СИЗИФ ПОШЕЛ В ГОРУ.

I.

Дворец стоял на вершине скалистой горы, с террасы были видны зеленые холмы, поросшие лесом, чуть в стороне от них залив моря, дальше — прямые белые улицы города Коринфа, сбегавшие к морю. Долетал звон кузниц из мастерских, словно муравьи, суетились в порту матросы, город жил обычной деловой жизнью.

Настроение у Сизифа в то утро было отличное, ничто не предвещало беды, будущее казалось простым и надежным, будто скала, на которой стоял дворец.

И вот тут явилась Смерть.

Она уселась в кресло без приглашения, открыла свою приходную книгу.

— Сизиф, царь Коринфа?

— Он самый.

— Сын бога ветров Эола и Энареты, муж Меропы?

— Все точно.

— Собирайся.

— Куда?

— На тот свет. Я пришла за тобой.

— Но мне рано. Мне только сорок пять.

— Знаю, однако таково предписание Зевса.

— За что я попал в немилость к богам?

— За свой длинный язык, Сизиф. Зачем ты рассказал богу рек Асопу о том, что Зевс похитил его дочь Эгину?

— Но девушка была еще такой юной, она так беззаботно порхала по лугу, она пела — и в это время налетел старый Зевс, схватил ее и унес. Она так плакала, так звала на помощь.

— Значит, она понравилась Зевсу.

— Мало ли ему кто нравится! Старый блудливый козел наш любимый Зевс… тысяча лет ему жизни.

— Сизиф, ты стал невольным свидетелем похищения, так почему же ты, как и прочие обыватели, не держал язык за зубами? Зачем донес ее отцу, Асопу?

— Но он так убивался! Это была его любимая дочь. Он ее искал день и ночь, облетел трижды землю, щедро лил скупые мужские слезы. И я ему указал, где его дочь Эгина.

— Лучше ты ничего не мог придумать, Сизиф? Ведь разгневанный отец явился на Олимп и устроил Зевсу скандал. Он на весь мир кричал о низком моральном уровне нашего громовержца, пусть живет он и здравствует тысячу лет!

— Пусть, — вяло согласился Сизиф.

Солнце поднялось высоко, и тени от кораблей укоротились, свернулись клубком и залегли у мачт. Вошла супруга Сизифа, Меропа, внесла на подносе лепешки и напитки. В это утро она была ослепительно хороша. Увидев костлявую, женщина вздрогнула.

— Кто это, Сизиф?

— Смерть.

Меропа уронила поднос.

— Не волнуйся, Меропа, она пришла не за тобой, а за мной.

Меропа бросилась к мужу, заслонила его своим телом:

— Не дам. Пусть она лучше заберет меня.

Смерть открыла амбарную книгу.

— Плеяда Меропа? Относительно тебя указаний свыше не было. Ты, конечно, умрешь, но в свое время. Со мной уйдет Сизиф. Так повелел Зевс.

Супруга воздела руки к небу:

— О наш дорогой, любимый Зевс! Как я тебя ненавижу!

Смерть захлопнула свою страшную книгу, поднялась, давая понять, что вопрос окончательно решен.

— Сизиф, мы заболтались, а у меня много работы. Идем.

— Не хочу.

— Никто не хочет. Идем, Сизиф. Тебя ждет Аид, подземное царство, а старик Харон уже причалил к берегу, чтобы перевезти твою душу через реку.

— О нет!

— Сизиф, ты глуп. Неужто тебе так нравится жизнь, что ты не можешь с ней расстаться?

— Не очень нравится. Иногда совсем не нравится. Но я люблю по утрам стоять вот на этой террасе и любоваться морем. Ради одного этого стоит жить.

Сизиф хлопнул в ладоши, бесшумно вошли два воина.

— Посадите эту ветхую старуху на цепь и не спускайте с нее глаз. Вы мне отвечаете за нее головой.

Два месяца сидела в заточении Смерть. Она уже изгрызла зубами не одну цепь, но всякий раз их меняли на более прочные. Сизиф, как и прежде, каждое утро купался в Эгейском море, любовался восходом, ел свои любимые лепешки, испеченные женой.

Вот и сегодня утром они сидят с молодой женой на террасе возле огромной вазы со знаменитой коринфской росписью.

Жена, преданно глядя Сизифу в глаза, говорит о том, что ей страшно.

— Почему, Меропа?

— Люди перестали умирать.

— Но это прекрасно!

— Боги тебе этого не простят.

— Ты считаешь?

— О да! Они сочтутся с тобой за самоуправство. Ты вступил в конфликт с богами, Сизиф.

