заканчивается кадром четыре тысячи четыреста тридцать два… Вся последовательность занимает сорок пять секунд… Какова клиентская политика насчет сигар?

— В случае исторической необходимости позволительно не удалять. Помнишь ретроспективу с Черчиллем? Нельзя было притвориться, будто он не курит.

Эдит зашлась своим фирменным лающим смехом, все больше раздражающим Дональда.

— Не представляю Уинстона без сигары. Он, похоже, не особо страдал от табака. Как-никак дожил до девяноста!

— Просто повезло. Вспомни беднягу Фрейда. Сколько лет он промучился, пока врач не согласился убить его. Ближе к концу раны так смердели, что даже собака Зигмунда отказывалась к нему подходить.

— Значит, по твоему мнению, историчность не пострадает, если мы отнимем сигары у миллионеров девятьсот двенадцатого года?

— Именно. На ход истории они никак не влияют, так что все нормально. Голосую за чистку.

— Хорошо. Шестой алгоритм справится. Добавим пару-тройку подпроцедур…

Пальцы Эдит запорхали над клавиатурой. Она ввела команду. Жена научилась не спорить с решениями Дональда в подобных вещах; он слишком эмоционально относился к работе, хотя прошло уже двадцать лет с тех пор, как юный Дональд наблюдал за медленной смертью отца.

— Кадр шесть тысяч девяносто три, — проговорила Эдит. — Шулер обкуривает жертв. У ребят слева сигары, но не думаю, что зрители их заметят.

— Ладно, пусть остаются, — неохотно согласился Дональд. — Давай попробуем вырезать облачко дыма справа. Попытайся убрать с помощью алгоритма тумана.

«Так странно выходит, — думал он. — Одно приводит к другому, второе — к третьему, и дальше по цепочке. В конце концов мелкими шагами приходишь к цели, никак не связанной с отправной точкой». Несложная с виду проблема ликвидации дыма и восстановления скрытых пикселей на частично испорченных изображениях привела Эдит в мир теории хаоса, непрерывных функций и неевклидовой метагеометрии.

Затем она переключилась на доминирующее направление математики последнего десятилетия двадцатого века — фракталы. Дональда стало волновать, что жена уделяет столько времени изучению чудесных пейзажей, рождающихся в ее мозгу. Он считал ее увлечение бессмысленным.

— Готово, — продолжала Эдит — Теперь посмотрим, как справится подпроцедура пятьдесят пять. Взгляни, кадр девять тысяч восемьсот семьдесят три — сразу после столкновения… Мужчина перебирает льдинки на палубе. Обрати внимание на тех, кто за ним наблюдает. Группа людей слева.

— Ничего страшного. Пропустим. Дальше.

— Кадр двадцать одна тысяча триста девяносто семь. Боюсь, эту секвенцию не спасти. Сплошные сигареты, и вдобавок курящий мальчишка. На вид лет шестнадцать-семнадцать. К счастью, сцена не особо важная.

— Да, просто вырежем кадры. Еще что-нибудь?

— Нет. Только звуковая дорожка, начиная с кадра пятьдесят две тысячи семьсот шестьдесят три. Сцена в спасательной шлюпке. Разгневанная дама восклицает: «Как этот мужчина смеет курить в такой ситуации! Отвратительно!» Но жертву ее гнева мы не видим.

Дональд рассмеялся.

— Забавная реплика. Оставь, как есть.

— Хорошо. Понимаешь, что это значит? На работу уйдет всего пара дней. Аналогово-цифровое преобразование мы уже сделали.

— Да… Но клиенту нужно представить все так, будто дело попалось не из легких. Кстати, когда он просил закончить?

— В кои-то веки не «ко вчерашнему утру». Сейчас только две тысячи седьмой. До векового юбилея — пять лет.

— Это меня и смущает, — задумчиво проговорил Крейг. — Почему так рано?

— Дональд, ты новости смотришь? Люди строят долгосрочные планы и пытаются заработать деньги, хотя вслух об этом не говорят. Предстоит многое сделать, прежде чем поднимут «Титаник».

— Никогда не принимал эти сообщения всерьез. Корабль сильно разрушен, разбит на два куска.

— Говорят, именно поэтому подъем будет гораздо проще. Любые инженерные проблемы можно решить, нужно лишь вложить побольше денег.

Дональд молчал. Он едва расслышал слова Эдит. В его сознании снова и снова прокручивалась сцена из фильма. Он будто видел ее на экране; теперь понятно, почему Крейг плакал в темноте.

«Прощай, дорогой сын», — прошептал молодой английский аристократ спящему мальчику. Ребенка передали в спасательную шлюпку. Он больше никогда не увидит отца.

Прежде чем погибнуть в ледяных водах Атлантики, англичанин узнал и полюбил сына, и Дональд завидовал ему. Эдит заявила мужу о своем твердом решении еще до того, как шлюпка отошла от гибнущего корабля. Жена подарила ему дочь. Но Аде Крейг не суждено получить брата.

7. ТРЕТЬЯ ПЕРЕДОВИЦА.

Из лондонской «Таймс» (перепечатка), 15 апреля 2007:

«ЗАБЫВАЕМАЯ НОЧЬ? Некоторые творения, созданные человеческими руками, наделены способностью сводить людей с ума. Первыми в голову приходят мысли о Стоунхендже, египетских пирамидах и страшных статуях с острова Пасхи. Эти сооружения успели обрасти безумными теориями и даже околорелигиозными культами. Ныне появился очередной пример забавного помешательства на реликвиях прошлого. Через пять лет минует ровно век со дня самой знаменитой морской катастрофы — гибели роскошного лайнера "Титаник", отправившегося в "свадебное путешествие" в 1912 году. Множество писателей и режиссеров создали произведения по мотивам его трагической гибели. Даже Томас Харди разродился стихотворением (на удивление слабым, стоит отметить) под названием "Схождение двоих". Семьдесят три года гигантский корабль, памятник полутора тысячам мужчин, женщин и детей, погибших вместе с ним, покоился на дне Атлантического океана; казалось, никогда человек больше не потревожит его. Но в 1985 году, благодаря революционным достижениям в области строительства субмарин, затонувший корабль обнаружили. Сотни печальных реликвий извлекли из морской пучины на свет божий. Даже в то время многие сочли акт разворовывания гробницы кощунственным. Теперь же, судя по слухам, планируются еще более амбициозные акции. Для подъема корабля созданы различные консорциумы (пока неизвестно наверняка, какие именно). Естественно, сильнейшие повреждения судна не берутся в расчет. Честно говоря, проекты выглядят абсурдными. Мы верим, что никто из читателей не впадет в искушение и не станет вкладывать деньги в это сомнительное предприятие. Допустим, инженерные проблемы удастся разрешить. Но что человечеству делать с пятьюдесятью тысячами тонн ржавого железа? Морским археологам давно известно, что металлические предметы — за исключением, конечно, золота — после долгого пребывания в воде быстро разлагаются при контакте с воздухом. Защита "Титаника" и его сохранение, возможно, обойдутся дороже, чем подъем. Не стоит сравнивать эту затею с подъемом "Вазы" или "Мэри Роуз". Трансокеанский лайнер — не "капсула, в которой запечатано время", не артефакт, открывающий окно в утраченную эпоху. Двадцатый век описан историками подробнее, чем иногда хотелось бы. Изучив останки корабля, покоящегося в четырех километрах от Гранд-Бэнкс вблизи Ньюфаундленда, мы не узнаем ничего нового. Нет нужды навещать "Титаник", чтобы вспомнить важнейшие его уроки — опасность излишней самоуверенности, технического высокомерия. Чернобыль, "Челленджер", "Лагранж-3" и первая экспериментальная установка термоядерного синтеза показали, к чему приводит подобная дерзость. Безусловно, нельзя забывать о той великой трагедии. Но мы обязаны позволить "Титанику" покоиться с миром».

8. ЧАСТНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ.

Рой Эмерсон ни за что не признался бы в этом даже себе. Его разбирала скука. Бывало, он бродил по своей великолепно оборудованной мастерской, среди блестящих машин, инструментов, штабелей электроники, не в силах решить, с какой дорогостоящей игрушкой побаловаться сегодня. Порой он подключался к проектам бесчисленных сетевых «журналов» и работал с группой единомышленников-любителей, разбросанных по миру. Он редко знал имена коллег, только номера телефонов, да и те чаще всего хитро шифровались. Свои же координаты он не оставлял из осторожности. С тех пор как Эмерсона включили в список ста богатейших людей США, он познал цену анонимности.

Проходило несколько недель — и очередной проект терял новизну и свежесть. Эмерсон «отключал» безымянных партнеров по игре и менял идентификационный код, чтобы те его не доставали. Потом он несколько дней обильно пил и просматривал сайты, содержание которых шокировало бы пионеров цифровой связи.

Изредка — после того, как многострадальный Джо Уикрэм досконально проверял всю информацию — Эмерсон откликался на заинтриговавшее его объявление об оказании «личных услуг». Результаты редко его удовлетворяли и не способствовали повышению самооценки. Новость о том, что Диана вторично вышла замуж, его ничуть не удивила. На несколько дней он впал в депрессию и решил смутить ее вульгарно дорогим свадебным подарком.

От бессмысленных игр и отсутствия работы Эмерсон тупел. Неожиданно жизнь его встрепенулась всего за сутки. Изобретателю позвонил Руперт Паркинсон, путешествующий на яхте в южной части Тихого океана.

— Канал надежно зашифрован? Не прослушивается? — неожиданно спросил Руперт.

— Ну… обычно это меня не волнует. Можно переключиться на НСА-два, если приспичит. Единственный недостаток — при разговорах на больших расстояниях возникают помехи. Говорите помедленнее и не особо усердствуйте с оксфордским акцентом.

— Хорошо, будет вам кембриджский. И гарвардский. Поехали.

После пятисекундной паузы, наполненной странными попискиваниями и щелчками, Руперт Паркинсон вернулся на связь.

— Меня слышно? — проговорил он узнаваемым, но слегка искаженным голосом. — Отлично. Так вот… Помните последнее заседание совета директоров? Разговор насчет стеклянных шариков?

— Конечно, — ответил Эмерсон, вздрогнув; он снова задумался, не выставил ли себя дураком. — Вы собирались все проверить. Ну что, я был прав?

— Так точно, старина. Попали в точку. Наши юристы долго кормили их юристов дорогущими блюдами в лучших ресторанах мира. Вместе мы кое-что подсчитали. Имя клиента выяснить не удалось, но догадаться несложно. Британская видеосеть — не имеет значения, какая именно — решила снять потрясающий сериал в реальном времени. Кульминацией должен стать подъем корабля. Но телевизионщики утратили интерес, осознав, сколько это удовольствие будет стоить. Сделка сорвалась.

— Жаль. И сколько же им пришлось бы выложить?

— Производство шаров для подъема пятидесяти кило- тонн — не меньше двадцати миллионов долларов. Но это лишь начало. Изделия надо доставить на место, тщательно распределить. Нельзя бездумно распихать шары по корпусу. Они просто-напросто разорвут корабль. И речь только о носовой секции, конечно. Разбитая корма — отдельная проблема.

Еще нужно оторвать корабль от дна. Он наполовину ушел в ил. Значит, потребуется куча работы под водой, а техники, способной функционировать на глубине в четыре километра, не так много. В итоге дельце обойдется не меньше чем в сотню миллионов. Скорее всего, не в одну сотню.

— Стало быть, сделки не будет. Зачем тогда звонить мне?

— Не думал, что спросите. Видите ли, я кое-что затеял. Небольшое частное дело. Мы, Паркинсоны, в свое время вкладывали деньги в этот кораблик. Там покоится мой прапрадед — или, по крайней мере, его багаж. В каюте номер три по правому борту.

— Полагаю, багаж стоит сотню мегабаксов?

— Вполне вероятно. Но это не столь важно; есть вещи, не имеющие цены. Вы слышали об Андреа Беллини?

— Какой-то бейсболист?

— Он был величайшим венецианским стеклодувом. До сих пор неизвестно, как он сделал кое-какие свои… Словом, в семидесятых годах девятнадцатого века моим предкам удалось приобрести, что называется, сливки из коллекции Музея стекла. Это великое сокровище, уровня эльгинского мрамора[17], если понимаете, о чем я. Много лет коллекцию пытался перекупить Смитсоновский институт, но мы всегда отказывали. Не предоставляли экспонатов даже для временных выставок. Слишком рискованно переправлять столь ценный груз через Атлантику. Но когда кое-кто построил непотопляемый корабль, на транспортировку решились.

— Очаровательно. Кстати, вспомнил. Я видел работы Беллини во время последней поездки в Венецию. Но разве при аварии стекло не разбилось?

— Почти уверен, что нет. Экспонаты мастерски упаковали, сами понимаете. К тому же масса посуды на корабле не пострадала, хотя о ней никто не позаботился. Помните обеденный сервиз «Белая звезда», выставлявшийся на «Сотбис» пару лет назад?

— Хорошо, допустим. Но мне кажется, несколько экстравагантно поднимать целый корабль ради нескольких ящиков.

— Согласен. Но я назвал лишь одну причину, по которой Паркинсонам стоит поучаствовать.

— Есть другие?

— Вы заседаете в совете достаточно долго, чтобы понять: реклама никогда не повредит. Весь мир узнает, чья продукция поспособствовала подъему корабля.

«Все равно мало», — подумал Эмерсон. Дела у Паркинсонов шли в гору. И далеко не всякая реклама хорошо повлияет на имидж компании. Для многих останки «Титаника» стали почти священными; они считали прикасающихся к ним гробокопателями и осквернителями могил.

Эмерсон знал, что люди порой скрывали истинные мотивы, а в некоторых случаях и сами о них не ведали. Войдя в совет директоров фирмы Паркинсонов, он сблизился с Рупертом. Тот был ему симпатичен, хотя называть его близким другом Эмерсон бы не стал. Постороннему трудно по- настоящему сойтись с членом семьи Паркинсонов.

Руперт имел свои счеты с морем. Пять лет назад оно отняло у него прекрасную двадцатиметровую яхту «Аврора». Во время жестокого шторма неподалеку от Сцилл сломалась мачта. Удар о жуткие скалы, собравшие за века богатый урожай жертв, разнес судно вдребезги. По счастливой случайности Руперта на борту не оказалось. То было рутинное плавание — прогулка от Коуза до Бристоля для дозаправки. Пропала вся команда, включая шкипера. Руперт Паркинсон все еще не оправился от потрясения. Все знали, что он потерял не только яхту, но и женщину, которую любил. Маска плейбоя, тщательно им созданная, стала просвечивать.

— Захватывающая история, Руперт. Но что у вас на уме? Наверняка рассчитываете привлечь меня!

— И да, и нет. Пока процесс находится в стадии… как же это называется… мысленного эксперимента. Хочется проверить, насколько осуществим проект. Я готов лично финансировать этот этап. Позже, если результат окажется положительным, представлю его на заседании совета директоров.

— Но… сто миллионов! Компания ни за что не рискнет такой суммой! Вкладчики засадят нас за решетку. Или, возможно, в психушку, но это другой разговор.

— Проект может оказаться еще дороже. Я не жду, что Паркинсоны выложат всю сумму. Быть может, двадцать — тридцать миллионов. У меня есть друзья, готовые рискнуть соизмеримыми суммами.

— Все равно недостаточно.

— Именно.

На линии повисла тишина. Ее нарушали лишь едва различимые сигналы работавшего в реальном времени декодера. Аппарат безуспешно старался что-нибудь расшифровать.

— Хорошо, — наконец изрек Эмерсон. — Готов вложиться пятьдесят на пятьдесят с вами. По крайней мере, в мысленный эксперимент, как вы выразились. Надеюсь, у вас есть эксперт? Я его знаю?

— Думаю, да. Джейсон Брэдли.

— О! Мужик с гигантским осьминогом.

— Это было второстепенное шоу. Но оцените, как оно улучшило его имидж.

— Думаю, и его жалованье тоже. Вы уже беседовали с ним? Он заинтересован?

— Очень. С другой стороны, проект — лакомый кусочек для всех фирм, причастных к морской инженерии. Не сомневаюсь, многие согласятся вложить средства или, по крайней мере, работать без прибыли, исключительно ради рекламы.

— Ладно, действуйте. Но я все еще считаю вашу затею пустой тратой денег. Зато мы получим на редкость дорогое чтиво, когда мистер Брэдли подготовит отчет. К тому же не возьму в толк, что вы собираетесь делать с пятьюдесятью тоннами ржавого железа.

— Не беспокойтесь. У меня есть пара-тройка идей. Не хочу заранее распространяться. В случае успеха проект со временем окупится. Быть может, вы даже получите прибыль.

Эмерсон сомневался, что «вы» — случайная оговорка. Знатный ловкач, Руперт точно знал, что делает. Он прекрасно понимал: собеседник, настроенный лояльно, в состоянии оплатить проект целиком, если пожелает.

— Еще момент, — продолжил Паркинсон. — Пока я не дам «добро» — а я не дам, пока не получу отчет Брэдли, — никому ни слова. Особенно сэру Роджеру. Он решит, что мы рехнулись.

— А вы в этом сомневаетесь? — хмыкнул Эмерсон.

9. ПОЧЕТНЫЕ ПРОРОКИ.

Кому: редактору лондонской «Таймс». От кого: от лорда Олдисса Брайтфаунта, О. М., Почетного президента Всемирной Ассоциации научной фантастики. Уважаемый сэр. Третья полоса Вашей газеты (от 7 апреля), касающаяся планов подъема «Титаника», вновь демонстрирует, насколько поразила человечество эта катастрофа — безусловно, страшнейшая в истории мореплавания. Как Вам известно, трагедия окутана тайнами и загадками. Приведу маленький пример. Гибель «Титаника» была с удивительной точностью описана за четырнадцать лет до того, как судно затонуло. В документальной книге Уолтера Лорда «Незабываемая ночь», написанной по горячим следам катастрофы, говорится о некоем романе малоизвестного автора Моргана Робертсона, датированном тысяча восемьсот девяносто восьмым годом. События в нем развиваются на вымышленном трансатлантическом лайнере, превосходящем размерами все корабли, построенные до него. Автор помещает на борт богатых и влиятельных людей и отправляет их на дно холодной апрельской ночью. Корабль Робертсона налетел на айсберг. По размерам, скорости, конструкции вымышленный лайнер неотличим от «Титаника». Количество пассажиров — три тысячи, шлюпок на всех не хватает… Корабли похожи, как близнецы-братья. Безусловно, чистой воды совпадение. Но есть момент, заставляющий кровь стынуть в жилах. Робертсон назвал лайнер «Титаном». Хотелось бы отметить, что мои соратники, писатели-фантасты, тоже не обошли «Титаник» вниманием. Два представителя нашей славной профессии присутствовали на лайнере в качестве пассажиров. Первый, Жак Фатрелл, сейчас почти забыт. Его национальная принадлежность точно не известна. Однако к тридцати семи годам, опубликовав «Мыслящую машину» и «Дело о пропавшем ожерелье», он достиг известности. Автор имел средства на путешествие первым классом. Вместе с ним плыла жена. Как Вам известно, девяносто семь процентов обеспеченных дам с верхней палубы и пятьдесят пять — с нижней, из третьего класса, выжили. Жена моего коллеги уцелела в катастрофе. Гораздо более знаменит человек, написавший единственную книгу под названием «Путешествие в иные миры». Ее опубликовали в тысяча восемьсот девяносто четвертом. Автор пишет о невероятном странствии по Солнечной системе в двухтысячном году, упоминая антигравитацию и прочие чудеса. «Аркхем хаус» переиздал книгу к столетию фантаста. Назвав этого писателя знаменитым, я сильно принизил его известность. Он единственный, кого «Нью-Йорк Америкен» упомянула выше огромного заголовка в выпуске от 16 апреля 1912 года. Да, заголовок выглядел так: ОТ 1500 ДО 1800 ПОГИБШИХ. Я говорю о мультимиллионере Джоне Джейкобе Асторе. Порой его именуют самым богатым человеком в мире. Не уверен, что так, но самым богатым фантастом его можно называть смело. Вероятно, этот факт сильно огорчает поклонников покойного Л. Рона Хаббарда, если таковые еще существуют. С уважением, сэр, Искренне ваш, Олдисс Брайтфаунт, О. М., почетный президент ВАНФ

10. ОСТРОВ МЕРТВЫХ.

