ЗМЕЙ ГАВРИЛЫЧ.

В самом начале благодатной весны, когда язычник Перун разматывает небесную пряжу облаков и швыряет вниз плодотворные грозы, в горах от зимней спячки пробуждаются Змеи Гаврилычи. Выползают из своих пещер на божий свет подышать да языки почесать. Впереди Змей-царь, его легко узнать по золотому венцу и языку из бриллиантов. За ним ползут гады земные и небесные рангом поменьше, все они пьют женское молоко, набираясь сил для темных делишек. От нецеломудренных связей Змеев и молодых русских женщин рождаются кикиморы, русалки и чародейки.

Нравятся Змеи слабому полу, умельцы они заморочить голову красными приветами, усладить сердца лебединой речью, заиграют, затомят, растопят уста белые девичьи. Являются Змеи к молодым женам в образе и подобии их убывших в командировки мужей, а к вдовам прилетают, обернувшись их покойными супругами.

Явится этаким франтом, поди разбери: Змей Гаврилыч либо законный муж.

К примеру, ночью стук в дверь.

— Дуня, отворяй.

— Кто там, господи?

— Мужик твой явился не запылился.

— Окстись! Он намедни помер.

— Это не причина. Заскучал по тебе, вот и ожил. Любовь, баба, сильнее.

— А ты, случаем, не Змей Гаврилыч? Их брат умеет прикидываться да оборачиваться.

— Ты, Дуня, обижаешь. Неужто я на гада похож? Лучше скажи, разлюбила? Иного завела?

— Ладно уж, входи.

Так-то! По весне ухо, братец, держи востро. По весне у Георгия Победоносца полон рот забот. Дает отпор темным силам в воздушном и земном пространстве, скачет на белом коне, хоругвью машет, копьем разит, конем топчет. И лопаются Змеи с треском, рассыпаются искрами, будто горячее железо в кузнице, течет змеиная кровь рекою, от нее лес возгорается.

Марина, крестьянская девица, пасла за околицей козу. Тут-то ее и прихватил Гаврилыч, соблазнитель окаянный, большой любитель молодушек. Унес в пещеру, опозорил, обесчестил. Поцарапала его она тогда, конечно, от души, так отделала, что родная мама не узнала.

Но запер гад ее в пещере, тяжелым камнем дверь привалил.

Поплакала Марина месяц, другой, что сделаешь, жить-то надо. Стала в роль хозяйки входить. Первым делом навела в пещере порядок, побелила, почистила, запретила Змею Гаврилычу дома пламенем чадить, а также после службы людишек изводить. Отвоевал свое, отбедокурил — и будь добр в семью явиться. А к дружкам слетать или просто на стороне покуражиться — об этом думать не моги.

Особо непримирима Марина была к хищениям девушек из других микрорайонов. Как-то Гаврилыч спер под шумок двух зазевавшихся длинноногих блондинок. Только полакомиться ими вздумал, с метлой в руках налетела Марина и — шмяк, шмяк, да все по головам, а блондинкам по джинсам, по джинсам.

— Старый мерин! — вопила Марина. — Хоть бы меня постыдился.

После того Гаврилыч потерял интерес к охоте на блондинок. На сухой паек сел.

Марине стала нравиться новая жизнь. Приглянулось ей, к примеру, на Гаврилычевой шее летать в дальние края, скажем, к теплому морю, на пляже понежиться. Ей-то что, одно удовольствие по свежему воздуху прошвырнуться, а Гаврилыч весь в мыле. Будто это не Марина в плен к нему попала, а он к ней.

— Кто кого, девка, полонил? — спрашивал он.

— Я тебя, — смеялась она, обнажая белые зубы на загоревшем у моря лице. — Ты почему, черт этакий, кожу не сменил? Я тебе сколько раз сказывала: кожу надо всякую неделю менять на глаженую и крахмальную. Дурно пахнешь.

Вскоре Гаврилыч перестал запирать вход в пещеру, думал, Марина сбежит. В деревню-то она стала наведываться, в гости к папане с маманей. Явится, заморских пряников братишкам насует, чайком побалуется. И знай все своего Гаврилыча нахваливает, дескать, не пьет, не бьет, не то что наши мужики. В общем, живу, дескать, папаня и маманя, кучеряво, будто сыр в масле. Просим с ответным визитом.

Вернулся Змей Гаврилыч из лесу с лукошком грибов (вот ведь какой домашний стал — даже по грибы летал), а пещера полным-полна. Галдеж, шум, ребятишки под ногами снуют, зятьком Гаврилыча кличут, за холку его больно дергают, катать на себе требуют.

