Служебный гороскоп.

Служебный гороскоп.

РАССКАЗЫ.

В РУКАХ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ.

I.

Конец недели. Собираюсь домой: кроссворд — в стол, детектив — в портфель, тянусь к вешалке за пальто. Звучит в селекторе красивый грудной голос секретарши Верочки:

— Срочно к шефу!

Сразу скисаю. Это очень нехорошая примета, если требует начальник в конце рабочего дня, да еще в конце рабочей недели. Чертыхаюсь, проклинаю судьбу, но иду.

Приятно стоять у шефа на пушистом ковре, ворс ласкает ноги, будто сибирский кот, но на ковер, увы, обычно вызывают для головомоек. Уж так устроена жизнь — приятное всегда связано с какой-нибудь неприятностью: после банкета — изжога, после любви — женитьба.

Однако шеф смотрит миролюбиво и даже раздает улыбки, как премиальные. Угощает сигаретой с фильтром. Беру, хоть и не курю. Предлагает боржоми. Пью, хотя и нету жажды. Закончив подготовительную часть, он переходит к делу:

— Голубчик, есть у меня к тебе поручение.

— Какое?

— Большое.

— А конкретно?

— Больше, чем в прошлый раз, но меньше, чем в следующий. Исполнишь?

— А почему я?

— Есть мнение… Покажи свою руку.

Я кладу руку на стол, будто заявление на отпуск.

— Да, именно такая рука нам и нужна. Чистая, ухоженная. Для нашего дела нужны чистые руки. И по размеру подходит: крупная, сильная, будет издалека видна. Мне нравится ее форма: не женственная, но и не огрубевшая от физической работы. Эта рука способна творить чудеса. Ты знаешь, что у нас собрание на носу?

— Слыхал.

— Будем голосовать.

— А! Догадался! Боитесь, что проголосую против? Не волнуйтесь, не подведу. Как всегда, буду за.

Шеф поднимается, одергивает пиджак, как-то особенно торжественно поправляет галстук.

— Все наоборот, голубчик. На этом собрании ты должен проголосовать против.

— Я против?! Но зачем?

— Так надо.

— Странно. Раньше этого не требовалось.

— Времена меняются. Над нами уже стали посмеиваться: дескать, какое-то подозрительное единомыслие, ни у кого нет собственного мнения.

— Есть! — гордо заявляю я.

— У кого?

— У меня. Но я с ним не согласен.

— Тебе выпал трудный, но почетный жребий: впервые за всю историю нашей конторы ты поднимешь руку против.

Я шепчу: «Воды!» — и падаю в обморок. Отлежав, сколько положено, прихожу в себя и твердо заявляю:

— Никогда!

— Почему?

— Это не для меня.

— Чего ты боишься, черт возьми?! Вспомни Геракла. Вон какие подвиги совершил! Или возьмем Давида. Хилый юноша, от горшка два вершка, а ведь вышел против исполина Голиафа с одной рогаткой в руке. Или еще тебе пример — Жана д’Арк! Слабый пол, девственница, а поди ты — целую армию вдохновила! И нашей конторе потребовались герои. На повестке дня: героизм!

— Ладно, подниму руку против, но так, чтобы этого никто не увидел.

— Только гласно! С открытым забралом! Пусть твоя рука вспыхнет как факел и осветит нам путь. Образно говоря, конечно. Итак, я приказываю тебе быть смелым.

— Прикажите своей тете! — бросил я с вызовом.

— Что-о-о?! Как ты со мной разговариваешь?

— А кто вам дал право мне такое приказывать? Да я… я жаловаться буду!

— Кому?

— Вам!

Произошло чудо: я перестаю его бояться. Сверлю его насквозь взглядом, отмечаю рыжие брови, блеклые волосы, на лбу веснушки, хотя весной еще и не пахнет, оттопыренные смешные уши подчеркивают несоответствие между заурядной внешностью и незаурядной зарплатой. Вот уж никогда не подозревал, что я выше его ростом. Да, трудной и долгой тропой, виляя и околачиваясь в пути, перекуривая на каждом пеньке, брела ко мне смелость, и вот она наконец пришла. Я бью себя в грудь и заявляю на весь мир:

— Делайте со мной что угодно, но никогда, вы слышите? Никогда я не подниму на вас руку!

— Выговор вкачу!

— Не боюсь!

— Уволю! За отсутствие гражданской смелости!

— Нету такой статьи.

— К сожалению.

Выхожу, хлопнув дверью. Понимаю, что стал наконец героем.

II.

Жена догадывается сразу. С первого взгляда. Ахает:

— Что? Приказали голосовать против?

— А как ты узнала?

— По твоему лицу. Его на тебе нет.

— Да, приказали.

— И что ты на это ответил?

— Отказался.

— Категорически?

— Конечно.

— Молодец! Ишь, чего захотели! При такой зарплате, да еще быть против! Ага, ага! Пусть других дураков поищут. Слава богу, в нашей семье еще никто никогда не был против: ни папа, ни мама, ни дедушка, ни бабушка. Мы можем гордиться: наша семья всегда была за!

— Он неприятностями грозит.

— Еще и грозит?! Пусть! Пусть!

— Уволит.

— За это и пострадать не грех. Святое дело.

— Но мы мебель хотели сменить.

— Старой обойдемся.

— Цветной телевизор нужен.

— Перебьемся.

— Детишек надо на ноги ставить.

— Твоя стойкость будет им лучшей подпоркой. Кем они вырастут, если их отец будет голосовать против? Кем? Отщепенцами? Изгоями?

В горле у меня щекочет от слез, я обнимаю жену, глажу по теплой, широкой спине.

— Я в тебя всегда верил. Всегда! Значит, ты со мной? До конца? Рука об руку?

— Всегда! Всюду! Хоть в Сибирь!

III.

В воскресенье у меня свидание с Верочкой, той самой обладательницей прекрасного грудного сопрано, секретарем нашего шефа. Если учесть, что Верочка моложе меня на двадцать семь лет, и то обстоятельство, что о нашей связи никто не знает, легко представить удовольствие, с коим я пью кофе в ее крошечной однокомнатной квартирке, где так уютно, что все житейские бури кажутся нереальными. Верочка смотрит на меня своими необъятно синими, вобравшими всю синь небес, очами и спрашивает:

— Ну что, будешь смелым?

Я молчу. Не хочу говорить на эту тему. Бездумно глажу копну ее длинных густых волос, в которых можно спрятаться от всего на свете — от войны, от чумы, от землетрясений, от начальства и даже от жены.

— Ну?! — настаивает мой ангел.

— Давай не будем портить себе такой день, ладно?

— От жизни не спрячешься, — назидательно говорит она.

— Увы!

— В башне из слоновой кости не отсидеться.

— К сожалению.

— Так как же ты проголосуешь на собрании? Опять за? Но ведь тебе приказано!

— Кто может приказать моей совести?

В синем небе появляются первые облачка: увлажнились ее глаза. Темных туч, правда, пока нету, но они будут, уж это я знаю. На собственном опыте. И тогда берегись.

— Неужели так трудно хоть раз в жизни не поднять руку, когда их все поднимут? Это ведь один миг, какое-то мгновение! А потом торжество! Апофеоз! Триумф!

— Не забывай, милая, что за этим мгновением последует другое, не менее судьбоносное — я должен буду поднять руку, когда все их уже опустят. То есть сперва не проголосую за, а потом проголосую против. К сожалению, если ты за, то значит — против. Так всегда в жизни.

А вот и грозовые разряды. Она кричит:

— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни был мужчиной! Понимаешь? Настоящим мужчиной!

Я все еще глажу ее по голове. Потеряешь эти волосы, эти глаза, эту шею, что тебе останется?

Она вытирает глаза платочком, будто промокашкой деловые бумаги.

— На первый раз хотя бы воздержись. Просто посиди с опущенными руками.

Она бросается мне на шею:

— Воздержись, милый! Будь сам по себе. Ни за, ни против! Воздержись! Ради меня, нас, вас, их…

IV.

В понедельник плетусь к шефу в кабинет. В приемной полно народу, но Верочка всех оттирает могучим бюстом, запускает меня первым в дверь, которую охраняет. Едва заметно подмигивает, давая понять, что она рядом, что смелость города берет и что не так страшен черт, как его малюют.

— Итак?! — поднимает шеф извилистую, как его подпись, бровь.

— Это слишком… вот так сразу… быть первым… против… Зачинателем движения, вернее, даже зачинщиком… Разрешите компромисс? Воздержусь. Для начала. А потом, быть может, когда освоюсь, осознаю, обрету уверенность, найду в себе силы… Если, конечно, еще будет надо… Если не отпадет необходимость… Если не будет обратных установок…

На меня жалко смотреть. Кровавый пот выступил на лице, ноги едва держат. И-о-о! Шеф все понимает! Он же не бесчувственный чурбан какой-нибудь, он отец родной. Он говорит с легким презрением:

— Рука у вас, конечно, прекрасная, но вы не стоите ее мизинца. Пусть будет по-вашему: воздержитесь. И это неплохо для начала, и это шаг вперед. Не скрою, что пошел вам навстречу, уступая просьбам моей секретарши Верочки, она меня слезно умолила. Гордитесь! Какая женщина вас любит! Итак: на собрании вы сядете на самом видном месте, лучше отдельно от всех, а еще лучше мы вас посадим в президиум. И вот когда вверх взметнется стройный лес рук, то вашей среди них не бу-уде-ет! Зияющий провал в большой шеренге! Это вызов: пусть все увидят, что вы идете своей дорогой, тернистой, но своей.

V.

Чтобы не быть белой вороной, я ищу себе единомышленников: на миру и смерть красна. В обеденный перерыв сажусь в столовой рядом со своим давним приятелем, экономистом Булавкиным. Начинаю издалека:

— Булавкин, ты бы пошел со мной в разведку?

— Нет.

— Почему?

— Чтобы в разведку идти, надо с человеком пуд соли съесть, а я соленого не люблю. Все без соли ем.

— А с Иголкиным?

— Нет. Он ботинки не чистит.

— А со Скрепкиным?

— Слишком хорошо чистит ботинки.

— Что же тут плохого?

— Блестят. А если ночи лунные? Демаскировка.

— Елкин сгодится?

— Ростом высок. Заметит противник.

— Палкин?

— Низок. Потеряю.

— Галкин? Идеальный солдат.

— Вот это меня и настораживает. Именно то, что в нем нет никаких недостатков. Это его главный недостаток.

— Карпов?

— Ни то…

— Гаврилов?

— Ни се…

— Павлов?

— Ни то ни се…

— А с кем бы ты пошел, черт побери?

— Ни с кем. Я в разведку вообще не пойду.

— А что ты думаешь о собрании?

— А что о нем думать? Приду, отсижу и уйду.

— А как будешь голосовать?

— Молча.

— Значит, за? — говорю я разочарованно. — Но почему ты такой бесхребетный, а, Булавкин? Ты хочешь добра нашей конторе?

— Хочу.

— Тогда голосуй против. Или хотя бы воздержись.

— А зачем? Тебе поручили, ты и воздерживайся.

— Как?! Ты уже все знаешь?!

— Все знают.

Булавкин встал:

— Я пошел… С тобой опасно. Ты опасные разговоры ведешь, а стены имеют уши. Пойдут и донесут.

После обеда я прошу в кассе взаимопомощи десятку-другую до получки. Кассой у нас ведает злая особа, подозревающая, что весь мир ее хочет обмануть, обокрасть, объегорить, обжулить, взять больше, чем вернуть, она и замуж не вышла, считая, что брак — это выдача себя взаймы, да еще безо всяких процентов. Она глядит на меня затравленным волком и не только резко отказывает в деньгах, но и с фанатичным вызовом вычеркивает меня из списка членов кассы, как из жизни.

— Воздержавшимся взаимной помощи не оказываем! — заявляет она.

Я не протестую, ведь я — изгой.

VI.

Унылая пора осень: слякоть и отчетно-выборное собрание. Оно незаметно, но неотвратимо приближается, накатывается, как конец квартала. Отменяют командировки, очередные и декретные отпуска, во имя кворума стаскивают людей с больничных коек и даже отзывают со смертного одра. Ораторам ставят голоса и жесты, учат говорить ни о чем так, чтобы в этом был большой смысл, ведь когда говорить не о чем, то выступать надо особо красиво, с чувством, с вызовом, с блеском.

Люди шарахаются от меня, как от чумного, указывают пальцем. Мне дают самую трудную работу, не берут с собой на вылазки на лоно природы, и только Верочка все мне еще верна хотя бы духовно.

Теперь чуть-чуть из области психологии. В общем-то, я мужественный и сильный человек: в юности занимался боксом. Вес под девяносто кило. В прошлом году, находясь в санатории, я взобрался на Эльбрус без альпинистского снаряжения, в одних домашних тапочках и пижаме. Рядом шли пламенные от натуги, обвязанные веревками, опираясь о ледорубы, спортсмены и с ужасом смотрели, как я, будто горный козел, прыгал с уступа на уступ, пролетая через ужасные пропасти, рискуя свернуть себе шею. Вершины горы я достиг, опередив альпинистов на двое суток, и долго еще на вершине развевалась моя пижамная куртка, оставленная там в знак победы. Но случилась беда: вывернулся камень из-под ноги, и я стал падать. Однако не растерялся: нашел глазами в долине стог колхозного сена и стал метить в него. Это был красивый полет, мне завидовали птицы, я сделал несколько сальто, кульбитов и упал точно в центр стога. Приземление было мягким и приятным. Тогда мне было ничего не страшно. Так почему я теперь боюсь? Куда уходит мужество перед собранием? А все потому, что собрание — это собрание. Оно выше нас, оно шире нас. Оно — все, мы — ничто!

VII.

Накануне сплю плохо, будто кусают комары. Утром дрожат руки, я дурно выбрился, порезался, весь в шрамах, словно солдат после изнурительного боя. Жена ходит из угла в угол с опухшими от слез глазами и сушит сухари.

Я собрал сухари в мешок, поцеловал детей, обнял жену. Мы молча присели. Потом встал и пошел как на эшафот. Жена заступила мне дорогу:

— Не пущу!

— Но пойми…

— Только через мой труп! Ведь у тебя семья. Кто ее будет кормить?

Детишки цепляются за ноги, обвивают тоненькими ручонками шею, чувствуя себя сиротами.

— Папочка, не ходи! Притворись больным.

Меня бьет крупная дрожь, но я говорю твердо:

— Долг велит, дети. В жизни каждого человека бывают минуты, когда надо перешагнуть через все, даже через самого себя. Я хочу, чтобы вы выросли такими же, как ваш папочка. И всегда во всем воздерживались.

Ухожу на службу. Весь день сижу как прикованный к креслу, смотрю на стрелки больших электронных часов на стене. Время неумолимо катится к моему закату. Иду в туалет и очень тщательно мою руки, тру их и пемзой, и мылом, и щеткой, аккуратно подстригаю ногти. Моих рук никто не увидит, но все равно они должны быть чистыми.

Перед самым собранием Булавкин подмигивает мне, зовет в темный коридор, оглядывается по сторонам, вытаскивает из заднего кармана плоскую бутылку:

— Хлебни для храбрости…

Я отказываюсь потому, что на такое большое дело надо идти не только с чистыми руками, но и с трезвой головой.

Подаю Булавкину веревку:

— Привяжи мне руки к телу.

— Зачем?!

— Боюсь, не смогу удержать.

— Это ты правильно придумал, — хихикает Булавкин. — Перестраховка — главное дело для перестраховщика.

Он опутал меня веревками, как веригами.

— Крепче! Еще крепче! — требую. — Проверь на разрыв.

Он тянет веревки изо всех сил — нет, эти путы не порвать.

На собрание Верочка ведет меня под локоть, ноги у меня ватные и не слушаются, руки виновато висят вдоль тела и взывают о помощи.

Вокруг меня — мертвая зона. Я один в окружении пустых стульев. Люди садятся от меня подальше, некоторые из сострадания не могут на меня смотреть, украдкой смахивают слезу.

Меня сажают в президиум, рядом вьет гнездышко Верочка, решив идти со мной до конца, до самой плахи, до гвоздей. Ее бьет мелкий озноб, она снова и снова трогает мои путы, проверяя их надежность.

На трибуне лежит листок с речью. Выступающие приходят и уходят, а листок остается. О, это прекрасная речь! Образно-величавая, бурно-спокойная, отрицательно-утверждающая, ласково-гневная. Ее стряпал опытнейший повар. Точно отмеренное число фактов и аргументов он всыпал в воду общих слов, для образности вбросил немного сравнений и метафор, вместо специй положил несколько народных пословиц и поговорок, все хорошенько перемешал, прокипятил на огне критики, но не критиканства, — и блюдо для всех готово. Сытно, да не вкусно. Допускаются лишь нюансы в произношении текста. Один читает его спокойно и ритмично, другой нараспев речитативом, третий шепотом, четвертый громыхает басом, пятый грызет слова яростно, как Демосфен камни, шестой прокатывает фразы во рту лениво, вроде бы морские волны прибрежную гальку. Разница в исполнении компенсирует однообразие текста. Кажется, что в зале идет дискуссия по большому счету и в споре истин рождается больше, чем надо. Ораторов награждают жиденькими, как чай в буфете, аплодисментами. В последнее время люди экономят аплодисменты, оно и правильно: у народа ладони не казенные, их беречь надо. А овации вообще встречаются крайне редко, когда-то их было так много, что теперь они стали редкостью, да и руководство больше не аплодирует овациям, тем более бурным.

Я напряженно жду. Вот сейчас будет голосование. Бицепсы на моих руках вздулись, трицепсы натянулись как паруса. Я дышу словно загнанная лошадь. Верочка шепчет:

— Крепись, милый! Все в твоих руках!

Руки мои воют от боли. Начинают голосовать. Председатель командует собранию:

— Руки вверх!

Они взметнулись на секунду раньше приказа. Целый лес рук. Все, кроме моих.

Зловещая пауза. Люди смотрят на меня. Ждут. Трещат веревки, как корабельные канаты. Моя левая рука рвется на свободу.

— Вера, держи ее! — шепчу я.

Верочка припечатала руку к столу тугой тяжелой грудью, но левая отшвырнула Верочку, а вместе с нею набежавшего для помощи Булавкина и гордо поднялась вверх. Мой мозг посылал ей грозные команды, заставляя вернуться назад, но рука не повинуется и гордо реет над моей головой, как флаг. Правую свою длань, увы, я тоже не могу удержать в повиновении, она рванулась за левой, и вот они уже обе над моей головой, над всеми головами, они выше всех.

Верочка роняет лицо на стол, ее плечи часто-часто вздрагивают, говорит голосом, переходящим в тихое стенание:

— Руки нам не повинуются. Они — сильнее нас!

VIII.

Когда на собрании объявили перерыв, меня окружили штатные единицы, с любопытством рассматривали, качали головами, осматривали мои пустые рукава. Кто-то зажег сигарету и воткнул мне в рот.

— Они тебя покинули, потому что ты их предал.

— Ну ничего, зато теперь тебе не надо голосовать на собраниях.

— Ему и ходить на них не нужно.

— Почему?!

— За него руки будут голосовать.

Вскоре нас позвали обратно. Мне приходилось читать, что жил своей собственной жизнью нос, но чтобы руки, да еще не чьи-нибудь, а мои — в такое я сперва не поверил! И зря. Они восседали в президиуме, там, где когда-то был и я. Вернее, лежали на столе, пальцы расслаблены, видимо, блаженно дремали в полусне, но едва дело опять подошло к голосованию, они ожили, проснулись, ушла прочь вялость, появилась упругость в мышцах, мощь, молниеносная реакция. Они выпрыгивали вверх первыми. При этом одна голосовала за, а другая — против. Они спорили, толкали друг друга, отстаивая свою точку зрения. Это была борьба за лидерство. Особенно нагло вела себя левая: словно в издевку она сперва проголосовала за, а потом сменила точку зрения и выступила против. Что осталось в таком случае моей правой? Тоже сменить позицию на противоположную. Собрание совсем запуталось, президиум схватился за голову.

Я не выдерживаю, взрываюсь, бегу в президиум, сбиваю руки на пол ногой, пинками выдворяю их за дверь, подпираю ее спиной, чтобы они не вернулись.

В зале сразу разгорается спор: кто должен присутствовать на собрании: руки или их хозяин? Согласно одному мнению выходило, что человек важнее своих рук, но нашлись и такие ораторы, которые считали, что на собрании руки важнее их владельца, ведь все в руках человеческих. В конце концов меня выставили с собрания, а руки остались.

IX.

Весь вечер я брожу по улицам, чтобы забыться. Иду домой через весь город, потому что не могу взобраться по ступеньки трамвая. Снегу еще нет, холодный ветерок лезет под плащ, но воротник я, тоже не могу отвернуть — нету рук.

Вот и мой дом. Стучу в дверь ногой. Жена открыла. Она очень растеряна, молчит, пятится назад. Я вижу, что за талию ее обнимает моя правая рука. Да, да, именно правая — я узнаю ее по ожогу кипятком в детстве. Рука гладит жену по спине, как любил это делать я, и это, согласитесь, самое обидное.

— Вижу, что я тут лишний, — говорю я, ревнуя себя к своей руке.

— Тебя долго не было дома, а дел много. Она уже и в магазин за картошкой сбегала, и ковры выбила, и кран починила, и белье в стирку отнесла. Ты и за неделю столько дел не переделаешь.

— Пусть убирается!

— Не обижайся, дорогой, но если надо сделать выбор, если надо кого-то из вас предпочесть, то я выберу ее. Знаешь, как в доме без мужской руки? То надо починить, это поправить… Да и ребятишки от рук отобьются…

— Мне уйти?

— Твое дело, дорогой.

Рука нагло показывает мне кукиш. Я ухожу.

X.

Иду к Верочке. Моя возлюбленная в новеньком голубеньком пеньюаре, едва доходящем ей до колен. Он гостеприимно распахнут. Она меня явно не ждет, а если и ждет, то не меня. Румянец заливает ее щеки, шею и даже грудь.

— Ко мне нельзя!

— Почему?

— Я… я занята уборкой.

— В таком-то роскошном пеньюаре-то?! — восклицаю подозрительно.

Отталкиваю ее плечом и врываюсь в комнату. На софе, развалясь по-хозяйски, нежится моя левая рука. Я узнаю ее по пальцу, выбитому в детстве на ринге, так и не вернувшемуся в свою родную обитель. Я иду грудью на левую.

— Не смей ее трогать! Она не твоя! — кричит Верочка.

— А чья же?

— Видишь на мне французский пеньюарчик? Это она принесла, достала где-то, у нее там рука. А летом мы с ней едем на юг. Уже решено. Это будет прекрасно! Мы будем ходить с ней под руку, не боясь, что увидят знакомые, что доложат твоей супруге. Да, она лишь часть тебя, но зато эта часть целиком принадлежит мне, и я никому ее не отдам.

— У жены правая, а у тебя левая?

— К сожалению, только левая, и это не совсем справедливо. Согласись, этот оттопыренный палец ее не украшает. Впрочем, я привыкну. Если честно, сперва-то ко мне заявились обе. Они из-за меня скандалили, подрались, соседи даже милицию хотели вызвать. Левая оказалась сильнее, выгнала правую, а сама осталась. Впрочем, думаю, они снова помирятся. И с твоей женой мы теперь будем не враги, а друзья. Начнем ходить друг к другу в гости, чаи гонять, и твои руки будут играть нам Брамса на рояле в две руки.

— На рояле?! Они и балалайкой-то не владеют!

— Научатся. Такие руки все смогут!

— Убирайся! — приказал я левой.

Она заняла оборону. Я изловчился, пнул ее ногой. Она подпрыгнула и больно ударила меня в корпус. Это был профессиональный боксерский прием, левая на ринге всегда была у меня главной, редкий противник мог устоять от ее удара. Я вылетел в дверь и загремел вниз по лестнице, подвывая на каждой ступеньке от обиды и боли.

XI.

На службе мои руки делают карьеру. Однажды я пришел в контору с небольшим опозданием, и меня снова вызвали к шефу. Я иду, путаясь в собственных ногах, как в сетях. В приемной Верочка даже не бросила на меня взгляд. Всем своим видом она показывает, что со мной ей не по пути, даже если у нас общая дорога.

— Эй ты, неукомплектованный, не вздумай огорчать новое начальство, — говорит она мне. — Новый шеф такая душечка! Мы все так любим его, особенно я.

Я вхожу и чуть не превращаюсь от изумления в металлический сейф: в кресле важно восседает моя правая рука. О, сколько величия в ее позе, сколько пренебрежения ко мне и ко всем нам! Она буквально лоснится от номенклатурного благополучия, а ожог кипятком аккуратно запудрен, загримирован Верочкой. Потом мне говорили, что моего прежнего шефа, того самого, который хотел сделать из меня героя, рука устранила одним махом. Щелчок — и он вылетел из кресла на пенсию.

Рука строго погрозила мне пальцем: она недовольна моим опозданием на работу. Палец желтый, кривой, ногти обкусанные, но стоит как скала. Впечатление незыблемости подчеркивает перстень с огромным неприступным камнем. Я что-то лепечу в свое оправдание, что-то детское, что-то школьное — проспал, транспорт подвел, живу на краю света. Я говорю, говорю, и в этот момент противен самому себе. Впрочем, никакие уловки не помогают. Рука указывает мне на дверь, а чуть позже подписывает приказ о лишении меня премии. И это за одно какое-то опоздание!

Я ищу защиту в других, более высоких кабинетах. У шефа моего шефа. Вхожу. А в этом кабинете сидит моя левая рука собственной персоной. Она держит сигарету и попивает кофе. Прислуживает ей тоже Верочка. Чиркает зажигалкой, подливает кофе, делает ей маникюр, втирает в нее кремы, обильно льет французскую туалетную воду. И только выльет один флакон, тут же открывает другой. Это впечатляет. Кажется, что вся парфюмерная промышленность Франции работает на руку Рука принимает меня холодно, с чиновничьим надмением, даже не протягивает для приветствия ладонь. Это огромная ручища, толстая и мохнатая, она настолько могущественная, что может жить сама по себе, достаточно шевельнуть одним пальцем, чтобы пали все преграды. Пальцев пять, но кажется, что их больше. Ладонь похожа на взлетную площадку, в ней одновременно могут отсидеться от житейских бурь сразу несколько родственников и друзей. Там не дует, ни жарко, ни холодно, но берегись, если ты не угодишь: легкий щелчок — и вылетишь из теплого гнездышка. Сейчас там уютно устроилась Верочка, я тоже хотел туда взобраться, но меня встретила комбинация из трех пальцев. Ладонь дрогнула, пришла в движение, указательный палец и средний согнулись, большой пошел вперед и замер. Получилась дуля, и она была как пушка, хоть и не стреляла.

Последние надежды на справедливость испарились, когда открылась дверь и к левой вошла правая. Они обменялись братскими рукопожатиями — воистину рука руку моет! А чтобы не осталось в этом сомнений, демонстративно вымыли друг друга под краном.

Вот так я вошел в конфликт с собственными руками. Не стоит этому удивляться. В наше время своей, отдельной от хозяина жизнью живут головы (мы их теряем), ноги (мы их под собой не чувствуем), мы попадаем в плен к своим животам, языкам, печенкам, селезенкам, глазам и ушам.

Затоптав меня, руки начали свое триумфальное шествие. Из грязи — да в князи! Они всех держали в кулаке, а кулаки становились все мощнее, все крупнее, выросли могучие бицепсы, если кто-нибудь стоял у них на пути, того они просто-напросто били в челюсть. Хук! Апперкот! О, не советую видеть вам эти руки разъяренными. В сравнении с этим последний день Помпеи — легкая зябь на спокойном озере. У них была разработана своя система наказаний и поощрений: выговор — удар в скулу, строгач — в солнечное сплетение, увольнение — в спину ниже пояса. Все стали ручными. Это была тирания кулаков. Впрочем, тех, кто им был покорен, они гладили по головке и разрешали находиться в своей тени. Чтобы их не путали, одна рука надела белую перчатку, другая — черную. Они были как «да» и «нет», как день и ночь, как «за» и «против».

Они стали медленно, но верно со мной, своим бывшим хозяином, сводить счеты. Мои бумаги перечеркивались жирным красным карандашом, проекты заворачивались обратно, за мной шпионили, все бросали меня на произвол судьбы. Я настолько пал духом, что однажды открыл Левой (теперь я вынужден величать их с большой буквы) дверь и даже поклонился. Это был легкий поклон, но все заметили, что он был подобострастный, почти лакейский. И в тот же день мой отчет не перечеркнули. С той поры я каждое утро мчался открывать двери, это был обязательный церемониал, я открывал и закрывал их, как швейцар. Двери были тяжелые, на пружине, отворять их ногой, согласитесь, было не с руки. Вероятно, именно это обстоятельство, моя беспомощность, и доставляло моим мучителям особое удовольствие, они вновь и вновь, безо всякой нужды, шествовали через двери. Только пройдут на службу и сразу уходят. Едва уйдут — возвращаются. Это была изощренная месть. Все во мне бунтовало.

И вот однажды, когда через дверь важно шла Правая, я больно прищемил ей палец. Она взвыла, то ли от боли, то ли от ущемления самолюбия, затрусила в медпункт, вышла оттуда забинтованная, а мой отчет в тот день не только перечеркнули, но и разорвали в мелкие клочки и пустили по ветру. Еще повезло, что я прищемил Правую, а не Левую, более сильную и злую, тогда бы мне не пересчитать синяков и шишек. Шутят, что безрукий — это тот, кто не имеет наверху руки. У меня были там руки, но я не имел их в прямом и фигуральном смысле.

А они все больше наглели. Уже ни с кем и ни с чем не считались, даже со своими обожателями. Как-то ко мне прибежал Булавкин с расквашенным носом и, часто шмыгая, стал молить меня призвать руки к порядку за рукоприкладство.

— Они дерутся!

— Но что я могу?

— Это ведь твои руки! Твои!

— Были когда-то мои, а теперь…

— И все равно ты должен что-то предпринять, чтобы они не распускали руки.

— А что?

Он огляделся по сторонам, едва слышно шепнул:

— Организуй заговор.

— Заговор?! Против рук?

— Ну да.

— Тсс! А кто нам разрешит бунтовать?

— Значит, надо испросить санкцию у рук.

— А как?

— Написать заявление и подать по инстанциям.

— А кто возглавит заговор?

— Сами руки.

Мы долго шушукались в темноте, перебирая различные варианты, поклялись молчать о нашем заговоре, но ноги сами понесли меня к РУКОводству в кабинет, а язык сам собой выболтал о заговоре. Впрочем, я опоздал, до меня уже успел побывать Булавкин и донес на самого себя. Я ждал санкций, но их не последовало, больше того, наши фамилии — моя и Булавкина — значились в приказе на премию. Оказалось, что и заговор-то был спланирован с ведома и согласия рук, чтобы выявить зачинщиков и недовольных.

Этой дурацкой ситуации не было бы конца, а моему рассказу финала, если бы однажды руки не рассорились между собой. Уж не знаю из-за чего: то ли власть не поделили, то ли Верочку. Впрочем, она сама потом говорила, что плела интриги, крутила динамо, так это называлось на ее языке, уходила от Левой к Правой, а от Правой к Левой. Замкнула их в любовный треугольник, как в камеру предварительного заключения.

Они стали врагами, их никто уже не видел вместе, они не ходили по коридору в обнимку, не шептались, если пути их пересекались, они грозно стукались друг о друга лбами, вернее, кулаками и гневно отскакивали в сторону. А однажды в конференц-зале был установлен ринг. Руки надели боксерские перчатки, по свистку судьи — судил я — начался бой. Махали полотенцами секунданты, светили софиты и юпитеры, люди заключали пари, делая ставку на Правую, хотя все знали, что она слабее. Бой был столь жестоким, что зрители хватались за сердце, а женщины в панике покидали зал. Потом ходили слухи, что, дескать, я подсуживал Правой, но это не совсем так, я не стремился к тому, чтобы кто-нибудь из них победил. Я хотел, чтобы проиграли они обе, как говорится, чума на оба ваших дома. Но, зная, что Правая слабее, я самую малость ей помог, чуточку затянул счет, когда она была в нокдауне, смотрел сквозь пальцы, если она применяла недозволенный прием, дал ей возможность выстоять.

Иногда казалось, что она уже не поднимется, что ей конец, но она вставала и упрямо шла в бой.

— Целься в выбитый палец! — подсказал я Правой.

Она последовала моему совету. Левая взвыла от боли, все больше теряла силы, с трудом двигалась, и наконец они обе рухнули рядом, бок о бок. Я сосчитал до десяти и крикнул:

— Нокаут!

Раздался радостный вопль толпы. Ко мне подбежала Верочка и, не таясь, прижалась щекой к щеке.

— Ты победил! Прости меня, дорогой. Я опять твоя. Я все поняла. Я их ненавижу! Ты знаешь, они ведь и меня били. И за что? За какую-то чепуху! За измены…

Руки скулили, как побитые собаки, терлись о мои ноги, но смотрели на меня волком. Они избили себя столь жестоко, что нашей конторе уже не составляло большого труда от них избавиться. Руки сильны тогда, когда они вместе, когда одна рука поддерживает другую за локоть.

XII.

Ночью я не спал. Руки болели, ныли, чесались, будто были еще со мной. Хотелось курить, но зажигать спички зубами я еще не научился.