В любой профессии существуют авторитеты, чья слава редко выходит за границы небольшого кружка посвященных. Мало кто без специальной подготовки назовет лучшего в мире бухгалтера, дантиста, инженера-сантехника, страхового агента, агента похоронного бюро… а ведь это лишь малая часть не самых заметных, но очень важных сфер человеческой деятельности.

Однако некоторые пути заработка обязывают своих адептов постоянно оставаться на виду. Этих счастливчиков знает каждый. Прежде всего речь идет о людях искусства. Стоит стать «звездой» — и тут же о тебе услышит большая часть населения планеты. Сразу за искусством следуют спорт и политика. Как заметил бы какой-нибудь циник, не отстает от них и криминал.

Джейсон Брэдли не соприкасался ни с одной из четырех вышеозначенных сфер и не рассчитывал в один прекрасный день проснуться знаменитым. С плавания на «Гломар Эксплорере» миновало больше тридцати лет. Даже не носи эта история грифа «секретно», роль Джейсона в ней была слишком туманной, чтобы за счет ее прославиться. Правда, к Брэдли несколько раз обращались писатели в надежде обрести новые сведения об операции «Дженнифер». Их старания не увенчались успехом.

Но похоже, в ЦРУ полагали, что и одной-единственной книги о случившемся слишком много. Сотрудники управления до сих пор выдумывали различные трюки, желая обуздать неугомонных литераторов. Долгое время после 1974-го Брэдли периодически навещали вежливые джентльмены и напоминали о документах, подписанных им перед уходом в отставку. Они всегда являлись вдвоем и порой предлагали Джейсону сотрудничество. Однако добиться толковых объяснений, чего же от него хотят, не удалось ни разу. Джентльмены красочно описывали, какая «интересная и высокооплачиваемая» работа его ждет. Но он получал неплохие деньги с нефтяных разработок в Северном море и на искушения не поддавался. Последний раз хмурая парочка появлялась десять лет назад. Но без сомнения, досье Брэдли по-прежнему бережно хранилось в Лэнгли.

Задание, призванное сделать его знаменитым, поступило второго апреля. Джейсон сидел в собственном кабинете на сорок шестом этаже башни Тиг. Теперь она казалась малышкой в сравнении с хьюстонскими небоскребами более поздней постройки.

Сначала Брэдли решил, что его верный клиент Джефф Ролингс на день опоздал с розыгрышем. Джефф занимал ответственный пост исполнительного менеджера в «Гибернии». Тем не менее он славился недюжинным чувством юмора. На этот раз, однако, было не до шуток. Но Брэдли далеко не сразу принял проблему всерьез.

— Думаете, я поверю в это? — воскликнул он. — Разработка на миллион тонн закрылась из-за… осьминога?

— Не целиком, разумеется. Лишь первый коллектор, самый большой. Сорок с лишним баррелей в день. К платформе ведут пять трубопроводов. По ним полным ходом шла закачка. До вчерашнего дня.

Джейсон вспомнил, что внешне нефтяные платформы проекта «Гиберния» отдаленно напоминают осьминогов. От главного корпуса к десятку скважин, пробуренных на трехкилометровую глубину сквозь богатый нефтью песчаник, по дну тянутся щупальца-нефтепроводы. Трубы от нескольких отдельных скважин сходятся к производственному коллектору перед главной платформой.

Коллекторы представляют собой автоматизированные промышленные комплексы размером с многоквартирный дом. Они располагаются на дне, на глубине около ста метров. Каждый оснащен специальным оборудованием для работы со смесью газа, нефти и воды, поступающей под высоким давлением из глубинных резервуаров. Природа создала, спрятала и бережно сохранила эти богатства десятки миллионов лет назад. Отобрать их — не сама простая задача.

— Объясните толком, что случилось.

— Линия не прослушивается?

— Конечно нет.

— Три дня назад к нам стали поступать беспорядочные сигналы. Поток нефти шел нормально, поэтому поводов для тревоги не было. Потом вдруг перестали приходить данные с датчиков и отключились мониторы. Стало ясно: поврежден главный оптоволоконный кабель. Естественно, автоматика приостановила все процессы.

— Нефть не разлилась?

— Нет. Ловушка для конденсата пока работает.

— А дальше?

— По стандартной схеме. Спустили автономную камеру пятой модели. Угадайте, что произошло.

— Батарейки сели.

— Не-а. Ее и в коллектор-то толком не успели засунуть, как нечто перекусило трос.

— Что с драйвером управления?

— Автоматика, к счастью, отключается, так что шеф Дюбуа всегда может поработать руками.

— Значит, камеру потеряли. Дальше?

— Не потеряли. Мы точно знаем, где ее искать. Но показывает она только косяки рыб. Пришлось отправить вниз водолаза. Распутать кабель и глянуть, в чем проблема.

— Почему не воспользовались дистанционным устройством?

На любых морских нефтеразработках в запасе имелся не один подводный робот, способный функционировать удаленно. Времена водолазов давно прошли.

Собеседник Брэдли смутился.

— Боялся, что вы спросите. Случилась пара аварий. Два ДУ в ремонте. Остальных нельзя забирать с платформы «Авалон». Срочная работа.

— Да уж, неудача за неудачей. Поэтому вы позвонили в корпорацию «Брэдли». «Справимся с самой глубокой работой!» Давайте подробности.

— Избавьте меня от вашего заезженного слогана. Глубина всего девяносто метров. Водолаз нес стандартную гелиево-кислородную дыхательную смесь. Так вот… Вы слышали, как кричит человек с гелием в легких? Не самый приятный звук…

Мы его вытащили. Обретя дар речи, водолаз сообщил, что трубы перекрыты осьминогом. Тварь диаметром не меньше ста метров, клялся он. Глупо, конечно. Но без сомнения, там действительно засело какое-то чудище.

— Каким бы здоровенным ни был ваш зверек, небольшой заряд динамита заставит его пошевелиться.

— Слишком рискованно. Вы же знаете, как устроена платформа. Сами помогали устанавливать ее.

— Если камера работает, почему она не показывает осьминога?

— Удалось разглядеть щупальце. Но оценить размеры невозможно. Мы считаем, тварь дотянулась до коллектора. Как бы она не продолжила рвать кабели.

— Боитесь, что осьминог влюбился в ваши трубопроводы?

— Очень смешно. Думаю, этот гад нашел бесплатный обед. Ну, знаете — треклятый «эффект оазиса». О нем все время пишут.

Брэдли не слышал такого словосочетания. Подводные артефакты, даже не наносящие ощутимого вреда экологии, неудержимо привлекали обитателей моря. Они часто становились излюбленными местами рыболовов — как любителей, так и профессионалов. Порой Джейсон гадал, как рыбы выживали в море, прежде чем человечество щедро снабдило их кондоминиумами в виде разбросанных по дну останков кораблекрушений.

— Возможно, осьминога стоит чем-нибудь уколоть. Или угостить хорошей дозой инфразвука.

— Без разницы, как это будет сделано. Лишь бы не пострадало оборудование. Кажется, подходящая для вас с Джимом работенка. Он готов?

— Всегда готов.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до Сент-Джона? Есть рейс «Шеврон» из Далласа. Вас смогут забрать через час. Напомните массу Джима?

— Полторы тонны.

— Отлично. Как скоро будете в аэропорту?

— Дайте три часа. Придется провести небольшое исследование. Таковы правила.

— Условия обычные?

— Да. Сто тысяч плюс расходы.

— И нет работы — нет денег?

Брэдли улыбнулся. Эта формула спасательских расходов применялась на протяжении столетий, но не в таких ситуациях. Хотя сейчас она представлялась приемлемой. Дело выглядело несложным. Сто метров — всего-то! Сущая чепуха…

— Конечно. Перезвоню через час, дам подтверждение. Пока перешлите по факсу чертежи коллектора. Хочу освежить в памяти планировку.

— Хорошо. Попробую до вашего звонка раздобыть еще информации.

Времени на сборы тратить не пришлось. У Брэдли всегда имелись наготове две дорожные сумки: одна для тропиков, другая для Арктики. Первой он пользовался очень редко. Так получалось, что большая часть работы сосредоточивалась в малоприятных областях земного шара, и предстоящая не являлась исключением. В Северной Атлантике сейчас холодно и почти наверняка ветрено. Правда, на стометровой глубине погодные капризы слабоощутимы.

Многие считали Джейсона Брэдли человеком грубоватым, несентиментальным. Увидев, как он повел себя после телефонного разговора, сторонникам такого мнения пришлось бы глубоко призадуматься. Брэдли нажал клавишу, удобно устроился в кресле с откидывающейся спинкой и закрыл глаза. Казалось, он безмятежно спит.

Прошло много лет, прежде чем Джейсон узнал, что за музыка плыла над палубой корабля «Гломар Эксплорер» почти половину его жизни назад. Он с самого начала догадывался: скорее всего, она вдохновлена морем. В мелодии безошибочно угадывался медленный ритм волн. И как верно поступили тогда, на «Эксплорере», выбрав музыку русского композитора — самого недооцененного из трех титанов своего отечества! Имя его редко произносилось с таким же затаенным дыханием, как имена Чайковского и Стравинского.

Подобно Сергею Рахманинову, Джейсон Брэдли тоже увидел картину Арнольда Бёклина[18] «Остров мертвых» и остолбенел. И теперь она возникла перед его мысленным взором. Порой он отождествлял себя с загадочной фигурой в балахоне, иногда вживался в роль гребца (Харона?). Бывали моменты, когда разыгравшееся воображение помещало его на место страшного груза, перевозимого к последнему пристанищу под кипарисами на берегу.

Тайный ритуал соблюдался годами. Брэдли верил, что он не раз спасал ему жизнь. Пока Джейсон погружался в музыку, его подсознание, не интересующееся подобными глупостями, трудилось вовсю, анализируя предстоящую работу и прогнозируя возможные проблемы. Брэдли относился к своей теории почти серьезно и не собирался опровергать ее старательным препарированием.

Вскоре он сел, выключил музыку и повернулся во вращающемся кресле к одному из десятка компьютеров, занимающих рабочий стол. Модель машины, в которой хранилось большинство файлов и прочей информации Брэдли, трудно было назвать последней, но ее владелец буквально вырос с любимым инструментом и упорно отказывался от любых улучшений. Он проповедовал благоразумный принцип: «Зачем чинить, если работает?».

— Так и думал, — пробормотал он, пробегая глазами энциклопедическую статью «Осьминог». — «Максимальный размер в полностью расправленном состоянии — до десяти метров. Вес — от пятидесяти до восьмидесяти килограммов».

Осьминогов такого размера Брэдли не встречал и, как большинство дайверов, знал, насколько это очаровательные и безобидные существа. Рассказы об их агрессивности и призывы соблюдать осторожность Джейсон всерьез не воспринимал.

«См. также "Спорт, подводный"».

Брэдли дважды щелкнул по ссылке. Страница открылась мгновенно. Читая текст, он то вскидывал брови от удивления, то улыбался. Джейсон давно занимался спортивным дайвингом и испытывал типичное презрение профессионала к ныряльщикам-любителям. Слишком многие новички приставали к нему с просьбами взять их на работу. Они не догадывались, что Брэдли по большей части трудится на глубинах, куда без специального снаряжения отправляться нельзя, где царит полная темнота и нулевая видимость.

И все же его восхищали бесстрашные дайверы, совершавшие погружения в заливе Пьюджет-Саунд. Эти ребята сражались с существами, превосходившими их весом и числом конечностей. К тому же требовалось доставить противников на поверхность целыми и невредимыми. Таково было правило. Спортсмена, ранившего осьминога прежде, чем отпустить его в море, дисквалифицировали.

Небольшая подборка видеозаписей выглядела как коллекция ночных кошмаров. Брэдли задумался: как храбрецы из Пьюджет-Саунда спят по ночам? Однако, к делу. Кое-что ценное он все-таки узнал.

Каким образом эти безумные спортсмены и спортсменки (женщин среди них хватало) заставляли мирного моллюска выбраться из логова и вступить в щупальце-рукопашную схватку? Брэдли чувствовал, что ответ не так-то прост.

Он отправил пару не совсем обычных заказов своему поставщику, взял дорожную сумку и отправился в аэропорт.

«Самая легкая сотня килобаксов в жизни», — подумал Джейсон Брэдли.

11. АДА.

У ребенка, чьи мать и отец — гении, двойная фора. Крейги же еще сильнее осложнили жизнь дочери, назвав ее Адой. Эта показательная дань памяти первого компьютерного теоретика идеально демонстрировала родительские амбиции относительно будущего дочери. Они искренне надеялись, что ее судьба будет счастливее, чем трагическая жизнь леди Ады Лавлейс[19].

Как же разочаровались родители, наконец осознав, что таланта к математике у Ады нет. Когда ребенку исполнилось шесть лет, друзья Крейгов шутили: «Доказала бы девчушка для разнообразия биномную теорему». Ненаглядное чадо пользовалось компьютером, не интересуясь его устройством; для нее вычислительная машина была рядовым домашним прибором типа видеофона, дистанционных пультов, голосовых систем, плоского телеэкрана, цветного факса…

У Ады возникали сложности даже с элементарной логикой. Ее очень смущали операции типа AND, NOR и NAND[20]. Она сразу невзлюбила булеву алгебру и начинала плакать при виде конструкции IF/THEN[21].

— Дай ей время, — умолял Дональд раздражающуюся Эдит, — С умственным развитием у нее все в порядке. Я понял суть возвратных циклов не раньше десяти лет. Вдруг она станет художницей? У нее твердая «А» по рисованию и лепке…

— И «D» по арифметике. Хуже того, ее это ни капельки не волнует! Вот из-за чего я больше всего тревожусь.

Дональд не соглашался с Эдит, но понимал: не стоит спорить с женой. От криков лучше не станет. Он любил Аду и не видел в ней недостатков. Только бы девочка была счастлива и сносно училась в школе. Остальное его не интересовало. Порой он жалел, что они с женой дали дочери такое провокационное имя. Но Эдит, похоже, по-прежнему грезила гениальностью дочери. Тема эта была самым безобидным поводом для супружеских ссор. Более того, не будь Ады, они бы давно расстались.

— Что думаешь насчет щенка? — поинтересовался Дональд, желая утихомирить жену. — До дня рождения осталось три недели. Мы обещали щенка.

— Не знаю… — проговорила Эдит, немного смягчившись. — Она сама еще не решила, какую собаку хочет. Надеюсь, не выберет громадину типа датского дога. И кстати, мы ничего не обещали. Договаривались, что все будет зависеть от результатов следующего школьного теста.

«Это ты договаривалась, — хотелось воскликнуть Дональду. — Ада получит щенка, несмотря ни на какие тесты. Даже если захочет ирландского волкодава. Подходящая собака для такого огромного поместья».

Дональд до сих пор не считал покупку замка хорошей идеей. Но он давно приучился не спорить с женой, когда та принимала подобные решения. К тому же Крейги могли себе позволить такую роскошь. Эдит родилась и выросла в Ирландии. Она вбила себе в голову, что не имеет права лишать Аду такого же счастья.

Замок Конрой пребывал в запустении больше полувека. Некоторые его части лежали в руинах. Но уцелевших зданий хватало для современной семьи, а конюшни оказались в отличном состоянии — о них заботилась местная школа верховой езды. Вымыв, вычистив и старательно обработав комнаты химией, Крейги получили великолепные помещения для компьютеров и коммуникационного оборудования. Местные жители считали, что приобретение замка — пустая трата денег.

Соседи Крейгам попались симпатичные. Они любили Эдит — ирландскую девочку, жизнь которой удалась, хоть она и вышла замуж за англичанина. И еще окружающие горячо одобряли попытки новоселов восстановить знаменитые сады, пусть малую их долю, до великолепия, прославившего местность вокруг замка в девятнадцатом веке.

Превратив нижний этаж западного крыла в нечто пригодное для жизни, Дональд задумал отремонтировать камеру-обскуру. Ее купол (в народе прозванный «наростом») надстроили над крепостной стеной в поздневикторианскую эпоху по приказу лорда Фрэнсиса Конроя, талантливого астронома-любителя и изготовителя телескопов. За несколько лет до смерти его парализовало. Но лорд, гордый аристократ, не желал, чтобы его возили по замку в инвалидном кресле. Он проводил часы, взирая на свою империю из наблюдательного пункта и отдавая армии садовников распоряжения сигналами семафора.

Состояние столетней оптики оказалось на удивление хорошим. Она создавала прекрасное изображение внешнего мира на горизонтальном смотровом столе. У Ады прибор вызывал восторг и ощущение невероятного могущества. Она увлеченно рассматривала территорию замка. «Это круче телевизора и скучных старых фильмов, которые вы с мамой часами смотрите», — заявила девочка.

Сюда, на высоту крепостной стены, до нее не доносились голоса ссорящихся родителей.

12. МОЛЛЮСК НЕОБЫЧНЫХ РАЗМЕРОВ.

Первую плохую новость Брэдли принесли вместе с завтраком. На борту самолетов компании «Шеврон-Канада» кормили отлично, а Джейсон знал, что в Сент-Джоне поесть вкусно и неспешно не удастся.

— Мистер Брэдли, извините за беспокойство, — обратился к нему бортпроводник. — Срочный звонок из главного офиса.

— Можно поговорить отсюда?

— Боюсь, нет. Звонок с видео. Придется пройти в хвостовой отсек.

— Черт, — выругался Брэдли и быстро сунул в рот кусочек восхитительного техасского стейка. Неохотно отодвинув тарелку, он прошел к коммуникационной кабине. Видеосвязь оказалась односторонней, и Брэдли без стеснения жевал мясо, пока Ролингс докладывал последние новости.

— Джейсон, выяснилось кое-что насчет размеров осьминогов. Ребята с платформы не очень обрадовались, когда мы осмеяли сообщенные ими параметры.

— Зря обижаются. Я заглянул в энциклопедию. Самый крупный осьминог меньше десяти метров в диаметре.

— Взгляните на это.

Появившаяся на экране фотография была очень старой, но качество снимка радовало. Брэдли принялся разглядывать группу людей, стоящих на берегу около бесформенной массы размером со слона. За первым последовали еще несколько изображений, быстро сменявших друг друга. Фотографии были четкими, но понять, что на них запечатлено, не удавалось.