— Посмотрим, посмотрим. А пока взгляни на эти холмы. Тебе не кажется, что они плывут мягкими волнами в чистом влажном воздухе?

— Кажется, но мне страшно, Сизиф. Что-то с тобой произойдет. У меня плохое предчувствие.

— В такое утро со мной ничего произойти не может. Утро — мой верный советник. Ночью — да, даже вечером — допускаю, но только не утром.

— По городу ходят слухи, что Зевс взбешен твоей неявкой на тот свет и арестом Смерти. Он собирается прислать за тобой Ареса. Ты знаешь, кто такой Арес?

— Еще бы! Бог войны.

— Люди болтают, что он возьмет тебя за шиворот и отведет в преисподнюю.

— Не надо слушать сплетни, моя лапочка.

— Но ведь они боги, а ты простой смертный, хоть и царь. Я плохо сплю ночами, я прислушиваюсь к каждому шороху. Мне кажется, что дом наполнен шпионами, что они на каждом шагу. Я их чувствую кожей. Вот и сейчас у меня такое ощущение, будто нас кто-то подслушивает.

Сизиф смеется:

— Выбрось ты эту чушь из головы, голубка. Только стены имеют уши, а мы с тобой на террасе. Стен нет.

— Нас слышат, Сизиф. Посмотри под стол. Кто там?

— Посмотрел. Пусто. Только твои божественные ноги.

— Взгляни под кресло.

— Взглянул. Никого.

— Сунь голову в ту огромную вазу, что вчера поднесли тебе коринфские богачи.

— Смешно! С какой это поры шпики стали прятаться в вазах? Иди поспи, дорогая. Ты провела дурную ночь.

— Молю тебя, исследуй вазу. Иначе я не успокоюсь.

— Если ты настаиваешь…

Сизиф идет к вазе, всовывает в нее голову и громко кричит:

— Что такое? Проклятье! Там и в самом деле кто-то есть. А ну вылазь!

— Не вылезу! — раздался из вазы голос.

— Живо!

— Не вылезу, Сизиф. И не проси.

— Дай мне меч, Меропа. Я немного пощекочу этого мерзавца.

Ваза задрожала в испуге. Из нее показалась голова в шлеме.

— О боги! Кого я вижу! Ты ли это, Арес?

— Ну я.

Сизиф долго хохочет, взявшись за бока.

— Арес, с каких это пор ты стал богом чужих ваз? Как же ты туда забрался? С твоей-то комплекцией?

— Прикажут, куда хочешь полезешь, — бурчит Арес. — В любую щель всунешься.

— Да, измельчали нынче боги. В прямом и фигуральном смысле.

— Типун тебе на язык, Сизиф. Мы настолько велики, что можем стать какими угодно мелкими.

— Значит, тебя подослал Зевс?

— Выбирай выражения. Не подослал, а командировал.

— Почему же ты не вошел открыто в дверь, как подобает?

— Чтобы ты посадил меня на цепь, словно Смерть?

— Зачем тебя прислали?

— Плеяда тебе сказала правду: меня прислали освободить Смерть.

— Кому она понадобилась? Зевсу?

— Хотя бы. Став бессмертными, люди перестали бояться богов. Их нечем припугнуть. Они неуправляемы.

— А Зевс не пробовал править с помощью доброты и справедливости?

— Пустое! Ничто не заменит людям страх, Сизиф. Люди вышли из-под контроля. Они богохульствуют, они рассказывают о богах анекдоты. В открытую, на площадях поют про нас куплеты. Но больше всех лично я на тебя в обиде. Оставил ты меня без работы. Был я бог войны, один из первых, а теперь… Люди больше не воюют, и бог войны им не нужен. Я их понимаю: какой смысл воевать, если нельзя убить, если невозможно предать противника смерти?

Сизиф усмехнулся:

— Пусть воюют без смертельного исхода.

— Это игра, а не война. Приятно воевать, когда текут реки вражеской крови, когда тела со стоном падают направо и налево…

Вошел раб и доложил, что явилась группа граждан Коринфа.

— Впусти их.

На террасу поднялась группа степенных, хорошо одетых людей. Заслышав шаги, Арес втянул голову в кувшин.

Гости пошептались между собой и вытолкнули вперед Клеона, оружейника по профессии, главного поставщика многих армий. Это был тучный, лысый человек, мирный и трусливый.

— О наш славный царь Сизиф! Коринф славился своими шлемами, мечами, щитами. Их охотно покупали другие города, принося доходы мне и казне. Теперь спроса нет. Зачем оружие, если нет Смерти? Доходы упали. Резко упали.

— Делай бронзовые сосуды, переключись на амфоры.

— Э, Сизиф, какой от них навар?