Заснул только под утро. На рассвете скрипнуло окно, что-то невнятно прошептала занавеска, кажется, сигнал тревоги, и в комнату влез гость в белой перчатке, за ним другой — в черной. Они были как день и ночь, объятые в одни сутки, в последние для меня сутки.

Я не сопротивлялся. С одной рукой, может быть, и справился бы, но две для меня были не по силам.

Руки взяли за горло, стали душить.

Все.

УКРАЛИ ФАМИЛИЮ!

Проснулся Приставкин весь в ледяном поту. Стряхнул с себя сон, будто свинцовое одеяло. Глянул в окно, где забрезжил холодный, как похмелье, рассвет.

Он лежал рядом с теплым плечом супруги Клавы на широченной трехспальной кровати, именно трехспальной, тут не оговорка, осенью такие выбросили в продажу, Клава изловчилась, купила, он спросил тогда:

— А третье место для кого?

Она с улыбочкой ответила:

— Для любовника.

Итак, Приставкин проснулся, долго смотрел на стену, словно искал в замысловатых узорах ковра отгадку странного сна, тщился прочесть на стене пророчество. Что судьбой ему, Приставкину, взвешено, отмерено, определено? Ничего футурологического не вычитав, закряхтел, спустил на пол ноги, нашарил шлепанцы. Супруга зашевелилась.

— Сколько времени?

— Шесть.

— Охо-хо! Надо вставать, опять на весь день запрягаться. У тебя когда получка?

— Завтра. Сон я видел страшный, Клава.

— Какой?

— Вытрезвитель. К чему бы это?

— Может, к премии? Квартальной, а?

— Или, наоборот, к выговору. Начальник цеха вчера лютовал.

— Чего зря гадать? Давай вставать.

— Клава, у нас сонник был. Старинный. Глянь, а?

Клава прошлепала босыми ногами к книжному шкафу, сунула пухлую руку за книжные ряды, вынула оттуда замусоленную книжку с ятями, залапанную, зачитанную многими суеверными поколениями, листала, отыскивая букву «В».

— Вакса, ваниль, ведьма, вдовец, вор, вьюга, виселица, выстрел… Андрей, а вытрезвителя нету. Не значится.

— Видать, в те времена без него люди обходились.

Он шел на завод пешком. Ходьба успокоила его, сон забылся, осталась лишь железная кислота во рту, словно всю ночь ложку сосал.

И вот тут Приставкина вызвали в отдел кадров.

Начальник отдела кадров Ляпин стучал пальцем об стол, смотрел тучей и вообще был гроза грозой. Даже стула не предложил.

Показал официальный листок. Бросились в глаза крупные буквы «ЧП». Милиция сообщала заводу, что Приставкин попал в вытрезвитель, и предлагала принять к нему самые строгие меры.

— Ну что? — налегал Ляпин. — Может, ты там не был?

— Был, но во сне.

Ляпин заулыбался:

— Значит, сон в руку!

— В руку, дьявол, — кивнул Приставкин. — Знал, что добром не кончится. А она про премию толковала.

— Это еще про какую премию? — взорвался Ляпин. — Завод опозорил, а ему премию подавай. Теперь знаешь, что тебя ждет? Хоть ведаешь? Тринадцатая зарплата — долой. В отпуске был?

— Нет.

— Значит, зимой пойдешь. Твою путевку в санаторий другому отдадим. На расширение подавал?

— Подавал.

— Каким стоишь в очереди?

— Вторым.

— Последним будешь. Ты на всех пятно бросил. На всех! Во сне! Развел тут, понимаешь, мистику. Хоть бы уж признался. Вчера завод норму не дал. И пьянство — одна из причин.

— Я свою норму выполнил.

Ляпин смягчился.

— Знаю, ты хороший работник. Мы тебя другим в пример ставили. Что у тебя стряслось? Напился с радости или с горя? Как в вытрезвитель угодил?

— Не был я там. Ошибка это.

— Значит, ошибка? Вполне вероятно. Ступай в милицию, разберись, что там у тебя было во сне, а что наяву. Докажи. И поскорее. Нам надо реагировать. В сжатый срок.

Вытрезвитель по иронии судьбы разместился в подвале студенческого общежития, за что его прозвали «студенческим». Остряки вопрошали: какова роль данного заведения в воспитании студентов? Как сказывается на успеваемости во время сессии? Даже рекомендовали об этом диссертацию написать. Случалось так, что задержавшийся на свидании студент, ткнувшись за полночь в запертую бдительным вахтером дверь, шел ночевать в гостеприимно распахнутый круглые сутки вытрезвитель.

Полутемный, освещенный одной тусклой лампочкой тамбур замыкался столом дежурного, где сидел хмурый сержант.

— Понимаете…

— Понимаю. На вас зря ЧП прислали, а в самом деле вы у нас не были.

— Откуда вы знаете?

— К нам с этим все идут. Дескать, никто не употреблял, никто не доставлялся, не ночевал, нашими услугами не пользовался. Ладно, уточним. ФИО?

— Что?

— Фамилия, имя, отчество?

— Андрей Петрович Приставкин.

— И когда были к нам доставлены?

— Якобы в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое.

Сержант полистал журнал.

— Все точно. Именно в эту ночь вы нас и осчастливили своим визитом. Можете убедиться. Вот ваша фамилия. Вот заключение медика. Крайняя степень опьянения. Проще говоря — в стельку.

— Не был я у вас! Не был. Я дома спал.

— Чем докажете?

— В ту ночь вы дежурили?

— Я.

— Вы меня помните?

— А почему я вас должен помнить? Тут вашего брата столько перебывало! Всех не упомнишь. Но вообще-то мне ваше лицо что-то незнакомо. Глаз у меня наметанный… Не мог я забыть. Вот что. Сходите-ка к начальнику. Может, он разберется. На меня сошлитесь, дескать, Синичкин не помнит.

На прием к начальнику Приставкин смог попасть только поздно вечером. Молодой, высокий, красивый, прямо орел, майор выслушал Приставкина, не перебивая, с явным сочувствием.

— У вас есть свидетели?

— Какие свидетели?

— Которые могли бы подтвердить, что в ту ночь вы спали дома?

— Есть. Супруга.

— Родственники не в счет.

— Больше нету.

— А что говорит дежурный?

— Синичкин говорит, что меня не помнит.

— Да? Вот как?

Майор нажал кнопку селектора.

— Синичкин, тут ко мне гражданин зашел. Приставкин фамилия. Такого помнишь? Нет? А ты не путаешь? Их вон у тебя за сутки сколько! Да? Тогда почему же вы, черти полосатые, как следует не проверяете клиентов? Ох, врежу! Когда-нибудь врежу на всю катушку! Милиция не имеет права ошибаться.

Майор в раздражении прошелся по кабинету. Подумал, что гость не похож на забулдыгу: чистый, ухоженный. Говорит с достоинством. Клиенты вытрезвителя не такие. Лебезят. Но, конечно, мог и случайно напиться, дружки накачали, бывает, к сожалению, и такая мужская дружба. Ты меня уважаешь? Уважаю. Значит, вздрогни. Нет, вижу, мало уважаешь, плохо вздрогнул… Майор вдруг вскипел и трахнул по столу кулаком:

— А все из-за этих треклятых забулдыг! Раскрою вам нехитрую механику. Попадают они к нам, как правило, без документов. Специально, черти, их с собой не носят, во избежание неприятностей. Мы, естественно, спрашиваем фамилию, место рождения, год и адрес. Вот тут и начинаются неприятности. Кто-то хитрит, чужие данные называет. У большинства, конечно, номер не проходит, разоблачаем, но, случается, фокус удается. Вероятно, Андрей Петрович, вам не повезло. Кто-то вас вместо себя подставил.

— Но кто?

— Можно только гадать. Одно наверняка: этот человек вас хорошо знает. Ему доподлинно вся ваша анкета известна. Может, родственник?

— Неужто и такое бывает?

— Еще как! Помнится, один прохиндей вместо себя брата жены назвал. С женой он не ладит, вот и мстит ее родственникам. Проскочило.

— Ну… Вы прямо эти… доверчивые агнцы. Вас дурят, за нос водят, будто малых ребятишек, а вы верите.

Приставкин разгорячился, засуетился по чужому кабинету, пошел на майора в наступление, даже сам от себя такой прыти не ожидал. Не где-нибудь, а в самой милиции стал права качать!

— Как же можно такое?! Да ведь это!.. Он вчера родственника за себя выдал, а завтра еще кого-нибудь. Хотя бы вас. И теперь даже не знаешь, как жить дальше, чтобы не пострадать от этих забулдыг.

— Значит, так. Вы найдете этого алкаша, который вас подставил, и сдадите его к нам. Мы ему врежем на всю катушку. И, конечно, отзовем с завода ЧП. Пришлем официальное извинение.

— Почему я? Вы милиция, сами и ищите.

— Что вы, Андрей Петрович! Нам розысков хватает и более серьезных. Едва успеваем поворачиваться.

— Как же я его найду? Где? Город-то велик!

— Зачем вам весь город? Ищите среди соседей, друзей и, повторяю, родственников тряхните.

— Буду искать, но ЧП вы сразу отзовите.

— А на каком основании? Предположим, я лично верю, что не вы были в вытрезвителе. Верю как человек. А как официальное лицо я вам верить на слово не имею права, нужны доказательства.

Приставкин вышел на улицу. Весна еще не наступила, но брала город штурмом. Снег посерел и стал такого же цвета, как стволы деревьев. Краска на стенах домов от холодных дождей облупилась и облезла. Накануне весны город напоминает пробудившуюся ото сна красавицу: тушь на ресницах размазана, волосы всклокочены, помада с губ съехала на подбородок. Но вот женщина встанет, умоется, причешется, повертится у зеркала, и снова она хороша. Так и с городом. По весне ему наведут марафет, почистят, положат латки на асфальт, побелят фасады домов и стволы деревьев, покрасят крыши. И опять он молод, блестит, словно новенький рубль.

Приставкину хотелось крикнуть на весь город: «Караул! Украли фамилию!» Украсть-то, оказывается, можно не только кошелек, не только шапку с головы сорвать, но и фамилию умыкнуть. Чуть зазеваешься — поминай как звали, ищи ветра в поле. Хорошие фамилии на дороге нынче тоже не валяются, на вес золота. Впрочем, во все времена так было, есть примеры из истории. Скажем, Лжедмитрий. Только люди зазевались, он тут как тут: «Здрасте, я ваш царевич, убиенный Дмитрий. Хочу вами руководить». А еще раньше один прощелыга так обнаглел, что даже на имя самого Нерона покушался, в Лже-Неронах ходил. Но то хоть были громкие имена, а что звучного в фамилии Приставкин? Ведь не император, в самом деле, не принц, даже не директор магазина «Океан».

Андрей Петрович зорко всматривался в прохожих. Кто из них? Вон тот, с портфелем? А что у него в портфеле? Бутылка? А может, вон тот, в линялом белом полушубке? Почему у него такой грязный полушубок? Что, если он в нем по вытрезвителям валяется? Вдруг этот человек лже-Приставкин? Хотел уж гнаться за ним, но с трудом себя остановил. Нет, так нельзя. А вот та пожилая тетка, в синих дутых сапогах? Господи, нашла что надеть в ее возрасте-то! И вообще почему у нее такая сомнительная физиономия? Свет рекламы сделал ее лицо серым или оно вконец испитое? Задержать, доставить! Андрей Петрович уже рванулся за теткой, но опомнился: тьфу ты господи, не может она быть лже-Приставкиным, женщина ведь! Так кто же? Вон тот? Или вон тот? Город для него стал подозрительным и враждебным. В каждом — виделся враг. Андрей Петрович прислонился к стене. Так можно с ума сойти. Один против всего города. Надо срочно сузить круг. Майор сказал: либо друг, либо родственник. Это, конечно, упрощает задачу, но мало. Одних дальних и близких родственников в этом городе у него дюжина. А друзей — вообще десятка два.

Решил начать с друзей-товарищей. Позвонил в дверь соседа по лестничной клетке библиотекаря Сидоренко. С этим холостяком у него были многолетние теплые отношения. Именно сосед пристрастил Андрея Петровича к чтению книжек, а особенно — военных мемуаров. Дверь открылась. Сосед был в халате, а голова обмотана полотенцем.

— Извини, я только что из душа.

— Не беда… А вот у меня беда. Кто-то попал в вытрезвитель без документов и меня вместо себя выдал. Там поверили. Теперь весь позор на мою седую голову.

— Соболезную. Ты, случаем, не меня подозреваешь?

— Хотя бы.

— Вроде бы я не злоупотребляю.

— Да, на людях мало пьешь. А наедине? От людей затворившись? Под одеялом? Почему ты два года назад мою биографию выпытывал? Всю целиком. Зачем, а?

— Любопытствовал. Казался ты мне интересным человеком.

— Врешь! Крышу себе создавал.

— Какую крышу?

— Защиту то есть. Версию на всякий случай. Вдруг загудишь куда не положено? Там без запасной анкеты опасно. Каждому двойник нужен.

Сидоренко сорвал с головы полотенце, швырнул в угол.

— Катись отсюда!

— Куда?

— На все четыре стороны!

— Гонишь, да? Значит, в глаза мне смотреть стыдно?

— Да, совестно за тебя.

Понурив голову, Приставкин поплелся к двери. Остановился. Приложил руки к сердцу:

— Сосед, не губи мою душу! Если ты, лучше сознайся. Я прошу. Ты взял мою фамилию?

— Не брал я у тебя ничего, кроме мясорубки. И ту вчера вернул. Шагай проспись.

И вытолкнул Приставкина на лестницу, где пахло мышами, хотя они в подъезде и не водились.

На другое утро Приставкин допросил приятеля, токаря Линькова. Позвал его в курилку, прикрыл плотнее дверь.

— Женька, помнишь, мы с тобой года три назад на мою родину рыбачить ездили?

— В Старую Пыжовку-то? А как же! Таких лещей к твоим именинам натаскали! Век не забуду.

— А когда я родился, не забыл?

— Девятнадцатого июля.

— Год?

— Тридцатый.

— А мой домашний адрес знаешь?

— Ты что, Андрей? Сто раз у тебя был. Улица Приваловская, 17, квартира 34.

— Помнишь, злодей. А теперь гляди мне в глаза. Не отворачивайся, признавайся.

— В чем?

— Во всем.

— Ты что, болен?

— Сейчас пойдешь в отдел кадров и признаешься, что это ты был в вытрезвителе, а не я.

— А из какого вытрезвителя на тебя ЧП пришло? — спросил Линьков.

— Из нашего.

— Что же ты мне голову морочишь? У меня есть это… как его? Алиби. Не хотел тебе говорить, все-таки ты мой мастер, начальник, так сказать. Но придется.

— Какое алиби?

— Железное. Ко мне не подкопаешься. Но между нами, лады? Выше не докладывай.

— Ладно.

— Я в ту ночь в вытрезвителе был.

— И я об этом толкую.

— Но в другом. На Левом берегу. Помнишь Серегу Пряхина? Он у нас когда-то работал, потом в ЖЭК ушел. Мы с ним рыбачили. День был — зверь, холодный, поземка. Замерзли на льду, как бобики. А у нас с собой было. Для обогрева. Так на обогревались, что я даже удочку утопил. А лед уже хрупкий, посреди чистая вода, с берегов — еще лед. Не заметили, как наша льдина оторвалась и поплыла. И смех и грех! Мы ну орать, ну руками махать. Народ на берегу собрался, хохочет. Полярники дрейфуют! Серега благим матом ревет: надо, дескать, в воду прыгать, к берегу плыть. Я его обхватил, не пускаю, до берега шагов сто, потонем, к дьяволу, в тулупах. И бросать жалко, тулупы — дефицит. Держу его, будто дитя малое, он плачет, слезами обливается: «Прощай, Женька, унесет нас в Мировой океан». Милиция веревку размотала, нам конец бросила. Подтянула, в вытрезвитель отправила. По дороге Серега опять плакал, говорил: «Лучше бы прямиком в Мировой океан уплыли».

— Почему же на тебя ЧП не пришло?

— Кум в той милиции служит. Утром к нему моя жинка смоталась, умолила.

— Ладно, пошли работать. Сегодня план дашь?

— Если заготовки будут, сто двадцать обеспечу.

— Смотри.

Линьков потоптался на месте, набычился.

— Эх, была не была! Хочешь, я тебя выручу?

— Как?

— Все на себя возьму. Скажу в кадрах, что я твою фамилию украл. И ты будешь чистым. Я — что? Простой работяга. С меня какой спрос?

У Приставкина запершило в горле. Он закашлялся. Нет, зря он перестал верить в людей.

— Спасибо, Женя, не надо.

Приятно, если не дружок оклеветал, а с другой стороны, это значит, что надо продолжать следствие, искать другого человека. Где же его взять, другого-то? Приставкин понял, что расследование будет долгим, муторным и заведет его бог знает в какие дебри. Он чертыхнулся и снова пошел в кадры. Поговорить с Ляпиным по душам.

— А, Андрей Петрович! Нашел двойника?

— Слушай, товарищ Ляпин, мы с тобой сколько вместе на заводе работаем? Лет тридцать?

— Если не больше.

— Ты меня хорошо знаешь?

— Как облупленного.

— Посмотри мне в глаза. Ведь ты уверен, что я в вытрезвителе не был.

Ляпин смотреть в глаза не стал, взгляд опустил. Головой кивнул:

— Уверен.

— Так в чем же дело?

— Бумага на тебя пришла.

— Значит, дело в бумаге?

Ляпин назидательно поднял палец.

— В нашем обществе человек — мера всех вещей, а не бумага. Не перегибай палку… Но ежели честно, в ней дело. В треклятой бумаге.

— Но если бы все наоборот? Если бы в самом деле я был в вытрезвителе, а бумага на меня почему-то не пришла? Тебя бы это больше устроило?

— Этот вариант, пожалуй, предпочтительнее.

— Ты, Ляпин, формалист. И душа у тебя — бумажная.

Не получился разговор! Приставкин вышел, хлопнув дверью. С работы шел медленно, посидел в своем любимом сквере на еще холодной от зимы скамейке. За огромным шахматным столом игроки двигали большими, почти в свой рост, фигурами. Приставкин посмотрел с удивлением. Зачем шахматы? К чему шахматы? Неужто жизнь продолжается? Странно! Еще неделю назад он сам бы сыграл партию-другую, но сейчас жизнь остановилась вместе с шахматами, телевизором, прогулками за город, мемуарами военачальников и множеством прочих приятных привычек и занятий.

Настал черед хорошенько тряхнуть родственников, а именно — Варфоломеева, брата жены. Видимо, классический пример майора насчет прохиндея, брата чьей-то жены, глубоко запал в душу.

У его Клавы тоже был братец. Между прочим, выдающийся народный умелец. Этот человек пил горькую до пятидесяти лет, пока не получил категорический запрет от врачей. Или — или. И бросил. Сделал это довольно легко, без изнурительной борьбы со своим организмом. Удержало от соблазна хобби. Чтобы забыться, в свободное от работы время Варфоломеев мастерил действующую модель местного ликеро-водочного завода. Модель разместилась на столе, поражая филигранной работой, хитроумным сплетением труб и продуманностью деталей. Игрушечный завод имел все цехи, какие положены предприятию такого типа, ту же схему и технологию. Варфоломеев нажимал кнопку, запускал процесс, и в металлические ворота вбегал маленький грузовик с сырьем — зерном или сахаром, ехал в цех очистки, там сырье избавлялось от сивушного масла и других запахов, далее поступало в настойные емкости, потом в купажный цех, на фильтрацию, наконец — в разливное отделение. Пройдя все звенья, жидкость сливалась в стограммовую бутылочку. Модель вырабатывала любую продукцию: коньяк, ром, виски, джин, шнапс, даже — бургундское. А вот наша водка у Варфоломеева почему-то не получалась, что весьма огорчало, чувствительно задевая его патриотическую струнку.

Хозяин не открывал дверь очень долго. Сперва поднялся глазок, колючий взор, будто лазер, обжег гостя.

— Кто там?

— Андрей.

— Какой еще Андрей?

— Клавин муж. Не узнал?

— А не шпион?

— Открывай скорее. Дождь на улице.

Громыхнул засов, лязгнули замки.

— Входи, коль не шпион.

— Что ты так стал шпионов бояться?

— Кто-то донес, будто у меня самогонный аппарат работает. Участковый явился. Бутылку с продукцией разбил, а модель отнял. Сейчас я новый завод делаю, но втихую. Без рекламы.

— Беда у меня, Варфоломеев. Я в вытрезвитель попал, хоть там и не был.

— Как это?

— Кто-то там меня за себя выдал.

— Кто?

Приставкин решил оглушить родственника сразу:

— Ты!

— Дурак! Я завязал. И на понюх не беру.

— А как же продукцию дегустировал? Можно так надегустироваться у твоего заводика, что и фамилию свою забудешь.

— Я на пробу людей зову, балда!

Приставкин решил зайти с другой стороны, сугубо личной.

— Коли так, скажи мне: ты нашей жизнью с Клавой доволен? Брак наш считаешь счастливым?

— Был доволен, а теперь — нет.

— Почему?

— Жалко мне Клаву до слез. Дурак ей достался!

— Все ясно. Значит, ты мстишь за испорченную ее жизнь? Поэтому на меня наклепал?

Варфоломеев схватил гостя за грудки:

— А ты зачем на меня милиции капнул? Про самогонный аппарат? Убью! Три года над моделью работал. Отобрали! И главное, в тот вечер, когда я наконец-то водку получил.

— Пусти, больно. Пусти! Не доносил я на тебя. Не из таких.

Варфоломеев ударом ноги открыл дверь.

— Вали, пока трамваи ходят. И чтобы я тебя здесь не видел. Вместе с Клавкой.

Вернулся Приставкин домой злой, будто сатана. От блинчиков с творогом отказался, рухнул в постель, отвернулся к стене.

— Что, Андрюша? — забеспокоилась Клава.

— С ума схожу. Всех подозреваю. Даже твоего братца в черный список занес.

— Варфоломеева? Так он же святой человек. Он завязал.

— Все святые, пока не подносят. Никому не верю. Никому. Даже тебе. Может, это ты туда загудела, а меня назвала?

Клава присела рядом, стала гладить Приставкина по голове.

— Ну что ты, милый? Ну разве можно так? Зачем ты себя травишь? Хватит, шабаш. Кончай свое следствие. Никого не найдешь, а себя доконаешь. Изведешь. Пускай! Пускай начальство считает тебя забулдыгой. Главное, чтобы ты для себя и меня был человеком.

— Не считает меня начальство забулдыгой, то-то и оно. Им бумага меня заслонила. Она для них — свет в окне.

— Пусть лишат тебя тринадцатой. Пускай твое фото на стену позора посреди города повесят. Переживем! И квартиру пусть не расширяют. И в одной комнате перекантуемся.

Муж погладил ее по голове.

— Прости, Клава, за худое слово, но стены позора я не переживу.

Дни текли однообразной унылой рекой, будто стружка из станка. Трудился Приставкин уже не творчески, автоматически. После обеденного перерыва отпрашивался с работы.

— Ты куда? — спрашивало начальство.

— В гастроном.

— А… Ну иди, дело нужное. А то опоздаешь к открытию.

И Приставкин бежал в гастроном, чтобы успеть к началу продажи спиртных напитков. В этот момент у магазина собирались граждане с синими носами. Приставкин вертелся возле них, вникал в их беседы, выспрашивал, вынюхивал, в общем, вел разведку. Может, кто-нибудь проговорится про ту ночь, похвастается, как он, мол, ловко обвел вокруг пальца наши славные органы? Впрочем, разговоры были чуть позже, до открытия магазина эти люди много не говорили, бурчали два-три слова сквозь зубы, стояли хмурые, больные, на Приставкина смотрели подозрительно, ведь чужой, ухоженный, уж не дружинник ли?

Чтобы развязались у них языки, приходилось с ними застраиваться в подворотнях, давать им рубли.

А как-то Приставкину достались очень колоритные типы: Федя Бекас, бывший театральный работник, и Лопух, знаменитый тем, что ему что-то такое в организм вшили, какую-то «спиральку», а он все равно закладывал за галстук, хоть его и не носил. Все его жалели, сочувствовали, потому что каждый стакан мог для него оказаться роковым. Это щекотало нервы, и Лопух был желанным в любой компании. Впрочем, он был не лишен налета интеллигентности: носил засаленную шляпу, вельветовые, выгоревшие, потерявшие цвет штаны, в них стакан. Однако в сравнении с Федей Бекасом выглядел попросту бродягой. Бывший актер и выпить умел, оттопырив мизинец, и тост изобрести такой красивый, дерзновенный, что пьянка уже казалась чуть ли не спектаклем.

Приставкин следил, как медленно, но верно приходили в норму их ранее едва ворочавшиеся языки, как оживали мертвые взгляды. От своей доли он отказался.

— Не пьет, значит, бывший алкаш, — уважительно сказал Лопух.

— Ну, человечище! — воскликнул Федя Бекас хриплым басом, от которого в подворотнях лаяли псы. — Зачем тогда застраиваешься?

— Условный рефлекс, — хихикнул Лопух.

Приставкин ждал, когда они захмелеют, чтобы приступить к расспросам. Начал издали:

— Я тут как-то в вытрезвитель угодил. Когда же это было? Ага. В ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое. Здорово! Обслуживание по высшему разряду. Мне понравилось, ей-ей. В ту ночь из вас никто там не был?

— Я там каждую ночь ночую, — сказал Лопух.

Он размахнулся и бросил бутылку в стену. На ней осталось грязное пятно. Федя Бекас вслушался в печальный звон осколков, назидательно заметил:

— Зачем посуду бьешь, человечище?

— С пьянством борюсь, — хмыкнул Лопух.

— Ты испачкал стену и тротуар. Главное, разбил бутылку, а ведь она — материальная ценность. Ты нанес государству урон на двадцать копеек. А нам их так не хватает, словно путнику в пустыне глотка воды.

— Я дам, — сказал Приставкин.

— Человечище!

Они снова застраивались, постепенно Приставкин узнал все их тайны — где пьют, чем закусывают, откуда берут свои мятые целковые, какой вытрезвитель предпочитают. Не знал только самого главного: те ли они люди, которых он ищет?

Потом они вышли на проспект. Приставкин, стыдясь спутников, отворачивался от знакомых, мечтал наклеить усы и бороду для маскировки. Только где их взять? В театре занять, что ли? У входа в пельменную они остановились и завели философский спор.

— Нет, братец, как ни толкуй, а духовное в человеке должно преобладать, — заявил Федя Бекас.

— Пустое! Человек — дитя природы, — возразил Лопух.

— Да, но ее венец, — патетически воскликнул Федя Бекас. И поклонился, будто на сцене.

— И все-таки человек не должен отрываться от земли, чего ему витать в облаках? — спорил Лопух, одолевший в жизни две-три умные книжки.

— А я все телесное отвергаю. О великий человеческий дух! И вообще я… пить хочу! — гаркнул Федя.

— А я есть.

— Но у нас только рубль на троих.

— Значит, возьмем по порции пельменей на нос.

— Отнюдь! Долой физическую пищу, человечище! Только духовную! Возьмем по кружке пива и, ради бренной плоти, один бутерброд на всех.

— По-вашему, закуска — это телесная пища, а выпивка — духовная? — понял наконец существо их спора Приставкин. И улыбнулся.

— Да, человечище, туго набитый живот давит душу, — объяснил Федя Бекас.

— Но и без телесной пищи душа долго не продержится. Надо совместить духовное и физическое, — сказал Приставкин.

— Это было бы прекрасно, мой друг, но денег мало.

— У меня есть, — сообщил Приставкин.

— Это говорит о том, что зачатки духовного у тебя еще живы. Никогда не давай убить в себе душу. Умертвляй лучше плоть. Дай я тебя обниму.

И Федя крепко прижал Приставкина к своей широкой простуженной груди.

В этой груди выло и шумело, будто море в шторм. Бекасу давно надо было к врачу.

Они уселись в уголке, народу было мало, никто не мешал мирной беседе. Приглушенно, мягко светили бра.

— Интим! Ну, вздрогнем? — воскликнул Федя.

— А за что? — улыбнулся Приставкин.

— Да, без повода пить нельзя, — согласился Федя. — Я утром численник листал. Сегодня, между прочим, годовщина Дарвина. Того самого, что из обезьяны сделал человека. За него грех не выпить. Человечище был!

Приставкин тоже выпил, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Лопух снова поспешил налить.

— Еще за что?

— В этом году исполняется трехсотлетие писателя Свифта. Тоже свой парень в доску, — заявил Федя Бекас — Предлагаю за Свифта! Они, великие люди, свое дело сделали. Наше с вами дело — за них вздрогнуть, ежели мы благодарные потомки.

Выпили за Свифта. И за лилипутов. И еще по большой за великана Гулливера.

Приставкину стало весело. Он давно так не смеялся. Господи! До чего же ему повезло, что встретил этих двух милых алкашей! От них вон интеллектом так и прет, ничем не отобьешь. Пусть они пьют за его счет, невелика беда, они ведь платят ему оригинальной беседой, а там, глядишь, и о главном проболтаются. Он кидал трешку за трешкой, сам понемногу потягивал вино, затихал, уходил в себя. Тепло разлилось по всем членам. Они выпили за Гомера, потом — за мудреца Сократа. Последнее, что помнил Приставкин, — они пили за Олега Блохина, нашего лучшего центр-форварда. Он прикрыл глаза в приятной истоме и… и не заметил, как уснул.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. С трудом оторвал голову от стола, будто кто-то в нее свинца налил.

— Пошли, милый, — приговаривал милиционер. — Пошли.

— Куда?

— Сам знаешь.

Тех интеллигентов рядом не оказалось, будто ветром сдуло — смылись, голубчики, ушли, бросили спящим, а он-то им кровные деньги на стол швырял. Тоже нашел компанию!

Приставкин пробовал идти, но чуть не упал на соседний столик. Две размалеванные девицы завизжали, спасая свои коктейли. Милиционер повел под руку. Машина ждала у входа. Приставкин во сне так много на ней ездил, что даже стал считать ее своей персональной. В фургоне тихо и скромно сидели такие же, как и он, бедолаги, делали вид, что их тут нет и что они — это не они.

В вытрезвителе долго искали у Приставкина документы. Их не было. Отправляясь к гастроному, он предусмотрительно оставил их дома. Его отвели в бокс спать, и прежде чем он уснул на вонючем топчане, успел подумать: хорошо хоть наряд дежурит сегодня другой. Знакомого сержанта нету.

Утро было тяжким. Пробудившись, Приставкин спросил:

— Где я?

— В санатории, где же еще? — последовал ответ с соседнего топчана. Голос был ржавый, словно из канализационной трубы.

Приставкин увидел ряды топчанов, на них — поверженных, стонущих, очень страдающих людей и все разом понял: увы, в этот раз не сон.

Свет в тусклом подземелье пробивался сквозь забранное решеткой окошко, лился скупой струйкой, смешиваясь со светом маленькой тусклой лампочки. Сосед стал причитать:

— Щас явятся поднимать. Переписывать будут. Ну и дела! Другой раз за месяц меня замели.

Как ни был сейчас опустошен Приставкин, однако сразу же насторожился.

— Другой? А в тот раз что тебе было?

— Ничего. Выкрутился.

— Как?

— За другого себя выдал.

Приставкин затаил дыхание. Только бы не спугнуть. Он еле сдерживался, чтобы не спрыгнуть с топчана и не вцепиться соседу в горло.

— А как же тебе удалось? Научи. Может, и я схитрю.

— Невелика наука. Ты без документов?

— Само собой.

— Значит, бери другую фамилию.

— Какую? Придумай.

— Придумывать нельзя. Здесь говорят правду. Фамилию надо взять истинную, но не свою. Одной фамилии мало, они анкетные данные, дьяволы, проверяют. Место и год рождения, адрес, возраст… В адресный стол звонят.

— Если все правильно, поверят?

— Поверят, если не собьешься.

— Где бы мне биографию взять? Подскажи, а? Бутылку поставлю.

— У тебя что, знакомых нету?

— Есть, но не могу вспомнить. Голова ватная.

— Первый раз влип? — спросил сосед.

— Ага.

— Оно и видать. Совсем неподготовлен.

Приставкин лучше рассмотрел своего собеседника. Лицо у соседа было ласковое, беззубое, такие мужчины обычно в сквере кормят голубей с руки. Наберут крошек в ладонь, присядут на корточки: цып, цып!..

Они шептались, склонив головы друг к другу, будто старые дружки.

— Два огняка поставишь, выручу. Подарю фамилию. Не боись, я не водку требую, только «чернила». Водку давно не пью. Она меня не берет.

— Согласен.

Мужичок завернул край трусов, где у него был тайник. Вынул маленький блокнотик.

— На какую букву желаешь?

— А что у тебя за блокнотик? — полюбопытствовал Приставкин.

— С фамилиями.

— Где набрал?

— Хожу. Слушаю. Запоминаю. Ищу. Работы много. Зато мне теперь никакой вытрезвитель не страшен… Ой, затылок ломит… Хоть бы глоточек… Нет, кореш, за две бутылки я несогласный. Я больной. Три!

— Уговорил.

— Ладушки. Знаю местечко, где взять чернила до двух. Две с тобой шарахнем, а одну домой унесу. На обед. Тебе на какую букву фамилию?

— На «П» есть?

— Имеются.

— Читай, я выберу.