— Позвольте, угадаю, — произнес Брэдли. — Думаю, это сильно разложившийся дохлый кит. Я видел несколько таких экземпляров. Отлично помню, как они пахнут. Туши выглядели именно так. Если ты не эксперт в морской биологии, никогда не догадаешься, что это за тварь. Отсюда появляются байки про морских змеев.

— Неплохо, Джейсон. В свое время эксперты рассуждали так же. Было это, между прочим, в тысяча восемьсот девяносто шестом году во Флориде, на Сент-Августин-Бич.

— У меня стейк остывает, а от таких картинок портится аппетит.

— Надолго не задержу. Этот маленький моллюск весил около пяти тонн; к счастью, его кусок сохранился. Он находится в Смитсоновском институте. Пятьдесят лет спустя ученые заново его исследовали и сошлись на том, что это осьминог. Диаметр его почти семьдесят метров. Так что размеры, определенные нашим водолазом, — около ста метров, — не такая уж суровая переоценка.

Брэдли несколько секунд молчал, обдумывая неожиданные и малоприятные сведения.

— Поверю, когда сам увижу, — наконец выдал он. — Хотя не уверен, что горю желанием посмотреть.

— Кстати, — осторожно спросил Ролингс, — вы никому не рассказывали о нашем деле?

— Разумеется, нет, — буркнул Брэдли, обиженный недоверчивостью Ролингса. Как ему в голову могла прийти такая мысль?

— Журналисты каким-то образом пронюхали; в телетайпных заголовках чудище уже прозвали Оскаром.

— Не вижу проблемы. Что вас беспокоит?

— Мы надеялись, что удастся избавиться от твари без лишних глаз. Теперь придется вести себя осторожно. Не дай бог сделать бо-бо милому малютке Оскару. За нами уже вовсю следят бесконечные «зеленые», включая ребят из «Мира живой природы» и «Голубой планеты».

— Они же чокнутые!

— Не исключено. Но к «Миру» надо относиться серьезно. Не забывайте, кто у них президент. Не стоит огорчать королевское семейство.

— Постараюсь понежнее. Никаких ядерных бомб, даже совсем маленьких.

Отправив в рот следующий кусок почти остывшего стейка, Брэдли кое о чем вспомнил. Он не один раз ел осьминога. Мясо моллюска казалось ему очень вкусным.

Хотелось верить, что осьминоги не мстительны.

13. СИЛА ПИРАМИДЫ.

Велев плачущей Аде идти в комнату, супруги Крейг непонимающе уставились друг на друга.

— Что за ерунда, — наконец проговорила Эдит — Она всегда нас слушалась. И отношения с мисс Айвз были очень теплыми.

— К тому же такие тесты не вызывали трудностей. Никаких уравнений, только ответы на выбор и красивые картинки. Дай записку, хочу перечитать.

Эдит протянула Дональду свернутую бумажку, а сама снова, в который раз, взялась просматривать экзаменационный тест, приведший к таким неприятностям.

Уважаемый мистер Крейг! Очень неприятно сообщать Вам, что мне пришлось отстранить Аду от уроков за непослушание. Сегодня утром ее классу дали стандартный тест на зрительное восприятие (прилагается). Она прекрасно справилась со всеми заданиями (95 %), кроме пятнадцатого пункта. К моему удивлению, Ада единственная в классе не дала верного ответа на очень простой вопрос. Когда я указала ей на ошибку, она наотрез отказалась признать свою неправоту. Я показала ей напечатанный правильный ответ. Ада так и не согласилась со мной, упрямо утверждая, что ошибаются все, кроме нее! Ради дисциплины в классе мне пришлось отослать Вашу дочь домой. Очень жаль, что так вышло. Обычно девочка ведет себя очень хорошо. Быть может, Вы поговорите с ней и вразумите ее. Искренне Ваша, Элизабет Айвз (классный руководитель).

— Выглядит так, — произнес Дональд, — будто она нарочно решила задание неправильно.

Эдит покачала головой.

— Не думаю. Ошибка не повлияла на оценку.

Дональд уставился на несколько ярко окрашенных геометрических фигур, послуживших причиной раздора.

— Выход один, — вздохнул он. — Пойди поговори с ней, успокой. Дай ножницы и плотную бумагу. Десять минут — и разногласия исчезнут. Я все улажу.

— Боюсь, так мы вылечим симптомы, а не болезнь. Нужно понять, почему она так упорно настаивала на своей правоте. Это почти патология. Думаю, придется показать ее психиатру.

У Дональда уже мелькнула такая мысль, но он быстро от нее отказался. Пройдут годы, и он поймет иронию ситуации.

Пока мать успокаивала девочку, отец с помощью карандаша и линейки начертил треугольники нужного размера, вырезал их из бумаги и склеил между собой. В результате получилось три экземпляра двух простейших геометрических тел — пара тетраэдров и пирамида, все с равными сторонами. Процесс походил на детскую забаву, но большего для любимой и очень расстроенной дочери он не мог сделать.

Дональд снова посмотрел на листок с тестом и прочел:

«15 (a) Перед вами два одинаковых тетраэдра. Грани каждого образованы четырьмя равносторонними треугольниками, следовательно, имеем восемь треугольников. Сколько граней будет у нового геометрического тела, если соединить две грани тетраэдров?».

На простейший вопрос ответил бы любой ребенок. При образовании нового, напоминающего бриллиант геометрического тела две грани пропадали. Естественно, правильный ответ должен звучать так: «Шесть граней». По крайней мере, здесь Ада не ошиблась.

Держа фигурку большим и указательным пальцами, Дональд покрутил маленький картонный бриллиант перед глазами и со вздохом бросил его на стол. Фигурка распалась на два компонента.

«15 (b) Перед вами тетраэдр и пирамида с ребрами одинаковой длины. Пирамида имеет четыре треугольные грани, а в основании — квадрат. Следовательно, вместе эти геометрические тела имеют девять граней. Сколько граней будет у получившегося геометрического тела, если соединить пирамиду и тетраэдр треугольными гранями?».

— Семь, конечно, — пробормотал Дональд. — Две из девяти соединятся и потеряются…

Он взял тэтраэдр и пирамидку и прилепил их друг к другу треугольными гранями.

И изумленно заморгал.

А потом раскрыл рот.

Какое-то время он сидел молча, не веря собственным глазам. Губы медленно расплылись в улыбке, и он негромко проговорил в микрофон домашнего интеркома.

— Эдит… Ада… Хочу вам кое-что показать.

Вошла дочь. Глаза у нее были красные от слез; она еще всхлипывала. Дональд взял девочку на руки.

— Ада, — прошептал он, ласкою гладя ее волосы. — Я тобой очень горжусь.

Эдит изумленно посмотрела на него. Дональда очень порадовал ее взгляд.

— Сам бы не поверил, — признался он. — Ответ настолько очевиден, что люди, сочинявшие задание, даже не удосужились проверить. Вот, смотрите…

Он взял пятигранную пирамиду и прилепил к ней четырехгранный тетраэдр.

У нового геометрического тела оказалось вовсе не семь, а пять граней!

— Я нашел правильный ответ, — продолжал Дональд, глядя с восторгом и легким испугом на улыбающуюся дочь, — но не могу представить получившуюся фигуру в уме. Как ты поняла, что грани выстроятся таким образом?

Ада озадаченно посмотрела на отца.

— Разве может быть по-другому?

Дональд и Эдит долго молчали, обдумывая слова дочери, и почти одновременно сделали один и тот же вывод.

Быть может, с логикой и анализом у девочки было неважно. Зато природа наделила ее необычайным ощущением пространства, геометрической интуицией. В девять лет она явно превосходила родителей. Не говоря о людях, подготовивших экзаменационный тест…

Напряжение быстро спало. Эдит рассмеялась. Все трое крепко и радостно обнялись.

— Бедная мисс Айвз! — простонал Дональд — Представляю ее лицо, когда мы сообщим, что у нее в классе учится Рамануджан[22] от геометрии!

Это был едва ли не самый счастливый момент в семейной жизни Крейгов. Потом, когда наступят горькие и печальные годы, они часто будут вспоминать тот день.

14. ВИЗИТ К ОСКАРУ.

— Почему эти штуковины называют Джимами? — поинтересовался репортер, перехвативший Джейсона Брэдли в аэропорту Сент-Джона. Брэдли удивило, что журналист всего один. Из-за предстоящего погружения поднялась нешуточная шумиха. К тому же порой и одного представителя прессы более чем достаточно. «Зеленые» не устроили демонстрацию — и на том спасибо.

— Так звали водолаза, участвовавшего в спасении золота с затонувшей «Лузитании» в тридцатых годах. Он первый в истории совершал погружение в бронированном костюме. Конечно, с тех пор экипировка сильно изменилась…

— Как именно?

— Современные костюмы самодвижущиеся. Руки и ноги усиливаются сервомоторами, но больше четырех часов работать все равно некомфортно. Однако внутри Джима я бы протянул часов пятьдесят даже на двухкилометровой глубине, пусть и без особого удовольствия.

— Меня внутрь этой штуки калачом не заманишь, — признался репортер, глядя, как полторы тонны титана и пластика загружают в вертолет компании «Шеврон». — Смотрю на него — и сразу разыгрывается приступ клаустрофобии. Особенно если вспомнить…

Брэдли догадался, к чему клонит журналист, и поспешно ретировался. Махнув рукой, он зашагал к вертолету. Не.

Прозвучавший вопрос ему в той или иной форме задавали постоянно. Каждый интервьюер надеялся добиться хоть какой-то реакции. Но Брэдли разочаровывал всех, и репортерам приходилось сочинять яркие заголовки вроде «ЖЕЛЕЗНЫЙ ЧЕЛОВЕК В ТИТАНОВОМ КОСТЮМЕ».

«Вы не боитесь призраков?» — спрашивали у него и журналисты, и коллеги-водолазы. Последним Брэдли отвечал серьезно.

«С какой стати? — Так начиналась привычная уже речь. — Тед Коллиер был моим лучшим другом; одному Господу Богу известно, сколько раз мы с ним выпивали на двоих — (И с девочками баловались, мог бы добавить Брэдли.) — Узнай Тед, он бы только обрадовался; да и в те времена я бы не потянул покупку Джима. Этот достался мне за четверть стоимости. По правде сказать, он настоящее произведение искусства. Механика работает как часы. Теду жутко не повезло, что он застрял в той затонувшей посудине. Его слишком поздно вытащили. Знаете… Джим помог ему протянуть на три часа больше, чем гарантировали производители. Надеюсь, в свое время он и мне подарит пару лишних минут».

Джейсон надеялся, что на этот раз все обойдется. Он верил в секретный ингредиент. Отступать слишком поздно, остается довериться энциклопедии. Ни в чем, кроме размеров, она не ошиблась, но почему-то утаила важную подробность.

Как обычно, масштабы платформы «Гиберния» впечатлили Брэдли, хотя над морем возвышалась лишь ее часть. Бетонный остров массой в миллион тонн напоминал крепость. Казалось, с неровных стен, похожих на укрепления, в любую минуту откроют огонь. Конструкция платформы в самом деле предусматривала борьбу с опасными врагами. Но бороться предполагалось не с людьми, а с огромными айсбергами, выплывающими из арктической колыбели. Инженеры утверждали, что платформа способна выдержать удар любой силы. Верили им не все.

Транспорт Брэдли завис над платформой. Площадку, расположенную на крыше многоэтажного здания, уже занимал вертолет Королевских ВВС. Он отъехал, галантно уступая место новоприбывшему. Джейсон заметил опознавательные знаки военно-воздушных сил и мысленно застонал. «Эти-то как пронюхали?».

Президент организации «Мир живой природы» поприветствовал Брэдли, как только тот спустился на площадку и огромные винты вертолета наконец затихли.

— Мистер Брэдли? Наслышан о вас. Приятно познакомиться.

— Ммм… Благодарю, ваше высочество.

— Местный осьминог действительно так велик, как говорят?

— Это я намереваюсь выяснить.

— Да уж, лучше вы, чем я. И как планируете с ним обойтись?

— Э… Секрет фирмы.

— Надеюсь, ничего жестокого.

— Я уже пообещал, что постараюсь справиться без ядерных боеголовок… сэр.

Принц едва заметно улыбнулся и указал на обшарпанный огнетушитель в руках Брэдли.

— Думаю, вы первый водолаз, берущий под воду такой агрегат. Собираетесь использовать в качестве шприца? Пациент будет не против, как полагаете?

«Неплохо соображаешь, — отметил Брэдли. — Шесть баллов из десяти. Но я не гражданин Великобритании, мне Тауэр не грозит. Имею право не отвечать на вопросы».

— Что-то типа того, ваше высочество. Словом, особого вреда не предполагается.

«Надеюсь, не предполагается», — мысленно поправил себя Брэдли. Были варианты. Оскар мог выказать полное безразличие или сильно рассердиться. Джейсон не сомневался: внутри металлической брони Джима опасность ему не грозит. Но мысль о том, что придется болтаться внутри костюма, будто горошина в банке, его не грела.

Принц все еще выглядел обеспокоенным. Брэдли сильно сомневался, что в предстоящей встрече человека с осьминогом королевская особа дарует симпатии человеку. Следующие слова его высочества подтвердили это предположение.

— Пожалуйста, мистер Брэдли, не забывайте: существо уникально. Впервые в истории его удалось увидеть живым. Вероятно, мы имеем честь наблюдать крупнейшее животное на планете. Быть может — самое крупное в истории. Конечно, некоторые динозавры весили больше. Но в объеме они явно уступали нашему другу.

Брэдли размышлял о словах принца, медленно опускаясь на дно. Тусклый свет североатлантического солнца постепенно сменялся полной темнотой. Слова его высочества волновали, но не тревожили американца; будь Брэдли труслив, он бы не задержался в профессии надолго. Страх не мог уцепиться даже за одиночество. Вместе с Джейсоном на свидание с неведомым отправились два доброжелательных призрака.

Первым был пионер подводного мира — герой детства Брэдли, Уильям Биб[23], погрузившийся в морскую пучину в примитивной батисфере в тридцатые годы. Вторым — Тед Коллиер, погибший внутри водолазного костюма, спокойно, без суеты принявший свою участь.

— Приближается дно, видимость — около двадцати метров. Конструкцию пока не наблюдаю.

Наверху за Брэдли следили с помощью сонара. Как только он доберется до застрявшей в коллекторе камеры — будут использовать ее.

— Цель в тридцати метрах, давление две атмосферы ровно.

— Добрался до цели. Течение сильнее, чем я предполагал.

На несколько секунд все скрылось в облаке ила и песка. Как обычно в подобные мгновения, Брэдли вспомнил фразу астронавта с «Аполлона-11»: «Тут слегка пыльно». Течение быстро развеяло дымку. Перед водолазом предстал массивный инженерный комплекс, освещенный двумя лучами прожекторов Джима.

Казалось, будто на дне моря воздвигнут химический завод приличных размеров и мириады рыб устраивают в нем рандеву. Брэдли видел меньше четверти конструкции. Большая ее часть пряталась в темноте и уходила вдаль. Однако план коллектора он знал отлично. На почти аналогичных платформах Джейсон бывал не раз. Дорогостоящая, изнурительная и порой опасная работа.

Массивная конструкция из стальных труб шире человека образовывала открытую клетку, вмещающую множество специализированных устройств. Клапаны, шланги и толстостенные емкости связывались кабелями и вспомогательными трубами. С первого взгляда картина напоминала бессмысленный узор, созданный сумасшедшим. Но Брэдли знал, что расположение каждого компонента тщательно продумано. При столь колоссальной нагрузке и давлении иначе нельзя.

У Джима не было ног. Под водой, как и в космосе, они чаще становились помехой, чем подспорьем. Точность движений обеспечивали маломощные реактивные двигатели. Брэдли носил подвижную броню уже больше года. Поначалу он, бывало, ошибался, однако профессионализм взял свое.

Он медленно плыл к цели, стараясь не касаться дна, чтобы не взбаламучивать песок и ил. В такой ситуации крайне важна хорошая видимость. К радости водолаза, купол Джима имел форму полушария и обеспечивал круговой обзор.

Телекамера лежала в нескольких метрах впереди, обмотанная клубком кабеля толщиной с карандаш. Помня о ее судьбе, Брэдли остановился прямо перед каркасом коллектора и задумался, как лучше проникнуть внутрь. Но прежде он хотел отыскать разрыв в оптоволоконном кабеле, связывавшем камеру с монитором. Он знал схему соединения. Ремонт не доставит хлопот.

Дальше требовалось выполнить основную задачу — отогнать Оскара. Здесь могли возникнуть сложности.

— Поехали, — сообщил он наверх. — Проникаю через служебный вход… Через туннель В… Пространства для маневра не много, но ничего…

Он легонько задел корпусом Джима металлическую стену цилиндрического коридора. В ответ из лабиринта цистерн и труб раздался равномерный негромкий звук — «тук-тук-тук». Вероятно, какой-то компонент оборудования продолжал работать; если бы коллектор включили на полную мощность, было бы куда громче…

Эта мысль воскресила глубоко зарытые воспоминания. Брэдли вспомнил, как в раннем детстве утихомирил громкоговорители на местной ярмарке меткими выстрелами из отцовского ружья. Потом он не одну неделю жил в страхе, что его вычислят. Возможно, Оскара тоже оскорбило шумное вторжение в его царство, и он решил действовать открыто ради восстановления тишины и спокойствия.

Кстати, где же Оскар?

— Непонятно… Нахожусь внутри коллектора, вижу ясно и четко. Тут полно мест, где можно спрятаться. Но вряд ли кто-то крупнее человека залезет в эти щели. Слона точно не утаишь. Ага! Вот оно!

— Что обнаружили?

— Главный кабель. Выглядит, будто неаккуратный официант уронил тарелку спагетти. Нужна недюжинная сила, чтобы порвать такой проводочек. Придется менять целую секцию.

— Кто на такое способен? Голодная акула?

— Или злющая мурена. Странно, но следов челюстей нет. И самих зубов, если на то пошло. Вернее всего свалить вину на нашу осьминожку. Но кто бы здесь ни напортачил — сейчас его нет дома.

Брэдли, не торопясь, внимательно осмотрел коллектор. Других повреждений не нашлось. Если таинственный саботажник не примется за старое, платформа может возобновить работу через пару дней. Больше Брэдли под водой делать нечего. Он включил двигатели и начал медленно уплывать в сторону, откуда проник в коллектор, проводя Джима по лабиринту балок и труб. По пути он задел небольшую мягкую массу. Она и вправду оказалась осьминогом — около метра в поперечнике.

— Тебя я из списка подозреваемых вычеркиваю, — пробормотал Брэдли.

Почти выбравшись за наружный каркас коллектора, он понял, что пейзаж изменился.

Много лет назад их класс повезли на экскурсию в знаменитый ботанический сад на юге Джорджии. Джейсон поехал с большой неохотой и почти ничего не запомнил, но одно растение его очень впечатлило. До этого он не слыхал о баньяне и ужасно удивился, увидев дерево, имеющее не один ствол, а несколько десятков. Каждый представлял собой отдельный столп, поддерживающую широченную крону.