— Кстати, Клеон! Поздравляю тебя с большим успехом. Тебе удалось освоить выпуск вазы с оригинальной начинкой…

— О чем ты, Сизиф? — покраснел Клеон.

Сизиф подошел к вазе, постучал в нее ногой:

— Эй, дружище, покажись!

Кувшин молчал.

— Если ты не покажешься, я велю Меропе принести кипятку и вылить его в вазу.

Внутри ее что-то заохало, заухало, заныло, и, будто бог из машины, показалась черная бородатая голова с растрепанными, жесткими волосами. Глаза безумно вращались по часовой стрелке.

— Арес! Сам Арес! — раздались испуганные голоса.

Сизиф усмехнулся.

— Хорош гусь! Вот бы сейчас увидала этого храброго вояку его супруга, вечно юная, вечно прекрасная Афродита. Уж она бы от души посмеялась. Так откуда взялась эта начинка, Клеон?

— Я не знаю… Я не ведаю… Уж не подозреваешь ли ты заговор с моей стороны?

— А с чего это тебе вздумалось дарить мне вазу? Ты никогда не был щедр.

— Гм… Это… От избытка чувств к тебе. А этого типа я впервые в жизни вижу. Он мне как шел, так и ехал. Дороже Сизифа на свете не бывает. Я богов не боюсь, я боюсь только начальство. А ты мое начальство, Сизиф.

— Ну, хорошо. Потом разберемся. Ты всегда был слишком мне предан, Клеон. А это плохо, пахнет предательством. Кто следующий оратор? Ты, Тригей?

Из толпы вышел Тригей, человек желчный, престарелый, худой настолько, что вполне годился бы на мачту для корабля. Кстати, он и был корабелом. Тригей развернул бумажный свиток, показал чертеж.

— Что это, Тригей?

— Новый трехпалубный военный корабль. Трирема. Принципиально новая схема. Самое быстрое судно в мире.

— А что у него на носу — такое длинное и острое?

— Таран, Сизиф.

— Остроумно.

— Но убыточно, Сизиф. Полгода назад я получил заказы на серию таких кораблей для флотов Спарты и Афин, а также от персов. И вот теперь они разорвали контракт. Какой смысл покупать военные суда, если нельзя убить противника?

— Переоборудуй их в торговые суда. Для этого достаточно снять вот эту острую штуковину с носа.

— Ты мудр, Сизиф, но в твоих словах мало смысла. Военное судно продается в три раза дороже торгового, хотя себестоимость постройки примерно равна.

— Ого! Дороговато обходится заказчикам эта штуковина на носу, — усмехнулся Сизиф. — Что ж, послушаем следующего оратора. Кто он? Ты, Кастор, наш бесценный городской палач? Какие у тебя ко мне претензии?

Заговорил с иголочки, по последней моде одетый, аккуратно подстриженный и выбритый человек. Его манеры изысканные — это во всех отношениях приятный человек.

— Ах, Кастор! У тебя снова новое платье. Вероятно, из Афин?

— Разумеется! Не стану же я носить местный ширпотреб. Палач должен производить на людей приятное впечатление, это улучшает настроение жертвы в последнюю минуту. Я на тебя в обиде, Сизиф. Моя профессия наследственная: мои дедушка и бабушка, папа и мама были палачами, только бабушка и мама обслуживали слабый пол, а дедушка и папа — сильный. И вот фамильная традиция прервалась. С арестом Смерти исчезла смертная казнь. Я рублю приговоренным голову, а они живут, я душу их вот этими чистыми, холеными руками в белых перчатках, но головы поют песни, я вбиваю людям гвозди в тела, но это им словно щекотка. Кажется, пришел конец моей профессии, Сизиф.

— Кажется, Кастор!

— Но это несправедливо. Ведь я столько лет учился, получил высшее палаческое образование, ездил в другие города и страны перенимать опыт. Государство истратило на мое усовершенствование немалые деньги. Я требую дать мне работу, Сизиф.

— А что требуешь ты, Гелис? — спросил Сизиф у человека незаметного, без всяких примет, наемного убийцы.

— Я требую справедливости! — воскликнул тот. — Меня обидели. Я тоже не могу исполнять свои почетные обязанности. На днях я подсыпал одному человеку в пищу ложку яду, но тот остался жить. Я удвоил порцию, а потом утроил, этой дозы хватило бы, чтобы прикончить слона, а моя жертва живет и еще надо мной потешается: «Неси, Гелис, хоть целый мешок, очень вкусно». Надо мной смеются, Сизиф! Потешается весь город. Насмешки я бы пережил, но как пережить убытки. Ведь у меня семья, трое славных розовощеких ребятишек, всем надо дать образование, я у них единственный кормилец. Настроение такое, хоть топись. Ты слышишь, Сизиф?! Я, профессиональный убийца, помышляю о самоубийстве, Сизиф. Но, увы, и это меня не спасет. Я не смогу себя прикончить. Смерти нет.