— Павлов, Попов, Простоквашин, Пургенов, Приставкин…

Ногти впились в кулаки. Есть! Не торопись, одернул себя Приставкин, не промахнись.

— Приставкин? Фамилия вроде бы ничего. Эту можно купить. Какая биография?

— Запоминай. Андрей Петрович. Год рождения — тридцатый. Родился в селе Большая Пыжовка Сосновского района.

— Сейчас проживает?

— Приваловская, 17, квартира 34. Усек?

— Работает где?

— На механическом. Мастером.

Приставкин закрыл глаза. Попался, дьявол. Теперь не уйдешь. Что сперва делать? Бить или сообщить милиции?

— Запомнил? Ты не боись. Все сойдет как по маслу. На себе проверил. Счастливая фамилия.

— Где ты ее выкопал?

— С Доски почета списал.

Приставкин резко поднялся, спустил босые ноги на холодный цементный пол. Сейчас его сдать милиции, потом бегом домой, побриться, смыть под горячим душем всю эту грязь, весь этот позор, успокоить Клаву и войти в кадры к Лялину торжественным шагом, швырнуть на стол бумагу о реабилитации, развернуться на каблуках и выйти вон, не сказав ни слова. Минутку, опомнись?!

Голова уже кружилась не с похмелья, а от бега мыслей по кругу. Внезапно пришло грустное прозренье. Приставкин вдруг понял, что сегодняшняя удача — поимка злоумышленника — сильно померкла оттого, что он, Приставкин, оказался здесь же. Теперь-то уж ЧП не отзовут. Он представил ехидный взгляд Ляпина, ироническую улыбку майора: вот так правдолюбец! А с другой стороны, не очутись он здесь, то и на двойника бы не вышел?!.

Рассвело. Рассмотрел в окошко мятущуюся на ветру ветку, судьбой приставленную к этому окну, такому мутному и горестному.

— Сосед, — зашептал Приставкин. — Мне эта фамилия разонравилась. Дай другую.

— Я блокнотик спрятал.

— Дай, дай! Это опасная. Ты ее уже раз огласил. Накладка будет. Да и человека жалко. Чего ему дважды страдать?

— Жалостливые дома пьют и сюда не попадают. Ладно. Тебе на какую букву?

— На «Л».

— Люстров, Лукин, Лялин, Ласкин, Ляпин…

— Ляпин Игорь Семенович?

— Он самый.

— Где работает?

— Там же, на механическом. В отделе кадров.

— Адрес?

— Улица Северная, дом десять, квартира двадцать пять.

— Где родился?

— Местный.

— Когда?

— Одиннадцатого декабря 1932 года.

Так… Молодой еще Ляпин… Почти ровесник…

Загремел замок.

— Подъем! Выходи по одному. Кто первый?

Первым вызвался сосед. Шепнул:

— Я тебя на улице обожду. Иди сразу за мной. И не боись. Смелость города берет.

— Ладно.

Этот не уйдет. Ему чернила нужны. Будет ждать хоть до вечера.

Минут через десять снова прозвучал требовательный голос:

— Следующий!

Приставкин вошел, хромая на левую ногу. Болело колено, вчера за стол зацепился.

Дежурный был совсем юный, улыбчивый. Смотрел спокойно, очень буднично. Обычная работа.

— Получите вещи и деньги. Пересчитайте, все целы?

— Все, — ответил Приставкин, не считая.

— Распишитесь. Почему без документов?

— Забыл дома.

— Утром, значит, встаете, умываетесь, зубы чистите? Умываетесь, почему же документы с собой не берете? Имейте в виду, темнить бесполезно. Только хуже будет. ФИО?

— Ляпин…

ПОЛЕТАЛИ — И ХВАТИТ!

Часы показывали пять, а солнце — хорошую погоду. Была пятница, венец рабочей недели. Душа стремилась к отдыху.

— Давайте после работы всем отделом поедем за подснежниками, — легкомысленно предложил я.

Сотрудники переглянулись.

— Вы индивидуалист, зазнайка, эгоист и одиночка, — не выдержал экономист Николай Петрович. — Вы замкнулись в узкий мещанский мирок обывательских интересов, укрылись в башне из слоновой кости. Противопоставили себя… Оторвались. Нет контакта… связи…

— Не понимаю… — оправдывался я. — Ну какой же я индивидуалист-зазнайка? Я всегда с коллективом. Я участник художественной самодеятельности, агитатор, редактор стенной газеты, член спортобщества, общественник… дружинник…

Николай Петрович нетерпеливо посмотрел на часы и замахал руками:

— Хватит, хватит, а то магазины закроются. А знаете ли вы, чем живут ваши коллеги? Ну, например, что сейчас будет делать наш Иван Иванович?

Я посмотрел в детские наивные глаза инженера по технике безопасности Ивана Ивановича и подумал: этот золотой человек сейчас наверняка пойдет в музей изобразительного искусства, а оттуда, прихватив жену и тещу, едва перекусив, отправится на концерт симфонического оркестра. Так я и сказал.

Инженер по технике безопасности вскочил, словно его отчет залили чернилами.

— Смеешься? Издеваешься? Ты за кого меня принимаешь? Да чтобы я променял коллектив на какой-то, прости господи, музей? Я не предатель. Что должен сделать рабочий человек со своими друзьями после трудовой недели?

— Пройтись по улице, — гадал я.

— Неправильно.

— Фильм посмотреть?

— Опять неверно. Он обязан выпить с друзьями — вот что должен сделать рабочий человек после напряженной трудовой недели, расслабиться надо. — И подвел баланс: — Клади трояк!

— Но вы же знаете, я не пью.

— Ты что, хочешь этим подчеркнуть, что мы пьем?

— Нет, но вы же знаете, у меня язва.

— У всех язва.

— У меня печень.

— У всех печень.

— У меня сердце.

— У всех сердце.

— Но у меня больное.

— А справка от врача есть?

Я достал справку от врача. Они подозрительно посмотрели ее на свет, долго принюхивались, не фальшивая ли, придирались, что подпись врача неразборчивая, нет даты, тусклая печать. В общем, ее отвергли.

Продолжать борьбу было бесполезно. Я задумался: пить или не пить? Попасть в больницу или оторваться от коллектива, что страшнее? Жребий брошен: пить.

Я отыгрался тремя рублями.

Многие ли из нас могут грудью встать против коллектива, даже если он не прав? Уж так нас приучили с пеленок, со школьной скамьи, что коллектив всегда прав, если и ошибается, а совершать ошибки безопаснее всего коллективно.

Тосты следовали один за другим. Пили за наше общее здоровье, за мою язву, за инфаркт Николая Петровича, за склероз Ивана Ивановича, за гипертонию Степана Дмитриевича. Меня целовали и говорили:

— Мы сделаем из тебя настоящего человека.

Пугая дружинников песней: «Бездельник, кто с нами не пьет», мы шли по улице. Из вытрезвителя нам зазывающе махали рукой. Один из нас уступил настойчивым просьбам, остальных я, как портовый грузчик, разнес по домам. На лестничной клетке я робко спросил у Ивана Ивановича:

— Ну как? Стал я настоящим человеком?

На что он строго ответил:

— Один раз еще ничего не значит. Мы тебя частенько проверять будем. Твою ком… ком… коммуникабельность.

Он наконец выговорил это слово и пополз домой по лестнице на четвереньках.

Настроение мое было испорчено. Оно еще больше ухудшилось оттого, что предстояло идти в магазин за туфлями для жены. В наши дни мужчина стал еще большим добытчиком, нежели в первобытные времена. Ну подумаешь там, убить мамонта! Ведь из засады, да и мамонты шастали на каждом шагу, бей, если не лень, и волоки в пещеру на съедение прожорливой семье. Все усложнилось в наши дни. Роль кормильца сошла на нет, нынче жены и сами зарплату получают не хуже нашей, у мужчины теперь иная функция — доставальная. Именно достать, а не заработать. Потому что деньги в наши дни — это только деньги, и ни на копейку больше. Сейчас ценятся связи.

И вот я плетусь к знакомому директору магазина. Это женщина. Довольно приятная. Обязательная. Потому-то, вероятно, идти к ней на поклон еще труднее, она не откажет, но, несомненно, подумает: дорогой ты мой, совесть у тебя есть или нету, ведь ты был у меня полмесяца назад, что-то такое просил, и вот снова явился не запылился.

Пока бегают в склад за туфлями, мы с ней пытаемся изобразить оживленный разговор, хотя говорить нам не о чем, круг интересов разный, чувствую я себя тягостно. Отрадно, что сверток принесли без промедления, я на минутку его развернул, туфли, в общем, мне приглянулись, конечно, не шедевр, но в наше время французской обувью не разбрасываются, даже югославской не кидаются.

Я взял сверток и понес домой. Я шел гордый, зная, что остальные мужчины, эти современные добытчики, несут в своих портфелях дефицит похуже, нежели у меня, французские туфли им не по зубам, я, может, один такой удачливый на тысячу, изворотливый, ловкий.

Я предчувствовал восторг и массу благодарностей со стороны супруги, она умеет радоваться подаркам, особенно обновкам, как дитя. Если туфли ей понравятся, она положит их к себе в постель на ночь вместо меня, проспит с ними в обнимку до утра. Согласитесь, что таким женщинам приятно делать подарки.

Но, увы, я не угодил. Туфли ей не приглянулись. Каблук был ниже положенного или, наоборот, выше на несколько миллиметров, но жена заявила, что я ее оскорбил, такие туфли устарели еще в прошлом месяце, ей в них стыдно будет в Тамбове показаться, не то что в Париже. Из глаз брызнули слезы, слились в ручейки, ручейки образовали реки, они вылились в озеро на полу, грозившее меня затопить.

— Неси обратно. Я их не надену.

Потом вдруг в доме начались другие неприятности: выяснилось, что дочка нахватала двоек, в ванной гудит кран, сломался холодильник, перегорел пылесос…

Я вышел на балкон. Осень вступила в свои права. Сероватое предвечернее небо перечеркнули черные полоски — это птицы улетали на юг.

Мне захотелось улететь вместе с ними. Я перелез через перила балкона, сел на перекладину, свесив ноги вниз, в ту минуту страха не было, взмахнул руками и — полетел.

— Держи его! — услыхал я с балкона крик жены. — Ой, люди добрые! Улетел!

В голосе ее было отчаяние, мне даже стало ее жалко, но свобода уже ударила в голову, и вернуться я не смог. Прекрасная вещь — полет. Я не чувствовал земного притяжения, мое бренное тело мне повиновалось безропотно, хотя раньше вечно был с ним на ножах: то оно объестся, то обопьется, то устанет, то заболеет. Впервые душа и тело слились в нечто единое и воспарили в небеса.

Я сделал кульбит над нашим двором, левый поворот, правый, совершил затяжную петлю Нестерова, пугая обывателей, разинув рот глядевших на меня снизу. Пытаясь меня догнать, жена влезла на балкон, перегнулась через перила, по моему примеру взмахнула руками, но не взлетела, хорошо хоть, вниз не сорвалась, ее удержала дочь за подол халата.

Мой сосед, отставной полковник, высунулся в окно, рассчитывая снять меня из ружья, расценив мои действия как побег, но я успел свернуть за угол дома. Несколько резких взмахов крыльями, простите, руками, и я догнал клин журавлей.

— Вернись! Туфли мне нравятся-а-а, — последнее, что я услыхал от родного балкона.

Нравятся или нет, какое мне теперь до этого дело? Я свободен.

«Ушел! — пело все во мне. — Ушел!».

Когда стая вылетела за город, я получше присмотрелся к своим новым друзьям. Это были крупные птицы с длинной шеей и длинными ногами. Хвост прямой и короткий, нижняя часть голени лишена оперения. Передние пальцы у основания соединены небольшой перепонкой. Голос громкий, поистине трубный. Клюв длинный, суженный у ноздрей.

Они приняли меня в свою стаю сразу. Конечно, вожак меня сперва невзлюбил, вероятно, учуял какую-то конкуренцию, хотя я и не претендовал на его руководящий пост, подлетел ко мне, больно клюнул в бок.

— За что?! — вскричал я.

Он лишь взглянул на меня холодными глазами и опять ушел вперед.

— Дурак, — проронил я, но тихо, словно он мог бы меня понять.

Он был очень хорош, наш вожак: пепельно-серого цвета, голова с красным теменем и клюв у корня красноватый, а на конце черно-зеленый. Ноги у него были самые длинные, щегольские, черноватые, будто хромовые сапоги. Был он силен, летал красиво и выше всех.

Не успели мы пролететь сотню-другую километров, как внизу, в лесу, стали вспыхивать яркие огоньки, тут же гаснуть. Мимо меня что-то пронеслось со свистом, тонким и пронзительным. Я понял, что из леса в стаю бьют из ружей, а свистит дробь.

— Браконьеры! — закричал я. — Быстрее прочь!

И тут мне что-то ударило в ногу. Не было времени задрать штанину, посмотреть. И так было ясно, что я ранен несерьезно.

— Прекратите! — закричал я охотникам. — Ведь охота на журавлей запрещена.

Снизу били и били.

И вот уже, оглушая мир предсмертным воплем, вниз упали двое моих собратьев, а кровь из моей ноги орошала землю. Стая редела, но мы выходили из зоны обстрела. Скоро не стало слышно выстрелов, даже огоньки затухли.

— Жив! — плакал я от счастья.

Надо было передохнуть и зализать раны. Мы снижались кругами, все еще осторожничая, и вскоре сели на поле брошенного, неубранного гороха. Горох — любимое лакомство журавлей. Он давно осыпался, пророс, но все равно птицы, весело переговариваясь, разбрелись по полю, для них это было пиршество. Я осмотрел своих новых друзей. У них был жалкий вид, у многих дробь вырвала перья, у одного перебито крыло, у другого лапка. Мне самому надо было заняться раной. Вдали виднелось село, и я решил туда сходить за йодом и бинтом. Прихрамывая, поплелся к ближайшему дому. Конечно, лететь прекрасно, но и идти по осенней траве тоже приятно, хоть и с больной ногой. В обоих этих состояниях — ходьба и полет — есть своя прелесть, человек должен уметь все — и ходить, и летать, и бегать, и плавать, переход из одного состояния в другое должен быть вполне естественным и незаметным. Шел человек, потом побежал, потом полетел, а почему бы и нет? Ведь и то, и другое, и третье — тоже движение.

Я постучал в калитку крайнего дома.

— Входи! — услышал голос.

Я вошел. На ступеньках у двери сидел грустный человек в потертых, видимо, сыновних джинсах, читал книгу.

— Из стаи, что ль? — задал он вопрос будничным голосом, будто бы пришел я с молочнотоварной фермы.

— Да. Откуда вы знаете?

— Видел, как пролетели.

Он вынес медикаменты, и мы сообща соорудили мне не очень умелую повязку. Он с завистью сказал:

— Счастливец ты! Летишь, а тут! — И он горестно махнул рукой.

— У вас какие-нибудь неприятности?

— Не вписался я в коллектив.

— А что такое?

— Не такой, как все. Книжки читаю, а телевизор не смотрю. Даже на подозрение попал. Уж не шпион ли? К примеру, жене не изменяю. Значит, сектант. Не нашей веры. До того допекли, что стал притворяться. Одну девчину подговорил, чтобы она со мной по деревне под ручку погуляла. Показуху устроил. В клуб ее затащил, чтобы все увидели мою аморальную сущность, а девчина — и смех и грех, — наоборот, меня в темные места тащит: амуры разводить, дескать, там лучше, никто не увидит. Так и стоим, кто кого перетянет. Догадалась, что я всего лишь демонстрацией занимаюсь, фыркнула, обозвала меня неласково, убежала. Хорошо хоть, оплеуху не влепила, они сейчас и на это специалисты. Похуже мужиков дерутся. Стал я тогда о себе слухи распускать по другой линии: дескать, нечист я на руку, что плохо лежит, обязательно домой унесу. Дескать, на днях бункер зерна домой увез, я-то комбайнером работаю. Трепался об этой краже на каждом углу, а люди не верили, говорили с усмешкой: «Врать ты, братец, силен, но нас не проведешь, мы знаем, ты чист как стеклышко. Ангелочек».

Я тогда изловчился и анонимный звонок в милицию сообразил. Капнул на самого себя. Дескать, приезжайте, сделайте обыск. Государственное добро похищено. И свой адрес им назвал. Прикатили белым днем, когда народ на лавочках сидел, бабки языки чесали, ребятишки мяч гоняли. Ну, думаю, полное тебе паблисити. Высыпали органы из «козла», собаку-ищейку в дом ведут, у меня душа радуется, поет, чуть не кричу соседям: «Видите, люди, я такой же, как и все, я не белая ворона, у меня тоже рыльце в пуху». Полдня обыск делали, все перерыли, ничего не нашли, ни единого зернышка, извинились, уехали. Говорят: «Оклеветали вас». А надо мной народ еще пуще стал потешаться. Снова ангелом обзывать. Все меня сторонятся, боятся, у нас не любят тех, кто хоть как-то выделяется. Теперь я и нос на улицу казать боюсь.

Тут мне стало его жалко.

— Летим с нами, — сказал я.

— А можно? — заволновался он.

— В стае на всех места хватит.

— Вот бы здорово! Только куда мне. Я не сумею. Я в детстве знаешь как с дерева грохнулся, отец с матерью три дня синяки считали.

— А ты попробуй.

— Нет-нет, это невозможно.

— Смелее.

Он встал на верхнюю ступеньку крыльца, а я давал советы:

— Напрягаться не надо. Спокойно. Главное — смотри в небо. Забудь о бренной земле.

— Страшно.

— Отталкивайся!

Он оттолкнулся и полетел, легко, будто делал это всю жизнь. И уже в полете продолжал кричать:

— Я не сумею! Это невозможно!

Когда мы с Иваном Петровичем, так звали моего нового знакомца, подлетели к стае, журавли уже наелись гороха и развлекались прыжками и танцами. О, это было прекрасное зрелище. Грациозные па, тонкие изящные пируэты, прямо балет. Только вожак не прыгал и не танцевал. Вероятно, не хотел терять авторитета. Стоял в сторонке и снисходительно смотрел на своих расшалившихся собратьев.

А потом мы полетели дальше на юг. И часа через три-четыре достигли большого города. Птицам-то хорошо, они гороха наелись, пусть и проросшего, а у меня разыгрался аппетит, требовалась как минимум хорошая столовая.

Мы пошли на снижение. Нашли какое-то немудреное кафе, отобедали в нем с Иваном Петровичем, затем в туристическом магазине я купил себе компас, чтобы ориентироваться в пути. Во дворе магазина мы увидели странную картину. Человек с мусорным ведром в руке летел невысоко над пешеходной дорожкой, к его ноге была привязана веревка. Он подлетел к мусорному ящику, высыпал в него ведро, уже хотел возвращаться к себе в дом, туда, где был привязан другой конец веревки, но мы его остановили.

— Икар, парящий над землей с мусорным ведром в руке! Это же нелепость! — сказал я ему.

— Современный вариант! — поддакнул Иван Петрович. — Стыдно так летать. Это профанация.

— Знаю, — ответил мужчина с веревкой на ноге. — Но что поделаешь?

Мы сели на скамейку, и он закурил и поведал нам свою историю, похожую на притчу.

Этому человеку захотелось летать. Свободно парить в воздухе, опираясь лишь на силу крыльев. Он вычислил формулу, по которой можно лететь, не рискуя сломать себе шею, мысленно подготовил свое сознание к заоблачным высям. Он приладил на руки крылья и пошел из дому.

— Куда? — спросила жена.

— На гору.

— Зачем?

— Летать!

— Разобьешься.

— Да, это рискованно, но мужчина должен летать.

— Да, мужчина должен летать, но только не с гор. Лучше с бугорков. И вместе с женой.

— Ты со мной полетишь?

— Разумеется, нет. Это я к слову. А еще лучше, летай-ка ты дома.

— Далеко ли дома улетишь?

— А зачем далеко летать? Влезь на тахту, оттолкнись и лети.

— Куда?

— В угол. Можешь и на кухню слетать.

— Зачем?

— Пообедать.

— На обед могу я и пешком сходить. Разве человек стремится к полету лишь для того, чтобы летать на кухню?

— Можешь и в ванную слетать. Только не разбей люстру, она все-таки хрустальная.

Он со злостью швырнул крылья на пол, лег на тахту, отвернувшись в лице жены от всего человечества. «О дедалы! — думал он. — Никогда вам не понять своих икаров». Но летать хотелось, и он снова приладил крылья. Конечно, с тахты стартовать позорно, слишком приземленно, и он попробовал со шкафа. При старте присутствовала вся семья. Родня подсаживала его на шкаф и давала дельные советы:

— Сперва взмахи крыльями, потом оттолкнись.

— Нет, сперва оттолкнись, потом взмахни крыльями.

Он был горд и поступил по-своему. И оттолкнулся, и взмахнул крыльями одновременно.

Полет получился, если не считать, что он стукнулся затылком о потолок, разбил-таки хрустальную люстру, кокнул вазу и хряпнул стекло в серванте.

С тех пор он у себя дома больше не ходил ногами, а исключительно летал. Иногда ему даже удается вылететь на улицу, как сегодня.

— Вынеси ведро с мусором, — говорит ему жена.

Она привязывает его веревкой за ногу к шкафу, чтобы далеко не улетел, он берет ведро и летит во двор к контейнерам.

— Вот такая моя жизнь, — закончил он свой леденящий душу рассказ. — Вы правы, современный Икар, свободно парящий над землей с мусорным ведром в руке, это, конечно, не жизнь для настоящего мужчины.

И тут мы ему предложили:

— Летим с нами.

— Куда?

— На юг.

— Режьте веревку.

Иван Петрович одним взмахом перерубил его узы, наш новый приятель зашвырнул ведро в контейнер и одним взмахом взлетел над крышей. Мы за ним. Минут через десять мы были в стае, подняли ее в воздух и продолжили наш путь.

В следующем перелете я завоевал у стаи солидный авторитет, потому что с помощью компаса вывел ее к очередному пункту посадки дорогой километров на двадцать короче. Конечно, журавлей природа наделила совершенным навигационным аппаратом, но компас в умелых руках все-таки надежнее. Это был большой удар по престижу вожака. Вожак сник, ушел в конец клина, уступая мне свое место, но я вернул его вперед, погладил по голове, он от удовольствия радостно закурлыкал. С тех пор мы с ним стали большими друзьями, он осуществлял общее руководство, за собой я оставил функции штурмана, время от времени сверяя наш путь с компасом.

Как-то вдалеке послышался легкий стук, дребезжание, на горизонте возникла маленькая точка, она выросла в большую, и вот я узнал вертолет. Он нас стремительно догонял.

— Это опасно! Надо уходить! — закричал Иван Петрович мне на ухо.

— Зачем? Может, у них какое-нибудь к нам дело?

Из вертолета высунулась труба мегафона, громкий голос, превозмогая шум двигателя, закричал:

— Садитесь! Немедленно садитесь! Вы нарушили закон!

Журавли испугались, сбились в кучу. Что-то в этом голосе мне не понравилось, был он слишком требовательным, чтобы ему повиноваться. Он грозил бедой.

— Вверх! — прокричал я. — Все вверх!

— Немедленно сесть! — гремела труба. — Мы — милиция!

Я повел стаю резко вверх. Земля стремительно удалялась.

— Предлагаю разлететься по домам! — надрывался мегафон. — Ваши жены объявили всесоюзный розыск. Повторяю! Вернитесь! Вы злостно нарушили закон. Ваш полет опасен. Вы рискуете жизнью. Вы можете разбиться. Вы нарушили закон земного притяжения. Летайте только самолетами Аэрофлота.

Вертолет набрал высоту быстрей нас, вот уже он завис над нашими головами, ушел чуть в сторону, выбросил огромную сеть и снова резко пошел на нас в атаку. Он ловил нас сетью, будто карасей в пруду. Лично мне удалось увернуться, но Иван Петрович забился в сети, будто гигантская рыба. Журавли в отчаянии закурлыкали, закружились вокруг сети, бессильные чем-либо помочь, кроме сочувствия. Я пошел вниз камнем. Поднырнул под сеть, вынул нож и полосанул бредень. Иван Петрович вывалился из бредня, будто щука.

— А теперь снова вверх! — скомандовал я.

Ветер свистел в ушах, мы шли в небо на предельной скорости. Сперло грудь от перегрузок, болели мышцы рук и ног. Впрочем, боль мы почувствовали позже. И все же мы уходили от погони. Ушли! Мы поднялись на такую высоту, где вертолеты не летают. Им пришлось вернуться.

Добрых часа два мы шли на этой высоте с перепугу, не снижаясь, пока окончательно не продрогли, даже инеем стали покрываться. Этот эпизод заставил нас впредь быть осторожными. Мы стали далеко облетать милицейские посты, держались в стороне от больших дорог, взяли себе за правило над населенными пунктами не летать, самолеты не обгонять, в воздухе не шалить.

Уже сказывалась близость юга. Мы не мерзли на бивуаках под открытым небом, днем из-за жары стало труднее лететь. Журавли нас щадили, чаще делали привалы. На подступах к Крыму состоялось еще одно знакомство. Мы приметили сверху один придорожный ресторанчик и, хоть и с опаской, сели неподалеку для ужина, все-таки голод — не тетка.

Директор ресторанчика встретил нас с распростертыми объятиями. Это был высокий, моложавый человек, ворот рубахи был расстегнут, обнажая тощую шею, на ней покачивался золотой медальон. Он принял нас как своих дорогих гостей, напоил хорошим вином, а журавлям даже пожертвовал от щедрот своих полмешка гороха. От вина мы отказались, больше ели, директор смотрел на нас широко открытыми глазами, шепотом спрашивал:

— А вам ничего не будет?

— За что?

— За нарушение закона земного притяжения.

Мы посмеялись.

— Думаем, нет.

— Ну и хорошо. А то я тоже, между прочим, кое-какие законы природы обошел, обвел вокруг пальца. Дважды два сколько, по-вашему, будет?

— Четыре.

— Ни больше ни меньше. А я как-то думаю, почему так мало? Неужто нельзя больше? Неужто больше жалко? Ведь не для дяди, для себя. А своя рубашка ближе к телу. Неужто нельзя чуточку прибавить? Хоть капельку. Ну, пожалуйста, ради меня, тебя, их, вас. Ради детишек, свекрови, тещи, шурина, свата. Спасибо… Позвонил кое-кому. Возымело. Дважды два стало пять.

Уже лучше. Но хотелось бы больше. Эх, ведь всё в наших силах. Я еще одному человечку брякнул. Он все может. Сила, а не человек. «Антон, Антончик, Антюшка… Помнишь нашу школу, нашу парту, а за ней нас с тобой, помнишь? Не помнишь? Я тоже. Тем лучше. Помоги. 2×2=5, а мне этого мало. Тебе хватит, а мне мало. Сделай. Ради детства, которого у нас с тобой не было. Спасибо…» Помог. Теперь 2×2=6.

Совсем неплохо. А как хотелось бы, чтобы было хорошо! Душа тянется к прекрасному. Я эстет. «Здравствуйте, Жоржета Ивановна. Как поживали, поживаете и будете поживать? Как вам дышится и выдыхается? Что? Выдыхается лучше, чем вдыхается? Это от одиночества. Я от одиночества совсем бросил дышать. А зачем дышать, если не с кем разделить вдох и выдох? Женщин вокруг немало, но все они какие-то слишком красивые, умные, добрые, отзывчивые, душевные. Они мне не подходят. Мне вы нравитесь. Нет, не комплимент, а почти предложение. Почему «почти»? Закавыка имеется. 2×2=6, а мне 7 надо. Позарез. Это в вашей компетенции, Жоржетушка. Моя одинокая душа никогда не забудет вашего одиночества. Итак, жду и надеюсь. Спасибо…».

Теперь 2×2=7. Это уже кое-что. С этим жить можно. С этим не пропадешь. Теперь мне палец в рот не клади. Отъем. С 2×2=7 можно спать спокойно, но я спать спокойно не могу, потому что мне мало. Каждому бы хватило, а мне мало. Потому что я человек больших духовно-материальных запросов, широта моей души известна в любом узком кругу. А посему я жажду, чтобы 2×2=8. Люди, ну хотите, я перед вами на колени встану. Ну, стал, стою, буду стоять. Человечество, люди, не проходите мимо, подайте что можете. Спасибо… И тебе, друг, спасибо… И вам, подруга… Век не забуду… Благодетели… Еще чуточку, еще капельку… С миру по ниточке, клубочку, катушке… Поднажмите… Сейчас… Всё… 2×2=9. Ух, красотища!.. Благодать! Но что это? Ай-ай! Взрыв! Почему взрыв? Кажется, цифры не выдержали, лопнули. Сам еле-еле уцелел.

— Поучительная история, — посмеялись мы. — Мораль? Не ловчи. Но скорее вы не закон природы нарушили, а обычный уголовный кодекс. Так ведь?

— Ну хорошо, признаюсь, вы ребята свои. В самом деле, чуточку вступил в конфликт с законом. Ревизия у меня была. И не понравилась ей моя манипуляция с цифрами. Вопреки законам диалектики, количество нашей продукции не перешло в качество. Количество есть, а качества нету. К тому же я работаю не по своим способностям, а получаю тоже не по своему труду. Много больше получаю. Ребятки, возьмите меня с собой в полет…

— Как мы можем запретить? Это ваше право. Или человек летит, или ходит.

— Тогда я мигом. Вот только колбаски копченой в дорогу возьму, и балычка, и грудинки, и осетринки, и водки пару бутылочек.

В дорогу директора собирали всем рестораном во главе с шеф-поваром. Набили такой тяжелый рюкзак, что директор не смог взлететь. Со слезами на глазах он возвращал шеф-повару один деликатес за другим, чтобы было легче. Но и освободившись полностью от рюкзака, все же не полетел: разбегался, прыгал, шеф-повар его подталкивал, сажал к себе на спину — тщетно, земля держала директора за ноги.

Штатные единицы принесли брезент, усадили в него директора, раскачали, высоко подбросили, он взвился выше ресторана, задрыгал в воздухе ногами, перевернулся, и уже казалось, полетел, но нет, вновь рухнул на брезент. Небо не принимало этого человека в свои объятья.

— Не дано, — заключил Иван Петрович.

— И все равно я с вами, — сказал директор. — Я поеду за вами на машине.

Ему нагрузили провиантом полный багажник, он сел в свои «Жигули» и помчался за стаей, время от времени нажимая на клаксон, — дескать, я тут, не отстал. Забавно было смотреть сверху на эту юркую маленькую точку, трясущуюся проселочными дорогами.

Стая перевалила через горный хребет, вдали заголубело море. На узкой полоске, отнятой сушей у воды и гор, расположился большой красивый город. Это была Ялта.

— Там мы устроим большой привал! — вскричал я. — Самый большой.

Директор снизу махал нам рукой, показывал пальцем на город, видимо тоже предлагая там остановиться.

— Не нравится мне этот тип, — сказал мне Иван Петрович.

— Почему?

— Жулик.

— С нами он станет лучше.

— А если мы с ним хуже?

Чтобы не возбуждать праздное любопытство отдыхающих, мы разбили лагерь ближе к горам. Журавли щипали траву, собирали ягоды и семена, ловили насекомых и мелких грызунов, а мы устроили на зеленой лужайке пир на весь мир. Директор вывалил из багажника припасы, расставил пластмассовые стаканчики, налил что-то из красивой бутылки.

— С прибытием!

Я с удовольствием выпил, даже Иван Петрович пригубил. А потом мы полетели купаться в море. Мы плыли по лунной дорожке, и это было так же приятно, как и лететь.

Решив пожить в Ялте неделю-другую, мы стали искать себе ночлег. Не спать же, в самом деле, под кустом. Сезон был в разгаре, квартиру отыскать было не так просто. Мы пошли по улицам, где стоят частные дома, обе́гали все кипарисные переулки, обшарили магнольные тупики, но на всех воротах висела табличка: «Не сдается». Людской наплыв в тот год был огромный, целое море людей снялось с места и поплыло к южным широтам, встретилось с Черным морем, взаимно перемешалось. Приезжим сдавали все, вплоть до собачьей конуры. Поздней ночью нам попался дом, где роковой таблички не было. Мы поскреблись в калитку. Вышла дородная молодая хозяйка, румяная хохлушка, объявила:

— Некуда, хлопцы! Все сдала. Под каждым деревом живут. На то лето приезжайте. Я еще деревья подсажу.

— Хоть на ночку.

Тетка была добрая, а кроме того, ей не хватало какой-то полсотни до миллиона на сберкнижке.

— У меня сарай пустой.

— Прекрасно! О чем еще может мечтать усталый пилигрим! — воскликнул Иван Петрович.

— Но там куры.

— Потеснимся.

Она повела нас по дорожке, усыпанной гравием, в глубь сада. Мы перешагивали через людей, спящих на раскладушках и надувных матрацах. До головокружения пахло цветами, скрипели цикады, а звезды были огромные, нарисованные ребенком, не знающим пропорций.

— Тихо, хлопцы! Кур мне не перелякайте. От них пользы больше, чем от квартирантов.

Она бросила в угол какого-то тряпья, нам под бока. И ушла, определив за постой цену: пятерку в сутки.

— Ну вот, будем ложиться с курами, а вставать с петухами, — сказал Иван Петрович.