В данном случае колонн было восемь, хотя Брэдли не утруждал себя пересчетом. Он уставился в огромные черные как смоль глаза. Бездонные чернильные озера — такова была первая ассоциация. Гигантское существо бесстрастно разглядывало водолаза.

У Брэдли часто спрашивали: «Вы когда-нибудь боялись?», и он всегда отвечал одинаково: «Господи, конечно. Много раз. Но страшно становилось только тогда, когда все оставалось позади. Поэтому я до сих пор жив». Никто бы не поверил, но и сейчас он не испугался. Джейсон испытал благоговение, как человек, увидевший чудо. Первой промелькнула мысль: «Нужно извиниться перед тем водолазом». А второй: «Посмотрим, сработает ли моя секретная штуковина».

Левый наружный манипулятор Джима сжал цилиндр огнетушителя, и Брэдли повернул его вверх. Одновременно он шевельнул правым манипулятором, заставляя механические пальцы нажать на рычаг. Операция заняла несколько секунд, но Оскар среагировал раньше.

Словно подражая движениям Брэдли, он нацелил на него трубу из собственной плоти. Казалось, осьминог собрался пустить в ход модифицированный огнетушитель. «Хочешь меня обрызгать?» — успел подумать Брэдли. Он бы ни за что не поверил, что столь гигантская тварь способна двигаться так быстро. Даже внутри бронированного Джима Брэдли ощутил удар реактивной струи. Оскар «включил» полную мощность. Не та сложилась ситуация, чтобы топать по дну на манер восьминогого стола. Вдруг все исчезло в чернильной туче — такой плотной, что даже лучи прожекторов не смогли ее пробить.

Медленно поднимаясь на поверхность, Брэдли нашептывал, обращаясь к мертвому другу:

— Ну, Тед, мы снова справились. Но не думаю, что кто-то скажет спасибо.

Судя по тому, как спешно ретировался Оскар, вряд ли он планировал вернуться. Брэдли понимал отношение гиганта к случившемуся и даже немного сочувствовал сопернику.

Мирный моллюск тихо-мирно жил и делал свое дело — заботился, чтобы Северная Атлантика не превратилась в сплошную массу трески. И вдруг откуда ни возьмись появляется страшная тварь, вся в огнях, и размахивает зловещими щупальцами. Оскар поступил так, как поступил бы на его месте любой здравомыслящий осьминог. Он понял, что в море появилось существо гораздо более свирепое, чем он, и поспешил убраться подальше.

— Мистер Брэдли, мои поздравления, — торжественно произнес принц, когда Джейсон наконец выбрался из бронированного костюма. Процедура выглядела не особо привлекательно и всегда доставляла трудности, но вынуждала Джейсона держаться в форме. Прибавь он пару сантиметров в талии — и протиснуться через овальное верхнее отверстие не удастся.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Брэдли. — Работа как работа.

Принц усмехнулся.

— Мне казалось, только британцы склонны недооценивать себя. Вряд ли вы раскроете тайну секретного ингредиента?

Джейсон улыбнулся и покачал головой.

— Вдруг когда-нибудь придется воспользоваться еще раз?

— Что бы это ни было, — усмехнулся Ролингс, — нам оно влетело в копеечку. Мы наблюдали за Оскаром с помощью сонара — кстати, он дает поразительно слабое эхо! Итак, наш друг удалился на глубоководье. Но вдруг он проголодается и вернется? Где еще в Северном море найдешь такое отличное место для рыбалки?

— Давайте договоримся, — ответил Джейсон, указав на обшарпанный цилиндр — Если он будет вам докучать, я пришлю волшебную пулю. Отправите к Оскару своего человека. Это не будет стоить ни цента.

— Где-то подвох, — покачал головой Ролингс. — Не может быть, чтобы все оказалось настолько просто.

Джейсон улыбнулся, но промолчал. Он все сделал по правилам, но его грызла, пусть совсем легонько, совесть. Принцип «нет работы — нет денег», помимо прочего, имеет большой плюс. Если результат достигнут, никто не должен спрашивать, чего это стоило. Брэдли честно заработал свою сотню тысяч. Он подготовил ответ для любителей задавать глупые вопросы: «Как, вы не знали? Осьминога очень легко загипнотизировать!».

Только одно немного его расстраивало. Он жалел, что так и не удалось проверить добродушный намек из старой книжки Жака Ива Кусто, дословно процитированной в компьютерной энциклопедии. Интересно было бы узнать: octopus giganteus так же недолюбливает крепкий раствор медного купороса, как его скромный десятиметровый собрат, octopus vulgaris?

15. ЗАМОК КОНРОЙ.

«Множество Мандельброта[24] (в дальнейшем для краткости будем именовать его "множество М") — едва ли не самое удивительное открытие в истории математики. Безусловно, это утверждение звучит радикально, но мы надеемся подтвердить его.

Потрясающая красота изображений, создаваемых множеством М, демонстрирует, что оно воспринимается не только мозгом, но и чувствами. Неподготовленного зрителя они восхищают; нам случалось видеть людей, почти загипнотизированных фильмами, демонстрирующими путешествие по бесконечным — в буквальном смысле — ответвлениям множества.

Не прошло и десяти лет после сделанного Бенуа Мандельбротом в тысяча девятьсот восьмидесятом году открытия, как оно начало оказывать воздействие на визуальное и прикладное искусство, включая рисунки на тканях, коврах, обоях. Даже ювелирное дело не стало исключением. И разумеется, голливудская "фабрика грез" очень скоро принялась эксплуатировать множество М и его сородичей двадцать четыре часа в сутки. Вряд ли стоит удивляться оглушительному успеху прекрасных изображений, созданных математикой. Вопрос психологической привлекательности множества М до сих пор остается открытым. Быть может, мы никогда не получим ответа. Приведем одно предположение: в мозгу человека существует некая структура, входящая в резонанс с образцами множества. Карл Юнг изумился и обрадовался бы, узнав, что через тридцать лет после его смерти компьютерная революция, которую он застал в самом ее зачатке, даст новый импульс теории архетипов и его вере в существование "коллективного бессознательного". Многие образцы множества М очень напоминают элементы исламской живописи; лучшим примером может служить знакомый многим так называемый "восточный огурец", похожий на запятую. Существуют и другие фигуры, с виду напоминающие органические, — щупальца, сложные глаза насекомых, войска морских коньков, слоновьи хоботы… все они через какое-то время резко трансформируются в кристаллы и снежинки — объекты мира, не тронутого жизнью.

Пожалуй, самой удивительной особенностью множества М является простота, лежащая в его основе. В отличие от большинства концепций современной математики, любой школьник способен понять, как оно образуется. Для этого достаточно уметь складывать и умножать; не нужно ни вычитания, ни деления и уж тем более — никаких других математических действий. Теоретически множество М могло быть открыто, как только человечество научилось счету. На практике же такое невозможно. Даже если бы люди не знали усталости и никогда не ошибались, всех когда-либо живших на Земле мужчин и женщин не хватило бы для расчета множества самого скромного размера…».

Из статьи «Психодинамика множества Мандельброта» Эдит и Дональда Крейг, опубликованной в сборнике, подаренном профессору Бенуа Мандельброту в честь его восьмидесятилетия. («Издательство Массачусетского технологического института», 2004).

— Мы платим за собаку или за родословную? — с притворным возмущением спросил Дональд Крейг, получив красивый лист пергамента. — Мать честная, у нее даже герб имеется!

Они полюбили друг друга с первого взгляда — толстый, весом в полкилограмма щенок кернтерьера по кличке Леди Фиона Макдональд Глен Аберкромби и девятилетняя девочка. К удивлению и разочарованию соседей, Аде совсем не нравились пони.

— Противные и вонючие животные, — заявила она Патрику О'Брайену, главному садовнику. — Спереди кусаются, сзади лягаются.

Старика шокировало столь неестественное отношение юной дамы, к тому же наполовину ирландки, к маленьким лошадкам.

Не очень его радовали и некоторые идеи Крейгов относительно поместья. Здесь работало пять поколений его предков. Конечно, замечательно, что теперь, после десятков лет нищеты, в замок Конрой наконец потекли настоящие деньги, — но… превратить конюшни в компьютерные залы! От такого можно уйти в запой, если ты еще не там.

Патрику удалось оспорить ряд наиболее эксцентричных затей Крейгов путем политики конструктивного саботажа. Однако они — точнее, госпожа Эдит — упорно настаивали на переустройстве пруда. Пруд осушили и убрали из него не одну тонну водных гиацинтов. Только после этого мадам Крейг представила Патрику необычную карту.

— Хочу, чтобы пруд выглядел так, — произнесла она хорошо знакомым садовнику тоном.

— Это что же такое будет-то? — спросил он, не скрывая отвращения. — Типа жук какой, что ли?

— Можно сказать и так, — ответил Дональд голосом, в котором слышалось: «Я ни при чем, все вопросы к Эдит». — Это мандельбаг[25]. На досуге поинтересуйтесь у Ады.

Пару месяцев назад О'Брайен пропустил бы слова хозяина мимо ушей. Вот еще, девчонка станет ему что-то растолковывать! Но теперь он смолчал. Ада была странным ребенком. Наверное, вундеркиндом. Патрик замечал, что гениальные родители относятся к ней восторженно и благоговейно. А Дональд ему нравился больше, чем Эдит. Хоть и англичанин, но мужик неплохой.

— Пруд — это ладно. Полбеды, как говорится. Но передвинуть старые кипарисы… Я же мальчишкой был, когда их сажали! Они ж сдохнут. Придется переговорить с отделом лесничества в Дублине.

— Много времени потребуется? — спросила Эдит, не обращая внимания на возражения Патрика.

— А как надо? Быстро, дешево? Или хорошо? Можно и так и эдак.

В последнее время эта шутка стала у Патрика и Дональда дежурной. Ответ оба мужчины предугадали безошибочно.

— Желательно быстро. И очень хорошо. Математику, сделавшему это открытие, уже под восемьдесят. Мы бы хотели поскорее показать ему то, что изображено на плане.

— Я б не больно-то гордился таким открытием.

Дональд рассмеялся.

— Пока вы видите только набросок. Погодите, Ада покажет на компьютере настоящий план. То-то удивитесь.

«Сильно сомневаюсь», — подумал Патрик.

Прозорливый старый ирландец редко ошибался. Но на этот раз он готов был признать собственную неправоту.

16. НОМЕР КИПЛИНГА.

Руперту Паркинсону казалось, что Брэдли и Эмерсон имеют много общего. Оба принадлежат к исчезающему, даже вымирающему виду. Когда-то американцы только этим и занимались: создавали новые индустрии или становились лидерами в старых. Руперт восхищался партнерами из Нового Света, но не завидовал; его устраивал собственный статус «рожденного в бизнесе».

Номер Киплинга в отеле «Браун» он выбрал намеренно, хотя и не представлял, насколько близко его гости знакомы с творчеством писателя. В любом случае, Эмерсона и Брэдли впечатлила атмосфера. Здесь пахло историей: старые фотографии на стене, письменный стол, в прошлом служивший великому человеку…

— Я не относился к Элиоту всерьез, пока не наткнулся на его книжку «Избранные стихи Киплинга». Помню, тогда я сказал преподавателю английской литературы: «Поэт, любящий Киплинга, не может быть плохим поэтом». Преподаватель не удивился.

— Боюсь, — признался Брэдли, — я не большой знаток поэзии. Из Киплинга помню только «Если…»[26].

— Жаль. Он одной с вами породы — поэт, воспевавший море и технический прогресс. Советую прочесть «Гимн МакЭндрю». С точки зрения техники стихотворение устарело лет на сто. Но никто больше не превозносит машины так, как Киплинг. Еще у него есть стихотворение, посвященное глубоководным кабелям:

Крушенья вершатся над нами; прах медленно падает вниз — Вниз во мрак, во мрак беспредельный, где змеи слепые сплелись; Где не слышно ни звука, ни эха, в пустынях придонной тьмы, По равнинам из серой грязи в кожухах протянулись мы[27].

— Хорошо, — кивнул Брэдли. — Но насчет «ни звука, ни эха» он ошибся. Море — очень шумное место. Хотя, чтобы слышать его, нужно иметь соответствующее акустическое оборудование.

— Вряд ли Киплинг знал об этом в девятнадцатом веке. Наш проект его бы восхитил. В свое время он написал роман о Гранд-Бэнкс.

— Правда? — в унисон воскликнули Эмерсон и Брэдли.

— Называется «Отважные капитаны». Роман о ньюфаундлендских рыбаках и их тяжелой жизни. Не слишком удачная книга. «Ким» на порядки лучше. Но что может сравниться с «Кимом»? Хемингуэй тоже писал о рыбаках — лет сто спустя и на двадцать градусов южнее… Прекрасное произведение.

— Его я читал, — гордо объявил Эмерсон. — «Старик и море».

— Пятерка, Рой. По мне, это настоящая трагедия, что Киплинг не сочинил эпического стихотворения о «Титанике». Быть может, он собирался, но его опередил Харди.

— Харди?

— Так, к слову пришлось. Прости нас, Редьярд. Пора заняться делом.

Три плоских дисплея (как бы они изумили Киплинга!) включились автоматически. Глядя на экран, Руперт Паркинсон проговорил:

— Вот ваш отчет от тридцатого апреля. Насколько я понимаю, новых сведений не появилось?

— Ничего важного, — отозвался Брэдли. — Мои сотрудники перепроверили все цифры. Пожалуй, можно улучшить показатели. Но в таких вопросах я консерватор. Не припомню крупной подводной операции, обошедшейся без сюрпризов.

— Сюда относится ваша знаменитая встреча с Оскаром?

— Это вообще самый большой сюрприз. Однако все прошло лучше, чем ожидалось.

— А что с «Эксплорером»?

— Все так же, Руп. По-прежнему тихонько гниет в бухте Суисан.

Паркинсон едва заметно поморщился, когда Брэдли назвал его Рупом. Однако это лучше, чем Парки. Такое обращение позволительно только для самых близких друзей.

— Трудно поверить, — покачал головой Эмерсон, — что столь ценный, столь уникальный корабль использовался всего однажды.

— Он слишком здоровый и нерентабельный для обычных коммерческих проектов. «Эксплорер» по карману только ЦРУ, а им грозит пальчиком Конгресс.

— Кажется, однажды они пытались сдать его в аренду русским.

Брэдли с усмешкой глянул на Паркинсона.

— То есть вы в курсе.

— Конечно. Мы хорошо изучили вопрос, прежде чем обратиться к вам.

— Я запутался, — сказал Эмерсон. — Пожалуйста, просветите.

— Дело было так… В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году новейшая русская подлодка…

— Единственная класса «Майк». Больше таких не строили.

— …затонула в Северном море. Один умник из Пентагона сказал: «Может, удастся вернуть хотя бы часть наших денежек!» Но ничего не вышло. Или все-таки вышло, Джейсон?

— На самом деле идея пошла не из Пентагона; ребята оттуда не обладают столь богатым воображением. Я провел очень приятную неделю в Женеве с заместителем директора ЦРУ и тремя адмиралами. Один наш, двое русских. А было это… весной тысяча девятьсот девяностого. Начало перестройки. Все потеряли интерес к этому делу. Игорь и Алексей ушли в отставку и занялись экспортно-импортным бизнесом. Я до сих пор получаю от них открытки к Рождеству из Ленингр… прошу прощения, из Санкт-Петербурга. Вы верно заметили, затея провалилась; зато мы все растолстели килограммов на десять и потом несколько недель приходили в форму.

— Знаю я эти женевские рестораны. А сколько понадобится времени, если мы решим привести «Эксплорер» в порядок?

— Если наберу людей — три-четыре месяца. Точнее не скажу. С учетом плавания до места, где затонул «Титаник», проверки сохранности нашего утопленника, постройки добавочных крепежных структур, доставки на глубину миллиардов стеклянных шариков… честно говоря, даже максимальные цифры, которые я заключил в скобки, — это не прикидки, а догадки. Смогу уточнить только после первого обследования.

— Что ж, очень благоразумно. Ценю вашу откровенность. Сейчас важно уяснить, реально ли осуществить проект в принципе, без учета временных рамок.

— Теоретически — реально. Но не решусь предположить, сколько это будет стоить. Каков, кстати, потолок расходов?

Вопрос прозвучал слишком резко. Руперт Паркинсон притворно поморщился.

— Расчеты пока ведутся. Верно, Рой?

Это был своего рода пароль. Брэдли ничего не понял, но ответ Эмерсона дал кое-какие намеки.

— Я по-прежнему готов вложить половину суммы, которую утвердит совет директоров. Если операция пройдет успешно, деньги вернутся по плану «В».

— Позвольте поинтересоваться, что за план «В»? — спросил Брэдли. — И план «А», если на то пошло. Вы до сих пор не говорили, что собираетесь делать с корпусом корабля, когда его отбуксируют в Нью-Йорк. Хотите поступить как с «Вазой»?[28].

Паркинсон театрально вскинул руки.

— Он разгадал план «С», — простонал Руперт. — Да, мы намеревались привести «Титаник» к Манхэттену — с опозданием на сто лет — и выставить на всеобщее обозрение. Но вы же знаете, что случается с металлическими кораблями, поднятыми на поверхность после десятилетий, проведенных под водой. Даже деревянное судно сохранить непросто. На обработку «Титаника» соответствующими химикатами уйдут десятки лет. Возможно, это обойдется дороже, чем сам подъем.

— Стало быть, оставите его на мелководье, то есть отведете во Флориду, как и предполагалось в телешоу.

— Послушайте, Джейсон. Мы рассматриваем все варианты. «Диснейленд» — один из них. Мы не разочаруемся, если придется оставить «Титаник» на дне. Главное — спасти ящики из каюты моего прадеда. К счастью, он отказался сдать их в багаж; в последней телеграмме дед жаловался, что в каюте тесновато.

— Вы уверены, что хрупкое стекло сохранилось?

— Девяносто процентов должно оставаться в целости. Китайцы много столетий назад обнаружили, что товары благополучно добираются до конца Шелкового пути, если завернуты в чайные листья. Лучшего упаковочного материала не существовало, пока не изобрели полистироловую пену; чай тоже можно было продать, получив еще большую прибыль.

— Сомневаюсь, что нам удастся повторить их уловку.

— Боюсь, вы правы. А жаль — это был личный дар сэра Томаса Липтона. Самый лучший чай с его цейлонских плантаций.

— Вы совершенно уверены, что такая упаковка смягчила удар?

— Да. Корабль вошел в мягкий ил под углом, на скорости около тридцати узлов. Среднее ускорение — около двух g, максимальное — пять.

Руперт Паркинсон отключил и сложил плоский дисплей. К этому электронному чуду теперь относились так же спокойно, как к телефону, в прошлой жизни тоже считавшемуся магическим артефактом.

— Джейсон, мы позвоним вам до конца недели, — продолжил Паркинсон. — Завтра — заседание совета директоров. Надеюсь, получится уладить все вопросы. Еще раз огромное спасибо за отчет. Если решим взяться за дело, можно на вас рассчитывать?

— В каком смысле?

— Мы хотели бы видеть вас в качестве руководителя операции подъема.

Последовала пауза. На взгляд Паркинсона, слишком долгая.

— Я польщен, Руп. Надо подумать. Гляну, как это вписывается в рабочий график.