Сизиф подошел к толпе гостей.

— Среди вас я вижу похоронных дел мастера Терея. Его профессия тоже, видно, оказалась лишней?

— Я обанкротился, никто больше не справляет пышных похорон. Никому не нужны мои услуги, мои знания, умение, опыт, мой такт, обходительность, а главное, мои саваны. Ведь я изготовил их на двадцать лет вперед. Кто знал, что так обернется. Ведь Смерть — это самое надежное, что было в этом мире.

Сизиф сказал:

— Когда я сажал костлявую на цепь, то полагал, что мне будет благодарен и признателен весь мир. Оказывается, я глубоко заблуждался. Среди вас я вижу поэта и философа Итиса, кстати, моего друга. Что тебя привело ко мне, любимец муз? У тебя мирный труд, какие же у тебя убытки?

Импозантный мужчина, бывший актер, предмет вздохов и обожании местных матрон, отдал своему царю изящный поклон.

— О Сизиф! Я пишу трагедии. Они очищают душу, острят ум, учат людей жить. Но трагедии, как ты знаешь, без Смерти не бывает. Чем я заменю Смерть в сюжете? Уколом пальца иглой? Болезнью горла? Пожаром? Эсхил, Софокл, Еврипид — эти великие трагики, разве они прославились бы своими трагедиями, если бы в арсенале их художественных средств не было Смерти? Верни людям Смерть, Сизиф! Даже Афродита и Дионисий не рады, что ты посадил костлявую на цепь.

— Им-то какая беда?

— Афродита — богиня любви, а разве настоящая любовь бывает без Смерти? Обычная схема такова: он любит ее, она любит другого, он умирает от горя. А теперь разыграем современный вариант: он любит ее, она — другого, он живет как ни в чем не бывало и глушит виноградное вино. Разве это любовь, достойная мужчины? Тьфу!

— А что Дионис? Он ведь бог виноделия и веселья, неужто я и ему дорогу переступил?

— Само собой. Веселье тогда хорошо, когда противопоставляется чему-то мрачному. Они идут рука об руку. Веселье — скорбь, жизнь — Смерть. Это как единство противоположностей, Сизиф. Став вечными, люди не радуются жизни. Освободи Смерть!

Толпа дружно вскричала:

— Да, верни Смерть! Освободи ее от пут! Сделай людям добро!

Из вазы вновь высунулась смуглая голова и, вращая огромными глазами, закричала:

— А также освободи Ареса!

Сизиф гневно воскликнул:

— Опомнитесь! Если я освобожу Смерть, она унесет меня в Аид. А потом и всех вас. Рано или поздно.

— Унесет, но не скоро. А пока без Смерти нам нет жизни. Если ты ее не освободишь, мы это сделаем сами.

Сизиф грудью загородил лестницу, ведущую в подвал, выхватил меч.

— Только через мой труп!

Гости тоже вынули мечи, пронзили ими своего царя. Но мечи не помогли. Сизиф жил. Кто-то крикнул:

— Его не убить, пока не освободим Смерть!

Они бросились в подвал, сбили оковы с рук и ног Смерти.

Сизиф упал замертво.

II.

Освободившись, Смерть наверстывала упущенное. Целыми колоннами шли души в Аид. Среди прочих в колонне шагал и Сизиф. Злые богини Эринии грозно щелкали бичами, заливался хриплым лаем пес Цербер, хватая узников за ноги. У мрачных вод реки Ахеронта колонны остановились для переправы. Суровый старый Харон, сын Ночи, перевозчик душ, требовал за место в лодке медную монету и грубо отталкивал длинным шестом тех, кто ее не имел. Сизиф нашел в кармане заветную монетку, предусмотрительно положенную женой Меропой. Дрожащая, испуганная толпа лезла в лодку. На том берегу было царство Аида, брата Зевса, — холодная и мертвая равнина, поросшая черными вербами и тополями. Вдали возвышалась железная башня замка резиденции Аида, бога подземного царства. Под этим замком святая святых подземного царства — Тартар. В колонне о нем не решались говорить даже шепотом, чтобы не накликать еще большей беды, ведь у человека даже там, где никаких надежд, остается какая-то надежда. О Тартаре ходили жуткие слухи, никто не знал, что там в самом деле, ибо оттуда еще никогда никто не возвращался.

У ворот чертога Аида колонну остановили.