Через пять минут он уже спал, свернувшись калачиком. В четыре утра молодцеватый петух сыграл подъем. Сигнал был такой мощный, что куры посыпались вниз, ибо ослушаться значило навлечь на себя гнев начальства. И вдруг кочет узрел непорядок — ночные пришельцы не встали по его сигналу. Петух рассвирепел. Он гаркнул так, что сам оглох, а куры бросились вон из сарая. Они хорошо знали, что их командир в гневе страшен. Петух разбежался и больно клюнул Ивана Петровича в затылок. Мой приятель сел на землю, обхватив голову руками. И отшвырнул бандита ногой. Петух возмущенно затряс головой, налетел снова. При этом он истошно орал и звал хозяйку на помощь. Проснулись все обитатели дома. Под каждым деревом зашевелилась лохматая недовольная голова. Собачья конура загремела цепью, оттуда вылез лысый и толстый дядя и зарычал.

И вот тут наш директор не выдержал:

— Баста! Хватит подвижнической жизни. Пошли в гостиницу. Самую лучшую. У меня есть кое-какие знакомства.

И он повел нас в шикарную интуристскую гостиницу, чье большое, светлое, современное здание поднялось на лазурном морском берегу. Главный парадный вход ее встретил нас прекрасной медной чеканкой: разметав мощные крылья, устремились в полет крылатые юноши, воплощенное в металле лирическое предание об Адаларах — гимн свободной любви, побеждающей насилие.

Чуть ниже висело объявление: «Летать категорически воспрещается».

— Ну вот! Меры приняты, — хмыкнул директор. — В самом деле, что получится, если вдруг все улетят? И женщины, и дети, и пенсионеры. То-то сутолока в небе будет.

Мы вошли в гостиницу. Вестибюль встретил нас зимним садом. У подножия белой мраморной лестницы мерно роняли слезы две гигантские чаши бассейна. Влажными брызгами застыли над ними длинные нити с искрящимися подвесками.

Директор снял нам люкс. Светлые, просторные лоджии, в передней высокие, в полный рост, зеркала, широченные кровати, пуф, журнальный столик, письменный стол, хоть сейчас садись писать мемуары о полете. Мебель, обитая мягким плюшем золотистых тонов, подчеркивала общую спокойную атмосферу интерьера. Возникло ощущение, что мы в салоне океанского корабля. За сплошной лентой окон виднелась бескрайняя синева моря.

— Да, уж лучше снова в сарай, — покачал головой Иван Петрович.

Мы его уговорили остаться, но в знак протеста против роскоши он лег спать на полу. Долго ворочался, охал, ахал.

— Но ведь это бешеных денег стоит. Где их взять?

— Прошу не думать о бренном металле! — воскликнул директор. — Наша дружба выше денег. Отдыхайте за мой счет.

Постепенно мы оттаяли душой. И попробуй не растаять, не размякнуть душевно в бархатный сезон, когда солнце ласковое, словно женская ладонь. Мы целыми днями напролет валялись на пляже, рассказывали анекдоты, играли в шахматы и карты, листали журналы, заводили знакомства с женщинами. Даже Иван Петрович, этот великий моралист, забросил свои книжки и познакомился с блондинкой.

— Одобряю ваш вкус, — усмехнулся директор. — Юг — великая кузница грехопадения, и каждый человек должен на славу в ней потрудиться. Но я лично предпочитаю брюнеток.

— Нет, блондинки лучше, — принципиальничал Иван Петрович.

— Что вы! Куда им до брюнеток. Слабы в коленках.

— Ваши брюнетки нашим блондинкам в подметки не годятся.

Я их помирил:

— О чем спор? Все хороши.

Тип женщин — единственное, в чем теперь расходились наши взгляды на жизнь. Иван Петрович даже внешне стал походить на директора, быстро округлялся его животик, свидетельствующий о крепком материальном положении, появился второй подбородок, мы стали походить друг на друга как два сапога пара. Черные от загара, белозубые, сытые и довольные жизнью. От нас пахло вином и хорошими сигаретами. Мы стали забывать, что летели в какие-то дальние края от каких-то неприятностей, от суеты сует, все стерлось, сгладилось из памяти. Какие неприятности? Какая суета, да еще сует? Разве есть на свете что-нибудь кроме этого моря, этого солнца и этих гор? По вечерам мы сидели в ресторане, вокруг нас суетились официанты, на столе стройной шеренгой стояли запотевшие бутылки и душистые шашлыки, влажная зелень нежно зеленела в тарелках, а кетовая икра розовела в вазочках, радовали глаз багряные горки гранатов, дымила отварная осетрина, официанты знали, что наш директор любит все по первому разряду, и не жалели сил, в уверенности, что их труды будут щедро вознаграждены.

Как-то на закате мы сидели в летнем ресторанчике у моря, пили легкое сухое вино, говорили легкую чушь своим дамам, дымок от шашлычной щекотал ноздри, мы блаженствовали. Вдруг в небе послышался клекот: над пляжем летел вожак, издавая недовольный гортанный крик. Он явно кого-то искал, но кого?

Журавль сел около шашлычной, стал с укоризной на нас смотреть.

— Что? И тебе мяса захотелось?

Директор кинул ему кусок шашлыка, но вожак его даже не понюхал.

— Заелся! — захохотали мы.

Журавля окружили дети, тянули к нему свои ручонки, он взлетал и садился, садился и взлетал, но рядом с нами.

— Что он от нас хочет?

— Он нас зовет, — сказал Иван Петрович.

— Куда?

— В небо.

— В небо? Странно. А зачем?

Тут я вспомнил, что все это время мы ни разу не летали — либо ездили на такси, либо прогуливались пешком по набережной, и никому ни разу даже не пришло в голову подняться выше этой самой головы. Надо сказать, что в Ялте в ту осень уже вошли в моду индивидуальные полеты граждан без крыльев и прочих приспособлений, и когда мы видели, что какой-нибудь смельчак парит в небе, то недоумевали:

— Чудак! Ему жить надоело. Ведь он нарушает закон природы.

Мы махнули вожаку: дескать, улетай и жди нас в стае. Он не тронулся с места. Пришлось бросить в него палку, он только злобно зашипел. Мы поднялись и сами ушли.

С той поры нам буквально не стало покоя от журавлей. Они пикировали на нас, когда мы нежились на пляже, садились на наши спины, когда мы прогуливались по парку, а Ивану Петровичу сорвали свидание с блондинкой, потому что действовали слишком агрессивно.

Через полмесяца стало прохладнее. Уже меньше радовало солнце, море не звало, прогулки под луной теряли свою привлекательность по вечерам. Но днем все еще было прекрасно. Нашим богом в те дни был Кайф, и мы на него молились. Ходил этот бог весь в фирме, ездил на «Жигулях» престижной марки, слушал дискомузыку из японского магнитофона, обнимал роскошных девиц, у которых ноги, как две параллельные прямые, никогда не пересекались.

— Нет бога, кроме бога, и Кайф пророк его, — любили мы говорить эту фразу.

Горы долго удерживали облака и тучи по ту сторону хребта, но, видимо, их там накопилось так много, что однажды они, взбираясь друг на друга, преодолели вершины и поползли вниз по склону, обрушились на прекрасную солнечную Ялту, и это было как нашествие кочевников. Стало совсем холодно, и мы поняли, что пора улетать.

— Теперь можно, — благодушно согласился директор. — Мы взяли здесь от жизни все или почти все. Надо лететь туда, где теплее. В Сочи двинем.

Мы выпили на посошок, сдали свои люксы и пошли к стае. Нашли журавлей все на той же лужайке. Они уже не танцевали, не прыгали; унылые, жались друг к другу, чтобы согреться. Нам их стало жалко.

— Озябли, голубчики!

Я хотел погреть вожака на своей груди, но он оттолкнул меня свирепым взглядом. Ох и молодцы журавли. Ведь не предали, не покинули нас. Вот оно, истинное чувство коллективизма! Вот она, подлинная коммуникабельность! Стая не бросит своего собрата ни в беде, ни в радости.

— Пора! Летим! — кричали мы, расталкивая журавлей, поднимая их в воздух.

Они радостно потягивались, разминали крылья, подпрыгивали, даже вожак подобрел, потерся о мою ногу, явно интересуясь, не забыл ли я свой компас.

— Успокойся, не забыл! Я выведу вас куда надо.

Разминка окончилась. Первым стартовал вожак, за ним поднимались по очереди другие птицы, словно самолеты в аэропорту. Наступил наш черед. Кому первым лететь за птицами?

— Тебе, — сказал мне Иван Петрович. — У тебя компас.

Я подпрыгнул и тут же опустился на траву. В чем дело? Что мне помешало? Я снова прыгнул и снова приземлился. Сказал в смущении:

— Не получается. С дерева попробую.

Я влез на высокий сук, расставил в сторону руки, будто прыгун в воду с вышки, в полной уверенности, что у меня получится прекрасный полет. Но только больно ударился о землю. Простонал:

— Летите сперва вы, я за вами!

Попытка остальных тоже к успеху не привела. Журавли кружили над нами, звали, подбадривали, вожак садился и взлетал, подавая деловой пример, но у нас не получалось. Только Иван Петрович смог пролететь десяток шагов, но при этом ноги по земле волочились. А директор даже пробовать не стал.

— Я опять на машине.

Мы в отчаянии метались по лужайке, разбегались, подпрыгивали, теперь это напоминало чемпионат по прыжкам в высоту. Кое у кого результаты были близки к мировым рекордам, и все равно пришлось с грустью констатировать, что мы напрочь разучились летать. Земля держала нас за ноги мертвой хваткой.

— Летите сами! — крикнул Иван Петрович журавлям.

Они сделали последний круг, прощально качнули крыльями и улетели в сторону моря, еще долго был слышен их грустный крик.

Директор сел за руль и насмешливо бросил нам:

— Полетали — и хватит!

ЗМЕЙ ГАВРИЛЫЧ.

В самом начале благодатной весны, когда язычник Перун разматывает небесную пряжу облаков и швыряет вниз плодотворные грозы, в горах от зимней спячки пробуждаются Змеи Гаврилычи. Выползают из своих пещер на божий свет подышать да языки почесать. Впереди Змей-царь, его легко узнать по золотому венцу и языку из бриллиантов. За ним ползут гады земные и небесные рангом поменьше, все они пьют женское молоко, набираясь сил для темных делишек. От нецеломудренных связей Змеев и молодых русских женщин рождаются кикиморы, русалки и чародейки.

Нравятся Змеи слабому полу, умельцы они заморочить голову красными приветами, усладить сердца лебединой речью, заиграют, затомят, растопят уста белые девичьи. Являются Змеи к молодым женам в образе и подобии их убывших в командировки мужей, а к вдовам прилетают, обернувшись их покойными супругами.

Явится этаким франтом, поди разбери: Змей Гаврилыч либо законный муж.

К примеру, ночью стук в дверь.

— Дуня, отворяй.

— Кто там, господи?

— Мужик твой явился не запылился.

— Окстись! Он намедни помер.

— Это не причина. Заскучал по тебе, вот и ожил. Любовь, баба, сильнее.

— А ты, случаем, не Змей Гаврилыч? Их брат умеет прикидываться да оборачиваться.

— Ты, Дуня, обижаешь. Неужто я на гада похож? Лучше скажи, разлюбила? Иного завела?

— Ладно уж, входи.

Так-то! По весне ухо, братец, держи востро. По весне у Георгия Победоносца полон рот забот. Дает отпор темным силам в воздушном и земном пространстве, скачет на белом коне, хоругвью машет, копьем разит, конем топчет. И лопаются Змеи с треском, рассыпаются искрами, будто горячее железо в кузнице, течет змеиная кровь рекою, от нее лес возгорается.

Марина, крестьянская девица, пасла за околицей козу. Тут-то ее и прихватил Гаврилыч, соблазнитель окаянный, большой любитель молодушек. Унес в пещеру, опозорил, обесчестил. Поцарапала его она тогда, конечно, от души, так отделала, что родная мама не узнала.

Но запер гад ее в пещере, тяжелым камнем дверь привалил.

Поплакала Марина месяц, другой, что сделаешь, жить-то надо. Стала в роль хозяйки входить. Первым делом навела в пещере порядок, побелила, почистила, запретила Змею Гаврилычу дома пламенем чадить, а также после службы людишек изводить. Отвоевал свое, отбедокурил — и будь добр в семью явиться. А к дружкам слетать или просто на стороне покуражиться — об этом думать не моги.

Особо непримирима Марина была к хищениям девушек из других микрорайонов. Как-то Гаврилыч спер под шумок двух зазевавшихся длинноногих блондинок. Только полакомиться ими вздумал, с метлой в руках налетела Марина и — шмяк, шмяк, да все по головам, а блондинкам по джинсам, по джинсам.

— Старый мерин! — вопила Марина. — Хоть бы меня постыдился.

После того Гаврилыч потерял интерес к охоте на блондинок. На сухой паек сел.

Марине стала нравиться новая жизнь. Приглянулось ей, к примеру, на Гаврилычевой шее летать в дальние края, скажем, к теплому морю, на пляже понежиться. Ей-то что, одно удовольствие по свежему воздуху прошвырнуться, а Гаврилыч весь в мыле. Будто это не Марина в плен к нему попала, а он к ней.

— Кто кого, девка, полонил? — спрашивал он.

— Я тебя, — смеялась она, обнажая белые зубы на загоревшем у моря лице. — Ты почему, черт этакий, кожу не сменил? Я тебе сколько раз сказывала: кожу надо всякую неделю менять на глаженую и крахмальную. Дурно пахнешь.

Вскоре Гаврилыч перестал запирать вход в пещеру, думал, Марина сбежит. В деревню-то она стала наведываться, в гости к папане с маманей. Явится, заморских пряников братишкам насует, чайком побалуется. И знай все своего Гаврилыча нахваливает, дескать, не пьет, не бьет, не то что наши мужики. В общем, живу, дескать, папаня и маманя, кучеряво, будто сыр в масле. Просим с ответным визитом.

Вернулся Змей Гаврилыч из лесу с лукошком грибов (вот ведь какой домашний стал — даже по грибы летал), а пещера полным-полна. Галдеж, шум, ребятишки под ногами снуют, зятьком Гаврилыча кличут, за холку его больно дергают, катать на себе требуют.

— Кто такие? — насупился Гаврилыч.

А Марина поясняет:

— Маманя с папаней. А также братишки и сестренки. Шурин, деверь, крестный и так далее. В общем, твоя родня. Знакомься.

Выпили, закусили, петь да плясать родня зачала. Ад кромешный! У старого холостяка Гаврилыча головы раскалываются. Полотенцем их перевязал, зубы стиснул. Вытерпел, никого не заглотил.

А когда все ушли, он сделал Марине заявление:

— Чтоб более их ноги здесь не было.

— Это почему? Твоя родня как-никак.

— Какая еще родня? Мы с тобой не венчаны.

— Значит, будем регистрироваться.

— Не хочу.

— Давно метлы не пробовал? Угощу!

— Иди, Марина, обратно.

— Куда?

— Домой. Отпускаю я тебя. На все четыре стороны.

— Не хочу. Ишь ты! Клялся, что на всю жизнь. Обесчестил! Опозорил! Ну, ничего, я тебе быстро головы повыдергиваю. Лети живо в Африку за бананами. Бананов чего-то хочется. Да и кофе растворимый кончился.

Махнул он хвостом и улетел. Нету его неделю, две нету, через месяц не явился.

— Бросил! — поняла Марина. — Жаловаться надо. К Георгию Победоносцу, народному заступнику, пойду и все ему поведаю.

Побежала за околицу села, в чистое поле, там крестьянский защитник Георгий Победоносец посевы от пожаров и набегов охраняет. Подбежала к нему, шубейка расстегнута, щеки алые горят, кровь с молоком, а не девка. За стремя белого коня словила, рядом бежит, кричит:

— Егорий, а Егорий! Отомсти за разбитое женское сердце.

— Что такое? В чем дело? — насупился заступник.

— Мой-то сбежал! Побаловал — и в кусты.

— Это кто? Гаврилыч, что ль?

— Он самый.

— Вот бабник! Ну, девка, сама виновата. С кем связалась-то, дура! С гадом! Я тебе говорил, я тебя предупреждал. Неужто своих парней мало?

Марина носом захлюпала.

— Любовь, Егорий. Сердцу не прикажешь. Свои надоели, а этот заморский. Манеры, речи красивые, весь из себя. Рот разинула, на свою голову.

— Все вам, бабам, заморских подавай. Будет теперь наука. Ну ладно, не реви. Мы ему за аморалку хвост прищемим.

Коня пришпорил Георгий Победоносец, поскакал за тридевять земель Гаврилыча искать. Скакал три дня и три ночи в ту сторону, куда люди ехать не велели, кривой дорожкой.

Дорога лукаво, по-лисьи, петляла по горам и долам, ныряла вверх-вниз, словно график достижений борьбы со Змеями Гаврилычами, пока не заблудилась, не закричала писклявым голоском: «Ау!».

И тут богатырь увидал указатель пути. «До страны Справки сто верст», — по складам прочел выцветшую, будто глаз старика, надпись. А через сотню-две шагов — другой указатель, только иной путь он показывал. А потом указатели поперли друг за дружкой, будто их кто сеял. Следуя им, воин заскакал в дремучий, будто расческа, лес. И не было в нем деревьев, а состоял он сплошь из одних указателей. И показывали-указывали они в разные стороны, по всем направлениям, во все части света. Слали вперед, назад, вверх. Каждый последующий противоречил предыдущему. Они заворачивали, окорачивали, пускали по кругу. Георгий понял, что заблудился.

Тут увидел он столб белокаменный, но не из камня, а из дуба. А на нем десять указующих стрелок, и все глядят в разные стороны.

Зашевелился главный указатель, взял слово:

— Чего ищешь, Георгий?

— Дорогу.

— А документ у тебя есть? Предъяви в развернутом виде.

— Нету.

— Тогда сам ищи. — И прикрыл глаза, задремал.

Воин вынул меч.

— Но-но, не балуй холодным оружием! — крикнул указатель указателей. — Иди куда указано.

— Хватит указками жить! — крикнул воин, замахнулся и срубил одну стрелку, как голову.

Лес как зашумит:

— Наших бьют! Сокращение штатов!

Понял Георгий: по старинке, дедовским способом, эту нечистую силу не прошибешь. Поднял с земли одну стрелку, написал на ней мелом: «Старые указания отменяются в соответствии с новыми». Стих лес, как после дождя. Сникли стрелки, пожухли, завяли, будто цветы на морозе, листьями ссыпались с дерева. А указатель на глазах рассы́пался трухой.

А когда леса не стало, в двух шагах оказалась страна Справка, а в ней город Резолюция, рядом село Согласование самого Змея Гаврилыча. Вон аж где от невесты укрылся, спрятался.

Вошел Георгий в ту хитрую контору, глянул. Господи! А там от бумаг полки ломятся, все углы завалены, всюду наплевано, накурено, конторские сидят, документы путают, а распутать не могут.

— Кто таков? — вопрошают.

— Георгий Победоносец. А вы?

— Я — младший писарь Объедало, за один присест двенадцать быков съедаю. Это — писарь Опивало, сто бочек пива махом выпивает, не за свой счет, конечно. Вот старший писарь Заячье Ухо, за тридевять земель слышит, что говорит начальство, это — завотделом Крепкая Спина, сколько хочешь золота на спине унесет, а это заведующий сектором Скороход — быстрее всех за жалованьем бегает, а это…

— Хватит! — взмолился Георгий. — К самому главному пустите.

— Запишись на прием. 606-м будешь.

Три года, три месяца и три дня сиднем сидел Георгий в приемной у Гаврилыча, взопрел весь. Они-то думали, воин не выдержит волокиты, сбежит, как прочие посетители, однако не на того нарвались, выстоял.

Пришлось его принять. Ввели к самому. Видит, сидит в служебном кресле человечек небольшого роста, ухоженный, маникюр, педикюр, лосьон, все при нем, вежливый такой, обходительный, инструкцию пишет о пользе борьбы с Гаврилычами в разрезе современных требований. А на плече у него черный ворон сидит, но глаз не выколет.

— Сам пришел! — удивился Гаврилыч. — Впервые в моей практике. Тебе чай или кофе? Располагайся поудобнее. У нас, знаешь ли, без бюрократизма. Как, Жора, делишки?

— По всей земле тебя хожу, треклятый, ищу. За Маринку отомстить хочу.

— Ну! Во дела! Значит, благородная месть. Похвально. Как, победишь нечисть-то?

— Победю. Выходи во чисто поле.

— Пойми, мы тут тоже не зря зарплату получаем, совершенствуемся.

Обернулся шеф конторы Змеем, настоящим своим естеством. Сошлись они в чистом поле. Победоносец, в пути утомленный, впроголодь, а Гаврилыч сытый, откормленный, кожа от жира лоснится и лопается, пламя на полверсты пышет, крыльями взмахнет — сразу в поднебесье взовьется, попробуй достань его мечом, оттуда тебе на холку свалится, всего опалит да еще огнем в старую рану ширнет, потом отскочит в свою контору-крепость, за стопудовую дверь спрячется, передохнет и опять в атаку.

Бились три дня и три ночь. Ох и тяжко пришлось Георгию Победоносцу. Думал: кранты пришли.

— Легче! Легче, тебе говорят! — стал просить Гаврилыча. — И плечо правое не трогай, там у меня с той войны самая главная рана.

А Змей знай в плечо целит. Вышла из строя правая рука, пришлось левой биться, а с нее какой спрос, левая, она и есть левая.

Гаврилыч силу почувствовал, сделал обманный маневр, как его учили, с тыла зашел и спину Георгию сжег. Боль адская. Георгий ошалел, про оборону забыл, вперед полез. Враг этим пользуется — то ударит, то укусит, то оцарапает, а то и словом нахамит.

Начал Георгий с жизнью прощаться. Силы на исходе, кричит:

— Хочу перемирия! Переговоры давай вести.

Змей, якобы на переговоры согласный, приблизился, будто для их успешного ведения, а вместо того ударил Георгию с короткого расстояния пламенем в лицо. Победоносец окривел на один глаз.

Спасло его, что у противника головы вдруг между собой законфликтовали, ужиться не могут, каждая командовать норовит, другими руководить.

Голова № 1 дает указание:

— Надо делать против Жоры правый маневр.

Голова № 2 тут же ей возражает:

— Здрассте! Это с какой стати? Только левый.

— Глупости! — встревает № 3. — Надо вверх лететь, а уж оттуда на Георгия падать.

Пока они военный совет держали, Победоносец отдышался, живой водицы испил, волшебной травкой закусил, раны зализал, вновь на белом коне скачет, копье изготовил, а головы всё еще грызутся в прямом и переносном смысле, хвать друг дружку за холку, дескать, не возражай, не возражай…

— Скорее миритесь! — вопит им хозяин, Змей Гаврилыч, — а то Жора налетит, вас же и порубит.

Решили-постановили: выполнить все военные маневры в порядке очередности — сперва правый, потом левый, далее с небес на воина упасть.

Пошел Гаврилыч маневры класть — вправо, влево, вверх крутится, будто грешник на сковородке. Устал, пыхтит, пот градом, какой из него вояка?

А головы распри продолжают. Голова № 1 умозаключает:

— Сперва на Жору надо зашипеть, потом огнем: опалить.

А у № 2 свои соображения:

— Нет, сперва надо опалить, а потом зашипеть. Такая тактика лучше.

№ 3 имеет свое мнение:

— Дудки! Шипеть и палить надо одновременно.

Змей Гаврилыч вопиет:

— Сперва, черти, меж собой разберитесь, а потом мной командуйте.

Пятится он от Георгия Победоносца, бой не принимает.

— Трусишь?! — кричит воин.

— Вот и нет. Погоди немного. Мои головы окончательный вариант высчитывают.

Тройка знай себе заседает. Собрание-совещание устроили. Повестка дня из трех вопросов. Вопрос первый — моральное поведение головы № 1 в быту, вопрос второй — служебное соответствие головы № 2, вопрос третий — увольнение головы № 3 в связи с сокращением штатов.

Белый конь налетел, Георгий копьем ударил, сократил голову № 1 навеки.

Змей Гаврилыч даже рад этому обстоятельству, хоть и больно.

— Вас теперь две осталось. Теперь вам проще решать, как войну вести.

— Надо вперед лететь, — твердит № 2.

— Нет, назад, — возражает № 3.

Георгий опять ударил и снес № 2 будто сорную траву.

№ 3 глаголет на весь белый свет:

— Я теперь № 1. А меня самый глупой считали. Ошиблись. Нападай, хозяин, задом.

— Позволь, как это задом? — не понял хозяин. — Я задом воевать не умею. У меня там пламя не идет.

— Разговорчики! — кричит № 3. — Под военно-полевой пойдешь. Это будет стратегическая хитрость. Всю жизнь как нападали? Передом. А мы — обратной частью.

Змей развернулся и на Георгия задом попер. Победоносец посмеялся, изловчился и снес № 3, будто ее не было.

— Конфликт окончен, — прошипел Гаврилыч и копыта отбросил.

Не успел его победить, из конторы туча Змеев прет, солнце закрыла.

Кричат:

— Наших бьют! Сокращение штатов! Не позволим!

Обернулись трехголовыми все, кто был трижды проклят, трижды проворовался, трижды проходимец, все трехличные, троеженцы, трижды пропойцы.

— Сдавайся, Победоносец! — требуют конторские. — Мы уже наверх депешу дали, что тебя победили и даже премию за досрочную над тобой победу получили.

— Приписки! — ответил воин.

Начал он контору ту рубать. Ссек голов меньше, чем хотелось бы, потому что у них на сто человек всего две головы пришлось, и те с трухой. Не было у новоявленных настоящих бойцовских качеств, были они какие-то чахлые, ширпотребовские, под копирку деланные, чуть копьем тронь — сами на землю падали, вдребезги бились, парами и туманами исходили. Дохли, приговаривая:

— Хоть ты нас и одолел, но справку о победе мы тебе не дадим. А без нее тебе ратный подвиг не засчитают.

Тут сразу в колокола ударили. Победа! Кончилось иго канцелярское.

Девицы к Георгию бегут, цветы несут, мужики чаркой потчуют. Радость общая. Доехал до белой березы, русской царевны, превращенной чертом в дерево, глянул — у березы Марина стоит и плачет. Голосит, воет:

— Змеюшка ты мой, Гаврилушка ненаглядный! Суженый мой! Как же я без тебя жить-то буду?

Схватила хворостинку и на Георгия Победоносца бросилась:

— Зачем убил?! Почему в загс на аркане не привел?

Исхлестала воину всю спину, обессилев, на травку села.

Пожалел ее Победоносец. Говорит:

— Марина, а Марина…

— Чего тебе?

— Не плачь.

— Отстань.

— Найдется тебе жених.

— Кто? Часом, не ты ли?

— А чего? Может, и я. Только я заграничному галантерейному обхождению с дамами не обучен.

— Не беда.

— Танцы-шманцы не умею.

— Обойдемся.

— Ну, тогда пошли.

— Куда?

— В церковь.

И пошли они под венец. И стала Марина ему верной женой, и не было у нее к нему никаких обид, кроме одной: очень уж она любила, чтобы в избе паленым пахло.

А конторские, черти, ведь правы были: победу ту Георгию без справки не засчитали. Признали недействительной.

ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП.

1.

Ударил гром, сверкнула молния, начался очередной всемирный потоп.

— О всяком зверье заботишься, а на людей тебе наплевать! — крикнули Ною с земли.

Ной обиженно шмыгнул носом: «Не ценят старые кадры» — и поплелся на капитанский мостик.

Утконос, пингвин, кенгуру, олень сразу полетели за борт. Но попробуй выкинуть африканского льва! Он визжал, царапался, кусался. Его вытурили пинками. Слона выволокли из трюма лебедкой. «Майна! Вира!» — раздавалась команда. Удава срубили вместе с мачтой. Долго гонялись за несознательной мартышкой, хоть она и претендовала на родство с начальником погрузки. Породистая йоркширская свинья не могла найти себе убежища даже на камбузе.

Затем сотрудники стали в цепочку и, по горло в воде, организовали бесперебойную подачу на ковчег документации, дабы на горе Арарат не начинать не голом месте.

— Слава богу! Финансовый отчет спасли! — ликовали служащие. — В первый потоп вся документация погибла. И это до сих пор сказывается на развитии человечества.

По ходу дела возник вопрос: брать бумаги в одном экземпляре или в двух?

— Каждой твари по паре! — раздалась команда.

Портальный кран задыхался от усталости. Ковчег осел так, что скрылся плакат: «Встретим потоп на высоком уровне!» Началась паника.

— Но что такое один ковчег в наши времена? Теперь нужна целая армада.

— На капитальном ремонте, — деловито буркнул Ной.

А вода все прибывала. Ной не растерялся, подводил ковчег прямо к учреждениям, упираясь носом в окна, что позволило значительно облегчить погрузку.

— Документацию спасли! Пора подумать о людях. Тащи сюда их личные дела!

Каждый принес тяжелый тюк: свое личное дело.

— Сами-то садитесь, сами, — волновался Ной.

— Нет, нет! Не бумажные, не размокнем.

Жалобно рычали промокшие до ниточки львы, скулили собаки, умоляюще шипели змеи, по горам бумаг прыгали обезумевшие козы, но на борт не лезли, сознавая, что есть вещи поважнее. А слон даже помогал грузить архивы. Дельфин — истинный друг человека — поднял со дна оброненную кем-то справочку. Возник спор: чьи в первую очередь грузить личные дела, зверей или людей, но зверолюбам дали по рукам, ибо каждому известно, что человек — царь природы. В первую очередь пошла документация на детей.

— А как же мы будем хранить на Арарате бумаги? Ведь их разворуют в первую же декаду.

Выбиваясь из сил, погрузили шкафы. На вытянутых руках принесли сейфы с электронными замками.

— Ну, теперь люди.

— А на чем мы будем писать? Погрузили столы.

— А на чем будем сидеть, пока не наладим производство стульев?

Погрузили стулья.

— Чернила давай, чернила! Да скрепки тащи. Как можно жить без скрепок?!

— Стой, а как же звери?! — вскричал Ной.

Ему бросили на палубу сибирскую кошку, чтобы в длинном пути отгонять крыс от годового баланса.

— Поберегись! Отчаливаю! — истерично заорал Ной.

Ковчег тяжело отошел. Сразу же во всю мощь заработали помпы. На реях, как флаги, сушились подмокшие ведомости. С берега, по горло в воде, облегченно-прощально махали руками люди.

2.

Когда Ной благополучно прибыл на гору Арарат и на собственном горбу втащил в пещеру все тюки с бумагами, он потом долго плакался, что этим непосильным трудом подорвал свой старческий организм. Ной ревел как белуга, вспоминая погибшую цивилизацию, и просил всевышнего поставить перед Адамом вопрос ребром о сотворении человека.

— Я не хочу больше иметь с ними дело! — кричал бог. — Они бюрократы.

— Может быть, еще раз попробуешь? — просил Ной.

— Нет, с меня хватит. Пусть сами как знают.

— Но они же все твои дети! Одумайся! Они многого достигли. Они создали порох и Библию.

— Повторяю: я не хочу больше о них слышать, раз для них бумажка дороже жизни.

— В таком случае я выхожу на пенсию, — пригрозил старина Ной.

— Ну и пожалуйста! — развел владыка крылышками. — Катись к чертовой бабушке. Давай заявление. Я подпишу.

Вот так люди сами себя обрекли на безлюдье. Гуляли по голой земле сквозняки, волны ходили вокруг света. Долгий-долгий путь предстоял человеку. Пока появятся земноводные, пока не выйдут на сушу, пока научатся лазать по деревьям, пока разучатся… Скучно было на земле. Скучно и отвратительно.

Семь дней и ночей пролежали бумажки в пещере, жалкие, как мокрая кошка. На восьмые сутки Ной забежал в пещеру, увидел, что бумажки подсохли, повеселели, залоснились и сложены в аккуратные стопки. А годовой баланс вообще поднял голову и лежал такой пухленький, как будто не было длинных морских перевозок, двенадцатибалльного шторма и прочих катаклизмов. Тесемки его были завязаны кокетливым бантиком.

— Чудеса, да и только, — хмыкнул Ной.

Через семь дней и ночей бумаги окончательно вернули себе респектабельный вид. И когда Ной входил, смотрели на него важно, независимо, подчеркивая, что они — пуп земли. К годовому балансу уже было вообще невозможно подступиться.

Еще через семь дней и ночей в пещере появился маленький, сухонький человечек, который бойко водил пером по бумаге.

— Что я вижу? Привет тебе, о Пятница, от Робинзона Ноя! — вскричал Ной, становясь на колени. — Благодарю тебя, всевышний! Все же ты человек! Сжалился и сделал чудо!

— При чем здесь всевышний? При чем здесь чудо? И вообще кто вы такой? Почему врываетесь без стука?

— Я Ной.

— А я начальник этой канцелярии. И, слава богу, всевышний к моему созданию не имеет никакого отношения. Меня породили эти бумаги.

— Значит, ты бумажный червь? — разочарованно спросил Ной.

— Не червь, а бумажный человек.

— Неужели эти бумаги имеют такую силу? — усомнился Ной.

— Раз есть бумаги, их кто-то должен обслуживать. Приводить в порядок, регистрировать, реагировать.

— Но это же мистика на чистом сиропе! — воскликнул Ной.

Пока они разговаривали, народились еще несколько человечков и молча уселись за столы.

— Извините, я задержался по не зависящим от меня обстоятельствам, — сказал один из них.