— Кто такие? — насупился Гаврилыч.

А Марина поясняет:

— Маманя с папаней. А также братишки и сестренки. Шурин, деверь, крестный и так далее. В общем, твоя родня. Знакомься.

Выпили, закусили, петь да плясать родня зачала. Ад кромешный! У старого холостяка Гаврилыча головы раскалываются. Полотенцем их перевязал, зубы стиснул. Вытерпел, никого не заглотил.

А когда все ушли, он сделал Марине заявление:

— Чтоб более их ноги здесь не было.

— Это почему? Твоя родня как-никак.

— Какая еще родня? Мы с тобой не венчаны.

— Значит, будем регистрироваться.

— Не хочу.

— Давно метлы не пробовал? Угощу!

— Иди, Марина, обратно.

— Куда?

— Домой. Отпускаю я тебя. На все четыре стороны.

— Не хочу. Ишь ты! Клялся, что на всю жизнь. Обесчестил! Опозорил! Ну, ничего, я тебе быстро головы повыдергиваю. Лети живо в Африку за бананами. Бананов чего-то хочется. Да и кофе растворимый кончился.

Махнул он хвостом и улетел. Нету его неделю, две нету, через месяц не явился.

— Бросил! — поняла Марина. — Жаловаться надо. К Георгию Победоносцу, народному заступнику, пойду и все ему поведаю.

Побежала за околицу села, в чистое поле, там крестьянский защитник Георгий Победоносец посевы от пожаров и набегов охраняет. Подбежала к нему, шубейка расстегнута, щеки алые горят, кровь с молоком, а не девка. За стремя белого коня словила, рядом бежит, кричит:

— Егорий, а Егорий! Отомсти за разбитое женское сердце.

— Что такое? В чем дело? — насупился заступник.

— Мой-то сбежал! Побаловал — и в кусты.

— Это кто? Гаврилыч, что ль?

— Он самый.

— Вот бабник! Ну, девка, сама виновата. С кем связалась-то, дура! С гадом! Я тебе говорил, я тебя предупреждал. Неужто своих парней мало?

Марина носом захлюпала.

— Любовь, Егорий. Сердцу не прикажешь. Свои надоели, а этот заморский. Манеры, речи красивые, весь из себя. Рот разинула, на свою голову.

— Все вам, бабам, заморских подавай. Будет теперь наука. Ну ладно, не реви. Мы ему за аморалку хвост прищемим.

Коня пришпорил Георгий Победоносец, поскакал за тридевять земель Гаврилыча искать. Скакал три дня и три ночи в ту сторону, куда люди ехать не велели, кривой дорожкой.

Дорога лукаво, по-лисьи, петляла по горам и долам, ныряла вверх-вниз, словно график достижений борьбы со Змеями Гаврилычами, пока не заблудилась, не закричала писклявым голоском: «Ау!».

И тут богатырь увидал указатель пути. «До страны Справки сто верст», — по складам прочел выцветшую, будто глаз старика, надпись. А через сотню-две шагов — другой указатель, только иной путь он показывал. А потом указатели поперли друг за дружкой, будто их кто сеял. Следуя им, воин заскакал в дремучий, будто расческа, лес. И не было в нем деревьев, а состоял он сплошь из одних указателей. И показывали-указывали они в разные стороны, по всем направлениям, во все части света. Слали вперед, назад, вверх. Каждый последующий противоречил предыдущему. Они заворачивали, окорачивали, пускали по кругу. Георгий понял, что заблудился.

Тут увидел он столб белокаменный, но не из камня, а из дуба. А на нем десять указующих стрелок, и все глядят в разные стороны.

Зашевелился главный указатель, взял слово:

— Чего ищешь, Георгий?

— Дорогу.

— А документ у тебя есть? Предъяви в развернутом виде.

— Нету.

— Тогда сам ищи. — И прикрыл глаза, задремал.

Воин вынул меч.

— Но-но, не балуй холодным оружием! — крикнул указатель указателей. — Иди куда указано.

— Хватит указками жить! — крикнул воин, замахнулся и срубил одну стрелку, как голову.

Лес как зашумит:

— Наших бьют! Сокращение штатов!

Понял Георгий: по старинке, дедовским способом, эту нечистую силу не прошибешь. Поднял с земли одну стрелку, написал на ней мелом: «Старые указания отменяются в соответствии с новыми». Стих лес, как после дождя. Сникли стрелки, пожухли, завяли, будто цветы на морозе, листьями ссыпались с дерева. А указатель на глазах рассы́пался трухой.