— Сизиф, выйди! — прокричали Эринии, три чудовищные сестры, с синих губ которых стекала пена бешенства.

Сизиф повиновался. Его повели к Аиду. В черном зале на золотом троне с жезлом в правой руке восседал бог мрака Аид. Он сказал:

— Так вот он какой, Сизиф! Добро пожаловать, анархист и индивидуалист, бросивший вызов богам! Значит, ты считаешь себя героем?

— О нет, Аид. Герой — Прометей. Он дал людям огонь. Ты прав: я только бунтарь и строптивец.

— Я тебя заждался. Вот сижу на троне и думаю: какую казнь тебе избрать? Должен поделиться с тобой своими затруднениями: долго, очень долго ничего путного мне в голову не приходило. Все какие-то пустяковые варианты. Что предпочесть? Отдать тебя на растерзание исчадиям ада, вечно жаждущим крови? Подарить тебя демону Эврину, тоже, между прочим, довольно кровожадному малому? Бросить на съедение Церберу? Все кровь, кровь. Ты заслужил нечто особенное. И могу тебя порадовать: все-таки придумал. Варит, оказывается, голова у старикана, хотя некоторые и обвиняют меня в шаблоне. Во-первых, могу тебя поздравить — я отправляю тебя в Тартар.

— Все-таки в Тартар, — вздохнул Сизиф.

— А куда же еще, голубчик. Специально для тебя там подыскали высокую гору. И ждет тебя у ее подножия тяжеленный камень, который ты день и ночь будешь катить на гору. День и ночь, Сизиф. Зимой и летом. В зной и холод. И никогда не вкатишь.

— А если вкачу?

Аид прыснул.

— Ха-ха! Исключено. Камень не удержится на вершине и помчится вниз, все предусмотрено, Сизиф. Вершина меньше камня. Вот такой тебе уготован труд.

— А какой же смысл в этой работе?

— В том-то вся и штуковина, мой милый, мой бесценный, долгожданный Сизиф, что никакого смысла, абсолютное его отсутствие. Только труд — каторжный и бесконечный, изнуряющий душу, отупляющий ум. Труд настолько бесполезный, что со временем люди назовут его твоим именем. А теперь ступай и выполняй приговор. И смотри, чтобы на тебя не было жалоб. Будь образцом для прочих. Твоя рубашка всегда должна быть мокра от пота, под мышками должна выступать недоступная лодырям соль, руки пухнуть от мозолей. Я верю в твою высокую бесполезную сознательность, Сизиф. Желаю успеха. Увести его.

Скала была высокой и крутой, а камень тяжелый и шершавый. Сизиф снял хитон, словно на Олимпийских играх, поплевал в ладони, уперся ногами в землю, сделал рывок. Камень лишь слегка подался.

Подставив под него плечо, Сизиф преодолел первые метры, может быть, самые трудные. Ноги не находили опоры, грудь тяжело вздымалась. Где-то на половине пути он едва не упустил камень, но успел лечь под него. Остальной путь он преодолел, призвав на помощь щемящий душу образ волоокой жены — красавицы Меропы. Он катил руками, плечами, головой, боком, спиной, пядь за пядью, с упорством муравья все вверх и вверх. Когда до вершины оставалось совсем чуть, силы окончательно иссякли. Сильно болел низ живота, мышцы стонали, словно канаты корабля в бурю, Сизиф думал, что умрет на вершине. Внизу стояла стража и потешалась, подавая глупые советы.

— Сизиф пошел в гору! Ха-ха-ха!

— Сизиф, попробуй катить задним местом. Оно у тебя самое сильное.

— Сизиф, а если попробовать языком? Он у тебя такой длинный, обвяжи им камень, будто веревкой, и тащи за собой.

Насмешки придали ему злости, а злость силы. Одним рывком он впихнул камень на вершину и закричал на весь мир:

— Я вкатил!

В этот миг не было человека счастливее! Он победил камень! Он победил судьбу!

Однако камень тут же сорвался и, подняв облако пыли, помчался вниз. Стража в испуге разбежалась.

Спустившись вниз, Сизиф слегка отдышался и вновь подставил камню плечо. Он не предался стенаниям и не попросил пощады. Он презирал своих палачей.

Со временем Сизиф привык к этой работе. Катил и катил камень, а когда пообвык и присмотрелся, то сочинил обращение к богу Аиду в полном соответствии со своей врожденной предприимчивостью.