— Чтобы это было в последний раз, — заметил начальник. — Всемирный потоп — неуважительная причина.

Пока оформляли Ною прописку, уже забегали курьеры и застучали на машинках секретарши. Начальники отделов отвечали на телефонные звонки, у касс очередь — выдают зарплату, и уже кто-то созывал производственное собрание, посвященное подведению итогов за послепотопный период. Дальше жизнь начала триумфальное шествие по всей земле.

Когда человек окреп, началась активная переписка между континентами и внутри них. Сначала входящие и исходящие переносили голуби, но вскоре этот дедовский способ перестал удовлетворять постоянно растущие потребности. Появились самолет, пароход и радио. Нужны были сейфы, чтобы хранить особо важные документы, — тяжелая промышленность получила большой толчок для своего развития. Расцвела торговля: у одних была бумага, но не было чернил, у других были гусиные перья, но не было промокашек. Люди, которые особенно поднаторели в писании бумаги, со временем стали писателями и журналистами и изводили тонны бумаги, критикуя бумагомарателей. Так возникла цивилизация. Бумаги не могут лежать без движения, им нужны все новые и новые рынки сбыта, — пришлось открыть Америку.

Потом Арарат утратил свое значение центра, каждый дул в свою дудку, начались войны, что соответственно закреплялось на бумаге в виде объявлений войны, или мирных договоров, или победных реляций.

А вы говорите — бумага!

ТРАКТАТ О ЖИВОЙ ОЧЕРЕДИ.

Раннее утро. Моросит мелкий дождь, пополам с противным мокрым снегом. Или солнечный день, но морозный ветер иголками тычет в лицо. Но в любую погоду — в зной и в холод — мы собираемся вместе, чтобы снова и снова подтвердить свою принадлежность к очереди.

У очереди своя жизнь, сложная и многомерная. Очередь строга и безжалостна, требует от тебя жертв и забирает в свою власть целиком. Ты уже не принадлежишь самому себе, ты ее раб, иначе она тебя отвергнет, отторгнет, отринет и выплюнет из себя, словно кит пророка Иону. Попробуйте, например, однажды не прийти отметиться, попробуйте отозваться об очереди неуважительно — и вы будете никто и ничто, она вычеркнет вас из своих рядов.

Очередь сильна, но она сильна такими же, как ты, вы, он, она, они. Ты — ничто, она — все. Поэтому поклоняйся ей, однако держись с достоинством, не лебези, не мельтеши, не падай ниц.

Контакты, узнавание, притирка, подгонка друг к другу, чувство локтя, вписание в общую массу не всегда проходят благополучно. Иногда возникают самые неожиданные конфликты. Например, вы спрашиваете:

— Кто последний?

Вам с презрением отвечают:

— Последняя у попа жена.

— А кто крайний?

— Вот это уже другое дело. Однако вы вновь обратились не по форме. Следует сказать: «Скажите, пожалуйста, кто крайний?» Слово «кто» непременно должно предшествовать слову «крайний». И «пожалуйста» обязательно, все-таки не к баранам обращаетесь. Однако и в приличиях следует знать меру: кое-кто вместе с «пожалуйста» употребляет и «будьте добры». Это лишь перевод времени и пускание слов на ветер.

У очереди свои писаные и неписаные законы. К числу писаных законов относится строгая субординация, превосходство впереди стоящих у прилавка над сзади стоящими. У очереди есть правила и менее регламентированные, относящиеся более к области этикета. Очередь легко восприимчива к обидам, неспособна к юмору, невосприимчива к критике, своим обидчикам она не прощает, зато отличается истинным демократизмом, твое место свято, занимаешь ты его раз и навсегда, тебя не обойдут, не обскачут, не подсидят, твой порядковый номер навечно вписан чернилами на скрижалях очереди в руку или ногу, спину или живот. Все, что от тебя требуется: ждать и время от времени приходить на проверку, не дерзить очереди, не толкаться, не ставить приятеля или родственника впереди себя с дурацкими словами: «Он здесь стоял», хотя и ежу ясно, что он не стоял, не стоит и не будет стоять.

У очереди есть свой лидер, первый среди равных, это тот, кто стоит у самого прилавка. В силу своего положения он вправе делать замечания сзади стоящим: «Тетя Мотя, что вы прете?», «Не лезьте, как на буфет!», «Вот народ, совсем совесть потерял!» Ему многое простится, ибо он прошел путь от начала до конца, его ноги устали, тело в ссадинах от толкотни и острых локтей. Положение лидера не столь уж прочно, как может показаться. Нередко бывало, что очередь, взбунтовавшись, выходила из повиновения, производила переворот: последние становились первыми, первые — последними. Лидер слишком занят прилавком, чтобы уследить за заговорами и интригами, которые плетутся сзади.

Самое прочное положение у тех, кто стоит посредине: и к прилавку близко, и от хвоста далеко. В средних можно жить спокойно, хотя, конечно, очередь движется и средние рано или поздно становятся первыми.

Но рассмотрим порядок возникновения очередей и процесс их становления. Часто они возникают сами по себе, без всяких видимых на то оснований. Еще вчера очереди не было и в помине, а сегодня она уже бурлит полноводной рекой, хотя ничего не дают и давать не будут, директор магазина просит всех разойтись, очередь растет тем быстрее, чем больше аргументов приводит директор. В сердцах плюнув, директор уходит, а очередь остается, ее организм исправно функционирует, люди пишут номера, запоминают друг друга в лицо и по одежде, дабы не вклинился посторонний. Кстати, об одежде. Опыт гласит, что разумнее всего ее не менять, всегда быть в одном и том же костюме или пальто. Всякие переодевания лишь ведут к путанице и неразберихе: или вы кого-нибудь не узнаете, или вас турнут в три шеи. Известен случай, когда какой-то авантюрист, стоявший в очереди под номером 666, наклеил усы и бороду, как у номера 312, дабы занять его место, но был с позором разоблачен и изгнан. И еще о доверии. Однажды к большой очереди за апельсинами подошел гражданин лет пятидесяти и стал пробиваться к прилавку.

— Куда прешь? — спросили его.

— Я занимал.

— Покажи свой номер.

— А зачем?

— Ну как же! Вдруг ты самозванец. Где твоя цифра?

— Мой номер 5, но показать его не могу.

— Почему?

— Неудобно.

— У тебя что, рук нету?

— Есть, только там номер на ковер записан.

— Писал бы на ноге.

— Там очередь на цветной телевизор.

— Спина есть.

— Там мебель.

— Грудь?

— Холодильник.

— Живот?

— Дубленка. Граждане, так мне брюки снимать или нет? Ниже спины очередь на апельсины записана.

— Не надо. Верим.

Гражданин взял апельсины и ушел. Его ехидный смех еще долго звучал в ушах, ведь на том деликатном месте у него ничего написано не было. Вот и доверяй после этого людям! Отсюда мораль: доверяй, но проверяй!

Пилоты полярной авиации рассказали один любопытный факт. Пролетая над тайгой, они заметили внизу какое-то огромное длинное существо, похожее на сороконожку, при ближайшем рассмотрении оказавшееся очередью, хотя в радиусе тысячи километров не было ни одной торговой точки. Пилоты сделали посадку и спросили:

— Братцы, за чем стоите?

— За вертолетами, — ответили порядком изъеденные гнусом люди.

— Вы что, спятили? Какие тут вертолеты, откуда они?

— Да, сейчас вертолетов нет. Но в XXI веке запланировано открытие на этом месте вертолетного завода, здесь же, по слухам, будет магазин по их продаже.

Пока пилоты беседовали, из тайги выходили и выползали небритые, оборванные, едва живые от холода и голода люди. Они спрашивали:

— Где тут на вертолеты пишутся?

Рассмотрим формы существования очереди. Их, строго говоря, три, но, как и всякое сложное явление, очередь трудно уложить в прокрустово ложе формальных отличий. Классические типы таковы:

1. Видимая очередь. Это самая элементарная форма, когда люди стоят друг другу в затылок, никуда не отлучаясь. К тому же это самое краткосрочное формирование, оно быстро возникает и быстро распадается.

2. Невидимая очередь. Более высокая форма организации, людям не обязательно стоять часами и сутками друг за другом, а, записавшись и получив свой порядковый номер, они разбегаются по другим очередям. Эта очередь не видна наяву, не шумит у входа в магазин, но это не значит, что ее нет, как раз наоборот — невидимые очереди наиболее жизнеспособные, создаются они не на день-два, а на месяцы и годы. Ты работаешь, строишь мост или электростанцию, врачуешь людей или летишь в космос, ты женишься или разводишься, а очередь движется. Когда-то дворянские недоросли так получали очередные чины в привилегированных воинских частях. Сынки гоняли чаи с папеньками и маменьками в своих имениях, а чины им шли.

3. Смешанная форма. Многоликая, неуловимая по форме и содержанию очередь. Сегодня она видима, завтра переходит в разряд невидимых, и наоборот.

Очередь, едва возникнув, стремится остаться на вечные времена. В этом смысле поучителен опыт очереди за бритвенными помазками в городке Н. Отоварившись помазками, эта очередь не рассыпалась в пух и прах, не исчезла с лица земли, не самоликвидировалась, они сообща стояли потом за зубными щетками, за шнурками к обуви, за носовыми платками. Вскоре интересы стали шире и культурнее. Кто-то предложил: «Давайте вместе сходим в кино». И в строгом порядке, один за другим, стали к кассе в кино. Потом ходили в театр, в музей, ездили за границу, стали дружить, поверять друг другу сердечные тайны. Все жили общими интересами, никогда не расставались, и этот коллектив по интересу всем ставили в пример. Про них говорили: «Да, это очередь живая».

Отдельные лица смотрят на очередь с презрением. Дескать, мы не имели и не будем иметь к ней никакого отношения. Это — самообман. Уже с самого рождения человек связан с очередью крепкими узами. Он ждал очереди в детсад, потом в образцово-показательную школу, более того, он ждал своей очереди появиться на белый свет: сегодня родился Иванов, завтра — Петров, потом Сидоров, а уж за ними — ты. В зрелых летах человек ждет повышения по службе, дня регистрации в загсе, путевку в санаторий. Вовсе не следует понимать очередь утилитарно, формы ее существования, повторяем, весьма многообразны, она многолика. Иногда человек на каждом перекрестке кричит, что он презирает очередь, что он свободен от нее, как ветер, сам не замечая, что давно состоит в сотне самых различных очередей. И пусть себе кричит. Хорошая очередь тем и хороша, что создает иллюзию своего отсутствия.

Так что дает очередь и что она отнимает? Да, она имеет свои минусы, впрочем, она существует не для того, чтобы сделать жизнь лучше. Она для того, чтобы не было еще хуже. Она не счастье и не чудо, она — ожидание чуда, преддверие счастья.

ЗАТКНИ ФОНТАН!

РАССКАЗ В ДОКЛАДНЫХ И ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫХ ЗАПИСКАХ, ПОСТАНОВЛЕНИЯХ, ПРИКАЗАХ, ПРОПОВЕДЯХ И Т. Д.

ДОКЛАДНАЯ.

Начальнику райотдела милиции.

Полковнику Майорову.

От постового сержанта Трезвлюка.

Довожу до Вашего сведения, что во время моего дежурства обнаружилось ЧП. Фонтан на городской площади вместо воды забил пивом. Свежим, холодным, «жигулевским», неразбавленным. День был жаркий, воскресный, поэтому граждане моментально столпились вокруг струи. Пара стаканов переходила из рук в руки. Черпали и пригоршнями, и фуражками, и шляпами, а некоторые смельчаки раздевались и прыгали в фонтан. Раздавались неорганизованные шутки, прибаутки, смех. В нарушение инструкции я тут же исследовал струю, отпив один глоток. Но установить причину, почему вода превратилась в пиво, не смог. Не зная, как реагировать на этот факт, я встал в сторонке и стал следить за порядком. Фонтан оказался неиссякаемым и работает по настоящее время.

Хочу отметить, что это случилось в самый разгар кампании по борьбе с алкоголизмом.

УЧЕНАЯ ЗАПИСКА.

Доктора наук Г. Шаромыжникова.

(местный университет).

Мне и моей кафедре было поручено отобрать на анализ из фонтана жидкость, именуемую пивом, и провести ее объективное исследование по всем параметрам.

Прежде чем приступить к существу дела, хотелось бы кратко охарактеризовать деятельность кафедры, которую я возглавляю вот уже двадцать лет. За эти годы проделана огромная научная работа. Подготовлена одна кандидатская диссертация (моя) и одна докторская (моя). Издано пять трудов (моих), организовано шесть командировок за границу (моих). Кафедра получила три квартиры (мне), построена загородная дача (для меня). Куплена машина (мною). Для сотрудников приобретены столы, стулья, шкафы, наглядные пособия, в том числе скелет. Все это позволит нам в последующие двадцать лет функционировать не менее плодотворно.

Теперь о результатах анализа. К сожалению, провести его не удалось, так как взятую на пробу жидкость сотрудники лаборатории выпили, прежде чем она прошла анализ. Этот факт свидетельствует о том, что в канистре было пиво. Почему фонтан дает пиво, объяснить не можем, так как недополучили три сейфа, магнитофон, копировальную бумагу, скрепки и кнопки. Скорее всего, данную трансформацию фонтана следует отнести к разряду чудес, хотя чудес не бывает.

ОТНОШЕНИЕ.

От директора местного пивзавода т. Портера.

Председателю горисполкома т. Товарищеву.

Уважаемый Тихон Гаврилович! Как Вам уже известно, городской фонтан выдал на-гора высококачественное охлажденное пиво, которое по всем своим свойствам превосходит аналогичный сорт нашего производства. Мощность фонтана значительно выше мощностей нашего предприятия. Это обстоятельство грозит сильной конкуренцией нашей продукции. Уже сейчас она залеживается в торговой сети, хотя раньше ее рвали с руками. Начинается затоваривание. Доходы в городской бюджет упадут, ведь летом пиво на вес золота. Возникает ряд проблем, в том числе снабжение пивом начальства, ведь не стоять же им рядом с остальными в очереди к фонтану. Понадобятся персональные шланги и специальные пивопроводы в квартиры ответственных работников, а это потребует дополнительных ассигнований.

Прошу горисполком принять к фонтану соответствующие меры. Если бы фонтан забил зимой или пиво было бы хуже нашего, мы ничего не имели бы против. Но тот факт, что даже я теперь пью только из фонтана, а не свое собственное, весьма тревожен.

ОБЪЕДИНЕННЫЙ ПРОТЕСТ РАБОТНИЦ БУФЕТНЫХ ЛАРЬКОВ.

Мы, скромные буфетчицы, категорически протестуем против вмешательства темных сил природы в торговлю пивом. Наш приварок на пене совсем исчезает, потому что клиент хлещет дармовое пиво из треклятого фонтана. Караул! Грабят! Умираем с голоду!

ОБРАЩЕНИЕ ЖЕН К ОБЩЕСТВЕННОСТИ И В ООН.

Мы — жены. Наша доля — женская. Обижают нас женихи, мужья, свекры, свекрови, залетки, хахали, любовники. Вспомните Синюю Бороду. В продаже нет больших размеров платьев и босоножек, а теперь вот и дармовое пиво. Наши мужички совсем от рук отобьются. Пойдет вверх кривая разводов. Вырастет хулиганство. Кое-кто уверяет, что-де в город привалило богатство, как Ессентукам или Кисловодску, что-де это целебный источник, мол, к нашему фонтану поедут лечиться из разных краев. Алкогольная это слава. Дурная. Мы требуем, чтобы за пиво ввели двойную оплату. Хоть это и ударит по нашему же карману, однако не приведет к массовому употреблению пива.

ИЗ ПРОПОВЕДИ СВЯЩЕННИКА ПОКРОВСКОЙ ЦЕРКВИ.

Сатана не дремлет. На днях, вконец обнаглев, он подменил чистую воду в фонтане на окаянное пиво. Великий грех пригублять его! В геенне огненной будет кипеть всякий, кто направит свои стопы к фонтану. Кое-кто из прихожан будет глаголить, мол, чего же здесь греховного и сатанинского? Может, это божий промысел? Было ведь превращение божьим сыном воды в вино. Было. Но ведь то же вино, а не пиво. А от «жигулевского» по утрам так болит голова… Охо-хо… Прямо раскалывается… Так о чем я? Нет, не мог господь наш разменяться на пиво. Так обмельчать!

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ГОРИСПОЛКОМА О НЕЗДОРОВЫХ ЯВЛЕНИЯХ, СВЯЗАННЫХ С ФОНТАНОМ.

В связи с большим спросом на ковры, землетрясением в Перу, активизацией колорадского жука на картофельных полях, а также во избежание нарушений правил уличного движения постановляется:

А) фонтан заткнуть и не открывать до выяснения обстоятельств;

Б) начальника водопроводно-канализационного хозяйства, в чьем ведении фонтан, снять, а потом поставить на вид;

В) повысить бдительность ко всем прочим фонтанам, водопроводным колонкам, кранам и т. д., временно их отключив.

СТИХИ МЕСТНОГО ПОЭТА ПАБЛО ВАСЯТКИНА В ГОРОДСКОЙ ГАЗЕТЕ ПО СЛУЧАЮ ЗАТЫКАНИЯ ФОНТАНА.

Фонтан заткнут, фонтан заткнут, Ликуют люди там и тут, И воду чистую, знай, пьют. Бить пивом из земли! Какой позор! Довольных ищет — не находит взор. С задачей справился дозор! Фонтан, не надо пива — не хотим! В очередях мы лучше постоим. Давай нам воду на-гора, Крепи-ка трезвенность. Ура!

ДОКЛАДНАЯ.

Начальнику райотдела милиции.

Полковнику Майорову.

От постового сержанта Трезвлюка.

Довожу до Вашего сведения, что во время моего дежурства вновь случилось ЧП. Фонтан на набережной, заткнутый прошлым днем, выбил затычку и заработал водкой…

П/Я.

Все, хватит, довольно, баста губошлепничать — враг не дремлет, умозаключили мы однажды, а посему отныне наш ЖЭК будет для маскировки именоваться «почтовым ящиком», на воротах повесим вывеску «Горшляпа», а для отвода глаз будем выпускать паровозы.

И как у людей учредили охрану и канонизировали пропуска. Повесили плакат: «Шпион — находка для врага». Адрес расположения был туфтовый, начальство, когда хотело проверить нашу работу, искало нас по всему городу и, не найдя, успокаивалось: уж если свои не отыщут — диверсанты тем более. Стоглазый дворник Пахомыч вышагивал с ружьем вдоль забора, через каждые пять шагов кричал самому себе: «Бди, бди, бди!» — и стрелял в воздух, а мы, будто пантеры, неслышно подкрадывались сзади и орали как радио:

— Пахомыч!

— Ась? — испуганно приседал дворник.

— Эх ты, — презрительно говорили мы ему. — Опять выдал тайну. Ведь ты же теперь засекречен. Ты же теперь не Пахомыч, а Антипыч.

О появлении нового секретного объекта первым узнал американский президент. Он привел в боевую готовность флоты № 6, 7, 8, 9, 10 и т. д. Шпионы ползли к нам по-пластунски, лезли через забор, плыли на подводных лодках, летели на спутниках. На этом деле погорело пять резидентов, было выслано три недружественных дипломата и два дружественных.

Чтобы не сболтнуть лишнего, закончив мирную трудовую вахту, мы набирали воды в рот, да так и функционировали до утра. А в один жаркий день Пахомыч не выдержал и, проявив преступную слабость духа, проглотил воду, чем сейчас же воспользовалась его благоверная супруга, налетев с нежелательными вопросами:

— Пахомыч, скажи, где ты теперь работаешь?

— Пахомыча собаки съели. Я теперь Антипыч. А работаю у почтовом ящике.

— И что вы там делаете?

— Паровозы.

— Ясно, — разочарованно говорила супруга, сгорая от любопытства. — Какая твоя должность?

— Начальник. Кто же еще?

И он не врал: в целях конспирации дворник теперь именовался начальником, а начальник — дворником.

— А что же ты так мало получаешь? Может, кралю завел? Смотри! К самому пойду, — пугала жена.

— Иди, иди, — устало говорил Пахомыч, зная, что ее все равно не пустят.

Попасть в ЖЭК стало не легче, чем на ракетный полигон. Посетитель — какой-нибудь инвалид или жилец по лично-персональным делам — с недоумением осматривал высокий, на полметра выше Китайской стены, забор, собаку на проволоке, кусавшую всех подряд из-за плохого зрения, табличку у проходной: «Агентам иностранных спецслужб вход строго воспрещен!» — и попадал в ежовые рукавицы к Пахомычу.

— Здесь ЖЭК помещается? — спрашивал напуганный посетитель.

— Прикуси язык! — шипел Пахомыч. — Здесь пе/я 322264 дробь 1. Понял? Чего надо?

— Да унитаз, зараза, бастует, как докер.

Пахомыч звонил по внутреннему телефону в отдел кадров:

— Тут какой-то тип жалуется…

— Шпион? — вопрошал отдел кадров.

— Вроде бы не похож, а там кто их разберет.

— Ну пусть передает документы для краткосрочной визы.

Жилец ждал, пока выясняли его личность, год рождения, семейное положение, наводили справки о прописке, потом его обшаривал Пахомыч, отнимал спички, фотоаппарат, брал отпечаток пальца и подпись о неразглашении тайны под любыми пытками.

Чтобы починить санузел, надо было подать заявку на ремонт паровоза. Сантехник приходил в квартиру, отрекомендовывался шляпным мастером, приступал к делу. Как правило, ремонт затягивался, и слесарь оправдывался:

— Понимать надо! Дело-то сурьезное. Это вам паровоз, а не какой-нибудь унитаз.

А как-то начальник выскочил на минутку за территорию, а Пахомыч, согласно инструкции, не пустил его обратно.

— Разуй глаза! — клокотал начальник. — Это же я, дворник!

— Какой ты дворник, — возражал Пахомыч. — Ты больше на начальника смахиваешь. Давай документ.

— Понимаешь, Антипыч, забыл в кабинете. В пиджаке он.

— Мое дело маленькое, поди возьми.

Начальник сделал шаг вперед.

— Куда? — вскинул Пахомыч берданку.

— За документом. В контору.

— Ты сперва его предъяви, а потом иди, а если нет, себе звони.

Чертыхаясь, начальник набрал свой номер. Раздались длинные гудки.

— Нету на месте, где-то шляется. В другой раз приходи.

Начальник написал на свое имя заявление, стал хлопотать насчет визы совместно с другими рядовыми посетителями. Через месяц он воцарился в своем кресле, издерганный и похудевший, но репрессий к Пахомычу не применил, даже дал премию за бдительность. Поступили новые указания по ужесточению режима: все сведения были закрыты — и какой штат, и кто директор, и имя его секретарши, а особенно их взаимоотношения. В газетах о нашем домоуправлении не писали, корреспондентов не пускали, в глубине каждой раковины стояла телевизионная камера, чтобы показывать, и электронная сигнализация, чтобы фиксировать.

А с той премии беда приключалась. На радостях Пахомыч закатил с дружками прямо на работе неофициальный банкет. Гуляли за сараями. Перепились. Кто-то забаловал спичками, летний ветерок стимулировал огонь в пожар. На запах горелого примчались пожарники, но кованые ворота были на запоре, как рыцарский замок.

— Открой, сгоришь! — кричали они Пахомычу.

— Открою, тоже сгорю, — был ответ.

И подробно растолковал пожарным правила проезда на территорию автомобильного и гужевого транспорта. Они позвонили в отдел кадров.

— Пожарная команда на общих основаниях, — дали им справку, — но в виде исключения, учитывая серьезность ситуации, мы оформим вас вне очереди. Подайте заявку и приезжайте через неделю.

Пожарники плюнули и полезли на ворота штурмом. Начальник снял людей с тушения пожара и перебросил на защиту ворот, пожарников отгоняли из брандспойта. Один, самый бойкий, все-таки перелез через забор, но его отвели в особый отдел.

— Кто велел через забор? — взяли его там за грудки. — Кто позволил нарушать? Тут важные секреты.

— Так ведь спешить надо.

— А мы спешим. Уже запросили на вас рентгеновские снимки. Они прибыли, но очень подозрительные. Одни кости, а где мясо?

— Мать честная, сгорят ваши секреты!

— Пусть лучше сгорят, чем попадут в неизвестные руки. Давайте характеристики с места работы.

Одна машина повернула в пожарную часть за характеристиками, а другие завели моторы и стали с разбегу, как танки, таранить ворота. Мы их подпирали ящиками, ломами, шкафами, сейфами. Но попробуй удержи. Ворота дышали на ладан.

— Ну, голубчики, ну, братишечки, потерпите еще капельку, — молил начальник пожарных. — Анкета на вас не прибыла.

Через полчаса он гостеприимно распахнул ворота.

— Прошу! Теперь можно. Все равно все сгорело.

Пожарные ворвались во двор, увидали одни головешки и наши скорбные фигуры посреди пепелища.

— Господи! — схватились они за головы. — Зачем вам нужна такая секретность?

— Чтобы никто не узнал, как мы отстали, — ответили мы чистосердечно.

ОБЪЕКТ ДЛЯ ПРАВЕДНИКОВ.

По проекту предполагалось возвести красивое легкое здание, где много воздуха, вокруг райские кущи, во дворе столовая со вкусной недорогой пищей. Всюду колонны, террасы, лоджии. Нечто вроде санатория.

Создать рай намеревались исключительно руками ангелов, всевышний на этот счет издал строгую директиву: «Рай строить абсолютно чистыми руками, чертей к стройке не подпускать на пушечный выстрел. Аминь!».

Поначалу так оно и было, в указанные сроки ангелы приступили к делу: стучали молотки, визжали пилы, вопили дрели. Но ощущалась острая нехватка кадров, не так уж много ангелов даже на том свете, и вот тогда-то и появился на стройке чернявый, вертлявый шелудивый субъект, без мата ни слова, одет под ангела, а на голове рваная шляпа. Он подошел к апостолу Петру, возглавляющему стройку, и попросился на работу.

— А ты кто таков?

— Ангел.

— Разве такие ангелы бывают? Хороших манер не знаешь, сплевываешь прямо на пол, серой пропах. А почему шляпу не снимаешь?

— Некультурно без нее, — ответил вертлявый субъект.

Как вы уже догадались, головной убор гость не снимал лишь потому, что под ним были рожки. Маленькие, но все же рожки. Апостол Петр, естественно, о том догадывался, но поскольку, как мы уже отметили, кадровый вопрос стоял весьма остро, а рожки были надежно упрятаны, то субъект на работу был принят. Стал трудиться не покладая рук. Приволок откуда-то огромный списанный котел.

— Это еще зачем? — нахмурился Петр.

— Как же! А в чем их варить?

— Кого?

— Этих самых… раков… — лукавил субъект.

— Другой коленкор, — подобрел апостол.

В другой раз новичок припер гигантскую сковородку, жирную от подсолнечного масла.

— Зачем? — снова не понял апостол. — А на чем же их жарить?

— Кого?

— Эти самые… семечки…

— Семечки? Оставь. Дело богоугодное, ежели поклевать за душеспасительной беседой.

Вскоре новенький привел в отдел кадров своего двойника, такого же вонючего, покусанного блохами, грязного типа. И тоже в шляпе.

— Привел на подмогу, — сказал субъект.

— А зачем он мне такой сдался? Смотреть на него противно.

— Ты объект в срок сдать хочешь, хозяин?

Повздыхал апостол Петр и оформил на работу еще одного вертлявого вонючего. И тут эти типы пошли косяком. Они лезли на строительство рая всякими путями: через забор, через связи, перли нагло, как на буфет, брали отдел кадров грудью и подкупами, проникали в любую щель, даже в замочную скважину. Были они весьма инициативные ребята, хоть что из-под земли достанут, где плохо лежит, стащат, вернее, позаимствуют, толкачи они незаменимые, не то что эти лопоухие ангелы, а стройка не укладывается в сроки, ощущается серьезная нехватка стройматериалов, поэтому апостол Петр зачислил их в штат целым стадом.

По ночам апостол подолгу лежал без сна. Размышлял: хорошо ли возводить рай руками чертей? С одной стороны, это прямое нарушение инструкции, но с другой — время ли заниматься чистоплюйством, коли вот-вот должна нагрянуть приемная комиссия, а еще не сделано и то, и се. Всевышнему легко директивы издавать, продиктовал — и баста. Идеализм сплошной, а ты выйди на место, окунись в гущу жизни, тогда увидишь, что действительность далеко не такая, как бумага. Всевышний хоть и великий, но теоретик, а я практик. И для меня главное — построить рай, а какими средствами, так ли уж это важно?

Постепенно он выдвигал тех, кто в шляпах, на руководящие должности, делал их своей правой рукой, отдавал им ключевые позиции на стройке вместе с ключами, чертенята медленно, но верно выпирали со стройки ангелов, оттирали их плечами, бодали рогами, пугали хвостами. Ангелы в ужасе брали расчет, бежали куда глаза глядят без выходного пособия, дошло до того, что уволился главный конструктор, автор проекта рая, с чертями не сработался. На его место был взят гражданин Вельзевулов, который вошел в отдел кадров как к себе домой, даже не укрыв рога шляпой и поигрывая хвостом, словно плеткой. Он забросил копыто на копыто, развалясь в кресле.

Апостол Петр даже опешил от такой наглости.

— Ты кто еси?

— Диавол, — ответил гость, не таясь.

— Чего от меня жаждешь?

— Слыхал, вакансия у тебя, главным конструктором быть желаю.

Апостол глотал валидол пригоршнями. Гражданин Вельзевулов в ожидании, пока начальство оклемается, все вертел своим поганым хвостом, раскручивал его будто веревку, а иногда сооружал из него подобие петли, будто приглашал в нее лезть.

— В сроки сдашь?

— Ей-богу…

— Ты как клянешься, нечистая сила!

— Ей-дьяволу! Какая разница!

Воистину, с приходом нового главного стройка забурлила. Чертенята вкалывали даже по ночам, вернее, по ночам-то они в основном-то и работали, тогда как с рассветом неизвестно куда исчезали, но и за ночь успевали натворить очень многое.

Ночи апостола Петра стали еще тревожнее. Мысли путались. Душевные муки брали за горло. Можно ли делать доброе дело недобрыми руками? Возможно ли отстаивать правду всеми неправдами? На объекте остался трудиться всего один ангел, кладовщик, но и тому пришлось замаскироваться, надеть шляпу да приклеить хвост, корчить рожицы да выражаться по матушке. Иначе бы его тоже выжили. Успокаивал себя Петр лишь главным аргументом: вот-вот будет стоять готовенький рай. И так ли уж будет для них важно, кто возвел этот санаторий — черти ли, ангелы ли?

Закутавшись в эту мысль, как в теплое одеяло, Петр засыпал, будто невинное дитя.

И настал день, когда вошел главный конструктор с наглой ухмылочкой и доложил:

— Все.

— Что «все»?

— Готов объект.

— Ну! На неделю раньше срока! Вот молодец!

Апостол так обрадовался, что тут же облобызал главного конструктора, правда, после сплюнул.

На другой день с вышестоящего облака спустилась приемная комиссия. Возглавил ее сам всевышний. Был он в отличном настроении, изволил пожать апостолу Петру крылышко. Накануне прибытия комиссии Петр приказал чертенятам попрятаться, на глаза всевышнему не лезть, разрешил на торжествах быть лишь главному конструктору, поскольку кто-то должен показать объект комиссии, сам апостол в этих тонкостях не разбирался. По такому случаю главному конструктору сшили белоснежный хитон до пят, чтобы укрыть копыта, хвост прикрутили проволокой к туловищу, рога начисто спилили, а чтоб не вонял серой, вылили на него ведро ладана.

Всевышний милостиво допустил главного конструктора к ручке, гражданин Вельзевулов так к ней присосался, что всю руку искусал, еле отодрали.

— Истинно верует, — пояснил апостол Петр, исподтишка демонстрируя главному конструктору свой кулак.

Пошли на объект. Там всевышний увидел гигантские котлы, в них что-то чавкало и переливалось, качались стрелки на приборах, указуя перепад температур, в кучах лежала смола, чуть дальше стояли огромные раскаленные сковородки, такие горячие, что хотелось лизнуть их языком. Здесь же был набор всевозможных пыток: «испанские сапоги», розги, гильотина, прочий ассортимент. В саду вместо роз росли шипы, на деревьях вместо плодов пустые бутылки, всюду наплевано, накурено.

Всевышний схватил апостола за грудки:

— Ты что построил, такой-сякой?

— А что? А что?

— Ты что мне вместо рая подсунул?

— Что?

Апостол прикидывался. Он давно уже все понял. Обвели его треклятые чертенята, обмишурили. Возвели ад вместо рая. Апостол бубнил:

— Ну и что? Пусть. Зато в сроки. А рай бы мы не успели.

— В сроки, но ведь ад! — кричал всевышний. — Где твой главный конструктор? Живо его сюда, я его сейчас перекрещу.

Хватились, а главный конструктор уже на заборе сидит, рожи строит, даже рога, сволочь, успел отрастить.

— Вельзевул! — ахнул всевышний, но даже крест не успел сотворить, ссыпался дьявол за территорию, в какую-то нору юркнул. Лишь серой навонял. Всевышний отчихался и сказал: — Беда! Ну и беда! Я ведь по всему свету раструбил: рай готов, к нам уже праведники едут. Что будем делать?