А когда леса не стало, в двух шагах оказалась страна Справка, а в ней город Резолюция, рядом село Согласование самого Змея Гаврилыча. Вон аж где от невесты укрылся, спрятался.

Вошел Георгий в ту хитрую контору, глянул. Господи! А там от бумаг полки ломятся, все углы завалены, всюду наплевано, накурено, конторские сидят, документы путают, а распутать не могут.

— Кто таков? — вопрошают.

— Георгий Победоносец. А вы?

— Я — младший писарь Объедало, за один присест двенадцать быков съедаю. Это — писарь Опивало, сто бочек пива махом выпивает, не за свой счет, конечно. Вот старший писарь Заячье Ухо, за тридевять земель слышит, что говорит начальство, это — завотделом Крепкая Спина, сколько хочешь золота на спине унесет, а это заведующий сектором Скороход — быстрее всех за жалованьем бегает, а это…

— Хватит! — взмолился Георгий. — К самому главному пустите.

— Запишись на прием. 606-м будешь.

Три года, три месяца и три дня сиднем сидел Георгий в приемной у Гаврилыча, взопрел весь. Они-то думали, воин не выдержит волокиты, сбежит, как прочие посетители, однако не на того нарвались, выстоял.

Пришлось его принять. Ввели к самому. Видит, сидит в служебном кресле человечек небольшого роста, ухоженный, маникюр, педикюр, лосьон, все при нем, вежливый такой, обходительный, инструкцию пишет о пользе борьбы с Гаврилычами в разрезе современных требований. А на плече у него черный ворон сидит, но глаз не выколет.

— Сам пришел! — удивился Гаврилыч. — Впервые в моей практике. Тебе чай или кофе? Располагайся поудобнее. У нас, знаешь ли, без бюрократизма. Как, Жора, делишки?

— По всей земле тебя хожу, треклятый, ищу. За Маринку отомстить хочу.

— Ну! Во дела! Значит, благородная месть. Похвально. Как, победишь нечисть-то?

— Победю. Выходи во чисто поле.

— Пойми, мы тут тоже не зря зарплату получаем, совершенствуемся.

Обернулся шеф конторы Змеем, настоящим своим естеством. Сошлись они в чистом поле. Победоносец, в пути утомленный, впроголодь, а Гаврилыч сытый, откормленный, кожа от жира лоснится и лопается, пламя на полверсты пышет, крыльями взмахнет — сразу в поднебесье взовьется, попробуй достань его мечом, оттуда тебе на холку свалится, всего опалит да еще огнем в старую рану ширнет, потом отскочит в свою контору-крепость, за стопудовую дверь спрячется, передохнет и опять в атаку.

Бились три дня и три ночь. Ох и тяжко пришлось Георгию Победоносцу. Думал: кранты пришли.

— Легче! Легче, тебе говорят! — стал просить Гаврилыча. — И плечо правое не трогай, там у меня с той войны самая главная рана.

А Змей знай в плечо целит. Вышла из строя правая рука, пришлось левой биться, а с нее какой спрос, левая, она и есть левая.

Гаврилыч силу почувствовал, сделал обманный маневр, как его учили, с тыла зашел и спину Георгию сжег. Боль адская. Георгий ошалел, про оборону забыл, вперед полез. Враг этим пользуется — то ударит, то укусит, то оцарапает, а то и словом нахамит.

Начал Георгий с жизнью прощаться. Силы на исходе, кричит:

— Хочу перемирия! Переговоры давай вести.

Змей, якобы на переговоры согласный, приблизился, будто для их успешного ведения, а вместо того ударил Георгию с короткого расстояния пламенем в лицо. Победоносец окривел на один глаз.

Спасло его, что у противника головы вдруг между собой законфликтовали, ужиться не могут, каждая командовать норовит, другими руководить.

Голова № 1 дает указание:

— Надо делать против Жоры правый маневр.

Голова № 2 тут же ей возражает:

— Здрассте! Это с какой стати? Только левый.

— Глупости! — встревает № 3. — Надо вверх лететь, а уж оттуда на Георгия падать.

Пока они военный совет держали, Победоносец отдышался, живой водицы испил, волшебной травкой закусил, раны зализал, вновь на белом коне скачет, копье изготовил, а головы всё еще грызутся в прямом и переносном смысле, хвать друг дружку за холку, дескать, не возражай, не возражай…

— Скорее миритесь! — вопит им хозяин, Змей Гаврилыч, — а то Жора налетит, вас же и порубит.