«Многочтимый Аид! — писал он. — Нельзя катить всю жизнь камень по старинке, нужны нововведения. Подъем на гору занимает у меня сейчас 10 минут, спуск 30 секунд. Итого весь цикл — 10 с половиной минут. Но это очень много, если учесть, что в одну минуту в Древней Греции рождается добрая сотня младенцев, спускается со стапелей три корабля, куется полсотни мечей, выделывается три тысячи литров вина. Такова цена минуты. Необходимо сократить цикл подъема и спуска камня. Резервы имеются, они в ускорении спуска. Я прошу выдать мне камень тяжелее теперешнего на 10 килограммов, и тогда он будет скатываться с горы быстрее на целых пять секунд. Таким образом, я сделаю за смену не 50 ходок, как сейчас, а 60».

Заявка долго ходила по инстанциям вверх-вниз, вправо-влево, вся была исписана вдоль и поперек красными, синими, желтыми чернилами. «Рекомендовать», «Внедрить», «Обосновать», «Извлечь рациональное зерно».

Вскоре Сизифа вызвали в руководящий чертог к Аиду. Бог того света сказал:

— Мне нравится твой беспокойный, пытливый ум. Итак, ты требуешь выдать тебе камень тяжелее? Что ж, это твое законное право требовать себе казнь тяжелее, чем предписана богами. Мы не сковываем инициативу. Однако вот что сомнительно: выиграешь ли ты драгоценные секунды, если камень будет тяжелее? Я понимаю, я не настолько глуп: он спустится быстрее, но ведь и поднять его труднее, значит, путь в гору ты проделаешь медленнее. Таким образом, на подъеме ты потеряешь время, выигранное при спуске. Так?

— Конечно. Выигрыш будет только в том случае, если ты дашь мне помощника.

— Гм… Помощника… А как это будет смотреться с юридической стороны. Не явится ли это нарушением наказания? Не облегчит ли твою работу?

— Нет, конечно. Ходок в смену будет больше, а значит, и с помощником я буду работать не меньше, чем положено приговором.

— Тогда какой смысл во всей твоей затее?

— А рекорд?!

— Ах, да. Рекорд, конечно же рекорд! Он нам нужен как воздух, чтобы встряхнуть все это болото — Тартар. А то эти каторжники делают свое дело как-то без энтузиазма, спустя рукава, нет творческого огня, задора, изюминки. Рекорд нужен. Он зажжет людей, воспламенит их сердца. Согласен. Кого хочешь в помощники?

— Поэта и философа Итиса.

— Гм… Но ведь он, так сказать, еще не здесь, еще на том свете…

— Ну и что? Тот свет, этот, все относительно. Когда я был жив, этот свет для меня был тем. А теперь тот этим. Или наоборот. Впрочем, я запутался.

— Я тоже. Хорошо, получишь философа. Я пошлю за ним Смерть.

И они стали работать вместе. Сперва философ Итис был плохим помощником, больше говорил, чем делал. На чем свет стоит крыл античное мировоззрение, пантеистические взгляды, мифологию, жертвоприношения, храмовые порядки, тотемизм, фетишизм и посылал куда подальше всех богов, вместе взятых. Но потом пообвык в работе, и однажды они дали, как обещал Сизиф, 60 ходок вместо 50. Это был праздник для всего Аида. Всем выдали порцию амброзии, а Сизифу пришла персональная благодарность с Олимпа. Разрешили чуточку передохнуть.

Во время краткого отдыха они беседовали с философом Итисом о смысле жизни. Сизифа более всего угнетала бесполезность труда, но Итис уверял, что его друг заблуждается, труд не столь уж бесполезен.

— Восхождение к вершине само по себе способно наполнить жизнь смыслом. Вверх! Это не то что вниз. Мало ли на свете людей, которые за всю жизнь ни разу не достигли вершины. Когда ты там, вверху, пусть какое-то мгновение ты выше всех, выше своих тюремщиков, выше себя, ты возвысился над своей судьбой.

— Зачем ты это говоришь, Итис? Ты хочешь, чтобы я делал эту проклятую работу и еще воображал себя счастливым?

— Сизиф, ты не одинок. У каждого свой камень, и каждый его катит в гору ежедневно. Возьми твою жену, по которой ты так тоскуешь. Ведь она каждый день поднимается в пять утра, готовит еду, воспитывает детей, следит за рабынями, за чистотой в доме, за покупками, крутится словно белка в колесе, а когда, казалось бы, все сделано, приходит новое утро и новая работа. Только осознание страшно. А если не думать, вернее, думать не о том — все иначе. Твоя работа, Сизиф, не хуже других. Ты сам должен стать камнем, и тогда никакой большой камень тебя не раздавит. Ведь помимо восхождения у тебя еще и спуск, и если подъем — страдание, то спуск — радость. Это как свет после ночи.

Однажды Сизиф демонстративно отказался катить свой камень. Аид всполошился:

— Мятеж? Бунт?