Апостол Петр буркнул:

— Рай, ад… все это относительно. Зависит от мировоззрения.

В это время в ворота постучались первые праведники, благостно улыбаясь.

— Отворять? — вопросил Петр.

— Отпирай, — махнул всевышний рукой.

КОКОС НУЦИФЕРА.

Во вверенном мне дворе из деревьев в наличии имелась одна-единственная липа, но без «липы».

Когда началась кампания по озеленению, я, дабы утереть другим дворам нос, объявил во всеуслышание, что, несмотря на суровые климатические условия среднерусской возвышенности и ряд других объективных причин, под моим личным руководством и при неусыпном внимании у нас растет кокосовая пальма и что наш двор самый красивый.

Сообщение произвело фурор среди соседей и соседей соседей.

— Ура! Пальма есть, райские кущи не за горами…

И, отложив на завтра то, что можно сделать сегодня, помчались глазеть на официальное открытие заморской диковины.

— Где? Где пальма? — вертелись головы вокруг своей оси.

— Ослепли, что ли? — сочувственно спросил я. — Да вот же! Помните? «В пустынных степях Аравийской земли три гордые пальмы счастливо росли…».

И я с гордостью указал на знакомую с детства липу.

— Это липа, а не пальма, — возражали все.

— Протрите глаза! Вот табличка! — возразил я. — Читайте: «Пальма. «Кокос нуцифера». Растет в тропиках по берегам материков и островов. Достигает 30 метров высоты…» Видите ее девичий стан? Слышите шелест ее листьев? Чувствуете ее свежесть?.. Есть! Есть пальма, и никаким скептикам ее не опорочить.

Все громко молчали и терли глаза на предмет снятия с них пелены. А кое-кто вообще закрыл их, чтобы лучше видеть.

— Вижу! Вижу! — наконец взвизгнула тетя Дуся, когда растерла глаза до крови. — Вон и мартышка по ветвям скачет. Ну и страхолюда! А морды-то, морды строит, что твой интеллигент. Кис-кис! — поманила она ее трудовым пальчиком.

— Слава богу! Хоть одна прозрела! — удовлетворенно сказал я. — Уверен: пальмы прочно войдут в нашу жизнь. Ведь одновременно с озеленением двора мы решаем и важную продовольственную проблему. Один кокосовый орех дает 8 килограммов сгущенного молока и заменяет стадо буренок вместе с пастухом. Одна пальма может накормить весь город!

Расталкивая самих себя локтями, все бросились записываться в очередь на кокосовые орехи. И только известный в местных кругах скептик дворник Пахомыч философски ухмыльнулся в бритый ус.

— А ты чего стоишь? — спросил я его. — Иль тебе орехи не нужны?

— Нету пальмы, — Галилеем уперся он.

— Как нету? Выходит, мы все слепые, а ты один зрячий? А это что? — крикнул я с надрывом.

— Какая же это пальма? Липа! Пальма у моря.

— Ах, у моря?! — сказал я. — Будет тебе море, мерзавец! Я докажу тебе, что пальма существует, растет и процветает.

Закипела работа. Экскаваторы рыли землю, машины увозили ее за тридевять земель. Не успел Пахомыч очухаться, искусственное море было сдано с оценкой «отлично» со всеми вытекающими из него последствиями. Ходили волны, дули норды и весты, а чтобы все было взаправду, раз в неделю, согласно мной утвержденному графику, разыгрывались девятибалльные штормы. С юга к морю потянулись дикари в макси-платьях и мини-купальниках, появились очереди за сосисками, местом под солнцем, лежаками и еще одна очередь за очередями.

— Ну как? — ткнул я Пахомыча в сторону моря. — Теперь у нас есть пальма, поскольку имеется море?

— Нету! — все еще галилейничал Пахомыч. — Разве море бывает несоленое?

Сразу же после этого разговора в магазине исчезла соль. Я даже спустил в воду несколько бочек кильки пряного посола и пару таранок.

И снова притащил Пахомыча на берег.

— Что теперь скажешь, Фома неверующий? Есть море? — рванул я на себе тельняшку.

Пахомыч взял пробу воды и долго плевался:

— Пересолили, сволочи!

— Придираешься. Химический состав как в Тихом океане, тютелька в тютельку. А если дело за этим — разбавим.

— На море корабли…

— Будут тебе корабли!

Началось строительство теплохода, рефрижератора, танкера, летучего голландца и ресторана «Поплавок». Я ездил за опытом, выбивал лимиты, порой сам брал в руки пилу и топор, как Петр I. Когда стали спускать флот на воду, неожиданно подорожало шампанское и церемония вылилась в копеечку. Но кто считает деньги, если идет пропаганда пальмы?

— Что теперь скажешь? — спросил я Пахомыча после открытия навигации.

Дворник полез в подштанниках в воду. Заплыл на середину, попробовал достать у моря дно, но нужен был хотя бы плохонький батискаф. Тут, согласно графику, взыграл штормяга. Маловера долго бросало с гребня на гребень, потом его чуть не переехал белоснежный лайнер под зарубежным флагом, нахлебался, бедолага, хорошо хоть, что наш младший брат — дельфин вынес дворника на белоснежный пляж прямо к моим ногам.

— Ну как, есть море? — спросил я Пахомыча. Торжествующая улыбка светила как маяк.

Чуть живой дворник обвел взглядом стрелы работающего в полную нагрузку порта, корпуса комбината по выработке китового уса, прочий приморский комплект — весь этот расцветший благодаря его сомнениям край и кивнул соленой головой.

— Есть море, будь оно неладно.

— Значит, есть и пальма! — вскричал я, упирая на логику.

— Есть, — сдался Пахомыч и потерял сознание.

Капитуляция дворника решила судьбу моря. За ненадобностью я пустил его на самотек. Оно пересохло и деградировало в болото, где обливался по́том кит и неправильно квакали лягушки. Корабли ржавели, лежа на боку, их постепенно засасывало илом, и даже сборщики металлолома не били тревогу. Только чайки посходили без воды с ума и печально кричали: «СОС!».

И липа тоже засохла, потому что соленое море подмыло ее корни.

Теперь у нас голый, пустынный, безрадостный двор.

ПЯТНИЦА.

Еще три года назад у Лены была самая благополучная семья на свете, все девочки завидовали ее нарядам, а мальчики ахали, увидев отцовскую библиотеку. Теперь все это в прошлом: и домашний уют, и мать, и отец, и библиотека. Лена ушла на заочное отделение института, поселилась на квартире и сама добывала средства к существованию. Работала гидом в экскурсионном бюро, знакомила туристов с этим огромным городом, который и сама знала плохо. Не раз ей приходилось спрашивать у прохожих дорогу, чтобы вывести туристов из какого-нибудь закоулка.

По существу, она жила на улицах этого города: днем, потому что это было ее работой, а вечером, потому что дома ее никто не ждал.

И вот однажды на улице к ней подошел молодой мужчина в коротенькой юбочке из травы и с кольцом в носу. Был он смугл, а в руках держал деревянное копье. Еще не зажгли неоновую рекламу, а солнце только что зашло, это были те короткие полчаса, которые Лена любила в этом огромном городе.

Человек с кольцом в носу сказал ей:

— Здравствуй.

— Вы кто?

— Я — Пятница.

Она ушла, потому что приняла его за обычного уличного приставалу. Он поймал ее руку.

— Тебе некуда торопиться. Тебя никто не ждет. Ты одинока.

Лена вырвала руку. Он шел рядом и говорил:

— Я пришел, потому что я тебе нужен. Хочешь, погуляем вместе?

Он повел ее по городу, отгоняя от нее диких зверей и хищных птиц.

Они выпили в парке по стакану лимонада. В десять вечера Лена поднялась со скамейки.

— Пора домой, — сказала она. — Завтра рано на работу.

— У тебя нет дома, — возразил он.

В парке, на берегу озера, он быстро соорудил из веток шалаш, постелил на землю травы и сухих листьев, сказал:

— Спи. Я буду тебя стеречь.

Ночь была теплая, и Лена отлично выспалась. В восемь утра она умылась в озере, где плавали лебеди, а потом Пятница отвел ее к автобусной остановке.

Днем у Лены было много работы, группа попалась какая-то бестолковая, плохо слушала, больше целила в магазины. Лена говорила с иронией:

— Посмотрите налево. Это наш универмаг. Там сегодня выбросили кофточки… Посмотрите направо, это магазин «Рубин», там торгуют золотыми изделиями. Можно взять хоть целый мешок…

После работы она шла, засунув руки в узкие карманы вытертых джинсов. Опасность подстерегала на каждом шагу. Вон за тем деревом притаилась рысь. Она изготовилась к прыжку.

— Мама! — закричала Лена и закрыла лицо ладонями.

Рысь взвыла от боли и рухнула на землю, сраженная могучим кулаком Пятницы. Лена благодарно погладила юношу по плечу.

— Ты успел вовремя.

— Я шел за тобой по пятам с утра. Знай, что я всегда рядом.

В субботу было много работы, суббота самый трудный день у гида. Лена устала. Змеи клубками путались в ногах, леопард скалил зубы, крокодил хищно открывал пасть. Ветки сплелись. Но появился Пятница и топором прорубил тропинку. Он повел ее на танцы. Они стояли за ажурной решеткой танцевальной веранды в парке и смотрели на эстраду.

— Танцуй! — приказал Пятница и исчез. Как сквозь землю провалился, оставив ее озирающейся среди толпы лохматых парней и аляповато одетых девиц.

Вихляя бедрами, к ней приблизился тигр. Он щелкал зубами, словно кастаньетами. От него шел запах болотной гнили, которой полны джунгли перед рассветом. А скорее всего, от тигра несло винным перегаром.

— Сбацаем? — спросил тигр, сжимая ей руку хищными челюстями. Хрустнули ее тонкие косточки.

«Я пропала, пропала! Сейчас он утащит меня и съест». Почему-то самым неприятным показалась мысль, что тигр при этом будет чавкать. Пусть ест, но не чавкает.

Тигр слегка пританцовывал на месте в такт музыки, или музыка играла ему в такт.

— Я пойду с вами танцевать, если вы не будете чавкать, — сказала Лена.

— Ты даешь, детка. Это же фирменная резинка.

И он уволок ее в круг, где вихлялось несколько львов, тигров и пантер обоего пола. Из раны в руке сочилась кровь, ее кровь, она капала на доски танцверанды, тигр высунул длинный толстый язык и, урча от удовольствия, лизал ее руку.

Танец кончился, и тигр отвел Лену к загородке. Там уже стоял Пятница.

— Почему ты меня бросил? — спросила она чуть не плача. — Почему ты меня не защитил? Ты видишь: кровь капает из моей раны?

— Это не кровь. Это твои слезы.

Он взял ее за руку и быстро куда-то повел.

— Куда мы идем?

— Никуда.

— А почему мы идем так быстро?

— Именно поэтому.

— А если бы мы шли куда-нибудь?

— Тогда можно было бы не спешить.

Они пришли к озеру, и он разложил на берегу огромные костры. Языки огня лизали небо. В этом было что-то языческое.

Лена смотрела в огонь словно завороженная. Спросила:

— Скажи, зачем ты развел такие огромные костры?

Он молча приносил сухие ветки и бросал их в огонь. Казалось, что горел весь берег. И вдруг Лена поняла:

— Ты зовешь корабль?

— Да.

— Зачем?

— Тебе пора плыть к людям.

В полночь на озере появились огоньки. Они приближались, росли, вскоре в свете костров можно было рассмотреть красивый парусник. Судно стало на якорь. Над бортом склонился капитан, сложил ладони рупором и прокричал:

— Эй, на необитаемом острове!

— Есть на необитаемом острове, — ответил Пятница.

Корабль спустил шлюпку. Матрос сильными короткими гребками воткнул ее в берег, выпрыгнул из шлюпки и подошел, широко улыбаясь. Это был тот самый парень, что приглашал Лену на танец.

— Тигр! — прошептала она.

— Ну какой же я тигр! Я морской волк, — улыбнулся моряк. — Идем!

— Не хочу! — закричала Лена.

Пятница сказал:

— Надо идти, Лена.

— Не хочу! Плыви лучше ты, Пятница. А я останусь.

Он взял ее на руки и понес в шлюпку. Мощными гребками матрос погнал шлюпку к борту парусника. По веревочной лестнице Лена поднялась на борт корабля. Звучала красивая музыка. Капитан приветствовал ее изящным поклоном. Стали выбирать якорь.

— Пятница, милый! — закричала Лена туда, где металось пламя. — Поедем с нами! Если вы его не возьмете, я выпрыгну за борт, — пригрозила Лена капитану.

— Пятница! Ты можешь подняться, если хочешь! — крикнул капитан в мегафон.

Он стоял на берегу, высвеченный кострами.

— Я остаюсь, — ответил он. — Теперь я тебе больше не нужен.

И стал гасить костры.

Они плыли пустынными ночными улицами огромного города, и запоздалые прохожие приветливо махали Лене руками.

Парусник взял курс к людям.

ШУТ.

Это было в очень средние века, когда веселые люди еще звались шутами, а не юмористами.

Холодный злой рассвет. За окном висит какое-то серое месиво, не то воздух, не то овсяная каша, порядком осточертевшая мне в армии его величества.

Из-за тумана часы на городской ратуше не видны, но я и без них знаю, что без четверти семь, ибо вот уже двадцать лет просыпаюсь минута в минуту.

Голова болит, и во рту кисло, будто я на завтрак лизал железную чайную ложку, это из-за плохого сна, когда ночь похожа на клетчатую черно-белую шаль — час сна перемежается с часом бодрствования.

Врачи говорят, что я переутомлен, что это профессиональный недуг, советуют сменить профессию и держаться подальше от сатиры и юмора, но не так-то просто ее сменить, если отдал ей всю жизнь и даже больше.

Я встаю, сопровождая подъем частыми тяжелыми вздохами.

Пью черный кофе, хотя сердцу моему оно противопоказано, покалыванием в левое плечо сердце гневно протестует против кофе, крепкого чая и прочих возбудительных напитков.

Я надеваю свой красный колпак, влезаю в остроносые загнутые кверху башмаки, натягиваю несуразное по цвету и покрою трико, открываю дверь и вываливаюсь в городской туман.

В густой овсяной каше уже барахтаются трубочисты, жестянщики, корабелы, сапожники — весь ранний люд. Они не упускают момента поглазеть на меня и покричать вслед:

— Шут! Эй, шут!

Они правы. Вот уже двадцать лет я подвизаюсь шутом у его величества. Наш монарх завел себе шута сразу после того, как дела в государстве пошли вкривь и вкось, шиворот-навыворот. Нанял меня, чтобы поднять настроение.

Итак, я шел по улицам на службу, народ кричал, указуя в меня пальцами: «Шут!» — и смеялся, не улыбаясь. Наши подданные смеются много, но без улыбок. Улыбаться запрещено. Впрочем, с тех пор, как шутовство стало моей профессией, я и сам разучился улыбаться. Смех мне осточертел, анекдоты обрыдли. Произошло пресыщение. Вот уже двадцать лет я не хожу в королевский театр на комедии, не читаю веселых книжек, предпочитаю им трагедии и мелодрамы. И если я смешу короля, то лишь потому, что мне за это платят.

Я продираюсь сквозь туман к дворцу его величества, дабы присутствовать при пробуждении государя, которое происходит ровно в 8.00.

У дворца стража обшаривает меня сонными глазами, а потом и бесцеремонными руками, ищут под одеждой карающий меч или кинжал. Удостоверившись, что оружия нет, стража кричит в слуховое окошко своему лейтенанту:

— Шут явился. Пускать?

— Личность проверили?

— Да.

— Подмены нет?

— Кажись, нет.

— Пускай скорчит рожу.

Я строю свою знаменитую гримасу: человек, страдающий зубной болью, этот коронный номер служит мне пропуском. Стража гогочет.

— Подмены нет.

Я прохожу двором, потом бесчисленными коридорами и залами и каждый раз диву даюсь: зачем королю такой огромный дворец, если его семья состоит из трех человек, а гостей он никогда не принимает во избежание переворота? За глаза хватило бы и десятка комнат, зато ведь и тепло было бы, и сухо, а эту махину никогда не протопишь, я вечно здесь мерзну, солнца тут не бывает, стены за тысячу лет вобрали в себя всю сырость на свете.

Служба у меня дрянная. Рассмешить короля трудно, характер у него вздорный, амбиции больше, чем у императора соседней великой державы, где дела идут в гору.

Пока короля одевают, я сижу на ковре и потешно чихаю. Вчера этот номер его величеству понравился, он даже изволил милостиво и брезгливо улыбнуться, впрочем, улыбаться наш монарх разучился первым в отечестве, он лишь слегка растянул в ниточку свои тонкие бескровные губы и показал плохие зубы, остальную улыбку я домыслил себе сам, у меня хорошее воображение.

Но сегодня его величество мне сказало:

— Хватит кривляться. Лучше расскажи анекдот.

— Ваше величество. Вам повезло. Есть совсем тепленький анекдот. На днях сочинил. Исключительно для вашей персоны.

Если честно, сочинить приличный анекдот удается редко, как правило, анекдоты — народное творчество. В своей жизни я придумал их немало, но ко мне вернулся один или два, а ведь удачным анекдот можно считать лишь в том случае, если он к тебе вернется, совершив путешествие через многие уста и уши, страны и границы. Кто-нибудь возьмет тебя за пуговицу, подмигнет, спросит: «Новый анекдот слыхал? Только между нами». И выдаст тебе твой собственный. Это приятно! Но, повторяю, такое бывает крайне редко. Народ привередлив, чего зря повторять не будет.

Я перестаю чихать и говорю его величеству:

— Сваха является к жениху и расхваливает ему невесту: «Прекрасная девушка! И невинна, и красива, и богата». «Неужели нет ни одного недостатка?» — спрашивает жених. «Есть один, но очень маленький. Тяжело рожает».

Ни один мускул на лице короля не дрогнул.

— Если это намек на то, что невесты моего отечества сплошь безнравственны, то я не допущу такой клеветы на вверенный мне слабый пол. Рассказывай другой, только без обобщений.

— Повинуюсь, ваше величество. Есть у меня для вас совсем тепленький.

— Изволь.

— Идет компания пьяных. Один вдруг споткнулся на ровном месте. «Ты чего!» — спрашивают его друзья. «З-за мм-меридиан з-запнулся», — ответил тот.

Король стал совсем мрачным.

— Не смешно.

— Но, ваше величество…

— Не спорь. И не смешно, и грубо. Что-то я не замечал, чтобы в нашем королевстве меридианы путались под ногами. А может, братец, ты намекаешь на то, что мои подданные пьют? Но если подданные пьют, то это свидетельствует, что у них несладкая жизнь? Это клевета. Я могу послать тебя на плаху. Ты никогда не был на плахе, шут? Тебе, братец, следует подумать над обновлением репертуара. Давай следующий.

— Человека ведут на казнь. Он вздыхает и спрашивает палача: «Какой сегодня день?» — «Понедельник». — «Хорошенькая у меня будет неделя».

Король подумал:

— О чем этот анекдот?

— Как о чем?

— Вот и я тебя спрашиваю: о чем? На что ты намекаешь?

— Вообще.

— Вообще не бывает, — сказал монарх назидательно. — Ты, конечно, имеешь в виду жестокость государя, пославшего человека на плаху в понедельник. Но что из этого следует? Что казни, начавшись в понедельник, продолжатся и во вторник, и в среду, и так далее. Кровь прольется рекой. В общем, по-твоему, я вампир. Но ты ведь прекрасно знаешь, что в нашей стране смертная казнь отменена во всех ее видах, исключая плаху, виселицу, электрический стул и гильотину. Так над чем же смеяться?

И тут я встал во весь рост, вытянул руки по швам и отбарабанил без запинки:

— К сожалению, в нашей жизни еще порой бывают небольшие, очень не частые, нетипичные, единичные, сами понимаете, отдельные, редкие, проходящие, незначительные, изжитые, словно мамонты, кратковременные, легкие, будто газель, уходящие в прошлое случаи небольших перестраховок.

Король умер со смеху.

НЕДЕЛЯ СЧАСТЬЯ.

В понедельник утром будильник сбросил Судакова на пол сильным звуковым ударом.

Взгляд на циферблат — половина девятого. Супруга еще спала, положив кукиш под щеку. Судаков заметался по комнате со скоростью девяти квадратных метров в секунду. Минута на умывание, минута на одевание, минута на кофе. Впрочем, без кофе обойдемся — нет ни кофе, ни времени.

Судаков мчался на работу, подминая под себя заснеженные кварталы. В любой прочий день на работу можно опоздать или вовсе не прийти, но только не в понедельник. Этот день святой в плане дисциплины. Опоздание даже на минуту не прощается.

Судаков юркнул в кабинет как раз в тот момент, когда считали опоздавших. Успел. Сел на крайний стул, стал есть глазами начальство и за этим делом незаметно заснул. За много лет службы Судаков выработал у себя изумительную способность: спать с открытыми глазами, честно глядя начальству в лицо и даже толково отвечая при этом на поставленные ребром вопросы.

В понедельник коллектив озадачивали на неделю. В этот раз начальник заявил:

— Эту семидневку я объявляю неделей счастья. Почему? Поясню. В прошлую пятницу я прошел по коридорам вверенной мне организации, заглянул в отделы, кстати, даже не ожидал, что их у нас так много, и был вынужден констатировать отсутствие улыбок на лицах моих подчиненных. Лики были прекрасны, но печальны. Меня это огорчило. Подумалось: счастливы ли мои подчиненные? Увы, не все и не во всем. И вот я решил немедленно ликвидировать отставание по линии счастья. Ведь человек создан для счастья, как птица для полета. Я издал приказ: все естественно и добровольно, но в обязательном порядке должны быть счастливыми к следующему понедельнику. Выполняйте.

После летучки мужчины отправились в курительную комнату обсуждать новый приказ. Судаков не курил, но ушел со всеми, ибо приказ взволновал. Надымили так, что едва видели друг друга. Оно и лучше для конспирации, тем более что высказывались разные, порой дерзкие суждения:

— Мда…

— Гм…

— Эх!..

— Ах…

— Ох…

Судаков слушал молча, лишнего не болтал, но на душе было неспокойно: еще неизвестно, как оно все обернется. Созрел план — из курилки уйти в отпуск. Поплелся с заявлением, но оказалось, что все отпуска, даже декретные, отменены до полного счастья.

Во вторник все люди живут под впечатлением понедельника. И хоть на работу уже не торопятся, однако и больших опозданий себе еще не позволяют. Понедельник еще царит в умах и сердцах. Кампания за счастье набирала разгон. К вечеру появился первый счастливый человек: лифтерша Шура. Ее повысили в должности, стала она старшей лифтершей, но после этого уже лифт не работал.

Преобразился и конструктор Игриков, выиграв в спортлото пятьдесят рублей. Однако начальство пояснило, что он не счастливый, а счастливчик, тут большая разница, эти вещи надо четко понимать, различать и не путать.

Судаков шел с работы в скверном настроении, потому что счастлив он бывал лишь по вечерам с газетой на диване, да и то если дома никого не было: ни жены, ни тещи, ни детей, ни кошки, ни собаки. Но разве об этом людям скажешь? Ведь засмеют, заявят, что это не счастье, а обывательский покой, с которым нам не по дороге.

Он шел и мыслил: что такое счастье без границ и берегов? В растрепанных чувствах завернул в пивной бар, взял сухариков, клал их в рот, заливал пивом. В баре было шумно и уютно. За соседним столом сидел Грошев, знакомый по университету, а с ним какие-то расфуфыренные девицы.

Судаков подсел к ним.

— Что такое счастье, знаешь? — спросил он у захмелевшего Грошева.

Грошев кончил философский факультет и, естественно, знал:

— Это состояние человека, которое соответствует наибольшей внутренней удовлетворенности…

Но тут его язык совсем заплелся, и голова пала на стол.

— А вы, девушки, счастливы? — стал пытать Судаков новых приятельниц.

Они мотали головами, и не понять было: счастливы ли или под хмельком. «Пожалуй, это не счастье, а кайф», — подумалось Судакову. Ему стало скучно, и он покинул бар.

Среда, как известно, центр недели, из этого все вытекает. В среду на работу приходят и уходят по собственному желанию, а если не уходят, то потому, что не приходят. В этот день стали вызывать тех, кто еще не был счастлив. Люди выходили из кабинета начальника, хватая ртом воздух, но еще не наказывали. Состоялся открытый диспут за закрытой дверью с повесткой: «Что есть счастье?» Поскольку никто не знал, свое толкование этой категории дал Гаврюхин:

— Сперва я тоже не знал, с чем его едят, это простое человеческое счастье. Был я сперва рядовым товарищем, но мне очень хотелось попасть в местком, потому что я мечтал расти над собой. Однако вы меня не избирали, на отчетно-выборном собрании за меня был подан всего лишь один голос, да и тот, не скрою, мой собственный. Другой бы успокоился, но я стал мечтать о должности председателя. Мечтал по-хорошему, без зависти, без задней мысли. И в этом году мечта сбылась. Меня избрали. И теперь, если вы спросите меня: есть ли на свете человек счастливее, чем я, то отвечу: нет, не было, не будет и не надо.

Все крикнули «ура», но как-то тихо, никто не расслышал, не было у людей полной уверенности, что Гаврюхин достиг идеала, а главное, на этом остановится.

Четверг прошел спокойно, но в пятницу над головой Судакова навис дамоклов меч. Судакова вызвали и спросили:

— Итак, дорогой товарищ, ты счастлив?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Не знаю.

— Значит, не очень. Тебе премию подкинули?

— Подкинули.

— Колбасы в буфете взял?

— Взял.

— Селедку обещали?

— Обещали.

— Вопроса нет. Вопрос снят окончательно. Чувствуешь свое счастье?

Судаков прислушался к себе. Сердце стучало ровно, душа не пела, все было обыденно.

— Не знаю.

— Плохо. Это саботаж. Ты не можешь быть счастлив или не хочешь? Сознайся.

Судаков бормотал:

— Не знаю. Я и сам не рад. У меня радикулит. Может, от него?

— Справка есть?

— Есть.

— Предъяви.

Разрешили ему по случаю болезни остаться несчастливым, но выговор все-таки влепили.

Он шел домой, ощущая в душе радостную просветленность, безбрежность, как если бы плескалось внутри ласковое теплое море. Душа пела и плясала.

Разрешили остаться несчастливым. Вот оно — счастье!

ВОЛЯ ЗОВЕТ.

40-летний разведенный мужчина, назовем его Сашей, субботним вечером сидел в своей однокомнатной квартире и слушал надоевший магнитофон. В квартире было тепло, а за окном ярилась метель, описание которой нынче можно встретить лишь в старинных романах и романсах.

Легко, как сани по снегу, скрипнула незапертая входная дверь, и в дом, шурша бесчисленными цветными юбками, вошла молодая цыганка.

— Красавчик, давай погадаю, — обратилась она к хозяину, хватая его за руку.

— Давай лучше я тебе погадаю. И позолоти ручку, — стал дурачиться хозяин.

Такой оборот цыганку не устраивал, она повернулась к двери, Саша удержал ее руку.

— Куда в такую метель? Хочешь, накормлю?

— Накорми, ясноглазый, — согласилась она.

Он помог ей снять плюшевую, порядком потертую курточку, подчеркнуто бережно повесил рядом со своей дубленкой. Она стянула с головы платок и подошла к зеркалу. У нее были черные косы, тонкий нос и быстрый взгляд.

Саша воскликнул:

— А ведь если тебя отмыть, ты будешь красавицей. Хочешь в ванну?

Она рассмеялась — будто зазвенел колокольчик под дугой.

— А что?! Наливай, красавец!

Полчаса она плескалась в ванне, а потом из-за двери раздался голос:

— Постирать можно?

— Стирай, — улыбнулся Саша.

К тому времени, когда он открыл банку печени трески и поставил на плитку кофейник, она уже облачилась в его махровый халат и развесила на батареях свои юбки, словно флаги десятка морских держав.

Саша сказал:

— Прошу к столу.

Она была, в общем, красива. Конечно, это не была красота городских женщин, холеных и ухоженных. Это было что-то другое.

— Ну и ну! У меня никогда не было такой гостьи, — признался Саша.

— Что, ясноглазый, понравилась?

— Понравилась.

Она осмотрела квартиру.

— Жена где?

— Нету.

— В командировке небось?

— В бессрочной.

— Развелся?

— Угадала.

— Почему?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Я и так старая.

— Сколько тебе?

— Девятнадцать. Для цыганки много. А тебе?

— Сорок, — еле выговорил Саша. Почему-то эта цифра всегда давалась ему трудно. — Как тебя зовут?

— Ася. А тебя?

— Саша.

— Саса, — повторила она, потому что не выговаривала букву «ш».

— Откуда ты явилась? — спросил он.

— Из табора.

— А где он?

— За городом.

— И давно?

— Неделю. Ну и холод у вас! Зверь!

— Тебе нравится путешествовать?

— Это вы путешествуете, а мы кочуем.

— Расскажи о таборе.

— Что говорить? Холодно, голодно, грязно.

— И все же нравится?

— Мы вольные птицы. Сегодня — здесь, завтра — там. Над нами нет начальства.

— Петь умеешь?

— А как же! Ведь я цыганка.

— Почему не пошла в артистки?

— У меня тоже хорошая специальность. Я гадаю.

— Чем же она хороша?

— Полезная. Каждый хочет знать свое будущее.

— А ты обманываешь.

— Нет. Я народу ничего плохого не говорю, предсказываю только хорошее. Если даже по руке увижу болезнь или казенный дом, то промолчу. Лучше что-нибудь хорошенькое совру. Зачем обижать?

— За хорошие предсказания лучше платят?

— Не только. У нас в таборе есть одна женщина, так она любит клиента попугать. Стращает его как придется. А он ей с перепугу больше дает. Откупиться от горя хочет.

— А что же ты предсказываешь?

— Кому что. Молодым свадьбу, кому постарше — квартиру. Если вижу, из себя человек культурный, то про диссертацию ему совру. И конечно, всем дальнюю дорогу сулю. Народ нынче любит ездить, особенно за рубеж. Мне для народа ничего не жалко. Я к нему всей душой.

Когда юбки высохли, она стала собираться.

— Куда ты?

— В табор. Скоро последняя электричка.

— Но ведь метель.

— Ничего. У нас кибитки теплые. Закутаемся в одеяла, сверху полушубок, друг к другу прижмемся. Хорошо спится.

— Оставайся у меня.

— А не боишься, что я тебя обворую?

— Ты и это можешь?

— Это не мой профиль, но сестренки промышляют. Ладно, остаюсь. Включай голубой экран, соколик.

Утром он отдал ей кое-что из тряпок, оставшихся от жены. «Вот и сгодились», — с грустью подумал он. Ася радовалась каждому лоскутку. Связала обновки в узел и ушла.

— Приходи, — сказал ей Саша.

Она вернулась в тот же день к вечеру, но уже без узелка. Саша понял, что тряпки она выгодно продала. Он снова предложил ей остаться.

— Иль влюбился?

— Может, влюбился. Останешься?

— Останусь, только не навсегда. Меня воля зовет.

И осталась до весны. Он купил ей красный брючный костюм и туфли. Вообразите себе смоляные косы до талии на красном фоне. Вообразили?

Весной в ней проснулась хозяйка. Ася целыми днями хлопотала, мыла, чистила, скоблила. Запретила Саше ходить по ковру и прикасаться к полированной мебели. Отвадила всех холостых дружков.

В конце мая пришел старый цыган, ее отец, с двумя чумазыми сестренками. Это была первая встреча Саши с Асиной родней. Пока он бегал за водкой, Ася мыла сестренок в ванной, визг был на весь квартал. Потом сели к столу, и они долго говорили что-то на своем языке, часто срываясь на крик.

— Переведи, — потребовал Саша.

— Табор уходит. Он за мной приехал.

— Что ты ему ответила?

— Не поеду.

— Почему?

— Не хочу.

Старый цыган плакал и объяснял, как здорово в степи, как пьянит свобода. Сестренки ревели, тянули Асю за подол, но не уговорили.

Ася стала еще реже выходить из дому, пристрастилась к магазинам, у нее прорезался портновский талант, кое-что зарабатывала шитьем. Однажды заявила, что хочет ребенка.

— Зачем он тебе?

— Мне скучно.

— Я куплю тебе болонку.

— Не хочу.

— Кошку?

— Не хочу.

— Попугая?

— Не хочу.

Однажды под окнами раздался шум и гам. Саша выглянул во двор и обомлел — на детской площадке расположился табор. Вокруг кибиток прыгали спутанные лошади, валялись пестрые узлы, было шумно и бестолково. Бесчисленные Асины братишки и сестренки бегали по клумбам босиком. Цыгане ждали Асю.

— Ася! Выходи! — кричали они.

— Закрой окно, — приказала она, накручиваясь на бигуди.

Саша заметил, что Ася даже внешне стала похожа на его бывшую жену, перекрасилась в блондинку. Часами с удовольствием рассматривала фотографии предшественницы, стараясь копировать ее одежды и прически.

Саша еще раз посмотрел в открытое окно: табор гудел, нарядно одетые соседи шли гулять, кто-то вывел из гаража машину и уехал на юг, ребятишки гоняли мяч.

Саша собрал сумку, поцеловал Асю и ушел. Вечером она нашла на его письменном столе записку:

«Не жди. Воля зовет. Твой Саса».