— Послушайте, Джейсон. Если все закрутится, не будет никакого графика. Это самая грандиозная работа, какую вам предлагали. — Он едва не добавил: «пожалуй, слишком грандиозная», но передумал и осекся. Джейсон Брэдли не из тех, кого стоит раздражать. Особенно если ты собираешься с ним сотрудничать.

— Полностью согласен, — ответил Брэдли. — И я хотел бы сказать «да». Не только из-за денег — уверен, вы готовы предложить хорошую сумму. Для меня это дело — нечто вроде профессионального вызова. Победить или проиграть. Ладно. Рад был повидаться с вами обоими. Пора бежать.

— Вы не собираетесь ничего посмотреть в Лондоне? Я могу добыть билеты на новое шоу Эндрю Ллойда Вебера — Стивена Кинга. Мало кому удается попасть на этот спектакль.

Брэдли рассмеялся.

— Я бы с радостью. Но, видите ли, на Оркнейских разработках разлилось много нефти. Обещал к вечеру появиться в Абердине.

— Ну, хорошо. Будем на связи…

— Что скажете, Рой? — спросил Паркинсон, когда Брэдли ушел.

— Крутой паренек. Как думаете, он может переметнуться к конкурентам, если те предложат больше?

— Тоже размышлял на эту тему. Если да, тем хуже для него.

— Наши юристы-стервятники уже все провентилировали?

— Почти. Есть пара-тройка неясностей. Помните, я возил вас в контору Ллойда?

— Конечно.

Визит действительно был незабываемым. Даже в двадцать первом веке «новое» здание общества Ллойда выглядело футуристично. Но больше всего Эмерсона потрясла книга учета бедствий — реестр кораблей, потерпевших крушение. В коллекции массивных фолиантов хранились самые драматические моменты в истории мореплавания. Сотрудник показал Эмерсону и Паркинсону страницу за пятнадцатое апреля тысяча девятьсот двенадцатого года и запись каллиграфическим почерком — новость, только что потрясшую мир.

Казалось, отметки за более чем двести лет сделаны одной и той же рукой. Беспримерный образец традиций и непрерывности.

— Мой отец много лет являлся членом общества Ллойда. Мы пользуемся там… некоторым влиянием.

— Охотно верю.

— Благодарю. Как бы то ни было, совет директоров провел переговоры с международной организацией, заведующей морским дном. Существует несколько десятков конфликтных заявок. Юристы отлично работают. Как бы ни повернулось дело, мы не проиграем.

Роя Эмерсона порой раздражала обстоятельность Руперта; похоже, тот никогда не спешил перейти к сути. Трудно поверить, что при необходимости этот человек способен действовать быстро. Однако он являлся одним из лучших яхтсменов в мире.

— Было бы замечательно добиться исключительного права владения — в конце концов, это был британский корабль…

— Построенный на американские деньги.

— Эту деталь опустим. В данный момент судно не принадлежит никому. Придется улаживать все в Международном суде. На это может уйти несколько лет.

— У нас их нет.

— Именно. Пожалуй, мы сможем добиться судебного запрета на подъем «Титаника» для всех остальных, а сами тем временем будем тихонечко действовать по плану.

— Тихонечко! Шутите. Знаете, сколько раз я за последнее время отказывался от интервью?

— Полагаю, столько же, сколько я. — Руперт посмотрел на часы. — Ну вот. Как раз успеем. Хотите увидеть нечто забавное?

— Конечно.

Эмерсон уже привык: если Паркинсон предложил что-то «забавное», отказываться не стоит. Другой случай столкнуться с этим вряд ли представится. На этот раз, возможно, он покажет подлинные драгоценности из королевской казны, или дом 21b по Бейкер-стрит[29], или книги из Британской библиотеки, именующиеся диковинками и не указанные в главном каталоге…

— Здесь рядом. Пешком дойдем за две минуты. Королевский институт. Лаборатория Фарадея. Место, где родилось столько важных для нашей цивилизации открытий. Сейчас там меняют экспозиции. Какой-то балбес уронил реторту. Фарадей пользовался ею во время опытов по созданию бензина. Директор хочет знать, сможем ли мы изготовить идентичное стекло и отлить из него реторту так, чтобы никто не заметил подмены.

«Не каждый день, — сказал себе Эмерсон, — выпадает шанс посетить лабораторию Майкла Фарадея». Они перешли узкую Элбемарл-стрит, без труда уворачиваясь от немногочисленных машин, и, пройдя несколько метров, остановились у фасада Королевского института.

— Добрый день, мистер Паркинсон. Сэр Эмброуз ожидает вас.

17. ГЛУБОКАЯ ЗАМОРОЗКА.

— Надеюсь, вы не против встречи в аэропорту, миссис Крейг… Дональд. Добираться до Токио все труднее. К тому же чем меньше людей нас увидят, тем лучше. Уверен, вы понимаете.

Доктор Като Мицумаса, молодой президент компании «Ниппон-Тернер», по обыкновению, появился в безупречном костюме, сшитом на Сэвил-роу. Взглянув на него, Крейг решил, что одежда знаменитых лондонских ателье не выйдет из моды еще лет двадцать. Като сопровождали двое привычных уже самураев. Телохранители походили друг на друга так, словно были клонами. Они всегда держались поодаль и не произносили ни слова. Дональду порой казалось, что японская робототехника шагнула дальше, чем он думает.

— До прихода второго гостя есть пара минут. Давайте обсудим некоторые детали, касающиеся нас двоих…

Мы приобрели права на показ «Незабываемой ночи» в вашей обработке. Лицензия позволяет крутить «бездымную» версию по кабельному и спутниковому телевидению первые шесть месяцев две тысячи двенадцатого года. Естественно, по всему миру. Хотелось бы продлить контракт еще на полгода.

— Великолепно, — поговорил Дональд. — Прошу прощения, Като, но я не верил, что у вас получится. Мои поздравления.

— Благодарю. Как сказал дикобраз подружке, это было нелегко.

За годы учебы на Западе — в Лондонской школе экономики, после в Гарварде и Анненберге — у Като развилось чувство юмора, не соответствующее его высокому посту. Стоило зажмуриться, и Дональд забывал, что говорит с урожденным японцем. Среднеатлантический акцент Като звучал идеально. Однако в разговоре он частенько вставлял дерзкие остроты, не имеющие отношения ни к Востоку, ни к Западу. Они принадлежали исключительно господину Мицумасе. Но даже неудачные, попахивающие дурным вкусом шутки, нередко проскакивающие у японца, наверняка были хорошо продуманы. Такая манера расслабляла собеседников Като, вынуждала их недооценивать президента «Ниппон-Тернера». В результате они совершали весьма дорогостоящие ошибки.

— Рад сообщить, — порывисто проговорил Като, — что компьютерные тесты прошли удовлетворительно. Позволю себе отметить: до нас таких операций не проводил никто. Наша затея уникальна. Она произведет колоссальное впечатление на весь мир. Ни один человек — в буквальном смысле ни один — даже не подумает поднять «Титаник» так, как это собираемся сделать мы!

— Не весь «Титаник», лишь часть. Кстати, почему только корма?

— Есть ряд причин, как практических, так и психологических. Корма намного легче носовой части. Она весит менее пятнадцати тысяч тонн. И она дольше всего держалась на поверхности. Все остававшиеся на палубе держались за нее. Мы перемонтируем сцены из «Незабываемой ночи». Я думал переснять их или сделать оригинал цветным…

— Нет! — в унисон воскликнули Крейги.

Като их реакция обескуражила.

— Вы и без того неслабо надругались над фильмом! О непостижимый Запад! Ну да ладно. Сцена ночная, она и в черно-белом варианте будет смотреться отлично.

— Это не последняя нерешенная проблема редактирования, — внезапно вмешалась Эдит. — Есть еще одна. Танцевальный оркестр на палубе «Титаника».

— Что с ним не так?

— Ну… в фильме он играет «Господь, я ближе к Тебе».

— И?

— Глупость несусветная. От них требовалось ободрить людей и предотвратить панику. Последнее, что сделали бы музыканты, — заиграли скорбный гимн. При первой же попытке их расстрелял бы какой-нибудь офицер.

Като рассмеялся.

— У меня тоже иногда возникает такое желание. Но что же они играли?

— Попурри из известных мелодий. Скорее всего, заканчивали вальсом под названием «Осенняя песня».

— Понятно. Это, конечно, правдоподобнее. Но я вас умоляю! Не заставим же мы «Титаник» тонуть под звуки вальса. Ars longa, vita brevis[30], как чуть было не сказала компания «Метро-Голдвин-Майер». В нашем случае побеждает искусство. Жизни достается второе место.

Като посмотрел на часы, затем на «клонов». Самурай подошел к двери и исчез в коридоре. Не прошло и минуты, как он вернулся, сопровождая невысокого, крепко сложенного мужчину с багажом. Внешность гостя выдавала человека, наделенного глобальной ответственностью: в одной руке — дорожная сумка, в другой — портативный компьютер.

Като тепло поприветствовал новоприбывшего.

— Чрезвычайно рад видеть вас, мистер Брэдли. Кто-то сказал, что пунктуальность крадет время. Я в это не верю. Рад, что вы со мной согласны. Джейсон Брэдли, позвольте представить Эдит и Дональда Крейгов.

Гости растерянно обменялись рукопожатиями. Похоже, всем троим показалось, что они встречались раньше, но уверенности в этом не было. Като поспешил ликвидировать неясность.

— Джейсон — специалист номер один в мире по морской инженерии…

— Ах, конечно! Гигантский осьминог…

— Ручной, как котенок, миссис Крейг. Ничего особенного.

— …А Эдит и Дональд обрабатывают старые фильмы, и те становятся не хуже — даже лучше! — новых. Позвольте коротко объяснить, зачем я собрал вас.

Брэдли улыбнулся.

— Нетрудно догадаться, мистер Мицумаса. Но интересно узнать подробности.

— Не сомневаюсь. Все, разумеется, строго конфиденциально.

— Безусловно.

— Сначала мы планируем поднять корму и отснять зрелищные кадры для телевидения, когда она появится на поверхности. Затем отбуксируем корму в Японию и сделаем частью постоянной экспозиции в Токио-на-море. Получится круговая панорама. Зрители будут сидеть в спасательных шлюпках, покачивающихся на воде… прекрасная звездная ночь… почти морозная… конечно, мы снабдим их теплыми куртками. Они увидят и услышат, как тонет корабль. Последние минуты «Титаника». Затем желающие смогут опуститься в большой резервуар и рассмотреть корму через иллюминаторы на разных уровнях. Она составляет лишь около трети корабля, однако всю ее за один раз не осмотреть даже в дистиллированной воде, которую мы намерены использовать. Видимость в ней чуть менее ста метров. Останки корабля будут скрываться вдалеке; незачем поднимать его целиком. У зрителей возникнет полная иллюзия пребывания на дне Атлантики.

— Звучит логично, — кивнул Брэдли. — И конечно, корму поднять намного проще. Она сильно разрушена. Ее можно вытаскивать частями по несколько сотен тонн, а после собрать их.

Наступила неловкая пауза. Наконец Като проговорил:

— По телевизору такое зрелище не покажется особо впечатляющим, не правда ли? У нас более амбициозные планы. Именно эта часть проекта строго засекречена. Корма разбита на куски, но… Мы поднимем ее за один раз. Внутри айсберга. В таком подходе есть глубокая поэтичная справедливость… Один айсберг затопил «Титаник», другой поднимет его к дневному свету.

Если Като рассчитывал изумить собеседника, ему пришлось разочароваться. Джейсон слышал практически обо всех вариантах подъема «Титаника», возникших в умах изобретателей за прошедший век.

— Продолжайте, — сказал Брэдли. — Потребуется немаленький морозильник, если я правильно понимаю?

На лице Като появилась улыбка победителя.

— Нет. Нам поможет физика твердого тела. Слышали об эффекте?

— Конечно. Речь об охлаждении, возникающем при пропускании электрического тока через определенные материалы. Не помню, какие именно. С тех пор как в две тысячи первом по соглашению о защите окружающей среды запретили фторуглеродные соединения, такой принцип используют все производители домашних морозильников.

— Верно. Но обычный, кухонный, так сказать, вариант системы Пельтье не особо эффективен. Правда, от него и не требуется особых мощностей. Генераторы кубиков льда не дырявят разнесчастный озоновый слой — и ладно. Однако наши физики открыли новый класс полупроводников, спасибо революции в области сверхпроводимости. С их помощью эффективность увеличивается в разы. Все морозильники в мире безбожно устарели.

— Японские производители наверняка пребывают в предынфарктном состоянии, — улыбнулся Брэдли.

— Сейчас оформляют патентные лицензии. И реклама получится небывалых масштабов. Самый большой кубик льда с «Титаником» внутри всплывает на поверхность!

— Впечатлен. А где собираетесь брать энергию?

— В этом плане у нас тоже оригинальное решение. Перекуем мечи на орала! Хотя в данном случае выражение слегка притянуто за уши. Хотим использовать две списанные атомные подводные лодки — русскую и американскую. Они вместе вырабатывают ровно столько мегаватт, сколько требуется. Да и на глубине в несколько сот метров подлодкам не страшен даже самый сильный шторм.

— В какие сроки планируете уложиться?

— Шесть месяцев, чтобы установить оборудование. Затем два года заморозки по системе Пельтье. На дне температура близка к точке замерзания. Нужно лишь опустить ее на пару градусов, и айсберг начнет формироваться.

— Что помешает ему всплыть раньше времени?

Губы Като вновь растянулись в улыбке.

— Давайте пока не лезть в детали. Могу заверить, наши инженеры продумали этот нюанс. Именно здесь начнется ваша работа. Если, конечно, захотите.

«Интересно, он в курсе про Паркинсонов? — подумал Брэдли. — Возможно; даже если не уверен, мог догадаться, что они тоже сделали предложение».

— Прошу прощения, — извинился Като, открыл чемоданчик и извлек из него какой-то предмет. Через пять секунд он снова посмотрел на гостей. Теперь японец напоминал капитана пиратской шхуны. Лишь едва заметный проводок, ведущий к пульту в руке, намекал, что черная повязка на глазу Като — произведение высоких технологий.

— Боюсь, это лишнее доказательство, что я не настоящий сын своей родины. Дурные манеры и все прочее… мой отец до сих пор пользуется лэптопом времен последней династии Минь. Но монокли гораздо удобнее. Они дают более высокое разрешение.

Брэдли и Крейги не удержались от смешков. Като говорил правду: многие современные портативные видеоустройства оснащались компактными экранами, весящими не больше очков. Порой их даже помещали в оправы. Монокль располагался всего в сантиметре от глаза, но хитрая система линз увеличивала изображение размером с почтовую марку во сколько угодно раз.

Приспособление отлично подходило для развлекательных целей. Однако больше всего оно пригодилось бизнесменам, юристам, политикам и другим людям, желающим хранить конфиденциальную информацию подальше от любопытных глаз. Подсмотреть в электронный монокль можно, лишь присоединившись к тому же потоку информации. Однако со временем у устройства обнаружился большой недостаток. Оказалось, оно вызывает новые разновидности шизофрении, приводящие в восторг исследователей явления «расщепления мозга».

Като наконец закончил воспевать мегаватты в час, тонно-калории, градусы в месяц и всевозможные коэффициенты. Брэдли несколько минут молча переваривал поступившие в мозг данные. Многие детали были слишком специфичны, чтобы оценить их сразу. Однако они-то как раз представлялись не столь важными. Тонкости он изучит позже. В расчетах инженеров Като Брэдли не сомневался. Но нет гарантии, что не упущены важные моменты. Он слишком часто сталкивался с подобным…

Однако инстинкт подсказывал, что план составлен надежно. Джейсон давно научился серьезно относиться к первому впечатлению, особенно негативному. Причину неприятия в таких случаях искать совсем не обязательно. На этот раз дурных предчувствий не возникло. Проект, спору нет, выглядел фантастическим, но вполне мог сработать.

Като тайком наблюдал за Брэдли, пытаясь уловить его реакцию. «А я умею становиться непроницаемым, когда требуется, — думая Брэдли. — И моя репутация говорит о многом».

В следующее мгновение Като, едва заметно приподняв уголки губ, протянул Брэдли сложенный вдвое листок бумаги. Американец не сразу развернул его. Но, увидев цифры, он понял: даже если дело сорвется, не будет нужды впредь думать о профессиональной карьере. К тому же в силу естественных причин работать ему осталось совсем недолго. А столько денег даже при его доходах не скопить за всю жизнь.

— Польщен, — спокойно проговорил Брэдли, — Вы более чем щедры. Однако нужно завершить пару важных дел, прежде чем я дам точный ответ.

Като удивился.

— Сколько ждать? — осведомился он довольно резко.

«Думает, что я веду переговоры с кем-то еще, — заключил Джейсон. — В общем-то, так и есть…».

— Неделю. Одно скажу с уверенностью: такую цену не предложит никто.

— Знаю, — согласился Като, закрыв чемоданчик. — Эдит, Дональд? Хотите что-нибудь добавить?

— Нет, — ответила Эдит. — Похоже, мы обо всем поговорили.

Дональд молча кивнул.

«Странная парочка, — отметил Брэдли. — И не очень счастливая». Дональд ему понравился сразу. Мягкий, теплый человек. Эдит — резкая, привыкшая доминировать, почти агрессивная. Явно глава семейства.

— Как поживает вундеркинд, которому посчастливилось родиться у столь прекрасных родителей? — спросил Като у Крейгов, когда те собрались уходить. — Пожалуйста, передайте ей мой сердечный привет.

— Передадим, — пообещал Дональд. — У Ады все хорошо. Она в восторге от поездки в Киото. Хоть немного отвлеклась от изучения множества Мандельброта.

— Что такое «множество Мандельброта»? — поинтересовался Брэдли.

— Проще показать, чем рассказать, — ответил Дональд. — Заезжайте в гости. Устроим вам экскурсию по нашей студии. Правда, Эдит? Тем более нам предстоит работать вместе. Очень надеюсь, что предстоит.

От Като не укрылась секундная растерянность Брэдли. Но Джейсон быстро совладал с собой и ответил, изобразив радушную улыбку:

— С радостью. На следующей неделе у меня командировка в Шотландию. Пожалуй, удастся выкроить время. Сколько лет вашей девочке?

— Почти девять. Но если вы спросите у нее, она, скорее всего, ответит так: восемь целых, восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот сорок пять миллионных.

Брэдли рассмеялся.

— Ада, похоже, действительно вундеркинд. Боязно с ней встречаться.

Като покачал головой.

— Это говорит человек, напугавший пятидесятитонного осьминога. Нет, мне никогда не понять американцев.

18. ИРЛАНДСКИЙ САД.

— В детстве я любил приходить сюда, — печально проговорил Патрик О'Брайен, — и любоваться волшебными картинками. Казалось, тут ярче и интереснее, чем в остальном, реальном мире. Теликов тогда, ясное дело, не было, а шатровый бродячий кинотеатр наведывался в деревню не чаще раза в месяц.

— Джейсон, не верьте ни одному слову, — улыбнулся Дональд. — Пату вовсе не сто лет.