— Отнюдь, — заявил Сизиф. — Нет перспективы. Слишком мал камень, а я мечтаю катить еще более тяжелый камень, а гора должна быть круче. Ну что за гору вы мне подсунули? Разве это гора? Смех!

Начались переговоры с начальством об увеличении горы и веса камня. С помощью чертежей и расчетов Сизиф доказал, что увеличение штата на пять человек при одновременном утяжелении камня в три раза даст выигрыш во времени на три драгоценные минуты. Ходок будет уже не 60, а 80.

Передачу в распоряжение Сизифа пяти человек Аид не мог решить самостоятельно, а посему бог подземного царства отправился на Олимп, к своему единоутробному брату Зевсу.

— Я пришел, брат, посоветоваться с тобой относительно Сизифа.

— Ах, снова о том строптивце, что бранил мой низкий моральный уровень. Как он мне надоел! Со всех сторон только и слышишь: Сизиф, Сизиф… Обо мне и то меньше говорят. Что он там у тебя еще затеял?

— Хочет делать в смену на двадцать ходок больше, чем прежде.

— Что-то я не понимаю. Тебе-то какой навар от этих двадцати ходок?

— Могу сказать. Это будет невиданный рекорд! Слава! Вырастет авторитет преисподней.

Зевс почесал бороду.

— Авторитет — это хорошо. Говоришь: восемьдесят ходок? А почему не девяносто? Девяносто больше, чем восемьдесят.

— Ты прав, Зевс.

— И вообще пусть будет сто. Уж прогремим так прогремим. Выдели ему помощников, сколько требует.

Теперь у этой бессмысленной работы появился смысл: катить камень лучше и быстрее других. В штатное расписание Сизиф первым делом включил оружейника Клеона, корабела Тригея, палача Кастора, наемного убийцу Гелеса.

— Ты, пожалуй, перегнул, — сокрушался Аид. — Как я могу их тебе дать, если они в некотором роде живы?

— Пошли за ними Смерть.

— Всему свой черед.

— Тогда я умываю руки. Сами ставьте рекорды. Верни мне мой самый первый камень и самую первую гору. Буду катить себе потихоньку, как и все. Чего, мне больше других надо, да?

— Как и все? Но так, Сизиф, может рассуждать только обыватель. Не надо, как и все, — испугался Аид. — Я сделаю все, что ты просишь.

Вскоре прибыли обидчики из Коринфа.

— Привет! — с насмешкой сказал Сизиф. — Привет освободителям Смерти. Как настроение? Ну, впрягайтесь. И чтобы мне не халтурить. Видите гору? Видите камень?

— Но этот камень для нас слишком тяжел, а гора чересчур высока, — заохали новенькие.

— Да, он тяжел, но это наш, родной камень. И мы должны быть ему преданы до мозга костей.

Сизиф не давал им спуска: вверх поднялся — распишись, вниз спустился — распишись. И рекорд состоялся: 100 ходок. Ликованию не было предела. Даже Зевс, не любивший царство теней, снизошел до его посещения, чтобы поздравить брата Аида с успехом. С интересом осмотрел камень и гору. Размеры впечатляли. Познакомился с бригадой Сизифа. Похвалил:

— Вот на таких простых тружениках, как вы, и земля стоит. Нет, не на черепахах, не на слонах, а именно на таких, как вы. Все остальное — миф! Сизиф, какие дальнейшие творческие планы? Неужто ты остановишься на достигнутом?

— Увы, Зевс. Есть предел человеческим возможностям.

— Что я слышу? Рекордов больше не будет?

— Нет на свете такого большого камня, какой нам нужен для нового рекорда. Если ты всемогущ, то создай такой камень, который сам не сможешь поднять.

— Я создам такой камень! — пообещал Зевс.

Началась подготовительная суетня. Сизиф снова бегал с чертежами, выбивал материалы, бранился с поставщиками, Сизифов труд становился все популярней, отменялись другие пытки и казни, узники спешно перебрасывались с других объектов на камень и гору. Скоро все грешники катили этот камень. Однажды, в отсутствие Сизифа, камень вдруг застрял на вершине горы.

Всполошилась вся преисподняя. Как? Почему? Зачем он остановился? Какой смысл без него жить дальше? Философ Итис всплакнул, а эмоциональный и впечатлительный палач Кастор хотел покончить с собой от огорчения, но лишенный жизни не может лишаться ее вновь.

Тут стало известно, что камень остановил Аид. Он сказал:

— Все, баста. Надоела эта треклятая каменюка. Сизиф превратил мою жизнь в пытку. Я ничего, кроме камня, не вижу и не знаю. Камень ради камня. Кто кого наказал? Я Сизифа или он меня?