Решили-постановили: выполнить все военные маневры в порядке очередности — сперва правый, потом левый, далее с небес на воина упасть.

Пошел Гаврилыч маневры класть — вправо, влево, вверх крутится, будто грешник на сковородке. Устал, пыхтит, пот градом, какой из него вояка?

А головы распри продолжают. Голова № 1 умозаключает:

— Сперва на Жору надо зашипеть, потом огнем: опалить.

А у № 2 свои соображения:

— Нет, сперва надо опалить, а потом зашипеть. Такая тактика лучше.

№ 3 имеет свое мнение:

— Дудки! Шипеть и палить надо одновременно.

Змей Гаврилыч вопиет:

— Сперва, черти, меж собой разберитесь, а потом мной командуйте.

Пятится он от Георгия Победоносца, бой не принимает.

— Трусишь?! — кричит воин.

— Вот и нет. Погоди немного. Мои головы окончательный вариант высчитывают.

Тройка знай себе заседает. Собрание-совещание устроили. Повестка дня из трех вопросов. Вопрос первый — моральное поведение головы № 1 в быту, вопрос второй — служебное соответствие головы № 2, вопрос третий — увольнение головы № 3 в связи с сокращением штатов.

Белый конь налетел, Георгий копьем ударил, сократил голову № 1 навеки.

Змей Гаврилыч даже рад этому обстоятельству, хоть и больно.

— Вас теперь две осталось. Теперь вам проще решать, как войну вести.

— Надо вперед лететь, — твердит № 2.

— Нет, назад, — возражает № 3.

Георгий опять ударил и снес № 2 будто сорную траву.

№ 3 глаголет на весь белый свет:

— Я теперь № 1. А меня самый глупой считали. Ошиблись. Нападай, хозяин, задом.

— Позволь, как это задом? — не понял хозяин. — Я задом воевать не умею. У меня там пламя не идет.

— Разговорчики! — кричит № 3. — Под военно-полевой пойдешь. Это будет стратегическая хитрость. Всю жизнь как нападали? Передом. А мы — обратной частью.

Змей развернулся и на Георгия задом попер. Победоносец посмеялся, изловчился и снес № 3, будто ее не было.

— Конфликт окончен, — прошипел Гаврилыч и копыта отбросил.

Не успел его победить, из конторы туча Змеев прет, солнце закрыла.

Кричат:

— Наших бьют! Сокращение штатов! Не позволим!

Обернулись трехголовыми все, кто был трижды проклят, трижды проворовался, трижды проходимец, все трехличные, троеженцы, трижды пропойцы.

— Сдавайся, Победоносец! — требуют конторские. — Мы уже наверх депешу дали, что тебя победили и даже премию за досрочную над тобой победу получили.

— Приписки! — ответил воин.

Начал он контору ту рубать. Ссек голов меньше, чем хотелось бы, потому что у них на сто человек всего две головы пришлось, и те с трухой. Не было у новоявленных настоящих бойцовских качеств, были они какие-то чахлые, ширпотребовские, под копирку деланные, чуть копьем тронь — сами на землю падали, вдребезги бились, парами и туманами исходили. Дохли, приговаривая:

— Хоть ты нас и одолел, но справку о победе мы тебе не дадим. А без нее тебе ратный подвиг не засчитают.

Тут сразу в колокола ударили. Победа! Кончилось иго канцелярское.

Девицы к Георгию бегут, цветы несут, мужики чаркой потчуют. Радость общая. Доехал до белой березы, русской царевны, превращенной чертом в дерево, глянул — у березы Марина стоит и плачет. Голосит, воет:

— Змеюшка ты мой, Гаврилушка ненаглядный! Суженый мой! Как же я без тебя жить-то буду?

Схватила хворостинку и на Георгия Победоносца бросилась:

— Зачем убил?! Почему в загс на аркане не привел?

Исхлестала воину всю спину, обессилев, на травку села.

Пожалел ее Победоносец. Говорит:

— Марина, а Марина…

— Чего тебе?

— Не плачь.

— Отстань.

— Найдется тебе жених.

— Кто? Часом, не ты ли?

— А чего? Может, и я. Только я заграничному галантерейному обхождению с дамами не обучен.

— Не беда.

— Танцы-шманцы не умею.

— Обойдемся.

— Ну, тогда пошли.

— Куда?

— В церковь.

И пошли они под венец. И стала Марина ему верной женой, и не было у нее к нему никаких обид, кроме одной: очень уж она любила, чтобы в избе паленым пахло.

А конторские, черти, ведь правы были: победу ту Георгию без справки не засчитали. Признали недействительной.