На вид Брэдли дал бы садовнику семьдесят пять. Однако О'Брайену могло быть и слегка за восемьдесят. Следовательно, родился он в тридцатых или еще раньше. Мир его юности казался американцу невероятно далеким, а та реальность — удивительнее любых сказок, даже ирландских.

Патрик грустно покачал головой и снова потянул за веревку. Большая линза над его головой начала поворачиваться. На матово-белом столе, вокруг которого стояли зрители, стали выписывать медленный пируэт лужайки, клумбы и посыпанные гравием дорожки замка Конрой. Все выглядело неестественно ярко и четко. Брэдли представлял, как чудесная старинная машина превращает привычный внешний мир в заколдованную сказочную страну в голове мальчишки.

— Вот беда, мистер Брэдли! Мистер Дональд не желает верить в правду. Я бы ему много чего порассказал о прежнем господине, да что толку?

— Аде вы рассказываете немало.

— Верно. И она верит, потому как умная девочка.

— Я тоже верю. Иногда. Например, насчет лорда Дансени[31].

— Согласились-то, только потолковав с отцом Макма- ленном.

— Дансени? Писатель? — переспросил Брэдли.

— Да. Читали его?

— Ммм… нет. Он был большим другом доктора Биба — первого человека, опустившегося под воду на полмили. Поэтому мне знакома фамилия.

— Вам стоит почитать его рассказы, особенно о море. Пат утверждает, что он часто приезжал сюда играть в шахматы с лордом Конроем.

— Дансени был великий человек, великий ирландец, — добавил Патрик. — И очень добрый. Всегда позволял старому господину выигрывать. А с какой бы радостью он попробовал сыграть с этим вашим компьютером! Особенно когда сочинял рассказ про шахматную машину.

— У него есть такой рассказ?

— Не то чтоб про машину. Может, про демона.

— А как называется? Я непременно должен найти его.

— «Гамбит трех моряков»… а, вот и она! Так и знал!

Голос старика смягчился, когда в поле зрения появилась маленькая лодка. Она описывала неторопливые круги в центре обширного пруда, а сидящая в ней девочка, похоже, зачиталась книжкой.

Дональд поднес к губам браслет с дистанционным устройством связи:

— Ада… У нас гость. Через минуту спустимся вниз.

Девочка помахала рукой и продолжила читать. В следующее мгновение она исчезла. Дональд изменил фокусное расстояние объектива камеры-обскуры.

Теперь Брэдли увидел картину целиком. Пруд имел форму сердечка. В заостренной части он соединялся с круглым водоемом размером поменьше. Тот, в свою очередь, переходил в следующий, еще меньше, и тоже круглый. Полностью фигура выглядела забавно. Пруды явно выкопали не так давно. На лужайках не успели зарасти следы, оставленные землечерпательной техникой.

— Вашему вниманию предлагается пруд Мандельброт, — произнес Патрик без особого энтузиазма. — Только поосторожнее, мистер Брэдли. Не просите ее растолковывать, что к чему.

— Надеюсь, не придется, — сказал Дональд. — Давайте спустимся и узнаем.

Увидев отца с двумя спутниками, Ада включила мотор. Он питался энергией от небольшой солнечной батареи, и лодка плыла почти со скоростью шагающего человека. Девочка повела суденышко не навстречу взрослым, как ожидал Брэдли, а вдоль центральной оси главного пруда, затем — по узкому перешейку, выводившему в круглый водоем. Лодка быстро пересекла его и выплыла в третий, самый маленький прудик. Теперь Брэдли отделяло от судна всего несколько метров, но он не слышал шума мотора. Будучи инженером, он оценил эту особенность.

— Ада, — крикнул Дональд. — Знакомься, наш гость, мистер Брэдли. Я тебе о нем рассказывал. Он собирается помочь нам в подъеме «Титаника».

Ада, готовившаяся пристать к берегу, молча кивнула. Последний пруд размером сравнился бы с лужей; десятку уток в нем было бы тесновато. Длинная узкая канавка вела из него к лодочному сараю. Брэдли обратил внимание, что канал идеально прямой и лежит ровно вдоль центральной оси трех водоемов. Очевидно, сделано это не случайно, но зачем? Старый садовник загадочно улыбался, радуясь обескураженности американца.

По обе стороны от канала возвышались прекрасные кипарисы высотой больше двадцати метров. «Миниатюрная версия окрестностей Тадж-Махала», — подумал Брэдли. Индийским шедевром архитектуры он любовался давно и совсем недолго, но забыть, насколько тот прекрасен, не мог до сих пор.

— Видишь, Пат, кипарисы отлично прижились после пересадки. Напрасно волновался, — сказал Дональд.

Патрик поджал губы и придирчиво посмотрел на ровные ряды деревьев. Затем он молча принялся тыкать пальцем в некоторые экземпляры, ничем, на взгляд Брэдли, не отличающиеся от остальных.

— Эти, думается, нужно будет менять, — произнес садовник. — И не говорите, что я вас не предупреждал.

Подойдя к лодочному сараю, мужичины стали ждать неторопливо приближающуюся Аду. Когда девочка оказалась в метре от причала, вдруг послышался истеричный лай. Из лодки выскочило нечто, смутно напоминающее маленькую швабру, и устремилось к ногам Брэдли.

— Если не будете шевелиться, — подсказал Дональд, — она решит, что вы безобидны, и оставит вас в живых.

Крошечный кернтерьер подозрительно обнюхивал туфли гостя. Брэдли в свою очередь разглядывал хозяйку собачки. Он одобрительно отметил, как аккуратно Ада привязала лодку, хотя делать это было не обязательно. Девочка, в отличие от сумасбродной собачонки, — необычайно организованная юная леди, понял Брэдли. Животное же сменило гнев на милость и принялось радостно облизывать его туфли.

Ада подняла щенка, прижала к груди и с любопытством посмотрела на Брэдли.

— Вы действительно поможете нам с «Титаником»? — спросила она.

— Надеюсь, — уклончиво ответил Брэдли. — Нужно многое обсудить.

«Только не здесь, — мысленно добавил он. — Не время и не место для подобных разговоров. Нужно дождаться миссис Крейг». Хотя, будь такая возможность, Джейсон предпочел бы не встречаться с властной женщиной вовсе.

— Ада, что ты читала в лодке? — добродушно поинтересовался Брэдли, пытаясь сменить тему.

— Почему вы спрашиваете? — вежливо, без тени дерзости осведомилась девочка.

Брэдли не успел сформулировать подходящий ответ. В разговор поспешно вмешался Дональд.

— Боюсь, — проговорил он, — дочь не привыкла тратить время на светские беседы. По ее мнению, в жизни есть гораздо более важные вещи. Типа фракталов и неевклидовой геометрии.

Брэдли указал на щенка.

— Не похоже, что эта малышка имеет отношение к высшей математике.

Ада, к удивлению гостя, наградила его очаровательной улыбкой.

— Видели бы вы Леди, высушенную после купания. Шерсть у нее торчит во все стороны. Она напоминает миленький трехмерный фрактал.

Шутка оказалась выше понимания Брэдли, но он рассмеялся вместе со всеми. К счастью, с чувством юмора у девочки все было в порядке. Джейсон, пожалуй, мог бы полюбить ее. Только общаться с Адой следовало так, словно она вдвое старше, чем выглядит.

Брэдли набрался смелости и задал следующий вопрос.

— На лодочном сарае большими цифрами написано «тысяча девятьсот девяносто девять», — проговорил он. — Наверное, число относится к знаменитой программе твоей мамы, написанной в конце прошлого века?

Дональд хмыкнул.

— Неплохо, Джейсон; почти все так думают. Ада, будь, пожалуйста, снисходительна.

Мисс Крейг опустила щенка на траву, и он умчался обследовать ствол ближайшего кипариса. У Брэдли возникло неприятное впечатление, что Ада собирается определить его коэффициент интеллекта, прежде чем ответить на вопрос.

— Мистер Брэдли, если вы посмотрите внимательно, то заметите минус перед числом и точку после единицы.

— И?

— Эта запись означает минус одну целую девять тысяч девятьсот девяносто девять десятитысячных… И далее, до бесконечности.

— Аминь, — вмешался Патрик.

— Почему бы в таком случае не написать «минус два»?

— Уже предлагали, — смеясь, проговорил Дональд. — Но при настоящем математике таких вещей произносить не стоит.

— Я думал, вы отличный математик.

— Да нет же, господи боже. В сравнении с Эдит я программист среднего пошиба с волосатыми лапами.

— И, как я понял, в сравнении с юной леди. Знаете, я что- то никак не разгляжу дна. Для человека моей профессии не самое приятное положение.

Смех Ады развеял чувство неловкости, владевшее Джейсоном последние несколько минут. Но место, где они расположились, все еще его угнетало, словно что-то зловещее, недоступное человеческим чувствам таилось здесь. Бесполезно бороться с мерзким ощущением одной только силой воли. Джейсон ловил смутные воспоминания, но они тут же ускользали. Оставалось ждать. Воспоминания вернутся, непременно вернутся.

— Мистер Брэдли, вы спросили меня, что за книгу я читала.

— Пожалуйста, называй меня Джейсон.

— Глядите, вот она.

— Как я не догадался. Он тоже был математиком, верно? К своему стыду, я не читал «Алису». В Америке эту книжку детям заменяет «Волшебник страны Оз».

— Ее я тоже прочла, но Доджсон — то есть Кэрролл — намного лучше. Как бы ему это понравилось! — воскликнула Ада, обведя рукой пруды необычных очертаний. — Понимаете, мистер Брэд… Джейсон, это Крайний Запад, — продолжила она, указав на лодочный сарайчик с загадочными цифрами. — Для множества Мандельброта минус два представляет бесконечность. За ней не существует ничего. Сейчас мы идем вдоль Спицы. Маленький пруд — последнее мини-множество с отрицательной стороны. Когда-нибудь мы посадим вокруг цветы — правда, Пат? Они хоть как-то отразят фантастические детали вокруг главных долей. Вон там, на востоке — выступ, где встречаются два пруда побольше — Долина Морского Конька, минус семьсот сорок пять тысячных. Самое начало — ноль, разумеется — находится посередине дальнего пруда. На восток множество простирается не слишком далеко; выступ в области Пересечения Слона — там, прямо перед замком — равняется примерно плюс двумстам семидесяти трем тысячным.

— Верю на слово, — проговорил совершенно озадаченный Брэдли. — Должен признаться: я понятия не имею, о чем ты.

На самом деле Брэдли кое-что понял. Крейги вложили целый капитал, преображая окрестности замка в некую замысловатую математическую функцию. Это выглядело безобидной манией; существуют тысячи более безумных способов истратить деньги. Да и местные жители неплохо заработали на странной задумке новых хозяев замка.

— Ада, думаю, пока достаточно, — произнес Дональд. Слова прозвучали более решительно, чем прежде. — Давай-ка угостим мистера Джейсона ланчем, а после окунем его с головой в множество Мандельброта.

Справа возвышался строй кипарисов. Они шли вдоль канала до того места, где он впадал в пруд. Воспоминания наконец вернулись к Брэдли. Конечно! Неподвижная вода, лодка, кипарисы — главные элементы картины Бёклина! Невероятно… Почему эта ассоциация не пришла раньше?

Из глубин сознания выпорхнула музыка Рахманинова — успокаивающая, знакомая, вселяющая уверенность. Стоило Брэдли найти причину смутной тревоги, как на душе сразу полегчало.

После он долго не мог поверить, что его дурное предчувствие подтвердилось.

19. «ПОДНЯТЬ "ТИТАНИК"!».

Тысячи тонн металла зашевелились медленно, неохотно. Казалось, какое-то морское чудовище пробуждается ото сна. Взрывные заряды, вырвавшие судно из донного плена, подняли громадные облака ила. Корабль словно окутали клубы тумана.

Невидимые челюсти, десятки лет цепко державшие «Титаник», начали ослабевать. Ото дна оторвались гигантские винты. Корабль медленно поднимался к миру, так давно им покинутому.

Море на поверхности забурлило. Из водоворота пены возникла стройная мачта. На ней до сих пор сохранилось «орлиное гнездо», с которого Фредерик Флит когда-то передал по телефону фатальные слова: «Айсберг прямо по курсу».

Нос корабля словно ножом режет воду… из глубин появляется разрушенный суперлайнер… и все его огромные палубы… и гигантские якоря, каждый из которых когда-то везли на упряжках по двадцать лошадей… и три громадных трубы целиком, и сломанная четвертая… необъятная стальная скала, усеянная иллюминаторами… и, наконец, титры:

ТИТАНИК.

ЛИВЕРПУЛЬ.

Экран монитора погас; несколько мгновений в студии царила тишина, порожденная и трепетом перед кинематографическими спецэффектами, и молчаливым восторгом.

Руперт Паркинсон, редко страдающий от нехватки слов, печально проговорил:

— Боюсь, так драматично не выйдет. Когда снимался фильм, не знали, что корабль раскололся на две части. И про сломанные трубы не догадались, хотя это должно быть очевидно.

— Модель, использованная в фильме, действительно стоила больше настоящего корабля? — поинтересовался Маркус Килфорд. Враги прозвали хозяина Десятого канала Слизью и Убийцей Веселья.

— Слышал такую версию. Возможно, с учетом инфляции, она правдива.

— А еще ходила шутка…

— …что проще было осушить Атлантический океан? Поверьте, я уже устал выслушивать этот анекдот!

— Хорошо, замолкаю, — усмехнулся Килфорд, вертя в руке пресловутый монокль — свой фирменный знак. Многие считали, что он пользуется старинной кругляшкой исключительно в качестве гипнотизирующего предмета и никаких оптических свойств у монокля нет. Сотрудники физического факультета лондонского Кингз-колледжа однажды провели компьютерный анализ отражений предполагаемой линзы при студийном освещении. Монокль Килфорда с вероятностью в девяносто пять процентов фальшивка, утверждали ученые. Но окончательно и бесповоротно убедиться в этом удалось бы, лишь завладев магической вещицей. Однако все попытки оборачивались неудачей. Монокль словно прилип к Маркусу. Вдобавок ведущий лично известил потенциальных похитителей, что вещица оснащена устройством самоуничтожения. Дескать, если механизм сработает — он, Килфорд, за последствия не отвечает. Конечно, никто в это не верил.

— В фильме, — продолжал Убийца Веселья, — много говорят о закачке пены в корпус судна. Она бы помогла поднять корабль?

— Тут много тонкостей. Давление на глубине в четыреста раз выше атмосферного. Любая пена моментально сожмется. Мы преодолеем эту проблему с помощью маленьких стеклянных шариков с пузырьками воздуха внутри.

— Они достаточно прочны, чтобы выдержать столь колоссальное давление?

— Да. Попробуйте раздавить!

Паркинсон высыпал на журнальный столик пригоршню стеклянных шариков. Клиффорд осторожно взял один и с непритворным изумлением присвистнул.

— Почти ничего не весит!

— Произведение искусства, — гордо отозвался Паркинсон. — Мы проверили их на прочность на дне Марианской впадины. Это в три раза больше глубины, на которой лежит «Титаник».

Килфорд обратился к другому гостю.

— Торнли, а ведь вы могли использовать эти штучки для подъема «Мэри Роуз» в тысяча девятьсот восемьдесят втором году? Или нет?

Морской археолог покачал головой.

— Сомневаюсь. У нас была совершенно иная ситуация. «Мэри Роуз» лежала на мелководье, и водолазам удалось подвести под нее «люльку». Затем ее подняли самым большим в мире плавучим краном.

— Рискованное мероприятие…

— Да. У нас чуть не случился инфаркт, когда стальной трос лопнул.

— Охотно верю. Корпус «Мэри» уже четверть столетия находится в Саутгемптонском доке и до сих пор не готов к демонстрации. Мистер Паркинсон, у вас с «Титаником» получится быстрее — если, конечно, удастся его поднять?

— Безусловно; все дело в разнице между деревом и сталью. Древесина «Мэри Роуз» мокла в морской воде четыре столетия. Неудивительно, что на просушку требуются десятки лет. Все дерево на «Титанике» сгнило, и не о нем стоит беспокоиться. Наша проблема — ржавчина. Благодаря холоду и отсутствию кислорода на такой глубине ее очень мало. Части корабля пребывают в одном из двух состояний — превосходном или ужасном.

— И сколько этих маленьких… шариков вам понадобится?

— Около пятидесяти миллиардов.

— Пятьдесят миллиардов? Но как же опустить такое количество стекла на дно?

— Очень просто. Мы их сбросим.

— Прицепите к каждому маленькое грузило? Еще пятьдесят миллиардов?

Паркинсон дерзко усмехнулся.

— Не совсем. Мистер Эмерсон придумал простой и гениальный способ. Никто не верит, что его идея сработает. Мы протянем трубу от поверхности к остову судна. Выкачаем воду и засыплем шарики сверху. Внизу соберем. На всю процедуру потребуется несколько минут.

— Но наверняка…

— Придется установить особые воздушные клапаны на обоих концах. Фактически процесс будет непрерывным. Предполагается спускать шарики связками объемом в кубический метр и весом примерно тонну. Это очень удобно. С пачками легко справятся роботы.

Маркус Килфорд посмотрел на молчаливого археолога.

— Доктор Торнли, — спросил он, — как вы считаете, все получится?

— Возможно, — ответил тот неохотно. — Я не эксперт по таким вопросам. Труба, о которой вы говорите, должна быть очень прочной, чтобы выдержать сильнейшее давление вблизи дна.

— Разумеется, но это не проблема. Мы используем тот же материал. Как гласит девиз моей компании: «Изготовим из стекла что угодно!».

— Только без рекламы, пожалуйста!

Килфорд повернулся к телекамере и произнес торжественно, но с веселым блеском в глазах:

— Пользуясь возможностью, хочу развеять злобные слухи о том, что мистер Паркинсон якобы вручил мне в гардеробе ВВС обувную коробку, битком набитую мятыми банкнотами.

Зрители рассмеялись, но в аппаратной комнате, за толстым стеклом, продюсер шепнул ассистенту:

— Если он повторит эту шутку еще раз, я решу, что коробка все-таки была.

— Можно вопрос? — неожиданно проговорил доктор Торнли. — Как насчет ваших… скажем так, соперников? Как считаете, не опередят ли они вас?

— Я бы назвал их дружественными конкурентами.

— Правда? — скептически вопросил Килфорд — Все лавры достанутся тому, кто поднимет корабль первым.

— Мы смотрим в далекое будущее, — произнес Паркинсон. — Наши внуки будут приезжать во Флориду, чтобы из-под воды полюбоваться «Титаником». Они не станут спрашивать, когда его подняли — в две тысячи двенадцатом или в две тысячи двадцатом? Безусловно, хотелось бы успеть к столетию. — Он перевел взгляд на археолога. — Порой я мечтаю отбуксировать «Титаник» в Портсмут и организовать одновременный показ. Было бы замечательно, если бы «Виктория» Нельсона, «Мэри Роуз» Генриха Восьмого и «Титаник» встали рядом. Четыре столетия британского кораблестроения. Как вам такое?

— Я бы с удовольствием посетил экспозицию, — признался Килфорд. — Но сейчас давайте поговорим о более серьезных вещах. По-прежнему ходит много разговоров о… конечно, «святотатство» — сильно сказано… Но что вы ответите тем, кто считает «Титаник» братской могилой и настаивает на его неприкосновенности?