К Сизифу прибежал испуганный, бледный, словно песок, корабел Тригей. Еще издали он закричал:

— Беда! Беда! Камень застрял!

— Где?

— На горе.

Сизиф вбежал на вершину горы и столкнул вниз камень. Сизифов труд продолжался.

И вот прошло время, и Зевс создал камень, который и сам не смог сдвинуть с места. В камень впряглись все обитатели царства теней.

Но каторжники оказались бессильными даже стронуть камень с места.

Аид вызвал старика Харона, перевозчика душ через реку подземного царства, и приказал ему впрягаться. Старик сперва раскипятился:

— Я? Категорически отказываюсь. Это бездушие!

— Уволю, — тихо пригрозил Аид. — Всю душу из тебя вытрясу.

— А кто будет возить души через реку?

— Сами пусть плывут.

Помощь Харона ничего не дала. Аид распорядился придать Сизифу в помощники Смерть. Та захныкала:

— У меня много работы. Целый список.

— Убью! — цыкнул Аид.

Потом под команду Сизифа отдали богинь мщения Эриний, лишавших людей рассудка. Аид вызвал главных судей царства мертвых Миноса и Радаманта. Указал на камень:

— Катите.

— Не имеете права! Это форменное безобразие! Мы будем жаловаться!

— Кому?

— Тебе.

— Ну жалуйтесь. Только в строго установленном порядке и в указанные сроки.

Потом к камню были прикованы страшилища Керы и бог сна Гипнос.

— На работе не спать, — приказал ему Сизиф.

Ужасное привидение Эмпуса, высасывающее кровь из прекрасных юношей, своими ослиными ногами уперлось в камень снизу. Чудовищная Ламия, кравшая чужих детей, получила новое детище — камень. Хорошую помощь оказала богиня Геката, которая имела три тела, три головы, а значит, шесть хоть и женских, но все же рабочих рук.

Камень оставался недвижным. Спустился с Олимпа и озабоченный Зевс.

— Перестарался ты, Зевс, — сказал Сизиф. — Не осилим.

— Осилим. Или он нас, или мы его. Кто у нас еще не задействован в работе?

— Аид.

— Аид, ты бы помог людям. Все бы члены размял. Организму польза.

— Ни за что! — вскипел Аид.

— А кто старший брат? Я или ты?

— Ты, но мы равны.

— Я равнее.

Известие о том, что Аид катит камень вместе со всеми, вызвало у каторжан бурю восторга, неприятности начальства всегда доставляют удовольствие и прибавляют терпения.

А камень все-таки не двинулся. И тут Зевс приказал подключаться богам-олимпийцам. Они пришли стройными рядами. Не принимались во внимание никакие уважительные причины. Бог войны Арес взроптал:

— Что? Мирное занятие? Это впервые! А как же война?

— Будешь воевать за мир.

Из морских глубин на дельфине приплыл морской бог Посейдон, уперся в камень трезубцем. Примчался быстрый Гермес, посланец богов, стал к камню, даже не отдышавшись.

Мыча, пришагала тучная корова.

— Это еще зачем? — спросил Сизиф. — Пошла вон!

Корова больно боднула Сизифа в бок и сказала:

— Сам ты корова! Я прекрасная Ио, очень хорошая знакомая Зевса. В животное меня превратила из ревности Гера, жена Зевса.

Корова поддела камень рогами.

У Афины Паллады, богини мудрости, хватило мудрости прийти самой. Эрот бросил свой эротизм, перевоспитался и засучил рукава. Бог-кузнец Гефест предложил пусть примитивную, но полезную механизацию: выковал огромный обруч, которым перехватили камень, а в обруч впрягли корову Ио.

Призвали всех героев, в том числе Пандору. Пригласили горгону Медузу, Европу и прочих. Геракл к этому времени закончил битву с кентаврами, взял их в плен и тоже пригнал к камню.

— Геракл, соверши свой тринадцатый подвиг, — приказал Зевс.

Вцепились в камень узники, толкали боги. Пыхтели герои. Напрягся Геракл.

И все-таки камень не тронулся с места. Сизиф подошел к Зевсу.

— Эх, громовержец! Придется и тебе упереться. Подай пример, вдохнови!

И камень двинулся.

— Пошел! Пошел! — закричал Сизиф. — Ну, ребятки, поднажмите. Сейчас я вам помогу.

— Не надо, Сизиф, мы сами. Отдохни.

Он отошел в сторонку, сел на землю, пригубил вино из бурдюка, улыбнулся самому себе: «Ну, пусть катят. Опять ты, Сизиф, перехитрил богов».