АНОМАЛИЯ.

Моя мама горестно всплеснула руками и с надрывом сказала папе:

— Ты только взгляни! Какой ужас! Твой сын ест левой рукой.

— И что? — пожал плечами папочка. — Пусть ест.

— Как же! Ведь левой, а не правой.

— Ну левой, какая разница?

— Не понимаешь? Все дети едят правой, а он — левой. Ну-ка, сынок, возьми ложку в другую руку, — потребовала моя бесценная мамочка.

Я повиновался, но есть стало неудобно, снизилась наполняемость ложки, ее содержимое терялось по дороге от тарелки ко рту, что показалось мне нежелательным, ведь манная каша такая вкусная. А потом я и вовсе уронил ложку на ковер и заревел.

— Оставь ребенка в покое, — сказал маме мой добрый папочка. — Пусть ест чем желает, хоть левой ногой.

Мамочка даже потеряла дар речи.

— Хочешь испортить ребенку жизнь? Ведь из него вырастет знаешь кто?

— Кто?

— Левша.

— Что же в этом страшного?

— Ты в самом деле не понимаешь или притворяешься? Ведь мир у нас какой? Правосторонний. Он будет отверженным. Малыш, немедленно возьми ложку в правую руку, если хочешь сделать карьеру. Я кому сказала! Марш в угол!

С той поры мамочка всегда садилась рядом, не спуская глаз с моих рук, обмануть ее было невозможно. Бдила. Я не наедался, злился, отшвыривал ложку, потом вообще перестал брать ее в руки, и в левую, и в правую, — объявил голодовку, но через полдня сломался, попросил маму самой меня покормить. Я стал бояться ложку, как огня. Еда превратилась для меня в пытку.

Пусть и впроголодь, но я рос, пришло время отдать меня в детский сад. Мамочка конфузливо объясняла воспитательнице:

— Понимаете, он у нас не такой, как все. Он — левша.

Воспитательница надменно подняла бровь.

— Не волнуйтесь, родительница, у нас все становятся правшами, переучим, никуда не денется.

Я внутренне содрогнулся: ну и житуха меня здесь ожидала!

Уже в обед воспитательница прибегла к силе общественного воздействия.

— Дети, взгляните на этого новенького. Какой рукой он ест?

— Левой! — хором ответила общественность.

— А какой надо?

— Правой!

— Молодцы, дети. Ну-ка, новенький, смени руку.

Я потупил голову, потому что знал: кроме конфуза, ничего из этого не выйдет — либо расплескаю суп по столу, либо вообще пронесу ложку мимо рта.

— Ты почему не ешь? — спросила воспитательница.

— Не хочу!

— Что, невкусно?

— Нет, гороховый суп очень вкусный, — заявила моя соседка по столу, белобрысая девчушка Танечка. — Я съем и еще добавки попрошу.

— И мы попросим! — раздались вокруг голоса ребятишек.

— Я знаю, почему он ест левой рукой, — сказала Танечка с очень умным видом. — Он — левша.

— Сам ты левша, — огрызнулся я.

Я молил бога, чтобы обед поскорее кончился, но он тянулся целую вечность. Как назло, подавали все новые и новые блюда, будто это был обед не в саду № 23, а какой-нибудь дипломатический раут. Мои манеры были безупречны, я ел аккуратно, не чавкал, пользовался слюнявчиком, не стучал ложкой, умело орудовал ножом, правильно держал вилку, но, увы, в правой руке, а такое не прощают.

После обеда нас усадили рисовать. Белый лист бумаги манил и звал, а цветные фломастеры были такими яркими, что я решил нарисовать космическую ракету. Снова прозвучал строгий голос воспитательницы:

— Дети, посмотрите на новенького. Он правильно держит карандаш?

— Неправильно!

— А как надо?

— В правой руке.

— А он?

— В левой!

— Молодцы, дети! Новенький, смени руку. А вообще-то ракета у тебя отличная. Если бы ты ее выполнил правой рукой, то мы бы послали это на выставку детского рисунка в Индию.

Моя стройная изящная ракета стала кривой, ее бока пошли зябью, что противоречит всем законам притяжения, зато воспитательница была довольна, она считала, что сделала еще один шаг вперед по превращению меня в полноценного человека. Я невзлюбил свой детсад № 23, возненавидел свою воспитательницу. Я смотрел на ее красивое, холодное, чужое лицо и думал: «Ничего, я тебе отомщу. Вот вырасту, женюсь на тебе и все буду делать левой рукой».

В школе мне тоже было несладко, ведь всякое отклонение от нормы приковывает внимание. Я был вынужден всегда контролировать себя, быть начеку. Это была дополнительная психологическая нагрузка. Я вырос, окончил институт, аспирантуру, однако кандидатскую провалил, потому что на защите забылся и взял указку в левую руку. Мне этого не простили.

— Так вы левша, уважаемый коллега? — насмешливо спросил кто-то из членов ученого совета.

Я смутился, переложил указку в правую руку, но неудачно, уронил, поднял, снова уронил. Раздались смешки. Из-за этого я стал говорить бессвязно, смех усилился. Я покраснел, словно мальчишка, и вовсе замолчал. На этом моя ученая карьера кончилась.

Не сложилась и личная жизнь. Моя невеста, та самая Танечка из детского сада № 23, сбежала от меня из загса, потому что я расписался в брачных документах левой рукой.

— Не хочу, чтобы наш ребенок был тоже левшой! — воскликнула она.

— Это не передается по наследству, — успокаивал я ее, но бесполезно.

Сейчас я работаю младшим научным сотрудником, ко мне, в общем, относятся терпимо, однако шефу очень не нравится, что я пишу левой рукой.

Я невольно начал хитрить, ловчить, подделываться под правшу, оставаясь в душе принципиальным левшой, но шеф меня разоблачил.

— Неискренность еще хуже. Меня не проведешь. Сразу вижу, что этот отчет написан не правой рукой, а левой. Он лучше других.

Однажды я пришел на работу с перевязанной бинтом правой рукой.

— Это еще что такое? — насупился он.

— Болит.

— Придется послать тебя к врачу.

Он сдержал свое слово.

— Что болит? — спросил врач.

— Ничего не болит.

— Ну-ка, разденьтесь.

И он стал слушать меня обстоятельно, подробно, будто читал какой-нибудь захватывающий детектив.

— Голубчик, как вы живете? У вас же нет сердца.

— Может, оно ушло в пятки? — отшутился я.

— Я не шучу. Сердца у вас нету.

— Ищите лучше.

Он слушал меня сбоку, сзади, снизу, сверху, изучал каждый сантиметр моего тела, крякал от неудовольствия, осуждающе качал головой. Наконец радостно воскликнул:

— Нашлось! Оно у вас почему-то справа.

Я летел на службу как на крыльях. Хоть что-то у меня справа, а есть.

В тот же вечер я забыл в отделе книжку, вернулся за ней, когда все уже разошлись. Под настольной лампой сидел только мой шеф и что-то вдохновенно строчил рукой. Левой. Именно ею. Это было тем более странно, что на людях он всегда работал правой. Я выступил из темноты и громко сказал:

— Поздравляю! Итак, вы тоже левша?

Он смешался, стушевался, покраснел, будто я застал его за чем-то очень неприличным. Заикаясь, он стал молить меня молчать о том, что я здесь увидел. Я пообещал.

— Увы, мой юный друг! Я тоже левша. Вернее, бывший, переучившийся в правшу. Жизнь заставила.

— И кто же вы теперь на самом деле? Правша или левша?

— Я так называемый амбидекастр, то есть человек, одинаково владеющий обеими руками, есть в медицине такой термин. Могу свободно писать и правой, но иногда мне до боли хочется взять ручку в левую. И тогда я остаюсь один, прячусь ото всех и пишу, пишу, пишу… И тогда я счастлив. Вот как сегодня. Я еле дождался, когда вы все разойдетесь, схватил перо в левую руку и, хоть писать было нечего, стал рисовать просто чертиков. Два часа подряд их рисую. О, какое это наслаждение! Рисовать так, как предопределено тебе природой. И что ж тут плохого, если мы левши? Ведь ими были и Микеланджело, и Леонардо да Винчи.

— Значит, теперь вы не будете требовать от меня перестройки?

— Напротив, я сделаю все, чтобы вы стали таким же, как и я.

— Не смогу.

— Значит, я смог, а вы — нет? Выходит, я наступил на горло собственной песне, а вы хотите спеть ее до конца? Вы что же, лучше меня? Я сдался обстоятельствам, уступил, а вы нет? Не получится, мой дорогой…

И тут я понял, что нет большей правши, чем прежняя левша.

На другой день я нашел свою бывшую учительницу, ту самую, что столь категорично, с такой пылкой страстью меня переучивала.

Я подкрался к окну ее маленького частного дома, раздвинул ветки сирени и уже издали увидел, что она сидит в своей маленькой уютной комнатке и правит тетрадки. А правый карандаш держит в левой руке.

Я не поленился и отыскал воспитательницу детского садика. Была она совсем старенькой, седенькой, ходила, опираясь на палочку. Я выследил ее, когда она пришла на почту получать пенсию. Она расписалась в ведомости левой рукой. Теперь-то она была на пенсии и могла себе это позволить.

Со мной с годами тоже произошла странная трансформация: я разучился писать левой и не научился правой.

А МАЛЬЧИК-ТО ГОЛЫЙ!

Вы, конечно, читали у Андерсена сказку «Новое платье короля»?

Помните, что мошенники портные сшили королю платье из ничего, из воздуха, из одних, как мы сейчас выражаемся, приписок, а его величество, не разобравшись, изволил выйти на улицу, мягко говоря, в костюме… Адама. И все наперебой восхищались новым платьем высокой особы.

Лишь какой-то мальчик, не ведавший, что такое подхалимаж, позволил себе крикнуть:

— А король-то голый!

А что было с мальчиком дальше? Какова его судьба? Об этом великий сказочник, увы, умолчал.

Я дерзнул продолжить сказку.

…Мальчика схватила на месте королевская стража. Начались допросы:

— Мальчик, кто научил тебя кричать, что король голый?!

— Никто, — плакал мальчик.

— Почему же ты так кричал?

— Король был голый.

— Но ты обратил внимание, гадкий мальчик, что никто, кроме тебя, так не крикнул? О чем это свидетельствует?

— Может, никто не заметил, что он голый?

— Значит, по-твоему, все, кроме тебя, слепые?

— Отпустите, дяденьки.

Потом трясли родителей мальчика, и тоже безуспешно. Отец мальчика был вполне добропорядочный горожанин, а его мать была фрейлиной при дворце; в общем, мальчика пришлось освободить. Стража даже плакала, когда его отпускали.

Шли годы. Мальчик превратился в юношу, вежливого и аккуратного. У него были прекрасные манеры и воротнички.

В двадцать лет он поступил в университет, и на одной веселой пирушке друзья вспомнили историю с голым королем. Попросили рассказать подробности.

Мальчик (мы его будем звать так по-прежнему) озадаченно поднял брови.

— Какого голого короля вы имеете в виду?

— Ну как же! Ты тогда еще стал героем дня. Мы тебе все завидовали: ах, какой смелый мальчик! Все молчат, а он кричит, что король голый.

— Но разве король был не одет?

— Гол как сокол.

— Я ошибся, друзья. На его величестве были плавки. Наш уважаемый монарх не из тех особ, что разгуливают по улицам в чем мать родила. Плавки — это все-таки одежда. Пусть минимальная, но одежда.

В двадцать пять лет мальчик женился на милой фрекен из семьи бургомистра, а также кончил университет. Перед ним открылись все парадные двери.

Однажды к нему в дом пришли гости, нарядно одетые и с детьми. Пили шампанское, а потом мужчины уединились, и началась доверительная беседа вокруг старой истории с голым королем. Декан университета, вручавший мальчику диплом магистра, расстегнул фрак на своем толстом теле, закурил шикарную сигару и сказал:

— Когда наш король шествовал по улицам в костюме Адама, я стоял случайно рядом с тобой, мальчик. А когда ты закричал, я вздрогнул, но не от испуга, от радости.

— Чему же вы радовались, метр? — спросил мальчик, подняв бокал и долгим взглядом следя за переливами золотого, как небо на закате, вина.

— Я радовался, что нашелся хоть один человек, который отнесся к реальному вполне реально. Я верю в твою звезду, мальчик.

Мальчик поставил бокал.

— Благодарю вас, метр, но хотелось бы внести некоторые коррективы в столь дорогие вашему сердцу воспоминания. Дело в том, что его величество не были голым. Они были в пижаме. И все разговоры о том, что король был голым, мне хотелось бы пресечь самым решительным образом, тем более в моей квартире.

В тридцать лет у мальчика родились дети. Теперь он уже утверждал повсюду, что его величество был одет в приличествующий случаю камзол вишневого цвета и плащ, на голове имел шляпу с пером, а на ногах васильковые башмаки с изумрудами. Мальчик написал королю покаянное письмо, в котором просил у него прощения, копию текста обнародовал в печати.

А когда мальчика пригласили во дворец на аудиенцию, он снял с себя одежды и пошел в чем мать родила. Король увидел его в окно и закричал со смехом:

— А мальчик-то голый!

СЛУЖЕБНЫЙ ГОРОСКОП.

Чтобы узнать человека, с которым вместе работаешь, мало съесть пуд соли, мало изучить его трудовую книжку и исследовать под микроскопом диплом. Не дают полной гарантии анкеты с сотней вопросов, и даже модные нынче тесты не уберегают от ошибок. Следует иметь под рукой гороскоп: только с его помощью можно выработать единственно правильное отношение и к начальникам, и к подчиненным. Гороскоп послужит также практическим руководством отделам кадров при приеме на работу.

ЕДИНОРОГ (22 декабря — 20 января).

Знак Земли. Под ведомственным покровительством Сатурна. Человек, родившийся в этот период, имеет упрямый характер, ничто не может его заставить свернуть с утвержденного верхами пути, поэтому он незаменим в качестве «толкача». Годится для работы в кожевенной, молочной, трикотажной и деревообрабатывающей промышленностях. Однако любит традицию, консервативен, а посему для внедрения новой техники не годится. На службе гармоничен союз Единорога с Девой, его секретаршей, молодой и симпатичной особой. А вот между ним и Раком может возникнуть конфликт из-за пива.

ВОДОЛЕЙ (21 января — 18 февраля).

Знак Воздуха. Под председательством Сатурна и Урана. Отсюда двойственность: Сатурн — планета грусти и воспоминаний, обрекает Водолея на покорность судьбе и начальству, Уран — планета действия, заставляет человека дерзать, однако дерзость не простирается до желания занять пост своего руководителя. Водолей человечен и достоин избрания в местком, ненавидит рутину и способен возглавить заводской БРИЗ. Водолею за неделю удается выполнить месячную работу (незаменим при штурмовщине).

По работе благоприятен контакт с Быком, однако союз порой заканчивается ссорой из-за льготной путевки на юг, а Бык, как известно, бодается…

РЫБЫ (19 февраля — 20 марта).

Знак Воды. Под непосредственным покровительством могущественного Юпитера и высокопоставленного Нептуна. Характер таинственный, интуиция тонкая. Рыбы часто поражают окружающих своим ясновидением, у них, что говорится, собачий нюх. Из Рыб получаются хорошие работники вневедомственной охраны и вахтеры, зорко стоящие на страже государственной собственности.

— Эй, что несешь под полой, такой-сякой?

— Пусто. Хоть обыщите.

— И так тебя насквозь вижу. Окорок, канистру олифы, двести метров кабеля.

ОВЕН (21 марта — 20 апреля).

Знак Огня. Покровитель великий Марс. Характер сильный, натура властная, порой отсутствует такт. Они врожденные руководители общепита, магазинов, сапожных мастерских, прачечных и других предприятий сферы обслуживания.

Овену рекомендуется сотрудничать с Водолеем, потому что Водолей отличается большим терпением и вряд ли будет писать на начальство анонимки за использование служебного положения в личных целях.

ТЕЛЕЦ (21 апреля — 21 мая).

Знак Земли. Покровительница Венера. Существо сложное. Знаку Земли он обязан здравым смыслом и почтением к инструкциям, однако Венера сбивает Тельца с правильного морального пути. Он любит материальные блага и расточителен, следует держать его подальше от материальных ценностей. Заводит знакомства с людьми влиятельными, данное обстоятельство следует учесть тем, кто собирается вынести Тельцу наказание за неявку на работу. Вдруг Телец в тот день с какой-нибудь крупной Рыбой ездил на рыбалку?

БЛИЗНЕЦЫ (22 мая — 21 июня).

Знак Воздуха. Под эгидой Меркурия.

Близнецы любопытны (в референты и секретари не годятся), держат нос по ветру (качество, необходимое синоптику). Этот знак дает самое большое число гениев и талантливых людей в области науки, литературы и искусства. Близнецы становятся писателями, даже не умея писать, художниками вне зависимости от способности к рисованию, музыкантами, даже если не владеют инструментом. В науке им легче выдать идею, чем осуществить ее. Как правило, открытия делают Водолей, Бык, а Близнецы лишь ставят свои подписи. Возможно творческое содружество Близнецов со Львом, если, конечно, Лев не съест их за гордыню.

РАК (22 июня — 22 июля).

Знак Воды. Покровитель Луна. Рак скрытен, странен, непонятен. Ему порой чужда логика. Он легко может сделать приписку к плану, которую не обнаружит ни одна комиссия. Живет по каким-то ему одному понятным законам (чем не заводской плановик?). Рак интересный собеседник, потешит анекдотом даже в рабочее время. Его любимый анекдот: «Приходит муж домой, а жена вышла… замуж».

Для Рака желателен контакт с Быком, Скорпионом, а с Девой в разумных пределах. Со Стрельцом у Рака много общего, но возможны идейные расхождения из-за квартальной премии.

ЛЕВ (23 июля — 23 августа).

Знак Огня. Покровитель и заступник во всех передрягах Солнце.

Лев — центральная фигура Зодиака. Он сверкает, царит, способен осуществлять любое представительство: восседать в президиуме, резать ленточки на открытии объектов и выставок, награждать юбиляров, провожать на пенсию. Главная черта характера — доброта. У Льва всегда можно выбить командировку на юг в летний сезон. Он живет сам и дает жить другим, конфликтует лишь со Стрельцом из-за склонности последнего к критике, что, естественно, кончается печально для самих Стрельцов — не зря ведь говорится, что нет смысла критиковать Льва: страху много, радости мало.

ДЕВА (24 августа — 20 сентября).

Знак Земли. Покровитель Меркурий. Рожденные под этим знаком люди требуют от всех четкой линии поведения, любовь к порядку переходит у них в манию. Из таких людей получаются хорошие коменданты женских общежитий. Они учатся до седых волос, поэтому незаменимы в качестве слушателей народных университетов и курсов.

Главное для Девы — выйти замуж.

ВЕСЫ (21 сентября — 23 октября).

Знак Воздуха. Покровитель Венера. Это знак торговых работников. Весы ненавидят ссоры, неприятности, записи в книгу жалоб, обыски. Принципы у них полновесные, но с усушками и утрусками. Весы (контрольные) часто показывают другой вес. Баловни судьбы, их любят в обществе, и это понятно — дефицит под рукой.

Для Весов благоприятно сотрудничество с Девой, особенно если она ревизор.

СКОРПИОН (24 октября — 22 ноября).

Знак Воды. Под покровительством Марса и Плутония. Ноябрь — месяц донжуанов, изменников, соблазнителей, что следует учесть отделам кадров во избежание аморалки. Один ноябрьский мужчина способен разложить здоровый майский коллектив. Но дети Скорпиона красивы, сам же он, если не свалит любовный недуг, достигает старости и хороших алиментов. Умирает в чужой постели.

О контактах. Большая коммуникабельность существует между Скорпионом и Тельцом, они дружат, но этого недостаточно, чтобы избежать конфликта из-за графика отпусков.

СТРЕЛЕЦ (23 ноября — 21 декабря).

Знак Огня. Покровитель Юпитер. Человек, родившийся в декабре, развлечения выбирает лишь те, которые полезны для здоровья, располагает крупными суммами, только деньги у него не держатся. Это следует учесть бухгалтерии при выдаче Стрельцу на руки казенных средств. Натура философская. Не любит цивилизации (годится в лесники), в сердце страсть к риску (дрессировщик), стремится к путешествиям (проводник международных вагонов), земля ему кажется мала (космонавт), не всегда знает, что ищет (археолог).

Примечание. В этом руководстве мы не коснулись прекрасного пола намеренно: женщина — существо взбалмошное, не укладывается в рамки служебного гороскопа.

СИНТЕТИЧЕСКАЯ ЖЕНЩИНА.

Химик положил в сушильную камеру жиры, белки и углеводы.

— Мне кажется, я сейчас что-то изобрету, — бурчал он.

А в саду бушевала метель из лепестков отцветших яблонь, ветер, распахнув окно, забрасывал их на лабораторный стол, и химик с удивлением вдыхал давно забытые запахи.

— Какая ночь! — бормотал он и что-то переливал из колбы в колбу.

— Ах, откройте же скорее! — вдруг раздался женский голос.

Химик оглянулся. В комнате, кроме него, никого не было. Во всем институте тоже. Лаборантки, как обычно, разошлись по домам рано вечером.

— Откройте, мне жарко, — потребовал голос.

Сомнений быть не могло — голос раздавался из сушильной камеры. Химик дрожащей рукой отворил дверцу. Исчезли белки, жиры и углеводы, которые он положил туда полчаса назад. В камере на корточках в клубах пара сидела, прикрывая грудь, нагая женщина.

— Подай халат, — приказала она.

Химик, потупив глаза, протянул ей свою рабочую спецовку, всю в дырках и пятнах от пролитой кислоты.

— Ты считаешь, что это тряпье сейчас в моде? — спросила женщина, вылезая из печки, как из автомобиля, ногами вперед.

Химик наконец обрел дар речи:

— К-как вы сюда п-попали?

— Создал меня из своих белков, жиров и углеводов и еще спрашивает, — недовольно сказала женщина.

— Ошибка в расчетах, — понял химик.

— Ты, кажется, не рад?

— Нет, почему же. Но создание хорошеньких женщин не предусмотрено планом научной работы.

— И все-таки, раз ты меня создал, ты обязан обо мне заботиться, — топнула женщина ногой. — Я хочу есть. Обеспечь меня жирами, белками, углеводами.

Химик еще раз внимательно осмотрел свое творение. Оно не укладывалось ни в какие таблицы, не соответствовало никаким химическим нормам. Это была научная ошибка. Но ошибка приятная, по крайней мере, грациозная. «Сколько гениальных открытий сделано в результате ошибок, — думал молодой ученый. — Может быть, это одно из них. Но что мне делать с этим открытием? В какой отрасли народного хозяйства найти ему практическое применение?».

В коридоре раздалось старческое шарканье ног и тихое покашливание.

— Спрячься, — шепнул химик женщине. — Идет мой профессор.

— И не подумаю, — легкомысленно ответило синтетическое существо.

Открылась дверь.

— Ну и ночь, — вздохнул профессор, потирая руки. — Мне, старику, и то не спится. Да и стыдно спать, когда твои ученики работают…

Он осекся, заметив женщину.

— Ах, вон оно что! Очень приятно! Очень!

И профессор старомодно поклонился синтетической женщине.

Наступила тяжелая пауза.

— Как опыт? — спросил профессор, чтобы что-то сказать.

— Получилась… вот эта женщина, — растерянно ответил химик.

— М-да… Результат, надо сказать, очень и очень неожиданный. Но и естественный, учитывая весну и ваш возраст. У меня, например, синтез никогда бы не кончился подобным образом.

— Нет, профессор, серьезно. Я перелил из этой колбы вот в эту. Добавил катализатор. Поставил в сушильную камеру. Довел температуру до трехсот…

— Не объясняйте, — улыбнулся профессор. — Я пошел. Только попрошу вас с рассветом закончить эксперимент. Пока не пришел технический персонал. Во избежание сплетен.

И снова в коридоре раздались старческие шаги и тихое покашливание.

— Я где-то ошибся, но где? — бормотал ученый и бегал по комнате. — Посмотрим, посмотрим…

Он склонился над записями. На формулы сейчас же легла нежная женская рука.

— Тебе мало одной? Хочешь создать еще женщину? Нет уж, милый. И это называется медовый месяц! Как здесь отвратительно пахнет! Обними же меня, ученый сухарь.

— Некогда! — в сердцах сказал химик. — Надо работать.

— Я запрещаю тебе заниматься подобными опытами. Запрещаю!

И она, как посуду, стала бить пробирки и колбы.

— Уходи! — закричал химик.

— Ни за что! Только через развод, — сверкнула женщина прекрасными глазами.

— Ха! Ха! Ха! — истерично захохотал химик. — А зачем мне, собственно, развод? Никаких бракоразводных процессов!

Он схватил женщину в охапку и после короткой, но ожесточенной борьбы затолкал ее обратно в камеру. Потом он провел реакцию в обратную сторону.

Через полчаса на столе у химика лежали жиры, белки и углеводы.

ВОТ НАСТУПИТ НОЧЬ.

Дворник Пахомыч страдал сознательной бессонницей. Как валютчик, не спал которую ночь. Ворочался с боку на бок, точно на солнцепеке, стыдливо охал, прятался от действительности в соломенную подушку, как младенец, сбрасывал с себя одеяло, как старик, натягивал его по самые уши. Пахомыча мучила гипертрофированная совесть. Боясь проспать свой час, старик вставал и, подбадривая себя словами: «Смелость города берет», тихонько, чтобы не спугнуть меркантильных снов супруги, выходил на улицу, украшенную отсутствием свидетелей, оглядываясь по сторонам, пробирался к заборам, недостатка в которых никогда не испытывалось, и мелом писал: «Начальник ЖКО — бюрократ. — Потом присовокуплял: — Консерватор и взяточник».

Покончив с одной надписью, дворник говорил себе: «В самую точку» — и брался за другую. Писать было трудно, он сопел, высовывал язык, стараясь не сделать ни грамматических, ни политических ошибок.

— Сегодня я выскажу все, что о тебе думаю, — шептал он, и луна, покрывая его рискованный труд, пряталась за тучу.

Дворник изливал в надписях свою душу. Скоро на всех заборах можно было прочесть крупным шрифтом: «Удалим из жизни всю плесень» — и заветную Пахомычеву: «Повысим дворникам зарплату!» Последней всегда шла надпись: «Требую законного права писать на заборах». Покончив с ней, дворник отходил в сторону и, прищурив глаз, любовался работой.

«Дрыхните! Дрыхните! — иронизировал он. — А вот я сейчас на трубу залезу. Уж там не сотрете!».

Дворник обвязывался веревкой, в двадцати метрах от земли писал, придерживаясь фактов: «Мы не рабы!» — и мысль, что он делает большое, нужное дело, поддерживала храбреца в критические минуты, когда ветер стремился сбросить его на спящую землю.

Мало-помалу Пахомыч так распалялся, что мел как материал его больше не устраивал. Он сковывал его и как художника, и как гражданина. Дворник бежал к себе в каморку, разводил погуще краску и проделывал всю работу заново. Он не халтурил. Подтирал, подчищал, подправлял, добивался гармонического единства формы и содержания.

— Я им устрою наглядную агитацию, — сообщал Пахомыч летучим мышам. — Что написано пером, не вырубишь топором!

За работой время летело незаметно. Наступал рассвет — час, когда Пахомыч становился не просто Пахомычем, а дворником Пахомычем, лицом с определенными служебными функциями.

Как раньше за мелом и краской, так же скоро теперь дворник бежал за водой и тряпкой, только с еще большим энтузиазмом — подхлестывало время. Пахомыч стирал надписи, сознавая, что человечество ему этого никогда не простит. Он презирал себя. Ему хотелось плюнуть себе в лицо, но не хотелось связываться.

— Мерзавец! Ты губишь все лучшее, что создал в своей жизни! — крыл он себя последними словами. Но его тут же одергивал внутренний голос: — А что же ты будешь за дворник, если разведешь грязь на вверенном тебе участке?! Ты уронишь высокое звание и никогда его не поднимешь. Дворник есть дворник, и тут уж ничего не попишешь.

Удалить надписи было не так просто: краска предательски въелась в дерево. Дворник спешил: скоро на работу должна была выйти первая смена.

— Ну и дурак! — ругал он себя, протирая в заборе дырки. — Писал, не заглядывая в будущее. И какой только черт занес меня на трубу? Ну зачем я, идиот, пишу, если тут же стираю? Кому от этого польза? Не лучше ли вообще не писать? Результат ведь тот же. Зато какая экономия сил, времени и материальных средств! Считай, ведь каждую ночь недосыпаю…

Без пяти семь он, валясь от усталости, стирал последнее слово.

— Эх! — зло вздыхал он. — Поймать бы того, кто такими гадостями занимается!..

Ровно в 8.00 на улицу выходил милиционер. Не торопясь окидывал хозяйским оком подвластные ему заборы и, выразив недоумение по поводу роста дырок, благодарил дворника за верную службу, одаривая папиросой за неимением соболиной шубы со своего плеча.

— Рады стараться! — отвечал Пахомыч и прятал папироску за ухо. А сам думал, глядя в рыхлое лицо, изрытое бюрократическими морщинами: «Нет, нельзя молчать. Не писать — это значит смириться. Это значит сидеть сложа руки и ждать. Это в конечном счете — разучиться писать. Нет, лучше писать и стирать, если нельзя писать и не стирать».

И, грозно ворча: «Вот наступит ночь!» — шел отсыпаться, чтобы набраться новых сил.

КОГДА ДИОГЕНУ НЕ НУЖЕН ФОНАРЬ…

В конце весны, когда отцветает сирень и сыплет снегом черемуха, в самый разгар капитальных ремонтов, мы получили письменную инструкцию:

«Исходя из того, что человек: А) это звучит гордо, Б) гомо сапиенс, В) венец творения, А также в связи с приказом № 343/897 штатные единицы обязаны стать людьми в течение декады. Об исполнении доложить».

Бумага вызвала все оттенки человеческих эмоций: радость, возмущение, равнодушие и просто скептические улыбки.

— Опять перегиб! — замахала руками секретарша. — Согласно Дарвину на это нужны миллионы лет…

— У меня самоотвод! — заюлил экономист. — На моих плечах и так профком, стенгазета, теоретический семинар и общество «Смотри в корень»… Чур, больше никаких нагрузок…

— Или я буду человеком, — сказал слесарь, — или пущай бачки в санузлах текут. Ведь ежели я стану человеком, выходит, от поллитры, которая мне положена за ремонт, я должен отказаться? А без нее какое качество? Одна халтура.

— А что думает высокоуважаемый Пахомыч? Он ведь у нас известная фронда? — спросил начальник.

— Начальству виднее, оно стенгазету читает, — усмехнулся Пахомыч.

Встал вопрос: кого считать человеком, а кого нет, поскольку в инструкции об этом ни слова? Какими критериями и эталонами руководствоваться в процессе перестройки?

— Вот почему ты хочешь быть человеком? — спросили мы у Пахомыча.

— Знамо… Я мыслю — выходит, существую! — ответил он с достоинством.

— Пахомыч прав, — согласился начальник.

Первым приняли в люди начальника, поскольку ему по долгу службы больше всех мыслить приходится. Потом, согласно субординации, главного инженера, далее весь плановый отдел. Дошла очередь до главного бухгалтера.

— Человек! — решили все. — Что ни говори, а в люди выбился. Уже два года на собственном «Москвиче» ходит.

— Кладовщик?

— Пробивной человек! — раздались голоса.

— Истопник?

— Веселый человек!

— Столяр?

— Свой человек!

Когда дошла очередь до Пахомыча, оказалось, что людей уже больше, чем спущено по плану.

— А кого же мы будем воспитывать? Если всех скопом примем в человеки? — заметил начальник. — Где воспитующая роль коллектива? Где повседневная кропотливая работа?

— Батюшки! Да какой же Пахомыч человек? — нашлась тетя Дуся.

— А кто же я? — обиделся дворник.

— Мартышка.

— Почему?

— Думаешь, Пахомыч, это так просто стать человеком? Тяп-ляп — и в дамках? Нет, брат, ты сначала потрудись, потрудись, а там уж, хошь не хошь, эволюционируешь в человека.

— Не обижайся, Пахомыч, — примирительно сказал начальник. — Но мы тебя пока не можем вывести в люди. Да ты не бойся, зарплата останется той же.

После собрания Пахомыч зашел в буфет, чтобы купить полкило любительской колбасы, но потерпел фиаско.

— У нас все для человека, а ты кто? Чи́та! Хочешь — бери ливерную, — сказала буфетчица.

Расстроенный Пахомыч предложил дружкам выпить по кружке пива, но те отрезали:

— С шимпанзе не застраиваемся!

Весь год Пахомыч маялся в нелюдях, а потом написал заявление:

«Прошу принять меня в человеки, так как я веду вертикальный образ жизни. Христа ради, не откажите в моей просьбе».

Прием Пахомыча в люди проходил в рабочей обстановке, но торжественно. На столе лежал томик Дарвина, стояли банки с заспиртованными эмбрионами и ребенком с хвостиком, висел портрет бородатой женщины. Из угла жизнерадостно таращил глазные впадины огромный скелет.

— А ну сказывай, что прочел за эту неделю? — опасливо косясь на скелет, спросила тетя Дуся.

Пахомыч открыл портфель и молча вывалил на стол Шекспира, Гомера, Толстого, книги по кибернетике, уголовный кодекс — все вперемежку.