— Я с уважением отношусь к их точке зрения, однако теперь поздновато так рассуждать. К кораблю погружались не одну сотню раз. И нет числа кораблям, унесшим на дно большее количество человеческих жизней, чем наш лайнер. Но люди почему-то возражают именно против подъема «Титаника»! Сколько человек погибло при крушении «Мэри Роуз», доктор Торнли? Разве ваша работа вызвала протесты?

— Погибло около шестисот человек. Почти половина утонувших на «Титанике». А ведь «Мэри Роуз» — крошка в сравнении с этим гигантом! Нет, ни с какими серьезными жалобами мы не столкнулись. Вся страна одобрила операцию. В конце концов, проект финансировался в основном частными фондами.

— Еще один факт, который не все осознают, — добавил Паркинсон. — На «Титанике» погибло не так много людей. Большинство, покинув борт корабля, утонули или замерзли.

— Нет шансов обнаружить тела погибших?

— Никаких. В океане слишком много всевозможных голодных существ.

— Рад, что мы поговорили на эту неприятную тему. Еще один вопрос — быть может, более важный… — Килфорд взял со столика стеклянный шарик и стал катать его, сжав большим и указательным пальцами. — Вы собираетесь опустить в море миллиарды таких стекляшек. Многие неизбежно потеряются. Как это повлияет на экологию?

— Вижу, вы ознакомились с публикациями «Голубой планеты». Мы не нанесем вреда природе.

— Даже если шарики прибьет к берегу и наши пляжи покроются слоем битого стекла?

— Мне бы хотелось пристрелить или нанять на работу автора этих измышлений. Во-первых, пройдут века, если не тысячелетия, прежде чем шарики начнут разлагаться. И пожалуйста, не забывайте: они изготовлены из кремния! Понимаете, во что они превратятся, когда разрушатся? В самый известный загрязнитель пляжей — песок!

— Неплохо. Но как быть с другой опасностью? Что, если их наглотаются рыбы или морские животные?

Паркинсон взял со столика шарик и повертел его в пальцах — точно так же, как Килфорд.

— Стекло не ядовито. Оно химически инертно. Существо, имеющее размеры, позволяющие проглотить шарик, нисколько не пострадает.

С этими словами он отправил стекляшку в рот.

В аппаратной продюсер восторженно уставился на Роя Эмерсона.

— Потрясающе! Но все-таки жаль, что вы не участвовали.

— Парки и один неплохо справился. Думаете, мне удалось бы вставить больше слов, чем этому бедняге, доктору Торнли?

— Пожалуй, нет. А проглатывание шарика — просто блеск. Я бы так не смог. Готов побиться об заклад: теперь все станут называть ваши шарики «пилюлями Парки».

Эмерсон расхохотался.

— Не удивлюсь. А Руперта будут просить повторить фокус всякий раз, как он появится на телевидении!

Эмерсон решил умолчать, что Паркинсон, человек, талантливый во многом, является еще и неплохим фокусником-любителем. Его не удалось бы уличить, даже просмотрев запись в замедленном режиме.

Рой Эмерсон не назвал вторую причину, по которой он предпочел не участвовать в шоу. Он — чужак, а дело обсуждалось семейное.

Два корабля разделяли столетия, но «Мэри Роуз» и «Титаник» имели много общего. Оба судна в свое время стали триумфом гениев британского кораблестроения. Утонув же, они превратились в зрелищные примеры британской некомпетентности.

20. ПУТЕШЕСТВИЕ В МНОЖЕСТВО МАНДЕЛЬБРОТА.

«Трудно поверить, — размышлял Брэдли, — что люди действительно жили так всего несколько поколений назад». Поместье Конрой являло весьма скромный образчик замковой архитектуры, но его масштабы поражали любого, кто провел большую часть жизни в маленьких кабинетах, комнатушках мотелей и корабельных каютах. Что уж говорить о глубоководных субмаринах, где из-за невероятной тесноты личная гигиена соседей приобретала критическое значение.

В столовой, потолок которой украшала замысловатая резьба, а стены — огромные зеркала, разместились бы с комфортом человек пятьдесят. Дональд счел нужным объяснить, почему здесь стоит стол всего на четыре персоны, кажущийся таким маленьким и потерянным.

— У нас не было времени приобрести соответствующую мебель. Оставшийся в замке антиквариат оказался в ужасном состоянии. Почти все пришлось сжечь. И дел навалилось по горло; гостей мы особо не принимали. Когда-нибудь окончательно превратимся в местных аристократов и…

Эдит, похоже, не одобряла болтовню супруга. У Брэдли снова возникло впечатление, что инициатором покупки замка и последующих мероприятий является она, а Дональд неохотно — или, в лучшем случае, пассивно — играет роль подмастерья. Джейсон догадывался, как такое произошло: люди, имеющие деньги на дорогие игрушки, зачастую обнаруживали, что без них жили бы счастливее. А замок Конрой с прилегающими акрами угодий и обслуживающим персоналом — не грошовая безделушка.

Когда слуги (они для Брэдли тоже были в новинку) убрали со стола после восхитительного китайского обеда, специально доставленного из Дублина, гость и хозяева замка перешли в соседнюю комнату. Крейги и Брэдли удобно устроились в креслах.

— Мы вас не отпустим, — объявил Дональд, — без детского руководства по множеству Мандельброта. Эдит за сто метров видит человека, в этом плане девственного.

Брэдли не сомневался в точности прогнозов миссис Крейг. Однако он распознал странные очертания пруда, хотя термин вспомнил, лишь услышав его. В последние десятилетия двадцатого века невозможно было уйти от воплощений множества Мандельброта. Те то и дело возникали на видеоэкранах, обоях, ткани, проявлялись практически во всех видах дизайна. Кто-то определил самые острые симптомы новой болезни словечком «Мандельмания»; Брэдли начал подозревать, что замок Конрой в нынешнем состоянии подходит под это обозначение. Между тем гость приготовился с учтивым интересом выслушать любую лекцию, припасенную хозяевами.

Он чувствовал, что Крейги тоже по-своему проявляют вежливость. Им не терпелось узнать его решение, а ему не терпелось им поделиться.

Брэдли очень надеялся, что ожидаемый звонок прозвучит до того, как он покинет замок…

Он никогда не встречался с типичной фанатичной мамочкой, но видел подобных персонажей в кино. Как же назывался тот старый фильм? Ах, конечно, «Слава»[32]. В нем мать тоже страстно желала, чтобы ее дитя стало звездой, пусть то и не обладало особым талантом. Однако Брэдли не сомневался, что в случае Крейгов материнская вера оправданна.

— Прежде чем Ада возьмет слою, — сказала Эдит, — хочу сделать несколько замечаний. Множество Мандельброта — сложнейший комплексный математический объект. Однако для его создания требуются лишь простейшие действия — сложение и умножение. Можно обойтись даже без вычитания, не говоря о делении! Вот почему людям, хорошо знающим математику, тяжело его осознать. Они не верят, что модель, состоящая из бесконечного количества деталей, образуется без логарифмических, тригонометрических функций и прочих заумных штук. Невероятно, но в преобразованиях действительно участвует лишь обыкновенное сложение.

— Не понимаю. Если все настолько просто, почему до этого не додумались давным-давно?

— Отличный вопрос! Все логично. Слишком много сложения и умножения, слишком много невероятно больших чисел. Не обойтись без высокоскоростных компьютеров. Если бы Адаму с Евой и всем их потомкам до сегодняшнего дня выдали абаки, большую часть изображений множества все равно не удалось бы получить. Ада же покажет их вам, нажав всего несколько клавиш. Приступай, дорогая…

Хозяева спрятали голографический проектор настолько хитро, что Брэдли не смог определить, откуда проецируется картинка. «Замок стоит населить привидениями, — подумал он. — Будут отпугивать грабителей получше любой сигнализации».

В воздухе возникли две пересекающиеся под прямым углом линии — обычная система координат х-у. В четырех направлениях расходились последовательности чисел — 0, 1, 2, 3, 4…

Ада снова посмотрела на Брэдли в упор. Девочка будто в очередной раз попыталась определить его коэффициент интеллекта, чтобы понять, на каком уровне объяснять очевидные для нее вещи.

— Любую точку на этой плоскости, — начала она, — можно описать двумя числами — координатами х и у. Понятно?

— Понятно, — торжественно ответил Брэдли.

— Так вот: множество Мандельброта находится в очень маленькой области вокруг нашей точки, не дальше плюс- минус двух единиц по оси абсцисс и ординат. Значения вне этого квадрата не рассматриваем.

Теперь на координатной сетке остались только значения, не превышающие двух по модулю.

— Возьмем любую точку внутри сетки и соединим ее с центром. Измерим длину радиуса и назовем ее r.

«Пока мозг не особо напрягается, — подумал Брэдли. — Когда же начнутся сложности?».

— Очевидно, в данном случае r принимает значение от нуля до чуть менее трех. Если точнее, не более двух целых восьми десятых. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо. Теперь первое упражнение. Берем величину r любой точки и возводим в квадрат. И снова возводим в квадрат, и еще раз. Что получается?

— Ада, давай лучше сама. А то испорчу все веселье.

— Если r равна единице, результирующая величина не изменится, сколько ни возводи ее в квадрат. Один умножить на один умножить на один — всегда единица.

— Так, — согласился Брэдли. Пока он понимал разъяснения Ады.

— Если число хоть на капельку больше единицы и вы начнете множить его само на себя, то раньше или позже оно улетит в бесконечность, даже если это единица и одна миллионная. Разве что придется долго считать.

Но если наше число хотя бы чуточку меньше одного — скажем, ноль целых, девять девять девять и так далее миллионных, — получится совсем наоборот. Оно будет держаться около единицы, но стоит пару раз возвести его в квадрат, как число вдруг съежится и полетит к нулю. Понятно?

На этот раз Брэдли переваривал медленнее, чем Ада говорила. Он просто кивнул. Гость пока не догадывался, куда ведет эта элементарная арифметика, но цель у нее определенно была.

— Леди, перестань приставать к мистеру Брэдли! В общем, вы видите, что непрерывное возведение чисел в квадрат делит их на два четких множества…

На пересекающихся осях появился кружок. В центре его находилась изначальная точка.

— Внутри круга — числа, исчезающие при умножении самих на себя. За пределами — числа, стремящиеся в бесконечность. Можно сказать, окружность с радиусом, равным единице, — что-то вроде забора, рубежа, разделяющего две области. Множество же точек этой окружности назовем «К».

— «К» — значит «квадрат»?

— Конеч… Да. Теперь нужно сказать кое-что важное. Числа по обе стороны полностью отделены друг от друга. Через границу не способно проникнуть ничто. Но сама она бесплотна. У нее нет толщины. Это линия. Можно увеличивать ее вечно, и ничего не изменится. Правда, вскоре она станет прямой. Вы перестанете замечать изгиб.

— Все это прекрасно, — вмешался Дональд, — но пока Ада излагает азы. Вскоре вы поймете почему. Прости, Ада.

— Продолжим. Чтобы получить множество Мандельброта, нужно сделать малюсенькое изменение. Давайте не просто возводить числа в квадрат. Будем возводить их в квадрат и складывать… возводить в квадрат и складывать. Кажется, особой разницы нет. Но такие действия открывают целую неизведанную вселенную…

Вернемся к единице. Возводим ее в квадрат. Получаем единицу. Складываем один и один. Получаем два.

Два в квадрате — четыре. Прибавляем изначальную единицу. Получаем пять.

Пять в квадрате — двадцать пять, плюс один — двадцать шесть.

Двадцать шесть в квадрате — шестьсот семьдесят шесть. Видите, что происходит? Числа растут с фантастической скоростью. Еще несколько итераций — и они невероятно распухнут. Даже компьютер с трудом справится с ними. А ведь мы начали с единицы! Таково первое важное отличие между множеством Мандельброта и множеством «К», ограниченным единицей.

Но если спуститься до числа намного меньше единицы — скажем, до ноль целых одной десятой… догадываетесь, что произойдет?

— Оно будет стремиться к нулю после первых циклов умножения и сложения.

Ада ответила ослепительной улыбкой, столь редко возникающей на ее губах.

— Обычно так и происходит. Иногда число держится около небольшой фиксированной величины. В любом случае оно находится внутри множества, как в ловушке. И снова все числа плоскости делятся на два класса. Но на этот раз граница посложнее окружности.

— Позвольте вмешаться, — едва слышно сказал Дональд, чем заслужил сердитый взгляд Эдит. Но нахмуренные брови жены его не остановили. — Я спрашивал у людей: каковы, по их мнению, будут очертания линии. Большинство поставило на нечто вроде овала. Но ни один не додумался до верного ответа. Ладно, ладно, леди! Больше не буду прерывать нашего оратора!

— Вот первое приближение, — продолжила Ада, одной рукой перебирая клавиши, а другой подхватив непослушного щенка. — Вы его сегодня уже видели.

На плоскости возникли знакомые Брэдли очертания пруда Мандельброта. Однако теперь картина оказалась намного более детальной. Справа располагалась самая крупная фигура, похожая на сердечко. Ее едва касался маленький кружок, а к последнему прижимался кружочек поменьше. Влево уходила узкая спица, заканчивающаяся на цифре два по оси х.

Теперь Брэдли видел, что главные фигуры словно обросли («Будто камни ракушками», — подумал он) мириадами крошечных кружочков. От многих ракушек расходились в стороны короткие извилистые линии. Рисунок был намного сложнее орнамента прудов в саду. Он выглядел странно, интригующе, но не красиво. Однако Ада и Эдит смотрели на картину зачарованно, с восторгом. Брэдли их восторга не разделял.

— Это полное множество без увеличения, — сказала Ада почти шепотом. Голос ее звучал не так уверенно, как раньше. — Даже при таком масштабе вы видите, насколько оно отличается от простой, имеющей нулевую толщину, окружности, ограничивающей множество «К». Увеличенная до бесконечности, она все равно останется линией — и только. А граница множества Мандельброта пушистая. В ней нескончаемое число деталей. Можно войти в любую, приближать сколько угодно — и всегда найдете что-то новое и неожиданное. Вот, смотрите!

Изображение увеличилось; зрители нырнули в просвет между главной кардиоидой и примыкающим к ней кругом. «Очень похоже на раскрывающуюся застежку-молнию, — отметил Брэдли. — Только очертания у ее зубчиков очень уж необычные».

Сначала зубчики походили на крошечных слонят, размахивающих хоботочками. Потом хоботы мутировали в щупальца. Затем на щупальцах выросли глаза. Дальше, по мере приближения картинки, глаза превратились в черные водовороты бесконечной глубины…

— Сейчас изображение увеличено в несколько миллионов раз, — прошептала Эдит. — Начальный график по масштабам уже больше Европы.

Они проносились вдоль водоворотов, огибали таинственные острова, окруженные коралловыми рифами. Мимо горделиво плыли флотилии морских коньков. В центре экрана появилась крошечная черная точка. Скоро она выросла, и в ней проступили знакомые черты. Еще несколько секунд — и возникла точная копия первоначального множества.

«Здесь мы вошли, — решил Брэдли. — Или нет?» Он сомневался. Глаз улавливал едва заметные различия, но родственное сходство прослеживалось явно.

— Теперь, — продолжила Ада, — изначальная картинка размером с орбиту Марса, а это мини-множество гораздо мельче атома. Но в нем столь же много деталей. И так — до бесконечности.

Увеличение прекратилось. На миг возникло ощущение, будто в пространстве замерло кружево, сотканное из замысловатых петель и завитков. Затем — словно на кружево опрокинули коробку с красками — одноцветное изображение вспыхнуло яркими красками и стало столь ослепительно красивым, что Брэдли ахнул от изумления. Картинка начала уменьшаться. Цвета в микроскопической вселенной постоянно менялись. Никто не произнес ни слова, пока на экран не вернулось изначальное множество Мандельброта — зловеще-черное, очерченное узкой границей золотого пламени и зазубренными голубыми и лиловыми протуберанцами.

— Откуда взялись цвета? — спросил Брэдли, отдышавшись. — Сначала их не было.

Ада рассмеялась.

— Вы правы. На самом деле это не части множества. Но разве они не великолепны? Компьютер по моей команде может окрасить график как угодно.

— Тем не менее цвета не бессмысленны, — пояснила Эдит — Попробую пояснить их значение. Представляете, как картографы размещают оттенки коричневого и зеленого между контурными линиями, подчеркивая разницу в высотах?

— Конечно. Мы в океанографии поступаем так же. Чем насыщеннее синий цвет, тем больше глубина.

— Верно. В данном случае цвета подсказывают, сколько раз компьютеру пришлось обойти вокруг петли, прежде чем отнести то или иное число к множеству Мандельброта. В пограничных случаях приходится возводить в квадрат и складывать тысячи раз.

— Зачастую операции производятся с числами, состоящими из сотен знаков, — добавил Дональд — Теперь вы понимаете, почему множество не открыли раньше.

— Действительно, веская причина.

— Теперь смотрите, — сказала Ада.

Изображение ожило. На него словно нахлынули разноцветные волны. Казалось, границы множества непрерывно расширяются, но при этом остаются на месте. Брэдли понял, что в действительности ничего не движется; окраска картины менялась по спектру, создавая убедительнейшую иллюзию движения.

«Кажется, начинаю понимать, как можно подсесть на эту штуку и даже превратить ее в смысл жизни», — подумал Брэдли.

— Почти уверен, — признался он, — что видел такую программу в своей компьютерной библиотеке, вместе с парой тысяч других. Хорошо, что не удосужился запустить. Боюсь, она бы меня затянула.

Дональд Крейг резко взглянул на жену. Гость запоздало осознал, что замечание прозвучало слегка бестактно. Но Эдит, похоже, по-прежнему пребывала под чарующим действием колышущихся красок, хотя наверняка видела это представление бессчетное число раз.

— Ада, — мечтательно проговорила она, — скажи мистеру Брэдли нашу любимую цитату из Эйнштейна.

«Она многого хочет от десятилетней девочки, — подумал Джейсон. — Даже от такой десятилетней девочки».

Но Ада не растерялась — она, похоже, не терялась никогда. В голосе ее не появилось ни следа монотонности и механистичности. Она говорила от сердца, понимая каждое слово:

— «Самое прекрасное, что мы способны пережить, — Тайна. Она источник истинного искусства и науки. Кому недоступно чувство загадочного, кто не способен остановиться, удивиться чуду и благоговейно замереть, тот уже мертв».

«Точно сказано», — согласился про себя Брэдли. Из памяти всплыли картины спокойных ночей на Тихом океане, небо, усыпанное звездами, и мерцающий биолюминесцентный след позади корабля. Он вспоминал, как впервые увидел скопление удивительных существ — таких чужеродных, словно они явились с другой планеты, — собравшихся около раскаленной глубоководной воронки вблизи Галапагосских островов, где медленно расходились друг от друга материковые плиты. Брэдли надеялся, что вскоре ему вновь предстоит испытать благоговение и изумление, когда из бездны, разрезая воду, появится нос «Титаника».

Пляска цветов прекратилась. Множество Мандельброта угасло. И хотя в действительности ничего не произошло, Джейсон почувствовал, что виртуальный экран голографического проектора выключился.

— Теперь вы знаете о множестве Мандельброта больше, чем стоило бы, — проговорил Дональд, взглянув на Эдит.

