КТО ХОЧЕТ УДАРИТЬ?

Над входом висела надпись: «Что написано пером, не вырубишь топором».

В огромной комнате за столом сидели писатели и, понурив головы, автоматически строчили. Скрежетали перья, цокали языки, раздавались тяжелые вздохи и радостные всхлипы, хрустела изорванная бумага, резко попахивало гонорарами.

В поисках вдохновения бегали из угла в угол, сталкиваясь друг с другом лбами, из-за чего у писателей наблюдался высокий травматизм.

— Почему они не пишут дома? — спросили мы у секретаря Союза писателей.

— Так удобнее, — объяснил он. — В любой момент мы можем им подсказать, помочь, вовремя поправить и отечески пожурить.

— А почему они сидят попарно?

— Писатель, а рядом критик. Писатель творит, критик читает каждое слово и — или оставляет, или вычеркивает. А это табель посещаемости. На эту доску писатели вешают номерки, когда приходят утром. Это утвержденные темы и развернутый план. У нас восьмичасовой рабочий день при пятидневной неделе. Если кто-нибудь ленится — оставляем на сверхурочную.

— А как же с вопросом вдохновения? — спросили мы.

— Если бы токарь работал только по вдохновению, а машинист по вдохновению водил паровоз, далеко бы мы уехали?

В это время раздался звонок, ставящий точку над рабочим днем. Впрочем, никто из писателей ручку не бросил, во всем чувствовалась железная дисциплина.

— Моя школа! — удовлетворенно потер руки секретарь. — Ладно, можно кончать! — крикнул он. — Я думаю, что мы сегодня тысяч пять строчек человечеству дали согласно графику и взятым обязательствам.

Творческие единицы вздохнули, встали, скрипя стульями, пошли к стене. Критики тоже встали. Они привычно и равнодушно сняли со стеллажей длинные хлысты, пощелкали ими в воздухе. Болтая о всякой всячине, писатели стянули рубашки.

— В чем они провинились? — спросили мы у секретаря.

— Ни в чем особом. Просто профилактика.

Критики встали напротив своих подшефных, засучили рукава и поиграли бицепсами. Особенно отличился один с мускулатурой гладиатора, решительный, уверенный в себе, с налитыми кровью глазами.

— Разбирает по косточкам, — сказал о нем секретарь.

Критики выдержали длинную паузу, потому что ожидание еще больнее, чем сам удар, потом свистнули бичи и точно легли в цель. Писатели не плакали и не просили пощады, не звали на помощь. Они тихо рассказывали друг другу анекдоты и кусали руки, чтобы не засмеяться. Правда, начинающие повизгивали, но маститые их стыдили:

— Это с непривычки. Расслабьте мускулы, и будет не так больно.

Критики мочили хлысты в воде для большего эффекта, покрикивали: «Берегись!» — хоть, согласно правилам, избегать удара не разрешалось.

— Ниже пояса не бить! — предупредил секретарь. — Они же не Хемингуэи, чтобы писать стоя.

Мало-помалу критики устали. На лысинах выступил пот, они дышали как загнанные автомобили. Особенно выдохся тот гладиатор, потому что работал за двоих. Он тряс онемевшей рукой, выжимал рубашку, плакал от бессилия и грозился уйти в грузчики.

Тогда открылась дверь и с улицы вошел закутанный в иней читатель. Поплевав на руки, он подменил гладиатора, который уполз в угол.

Еще через минуту с улицы вбежала какая-то старенькая читательница с авоськой и, шамкая ртом, попросила вложить бич в ее немощную руку. А за ней пошли все кому не лень. Секретарь даже крикнул в форточку:

— Кто хочет ударить писателей, заходи!

На его призыв откликнулись любители изящной словесности из милиции.

Когда все устали, писатели подобрали змеившиеся на полу хлысты, хорошенько их смочили и стали хлестать друг друга, а потом и самих себя.