Брэдли снова ему посочувствовал.

Отправляясь в замок Конрой, он не думал, что испытает здесь это чувство. Более логичной и ожидаемой была бы зависть. Огромное состояние, великолепный дом, талантливая и красивая жена, дочка-вундеркинд — казалось бы, гарантия счастья. Но что-то пошло не так. «Интересно, — размышлял Брэдли, — давно ли они вместе ложились в постель?» Простейшая причина раздора между супругами напрашивалась сама собой. Хотя в таких делах простых причин не бывало…

Он снова взглянул на часы. Наверняка Крейги думали, что гость нарочно уходит от ответа. Так и было. «Мистер генеральный директор, ну скорее же!» — мысленно взмолился Брэдли.

Словно в ответ на свою просьбу, он услышал знакомое жужжание наручного коммуникатора.

— Простите, пожалуйста, — извинился он перед хозяевами. — Нужно ответить на очень важный звонок. Я на минутку.

— Конечно. Мы оставим вас.

Сколько миллионов раз за день происходил этот ритуал! Строгие правила этикета гласят: в случае звонка, предполагающего приватный разговор, посторонние обязаны выразить готовность покинуть комнату. Элементарная же вежливость требует, чтобы помещение, извинившись перед всеми, покинул тот, кому звонят. В результате появились бессчетные варианты поведения в зависимости от обстоятельств и национальностей присутствующих. В Японии, как частенько жаловался Като, формальности зачастую тянулись так долго, что звонивший в итоге возмущенно вешал трубку.

— Извините, — произнес Брэдли, вернувшись с небольшого балкона. — Разговор был насчет нашего дела. Я не мог огласить решение, не переговорив с этим человеком.

— Надеюсь, ответ положительный, — сказал Дональд. — Нам без вас никак.

— Мне тоже хотелось бы поработать с вами, но…

— Парки сделал более выгодное предложение, — с неприкрытым презрением заключила Эдит.

Брэдли спокойно посмотрел на нее и без обиды в голосе возразил:

— Нет, миссис Крейг. Прошу вас, сохраните суммы в секрете. Предложение компании «Паркинсон» весьма щедрое. Но они дают всего половину от того, что посулили вы. А то вознаграждение, которое мне обещали сейчас, раз в десять меньше зарплаты у Парки. Однако я рассматриваю эту сделку очень серьезно.

Наступила тягостная пауза. Тишину в конце концов нарушил смех Ады, прозвучавший очень странно.

— Вы, наверное, рехнулись, — решила Эдит.

Дональд усмехнулся.

— Возможно, так и есть, — кивнул Брэдли. — Сейчас мне не особо нужны деньги. Безусловно, приятно, когда они есть. — Он негромко рассмеялся. — Но хорошего понемножку. Не знаю, слышали ли вы мудрое высказывание едва ли не самого знаменитого человека, погибшего на «Титанике», Джона Джейкоба Астора. Он говорил: «Человек, имеющий миллион долларов, не просто обеспечен. Он богат». За свою карьеру я скопил миллион, и часть его до сих пор лежит в банке. Большего мне не требуется. Если же возникнет нужда, всегда можно спуститься на дно и напугать еще одного осьминога.

Я совсем не рассчитывал на предложение, о кагором идет речь. Для меня оно было как гром среди ясного неба. Два дня назад сотрудничество с вами казалось идеальным вариантом.

Враждебность Эдит сменилась подлинным изумлением.

— Вы скажете нам, кто… переплюнул «Ниппон-Тернер»?

Брэдли покачал головой.

— Дайте пару дней; пока есть кое-какие проблемы. Не хотелось бы свалится с трех стульев.

— Кажется, понимаю, — кивнул Дональд. — Есть лишь одна причина поработать за маленькие деньги. Каждый человек в долгу перед профессией.

— Это цитата?

— Да. Слова доктора Джонсона.

— Мне нравится. Пожалуй, в ближайшие недели придется часто произносить ее. А пока окончательное решение не принято, хочется все обдумать. Позвольте еще раз поблагодарить за гостеприимство — не говоря о вашем предложении. Быть может, я все же приму его. Надеюсь, мы останемся друзьями, даже если не удастся поработать вместе.

Вертолет взлетел над замком. От ветра, поднятого винтами, на поверхности озера Мандельброт появилась рябь. Отражения кипарисов исказились. Брэдли бросили самый серьезный вызов за всю его карьеру. Прежде чем принять решение, следовало полностью расслабиться.

Он точно знал, как это сделать.

21. ДОМ С ХОРОШЕЙ РЕПУТАЦИЕЙ.

Статус Новой Зеландии не особо изменился даже с появлением сверхзвукового транспорта. Жители других государств до сих пор воспринимали ее как последнюю остановку перед Южным полюсом. Сами новозеландцы против такого отношения не возражали.

Ева Меррик была исключением. Достигнув зрелого возраста, в ее случае составившего семнадцать лет, она твердо решила поискать счастья в других краях. После трех браков, истрепавших девушку эмоционально, но укрепивших финансово, она нашла место в жизни и считала себя настолько счастливой, насколько возможно.

«Вилла» — под таким названием это место знали разнообразные клиенты — представляла собой красивое поместье в пока не обезображенной части Кента, удобно расположившейся поблизости от аэропорта Гэтуик. Раньше ею владел известный медиамагнат. В свое время он поставил не на ту карту, и в конце двадцатого столетия его компанию, как и многих других конкурентов, смело цифровое телевидение. Попытки восстановить былые капиталы закончились неудачей. Теперь на ближайшие пять лет бывший магнат прописался в правительстве его величества (при условии добропорядочного поведения).

Будучи человеком высоких моральных устоев, он ужасно возмущался тем, во что превратила его собственность мадам Ева, и даже пытался выселить несчастную женщину. Однако адвокаты Евы не уступали юристам магната, а кое в чем даже превосходили их. Мадам до сих пор пребывала на свободе и не имела намерений что-то менять.

Дела на «Вилле» велись четко и скрупулезно. Паспорта девушек, уплата налогов, медицинская страховка и обследования врачей, пенсионные отчисления и прочие бумаги лежали наготове и предоставлялись любому инспектору, коих, как говаривала мадам Ева, набегало — хоть пруд пруди. Но если кто-то из проверяющих рассчитывал на личное вознаграждение, его ожидала неудача.

В общем и целом поприще было благодарное, изобиловавшее эмоциональными и интеллектуальными стимулами. Этические моменты мадам Еву не смущали. Она давным-давно решила, что взрослые люди, достигшие избирательного возраста, имеют право заниматься чем угодно. Лишь бы Это не было опасно и не вело к ожирению. И разумеется, никогда нельзя забывать о гигиене.

Больше всего мадам огорчало одно. Общение девушек с клиентами принуждало ее к постоянной ротации персонала. В итоге немалые деньги приходилось тратить на свадебные подарки. Мадам Ева заметила интересную особенность: браки, порожденные «Виллой», оказывались долговечнее заключенных на более привычной почве — и даже подумывала опубликовать статистическое исследование. Оставалось полностью убедиться в достоверности собранной информации. Пока коэффициент корреляции не поднялся до значимого уровня.

Как и следует ожидать от женщины ее профессии, Ева Меррик знала много вещей, неизвестных простым смертным. В основном ей доставались чужие секреты. Но одну тайну, ее собственную, девушка оберегала старательнее прочих. В тайне этой по большому счету ничего зазорного не было. Напротив, она вызывала уважение, однако для дела совсем не годилась. Последние два года Ева совершенствовала свои обширные — и, пожалуй, уникальные — познания в области парафилии. Она заканчивала работу над докторской диссертацией по психологии в Оклендском университете.

С профессором Хинтоном девушка не встречалась, а лишь изредка беседовала по видеофону. При обмене файлами и сообщениями по Сети оба предпочитали сохранять анонимность. Когда-нибудь… быть может, лет через десять после того, как она решит отойти от дел, диссертацию опубликуют. Конечно, не под настоящим именем. И все имена пациентов, чьи истории болезни девушка собиралась использовать, тоже будут изменены до неузнаваемости. Даже профессор Хинтон не знал их, хотя в ряде случаев догадывался, о ком идет речь.

«Субъект О. Г. — напечатала Ева. — Возраст — пятьдесят лет. Преуспевающий инженер».

Она внимательно смотрела на экран. Инициалы, конечно, изменены с помощью несложного алгоритма, и возраст округлен до ближайшего десятка. Последние же сведения были достоверны: профессия пациента отражает личность, ее нельзя маскировать. К таким подменам Ева прибегала лишь в крайних случаях, когда требовалось замести все следы. Но даже при этом следовало действовать разумно. Нельзя уходить от истины слишком далеко. Если речь шла о всемирно известном музыканте, Ева поступала просто: меняла «пианиста» на «скрипача». Скульптор в ее документах становился живописцем, политик — государственным служащим.

«…В детстве О. Г. часто дразнили. Ученицы школы для девочек, располагавшейся неподалеку, порой ловили его и использовали как наглядное пособие для уроков по мужской анатомии и медсестринскому делу (с согласия подопытного). Часто его бинтовали с ног до головы. О. Г. утверждает, что в их действиях не было и тени эротики, но верится с трудом. Когда ему задают вопросы с пристрастием, он пожимает плечами и отвечает: "Не помню". Позднее, будучи подростком, О. Г. стал свидетелем последствий тяжелой катастрофы, унесшей много жизней. Сам он не пострадал, но тот эпизод, судя по всему, наложил отпечаток на сексуальные фантазии молодого человека. Он наслаждается любыми формами связывания (см. список "А"). Также у него развилась легкая форма "комплекса святого Себастьяна", наиболее ярко проявившаяся у Юкио Мисимы. В отличие от Мисимы, О. Г. гетеросексуален. Результат стандартного фототеста Мэпплторпа[33] всего 2,5 +/- 0,1. Тип поведения О. Г. особенно интересен и необычен в связи с тем, что он активная и достаточно агрессивная личность. Такие черты соответствуют должности руководителя организации, действующей в области высококонкурентного бизнеса, связанного с особой ответственностью. Трудно представить его пассивным в любой сфере жизни. Между тем он любит, чтобы мои коллеги оборачивали его бинтами, словно египетскую мумию, делая полностью беспомощным. Лишь тогда, после значительной стимуляции, он способен испытать удовлетворительный оргазм. Когда я предположила, что таким образом он имитирует смерть, пациент рассмеялся, но не стал отрицать. Его работа зачастую сопряжена с физической опасностью. Возможно, именно поэтому она изначально привлекла его. Однако О. Г. объясняет выбор профессии иными причинами. Кажется, здесь ему можно верить. "Когда на вас лежит ответственность, измеряемая миллионами долларов, когда от вас зависит жизнь людей, это такое счастье — хоть немного побыть совершенно беспомощным, не имея сил управлять происходящим. Я понимаю, что это игра. Но мне удается делать вид, будто все по-настоящему. Порой я гадаю, насколько понравилось бы мне такое состояние, случись оно взаправду". "Не понравилось бы", — ответила я, и О. Г. согласился».

Ева еще раз прокрутила запись, ища зацепки, способные выдать личность пациента. «Вилла» специализировалась на знаменитостях, поэтому лучше было перестраховаться, нежели недосмотреть.

Сами клиенты тоже вели себя осторожно. Единственное правило «Виллы» гласило: «Никакой крови на коврах». Ева брезгливо поморщилась, вспомнив бывшего клиента, главнокомандующего маленькой страны третьего мира. В припадке страсти он ранил девушку. Мадам приняла извинения и чек с ледяным презрением, а затем поспешно позвонила в министерство иностранных дел. Небось, генерала удивила — да нет, сразила насмерть — причина, по которой британский посол нашел очередной его визит в Соединенное Королевство нежелательным.

Порой Ева вспоминала милейшую сестру Маргариту. Что бы она подумала, узнав о нынешних занятиях одной из своих лучших учениц? В последний раз суровая мадам плакала, получив от матери-настоятельницы письмо с извещением о смерти старой подруги. Ева печально повторила вопрос, чуть было не сорвавшийся с губ в беседе с мудрой воспитательницей: «Почему клятва в вечном целомудрии считается благороднее и святее клятвы в вечном запоре?».

Ева вовсе не желала высмеять старушку монахиню или поколебать устои ее веры. Она всерьез задавалась этим вопросом и хотела получить ответ. Но конечно, хорошо, что он так и не прозвучал.

Сестра Маргарита быстро поняла: малышка Ева Меррик не создана для церкви. Но Ева до сих пор каждый год под Рождество посылала щедрые пожертвования монастырю Святого Иуды.

22. ЧИНОВНИК.

«Статья 156. УЧРЕЖДЕНИЕ ОРГАНА. (Это оригинальный текст конвенции, взятый с сайта ООН). 1. Настоящим учреждается Международный орган по морскому дну, деятельность которого регулируется настоящей Частью. 2. Все государства-участники являются ipso facto членами. Органа. <...> 4. Местом пребывания органа является Ямайка. Статья 158. ОРГАНЫ ОРГАНА. 2. Настоящим учреждается Предприятие — орган, через посредство которого Орган осуществляет функции, о которых говорится в пункте 1 статьи 170». Конвенция ООН по морскому праву. Принята в Монтего-Бей, Ямайка, 10 декабря 1982 г.

— Прошу прощения за размер жалованья, — извиняющимся тоном проговорил генеральный директор Уилбур Джантц, — но оклады назначаются в соответствии с распоряжениями ООН.

— Понимаю. Как вам известно, я здесь не из-за денег.

— Однако есть рад значительных побочных выгод. Во-первых, вы получите ранг посла…

— Нужно будет одеваться как посол? Надеюсь, нет. Иначе придется покупать фрак, не говоря о прочей ерунде.

Джантц рассмеялся.

— Не беспокойтесь, о подобных мелочах мы позаботимся. И разумеется, на всех приемах вы будете присутствовать как VIP. Это довольно приятно.

«Я уже давным-давно повсюду VIP», — подумал Брэдли, но тактично промолчал. Несмотря на весь свой опыт, здесь он был новичком, и даже, пожалуй, насчет послов шутить не стоило…

Генеральный директор просматривал строчки, бегущие по настольному дисплею. Время от времени он нажимал на паузу, чтобы детальнее изучить какие-то сведения. Брэдли с радостью уступил бы значительную часть дохода новым работодателям за возможность взглянуть на этот файл. «Интересно, — думал он, — знают ли они о тех временах, когда мы с Тедом "подсолили" тот затонувший корабль неподалеку от Делоса фальшивыми амфорами? Нет, совесть меня не грызет: неприятности свалились на людей, вполне их заслуживших».

— Должен сообщить, — проговорил генеральный директор, — что возникла небольшая проблема. Не мое дело об этом беспокоиться, но некоторые из, скажем так, агрессивно настроенных государств — членов организации не особо обрадуются кое-какому пункту вашей трудовой биографии. Вы сотрудничали с ЦРУ.

— Тридцать с лишним лет назад! Я даже не представлял, что работаю на управление. И узнал совсем не скоро. Меня вербовали простым матросом, мать честная… Думал, что поступаю на службу в корпорацию «Хьюз Сумма». Собственно, так и было.

— Не волнуйтесь. Я упомянул об этом на всякий случай — вдруг кому-то взбредет в голову поднять архивы, в чем я сильно сомневаюсь. В остальном ваши рекомендации блестящи. Это отметил даже Баллард[34].

— Вот как?

— Он назвал вас лучшим из этой банды негодяев.

— Похоже на Боба.

Генеральный директор вернулся к просмотру досье. Через некоторое время он задумчиво взглянул на Брэдли.

— К вашему назначению мои слова не имеют отношения. Прошу извинить, если покажусь бестактным. Хочу поговорить с вами как мужчина с мужчиной…

«Ну, привет, — подумал Брэдли. — Разнюхали насчет "Виллы"! Как им удалось пробить кордон безопасности Евы?».

— Судя по всему, вы более двадцати лет не контактировали с сыном и его матерью. Если хотите, мы поможем наладить отношения.

На миг у Брэдли к горлу подступил ком. Стало трудно дышать. Он слишком хорошо знал, что последует дальше. Парализующий страх — злейший враг водолазов.

Он привел себя в норму точно по инструкции: медленно и глубоко дыша. Генеральный директор Джантц, догадавшись, что разбередил старую рану, сочувственно ждал ответа.

— Благодарю, — наконец выговорил Брэдли, — Я бы предпочел этого не делать. У них… все в порядке?

— Да.

Больше ему ничего не требовалось знать. Время невозможно повернуть назад. Он с трудом вспоминал того мужчину — да нет, мальчишку! — каким был в двадцать пять, когда наконец поступил в колледж. И — в первый и последний раз — влюбился.

Кто во всем виноват, Брэдли так и не понял. Теперь это не имело значения. Они без труда могли с ним связаться, если бы захотели. Интересно, малыш когда-нибудь думал о нем, вспоминал те дни, когда они вместе играли? У Брэдли защипало глаза, и он отогнал воспоминания.

Порой Джейсон размышлял, узнает ли Джулию, если встретит на улице. Он уничтожил все ее фотографии (но зачем-то сохранил один снимок Джейсона-младшего) и не мог четко вспомнить ее лицо. Супружество оставило незаживающие раны на психике, но он научился жить с ними — не без помощи (в чем он честно признавался себе) мадам Евы. Ритуал, устраиваемый на «Вилле», приносил умственное и физическое облегчение. Он позволял нормально жить и эффективно работать. За это Брэдли благодарил Еву.

Теперь в жизни появился новый интерес — и новый вызов. Джейсону Брэдли предстояло занять пост заместителя начальника отдела Атлантики Международного органа по морскому дну. Он представлял, как бы хохотал до упаду Тед Коллинз, узнай он о такой метаморфозе. Да уж, старая пословица насчет того, что браконьеры становятся лучшими лесничими, оказалась правдивой.

— Я попросил доктора Цвикера зайти и поздороваться. Вам предстоит работать рука об руку. Вы встречались раньше?

— Нет. Но конечно, я его часто видел. В последний раз — вчера, на канале «Новости науки». Он анализировал план Паркинсона. Высказался нелестно.

— Между нами: он нелестно высказывается обо всем, что не придумал сам. Чаще всего оказывается прав, однако такое поведение не располагает к нему коллег.

Большинство людей иронизировали на тему того, что ведущий океанограф планеты родился в альпийской долине, и ходило немало шуток насчет могущества швейцарского флота. Однако батискаф изобрели в Швейцарии. Этот факт крыть было нечем. Длинная тень Пикара до сих пор ложилась на всю современную водолазную технику.

Генеральный директор посмотрел на часы, перевел взгляд на Брэдли и улыбнулся.

— Если бы мне позволяла совесть, я бы выиграл состояние на тотализаторе.

Он начал тихо отсчитывать секунды. Как только Джанц произнес «один», в дверь постучали.

— Понимаете, о чем я? — спросил он у Брэдли — Есть поговорка: «Время — швейцарское искусство». Входи, Франц, — пригласил он.

Ученый и инженер уважительно пожали руки. Оба знали о репутации друг друга, и каждый гадал: «Мы станем коллегами или соперниками?».

— Добро пожаловать на борт, мистер Брэдли. Нам о многом нужно поговорить, — сказал профессор Франц Цвикер.