Тетя Дуся аж зарделась от зависти.

— Так. А скажи-ка: кто такой Бах? — бахнула она.

Пахомыч отбарабанил без шпаргалки, что Бах — великий композитор и его музыка, особенно «Страсти по Иоанну», — вершина человеческого духа, но лично он, Пахомыч, отдает предпочтение фугам.

— По дойче шпрехешь? Шпик инглиш балакаешь? — допытывалась тетя Дуся с иностранным акцентом.

Он ответил на чистом англо-немецком языке. Он стал одним из самых эрудированных людей учреждения.

Пахомычу вручили заветный документ в глянцевой обложке. Он развернул корочки:

«Временное удостоверение. Выдано в том, что он принят кандидатом в человеки. Предъявлять в развернутом виде».

— Почему кандидатом? — не понял Пахомыч.

— Тоже почетное звание. А будешь работать над собой — присвоим звание «человек», — сказал в заключение начальник.

С этого дня в учреждении все стали людьми, что наложило на все свой отпечаток, даже не нужен был Диогену фонарь, чтобы найти человека.

— Здоро́во живешь, хороший человек! — говорили друг другу.

— Мое почтение посредственному!

— А я уже не посредственный, а хороший. Да и тебе пора в отличные.

— Завалил экзамен, ядрена палка! Иду на пересдачу.

Слесарь за тушение пожара в урне получил звание «настоящий человек», тетя Дуся за проект по поимке во время отпуска снежного человека и перевоспитание его в интеллигента — звание «Человек с большой буквы», инженер взял на себя повышенные обязательства по росту над собой и, когда хватились, уже был до потолка и вообще суперменом. А Пахомыч, добившись звания «умный человек», забросил книжки, Баха, перестал ворочать мозгами и вообще стал передвигаться на четвереньках.

ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ.

Вообще-то у нас медицина неплохая. Болеть можно, особенно если ты здоров. И врачи молодцы — помогают нам дожить аж до самой смерти.

А я тут как-то под праздник переутомился, потерял бдительность, попал в больницу. Прихожу в себя, руки-ноги считаю. Слава богу, цел. Ничего такого не отрезали. Только что же они, черти, думаю, одеяло мне не дали? Опять какой-нибудь поход за экономию, что ли? Вон прошлый год, к примеру, они взяли обязательство скальпели экономить. Всех без ножа резали.

Гляжу: рядом со мной лежит представительный голый тип.

— Вы обратите внимание, — говорю я ему, — на полное отсутствие комфорта в системе нашего бесплатного медицинского обслуживания. Мы лежим на голых досках в чем мать родила, и никому от этого ни жарко ни холодно.

А сосед ни слова в ответ. Я поворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза от стыда. Рукой подать — лежит с задумчивым лицом дамочка, одетая, как на женском пляже, куда я в прошлом году в дырочку заглядывал.

«Мать честная, — думаю. — Это же переполненное безобразие — смешать мужчин и женщин, как винегрет, в одной палате. Это абсолютный минус городской больнице и ее главврачу товарищу Растиркину».

— Гражданка, — кричу я, — прикройтесь хоть капельку! Вы хоть и больная, но все-таки женщина.

А она тоже в ответ ни гугу.

Тут я приподнимаюсь на локтях и чуть в обморок не падаю от ужаса. Они, эти больничные клизмы, обгоняя время, меня в морг списали. А кругом стеллажи, как в библиотеке. И такой холод, что покойники чихают.

— Черти! — кричу я. — Что же вы вполне годный товар на свалку истории списали? Выпустите меня! Живой я!

Встаю и между стеллажей бегаю, чтобы согреться. А сам думаю: то-то сейчас переполох начнется, то-то шум в ушах поднимется, когда сюда явятся. И даже боюсь, как бы товарищ Растиркин, эта восходящая медицинская звезда, с перепугу не упал в обморок. Слишком велик контраст между мной и теми, кто лежит.

Слышу: сторож ногами шаркает, клиентуру пересчитывает. Смотрит, нет ли краж, самовольных отлучек. К делу относится добросовестно, от волнения сбивается и лишний раз пересчитывать не ленится. Я ему кричу:

— Всё в порядке! Живой я и здоровый! Скорее меня выпускай, чтобы я мог дать в газетах опровержение своему некрологу.

А сторож вроде бы и не рад.

— Попрошу, которые покойники, не кричать. Для меня все равные: живые и мертвые. Для меня главное — чтобы человек был хороший. Ложись взад, а то хуже будет!

— Позвольте, — говорю я. — Но как могла произойти эта трагическая ошибка, чуть не зачеркнувшая всю мою сознательную жизнь?

Сторож роняет равнодушно:

— Во всяком деле бывают незначительные ошибки. Ты, что ль, не ошибаешься? Святой, что ли? А в данном случае, судя по бледности лица, ты все равно попадешь сюда же, к нам.

— Ладно, — говорю, — оратор! Не каркай, не накликай беду… Выпускай меня на волю!

— Нет, — говорит. — Полежи, пока придет начальство. Теперь уж недолго ждать осталось. Вот отгуляют праздники и явятся как миленькие.

— Как так отгуляют? — кричу. — Они там веселятся, едят и пьют, а у меня, может, от холода и голода зуб на зуб не попадает. Есть хочется.

— Вашему брату, — поясняет сторож, — есть не полагается. Ты с довольствия снят. Эх, представляешь, что ты натворил! Сколько теперь возни из-за тебя будет! Сколько хлопот! Одежду твою небось выбросили, с продовольствия сняли, из всех жизнедействующих списков вычеркнули. У твоих родственников, верно, все для поминок готово, народ погулять сбежался, а ты на попятную. Нет, так порядочные люди не поступают. То мрут, то воскресают. А все оттого, что здесь холодно. Надо еще раз пересчитать. Раз, два, три, четыре…

И он опять вдоль стеллажей пошел.

— Стой! — кричу. — Если ты меня не выпустишь, я сам убегу и прихвачу с собой пару соседей!

— Попробуй, — говорит. — Удери. От меня тоже один на днях удрал. Побегал, побегал дня два-три, теперь назад просится. Нигде его не приняли. Жена его уже замуж вышла.

Я вскакиваю и задом, задом — к двери. Вылетаю на улицу. Боже мой! Солнышко приветливо ручкой делает, травка ножки гладит, за городом соловьи чирикают. Ну, думаю, на этот раз вырвался. Только слышу за спиной тяжелое дыхание.

— Держи покойника! — орет сторож.

Прохожие в ужасе разбегаются, бабки крестятся. Паника! Милиция и та попряталась. А какая-то тетка в форточку кричит:

— Ты что по улицам бегаешь, коли умер. Помер — лежи, а не бегай.

А я говорю:

— Где же логика? Какой же я покойник, если бегаю.

— А разные бывают упокойники, — отвечает она.

Ну тут сторож меня догоняет, умело ставит мне подножку, я ударяюсь лбом о чугунную ограду, что понатыканы у нас на каждом шагу, падаю… И навечно закрываю глаза.

— Вот все и утряслось, — радостно говорит сторож.

Но тут, правда, я и проснулся.

ПОЛУНДРА!

Столкнувшись с дельфином на палубе носом к носу, боцман оробел и закивал пятками в трюм, резво вопя:

— Полундра! Дельфин!

Началась паника. Кто-то с перепугу бросился за борт. В эфир полетели надрывные сигналы «SOS».

Дельфин осмотрел обезлюдевшую палубу, тяжело вздохнул, спустился в трюм, где забаррикадировалась команда, и тихонько постучал в дверь:

— Будьте добры, отоприте, пожалуйста. Я пришел, чтобы исполнить роль лоцмана. Я отведу ваш корабль в рыбные места. Дельфины должны служить людям.

— Может, попробуем, братцы? — нерешительно предложил боцман. — А то ведь план по рыбе заваливаем. Эх, была не была!.. Либо план, либо пропал. Стране нужна рыба.

Команда вылезла из трюма и присягнула на верность новому капитану. Это было животное среднего роста, мягкого нрава, интеллигентное, хорошо воспитанное и упитанное.

Нового капитана любила вся команда. Особенно уважала его новая буфетчица. Это была дружба, основанная на созвучии душ. Буфетчица обожала звездными ночами посидеть на палубе. Капитан удил удочкой рыбу, выбрасывая улов за борт со словами «Учись жить, килька», и рассказывал буфетчице истории из своего богатого, как у Синдбада-Морехода, жития-бытия.

При дельфине матросики вздохнули полной грудью. Уж он не гонял команду туда-сюда без дела. Нет работы — отдыхай, повышай свой идейно-теоретический уровень.

Привел он их в самые рыбные места, дал десять планов. Матросы приоделись, приобулись. Блины, куры, утки, поджаренные пупки не сходили со стола даже далеко в море. Команда наелась до отвала. Многие даже стали капризничать. Сядет, к примеру, боцман за стол и ковыряет вилкой в тарелке.

— Дожили! Опять рябчики! Позвать сюда кока!

Прибежит кок, а боцман отшвырнет тарелку и за грудки труженика камбуза:

— Чем кормишь, сукин сын?! Хочешь, чтоб вашего брата, как в 1905-м, за борт? Птичьего молока хочу!

— И я птичьего молока хочу! — заявил радист.

— И мы хотим! — кричала команда.

— Птичье молоко, братцы, утопия, — вздыхал кок. — А вот слыхал я, дельфинятина — блюдо знатное.

— Неужто? — ахал боцман.

— Еще как! Пальчики оближешь.

— Ишь ты! Проживешь так вот и не отведаешь…

— Хочу дельфинятины! — ревел боцман.

— И я хочу! — ныл радист.

— И мы хотим! — кричала команда.

И все ели глазами начальство.

А тут подошел день рождения капитана. Решив отметить его на высоком уровне, коллектив задумал накрыть по этому поводу шикарный стол. А вот что подать такое, чтобы запомнить на всю жизнь и команде и капитану, — никто толком не знал. От индеек уже тошнило, гуси с яблоками приелись, как щи и каша, торт вроде бы ничего, но нельзя же им давиться каждый день!

И вот боцман, председатель юбилейного комитета, вошел в контакт с коком, наточил огромный нож и, когда капитан прибыл снимать пробу, приставил ему смертоносное жало к горлу.

— Жить бы вам да жить, но нельзя! Такая дата! Ведь если мы ее не отметим по-особому, вы нам этого никогда не простите. Да вы не бойтесь! Мы такого капитана век не забудем…

— Позвольте! Ведь, насколько мне известно, я несъедобный!

— Это явная недооценка, дорогой товарищ, — возразил боцман. — Если бы вы попробовали, то никогда на себя такой напраслины не возводили. Особо ежели с хреном…

— Из-за одного какого-то блюда — губить живую душу! — закричал дельфин.

— Почему из-за одного? — обиделся кок. — Вот смотрите, товарищ капитан, что я смогу приготовить из вас в походных корабельных условиях. На закуску: холодец, дельфин заливной и под маринадом. На первое — суп рыбий. На второе: дельфин отварной под русским соусом, язык, мозги-фри. Всего сто блюд. Так что добавку попросите. Особенно если под чарочку.

— Чего тянуть резину? — заорал боцман. — Ам-ам хочу!

На шум прибежала буфетчица.

— Вы что, белены объелись?! — закричала она. — Это же капитан! На нем вот и форма…

— А форму мы сымем, — не растерялся кок. — Главное не форма, а содержание.

И с этими словами вонзил нож… Пир шел горой. Справляли юбилей капитана, а заодно и поминки. Буфетчица долго и неутешно плакала.

— А ты его с перчиком, с перчиком, — советовал боцман, облизывая щеки. — Я предлагаю тост за здоровье нашего глубокоуважаемого, высокочтимого дельфина. Какой человек был! Какое сердце! Подай-ка, кок, мне его благородное сердце. Хочу иметь такое же… А ума, ума у него была палата. Подай-ка мне его мозги. Хочу иметь такие же…

— А как же мы теперь будем без капитана? — вытирая слезы, спросила буфетчица.

— Ничего, дадут какого-нибудь тюленя, — ответил боцман.

НИ К СЕЛУ, НИ К ГОРОДУ.

На столе красовались две таблички: «Сельский Союз писателей. Секретарь Чернов» и «Городской Союз писателей. Секретарь Белов».

За столом бок о бок, как сиамские близнецы, сидели секретари и делили кадры.

Медленно, будто телега на трех колесах, в кабинет вполз писатель Мулатов.

— К Чернову, — сказал ему Белов. — Ваши герои проживают в сельской местности. Ведь вы пишете басни.

— Почему ко мне? — обиделся Чернов. — Часто ли вы встречали на периферии львов? Живут ли тигры в защитных лесопосадках? Водятся ли крокодилы в межколхозных водоемах? А попугаи? Ослы? Они все в городе. В зоопарке, в цирке. Нет, Мулатов, вы нам решительно не подходите.

— Но у меня не только басни, — встревожился Мулатов. — Я написал научно-фантастическую повесть.

Белов замахал руками:

— У нас перестройка по производственному принципу, а ваши герои прилетают на звезду Центурий. Вы уверяете, что там города. А где доказательства? Может, там вообще нет жизни.

— Давайте отложим дело до выяснения обстановки на звезде Центурий, — предложил Чернов.

— У меня еще есть роман из жизни агрогорода.

— Увы, Мулатов. Что такое агрогород? Это место, где стерлась грань между деревней и городом. Нам это не подходит. Вы ни к селу, ни к городу.

— Я наведу порядок в романе, — пообещал Мулатов. — Многоэтажные дома в одну сторону, избы в другую. Универмаг в город, ларьки в деревню. Газ в городские квартиры, керогаз в сельские.

— А как же с птицефабрикой?

— Птиц в село, фабрику в город.

— А церковь? Что с ней?

— Пополам. На городскую и сельскую епархии.

— Вы уверены, что попы согласятся на вторичный раскол? — усомнился Белов.

— От этих мракобесов всего можно ожидать, — вздохнул Мулатов. — Вечно плетутся в хвосте…

— Хорошо, оставим церковь в покое. Ваши главные герои женаты. При этом он из деревни, она из столицы. Получается неувязка…

— Я расторгну их брак. Сейчас это несложно. Ее обратно в город, его в деревню. Вот только дети. Что будет с ними?

— Пусть выбирают, — дал совет Чернов, — с отцом или с матерью.

— Они же малолетние…

— Тогда одного в город, другого в деревню, — комбинировал Белов.

— Все вверх тормашками, — пробурчал Мулатов, — вместо одной организации — две. Зачем?

— Для сокращения штатов и с целью дальнейшего улучшения идейно-художественных качеств произведений, — объяснили секретари.

— Идите, Мулатов. И на досуге подумайте, как жить дальше. Кончите перестройку в произведениях — милости просим.

Дрожащей рукой Мулатов поправил галстук. Но оказалось, что его вовсе нет на месте. Такое с Мулатовым случилось впервые с тех пор, как он стал получать гонорары.

Мулатов брел по улице, не видя дороги. Его нес людской поток. Незаметно для себя писатель оказался у бани, автоматически купил билет, разделся, взял шайку. Отворил дверь и в ужасе попятился. Женщины беззаботно, как будто так и надо, мылись совместно с мужчинами.

— Не пужайся, — усмехнулся банщик, — баню тоже разделили. Все моются по производственному принципу: городские мужики с городскими бабами, но зато отдельно от деревенских.

— Что стоишь как херувим? — гаркнула басом мордастая, распаренная, как бурак, дочь Евы. — Потри спину.

Мулатов выскочил из бани немытый.

В мире за это время все изменилось. Деревья росли попарно, трамваи бегали рядом по одной колее, а там, где раньше торчал один милиционер, теперь стояло двое.

Мулатов, шатаясь, сел сразу в два трамвая и крикнул:

— За двумя зайцами погонишься, ни одного не убьешь!

Двое кондукторов высадили его у вытрезвителя. Заботливые руки раздели Мулатова, как ребенка, и поливали водой из брандспойта. Потом ему сделали укол.

При заполнении анкеты работники городского вытрезвителя спохватились, что обслужили чужого клиента.

Мулатову принесли тысячу извинений и передали коллегам из сельского вытрезвителя. Процедура повторилась. Получив еще долю успокоительного, Мулатов потерял сознание.

«Скорая помощь» привела его в чувство только затем, чтобы узнать, кому он принадлежит, и сразу же укатила: по нечетным числам она обслуживала городское население.

Мулатов скрестил руки на груди и умер.

Но он не отмучился и после смерти. Похоронную процессию с телом Мулатова прогнали с городского кладбища на сельское, а оттуда вернули обратно.

ОРАТОР.

Вместо «мама» и «папа» первое, что он произнес в младенчестве, были слова: «Прошу слова!» При этом сказаны они были на чистейшей латыни. В связи с этим многие делали догадки и прогнозы. «Будет великим оратором», — ставили люди ему гороскоп. И эти слова оказались пророческими. Не достигнув отроческого возраста, он выступал на пионерском собрании по вопросам морального разложения пионервожатых, запрашивал отчеты о количестве беременных старшеклассниц, требовал отменить поцелуи, ратовал за запрещение показа взрослым фильмов с маркой «Дети до шестнадцати лет не допускаются». Он не стремился стать ни инженером, ни врачом, ни агрономом, он не желал иметь дело ни с какой специальностью, он хотел быть профессиональным оратором, ибо знал, что сейчас время обтекаемых слов и длинных мускулистых языков. В день своего совершеннолетия он выступил на комсомольском собрании с программой речью. О чем? Трудно сказать. К этому времени он приобрел способность говорить ни о чем по нескольку часов кряду. Люди купались в его словах, как в масле, нежились, плескались, загорали, его слова обволакивали тело, будто вата, слова были мягкие и теплые, словно женское тело. Для невысокой аудитории у него был всегда припасен анекдотик, который он умело вкрапливал в нужное место, а сердце интеллигентов брал совершенной латынью, приобретенной неизвестно откуда, вероятнее всего, от бога, ибо никогда ее не изучал и в Древнем Риме не был даже проездом.

Природа, наделив его многими качествами, кое в чем и обвесила. Например, из каждых шести букв он не выговаривал пять, голос имел слабый и сиплый, но он его развил и укрепил способами, известными с древности: лежал с пудовыми гирями на груди, воздерживался от плодов и острых кушаний типа «харчо», отвергал лук и чеснок, много пел, дышал через платок, вне трибуны молчал, общался при помощи коротеньких записок, часто очищал желудок английской солью, особенно после похмелья, но пьяницей его считать не следует, поскольку он больше всего пьянел от собственных речей. Слова жгли его изнутри, как изжога, гортань пересыхала, будто летняя дорога, и, если он не выступал хотя бы день-другой, он чувствовал, что жизнь останавливается.

Вся его предшествующая ораторская деятельность была только предтечей, разбегом, увертюрой к отчетно-выборному собранию с повесткой: о шпингалетах и замазке. Он начал готовиться к этому собранию еще за год, при старой замазке и шпингалетах, понимая, что замазка замазке рознь. В плане подготовки к собранию он уходил на природу и в стороне от городского шума шлифовал свое искусство. Для этого нужны были камни, камни и еще раз булыжники. Он разбивал глыбы кувалдой, набирал камней полный рот и говорил, говорил. Половинки перекатывались и гремели, застревали в зубах, как шары, но он настойчиво загонял их в лузу. Подчиненные привозили ему камень на грузовике, а обратно увозили щебень для ближайшей новостройки.

И в торжественной обстановке открылось долгожданное собрание.

— Прослушайте меня благосклонно, — начал он.

Застрявший в зубах булыжник со свистом рассек воздух и пронесся над головами.

Он подготовил речь и за шпингалеты и против них, то есть за замазку. И хотел выступить в зависимости от того, какая речь у него получится лучше. В первой речи он обосновал историческую необходимость шпингалетов, во второй, напротив, как дважды два доказал неотвратимый приход замазки. Так как речи получались одинаково хорошо, он произнес их обе сразу.

Семь дней и ночей длилась эта речь. Во вводной части он заговорил об эмансипации женщин в связи с 8 Марта, потом, даже не выпив стакана воды, перепрыгнул к 1 Мая, перешел на День защиты детей, потом перемахнул на День рыбака, танкиста, строителя и, сведя воедино все праздники, закончил здравицей в честь следующего Нового года.

На другой день вышли из строя стенографистки, в третьи сутки президиум попадал от усталости, на четвертые зал дрогнул от неожиданного землетрясения, но собрание игнорировало это стихийное бедствие. Никому не разрешалось покидать собрание, даже по нужде, женщины рожали прямо в зале крепких, горластых ребятишек, которые тут же подключались к прениям.

Пот струился по огромному лбу оратора, но он не дал себе даже короткого отдыха и продолжал песнь песней. Он был расточителен в эпитетах, сорил сравнениями, яркая гипербола шла рука об руку с цитатой, площадь аргументаций была широка, ее подпирал портик крылатых слов, внутри здания разлился пруд прилагательных, пестрели пашни метафор, колосились нивы призывов, на них паслись стада фактов под музыку обещаний, как меч, воздух, рассекал металл аргументов.

Наконец оратор кончил. Грянули аплодисменты. Аудитория не берегла ладоней, хоть и была едва жива. Это был ураган и шквал. Люстры плавали, качались и отрывались, повылетали форточки. Каждый мечтал только об одном: скорее выбраться отсюда на свежий воздух, но сидел и изо всей силы бил в ладони. Всякий думал: ничего, еще пять минут как-нибудь продержусь, хоть это и трудновато, зато оратор будет доволен. Кто не мог аплодировать сам, просил за себя это сделать другого.

Собрание осыпало оратора бесчисленными почестями. Он вновь и вновь кланялся публике. «Какие у нас, однако, люди, — думал он. — С такими людьми можно выступать». Присутствующие косили взглядом друг на друга: «Ну, кончай, хватит, пошли! А то как бы не было беды». И не могли остановиться.

И беда пришла.

Оратор вышел на трибуну и повторил свою речь на бис.

ГАЛСТУК В ГОРОХ.

Собираясь на работу, я надел галстук не в полоску, как носили все, а черный с белым горошком.

Уже на проходной вахтер презрительно глянула на галстук и громко, чтобы слышало начальство, заявила:

— С таким субъектом я бы в разведку не пошла.

Через полчаса во всех углах шептались коллеги:

— Вы видели?

— Ах! Ах!

— И как?

— Ох! Ох!

Во второй половине дня меня вызвали к референту по исключениям. Горох резанул референта по глазам. Он долго изучал галстук, мял его в пальцах, смотрел на свет, сравнивал его со своим и делал вывод не в пользу моего. У него так тряслись руки, что он был вынужден прижать их пресс-папье.

— Кто дал вам этот галстук? — спросил референт, оглянувшись по сторонам.

— Никто.

— Не сваливайте на других! — прозвучал приказ. — Какие мотивы вы преследовали, надевая этот галстук?

— Никаких. Он гармонирует с моим костюмом.

— И только?

— Конечно. Вон ваш галстук тоже в тон костюму.

— Да, но у меня галстук в полоску, а не в горох! Это совсем другое дело. Почему вы надели этот галстук, а не какой-нибудь другой?

— Он мне нравится.

— Значит ли это, что остальные галстуки вам не нравятся? Вы это хотите сказать?

— Нет.

— Но такой вывод напрашивается сам собой. Считаете ли вы, что горошек лучше, чем полоска?

— Кому как.

— Убеждены ли вы, что полоска изжила себя и не отвечает духу времени? — спросил он еще таинственнее.

— Не знаю.

— Признаете ли вы себя виновным?

— А в чем?

— Вы сначала скажите: признаете или нет, а уж потом я скажу в чем.

— Но в чем же все-таки, по-вашему, моя вина?

Он выставил палец, как пистолет.

— Отпираться бесполезно. Чей это галстук?

— Мой.

— Нет, нет… Вы не должны признаваться сразу. У вас еще есть время. Если бы он был не ваш, как бы вы тогда ответили?

— Не мой.

— Значит, галстук все-таки ваш?

— Мой.

— А если бы он был на самом деле ваш?

— При чем здесь «на самом деле»? Он и так мой.

— Вам не удастся нас запутать, потому что это мы должны вас запутать.

— Но не могу же я сказать, что галстук не мой, если он мой?

— Вы всё можете. Надо только захотеть. Сколько вас, не считая вас? Я хочу знать, а есть ли у ваших родных и знакомых галстуки в горошек?

— Нету.

— А могут ли они это подтвердить?

— Кто «они»? Что подтвердить?

— Могут ли родные и знакомые, которых у вас нет, подтвердить, что их у вас нет?

— Не могут.

— Вот видите. Отвечайте, только сразу и не раздумывая: сколько ваш галстук имеет в длину и ширину?

— Не знаю.

— Вы умеете держать язык за зубами. Сейчас измерим.

Референт по исключениям быстро достал метр.

— Так вот, в длину он пятьдесят сантиметров, в ширину — пять. Вы удивлены? По-вашему, это мало? Вам хотелось бы, чтобы было наоборот?

— Мне все равно.

— Ах, все равно! И у вас повернулся язык сказать такое? В таком случае я для вас больше ничего не могу сделать. Нам с вами не по пути…

Актовый зал кипел представителями всех отделов, а также отдельными, глубоко заинтересованными лицами. От галстуков в полоску рябило в глазах. Было несколько человек в галстуках горошком, как и у меня, но они испуганно прикрывали их ладонями, снимали, прятали в карман. Все указывали на меня пальцем и грозили мне кулаком.

Я стоял на сцене и смотрел поверх толпы отсутствующим взглядом. Галстук, завязанный двойным узлом, съехал набок, пиджак висел в руке.

К вечеру соорудили виселицу. Главный специалист по внедрению в одежду прекрасного гибкими пальцами развязал мне галстук. Толстый конец он продел в крючок на перекладине, на тонком конце необычайно ловко соорудил петлю. Пришло время ответить за горох…

МОРСКОЙ РАЙ.

Новый капитан отличался склонностью к меланхолии. Свесится, бывало, за борт, часами смотрит в морскую пучину и вздыхает. Мучила капитана какая-то неотвязная, прямо-таки необузданная тяга к морским глубинам. У него в каюте, закрывая две стены, висел диковинный ковер, изображавший морское дно. Это была уникальная, нерукотворная вещь. Воплощенный совсем натурально, застыл морской конек, словно приготовившись к шахматному ходу. Приветливо помахивал букетами морских цветов осьминог. Как маяк, светила морская звезда. Таинственные тени. Кораллы. Ракушки. Целые гирлянды сказочных водорослей. Ни акул, ни электрических скатов, ни прочих гадов. А посреди всей этой идиллии идет человек среднего роста, весело и беззаботно, словно на Елисейских полях, размахивая тросточкой. В руке огромный чемодан. Направляется он прямо к затонувшему паруснику, из трюма которого сыплются в ил несметные сокровища.

Назывался ковер «Морской рай» и производил необыкновенное впечатление. Он, как ковер-самолет, уносил матросов на крыльях мечты в иной, чудесный мир… Было в этом ковре что-то невероятно таинственное. Он бередил и тревожил душу. Команда рассаживалась вокруг и молчала. Только изредка раздавались восхищенные возгласы:

— Вот это да! Живут же рыбы!

— Да, там хорошо! — вступал в разговор капитан. — И не жарко, и не холодно. Кругом ни пылинки!

— А вы там бывали, товарищ капитан?

— О! Неоднократно!..

— Расскажите! Расскажите! — просила команда.

РАССКАЗ КАПИТАНА О ПОСЕЩЕНИИ МОРСКОГО ДНА.

— Море! Сколько посвящено тебе стихов, сколько сложено в твою честь песен! К сожалению, никто не воспел морское дно. И напрасно! Лучшего места для жизни, друзья, не найти. О, как легко там дышится! Ныряешь и сразу чувствуешь, что приятный холодок охватывает твое тело. Но истинное удовольствие лежит гораздо глубже. Там, куда не проникает солнца луч, где девственный мрак, где ни одного звука. Ах, я бывал там много раз, но меня тянет туда снова и снова! Знакомые рыбешки приветливо машут плавниками, каждая тварь рада тебе до безумия, чувствуешь себя как рыба в воде. Спустившись на дно, я плавал и резвился, как мальчишка, покрывал мили со скоростью подводной лодки. Зарывался головою в ил, играл в рули с медузами… Я счастлив!.. Нет, мы обкрадываем самих себя тем, что живем здесь, а не в море. Там лучше, поверьте мне. Там лучше!

— Там лучше! — повторяла в экстазе команда.

— Там чище!

— Там чище! — как пьяные, вторили матросы.

— «Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы пить вино!» — заводил песню капитан.

— «Эй, моряк, ты слишком долго плавал!» — подхватывала команда.

— Идемте все на дно! — кричал капитан. — Чего мы здесь забыли?

— А каким путем? — был вопрос.

— Самым кратчайшим. Других путей я не знаю…

— Можно изготовить батискаф, — предлагал кок.

— Трус! — восклицал капитан. — Сухопутная крыса! Терять на это годы и средства! Нас могут опередить…

— Тогда в аквалангах?

— Зачем обеднять себя? Идти на дно в акваланге все равно что умирать в воде от жажды. Долой акваланги!

— А чем же мы будем дышать?

— Время от времени станем выплывать на поверхность. Но даже и это не обязательно. В воде есть кислород, азот — там все необходимое для жизни. Морская капуста в натуральном виде, а не консервированная. И крабы к пиву не дефицит… На дно нам, товарищи, идти прямая выгода. На дне море радостей.

— А русалки, скажу я вам, братцы, там какие! — поглаживал брюхо боцман.

— Русалки?! — хмыкнул кок. — А ты их видал?

— В том-то и дело, что видал.

— Расскажи, расскажи, дядя Михеич! — слышалось со всех сторон.

РАССКАЗ БЫВАЛОГО МОРЯКА О ВСТРЕЧЕ С РУСАЛКОЙ.

— Иду я раз, значит, берегом Индийского океана и, как всегда, ни о чем не думаю. Налево джунгли, направо морская стихия. А в груди у меня, братцы, непонятная истома, так и гложет всего, так и гложет. Ну, думаю, сейчас бабу повстречаю. Глядь, так и есть, навстречу она. Без купальника. Фигура — во, бедра — во, грудь — во. Только с хвостом. Махонький такой хвостик, весь в жемчуге, хоть скобли да в комиссионку. Я к ней левым бортом.

«Здрасте желаю! — говорю. — Не помешаю в вашем индивидуальном уединении?».

А она глазами тыр-тыр, хвостом виляет, мол, ничего, мы привычные. А сама в кусты.

«Смылась!» — думаю. А нет! Машет из кустов, нечистая сила, поллитрой призывно: мол, давай рули ко мне, матросик. Ну, я, конечно, полный вперед…

— Ну и как? — нетерпеливо перебивал боцмана какой-нибудь салажонок.

— Русалка, она, брат, любой бабе сто очков вперед даст. Темперамент как девятый вал… Когда у меня кончилась увольнительная, она, зазнобушка, все со мной просилась в Россию-матушку.

— И что же ты ее не взял, дядя Михеич?

— А куда ее возьмешь? Загранпаспорта у нее нету, а контрабандой не провезешь. Потом, сам знаешь, какое у нас к русалкам отношение. «Прощай, душечка, — говорю, — не резон мне из-за тебя на губу идти». А она, сладкая, плачет, слезами исходит и прощальный танец живота исполняет. Потом, как увидела, что корабль отходит, бросилась в воду и с горя утопилась… Так что, ребятки, — закончил боцман, — сами решайте, где нашему брату приятнее.

— Желаем на дно! — закричали матросы.

— А чем мы там будем дышать? — осторожничал кок. — Я уже один раз был. Еле откачали…

— Как ты надоел своим нытьем, — сказал капитан. — А ну, кто там поближе, киньте его за борт. Пусть воочию убедится, где лучше. Если не понравится, вернется…

Голова замелькала на волнах.

— Ну, иди, иди на дно! Что ты медлишь? Да передавай там привет. Видите, не вернулся! — сказал капитан через час-другой. — Значит, понравилось. Теперь он век не вернется. Рыба ищет где лучше, а человек — где глубже.

На корабле назревал бунт. Матросы взяли капитана за грудки.

— Веди же нас! — орали они. — Сколько можно кормить обещаниями?!

Капитан бросился открывать кингстоны, а подчиненные похватали в руки топоры и ломы. Некоторые, карьеристы и наиболее нетерпеливые, прыгали за борт, не дожидаясь всеобщего погружения. Траулер трещал по всем швам, но работа шла неорганизованно, каждый рубил то, что ему взбредет в голову. Потом дело наладилось. Матросы разбились на бригады, пока одни рушили корму, вторые, как дятлы, долбили трюм. Лодыри не знали пощады, их грозили списать на берег. Началось даже соревнование по досрочному погружению. На флагштоке гордо реял лозунг: «Ни дна нам, ни покрышки».

Включили помпу, и она, хлюпая, стала закачивать воду в трюм. Боцман самым первым пробил в днище дырку. Вода ударила вверх фонтаном. Борт накренился, как корпус пьяницы, в пробоину бросилась голодная волна.

— Балласт и все лишнее за борт! — прозвучала команда.

Капитан выкинул лоцию и подзорную трубу, штурман — компас и карту, боцман бросил в пучину помпу, спасательный круг и несколько шлюпок, рулевой подарил Нептуну штурвал, радист послал SOS и выкинул рацию, кок освободился от сухарей и запасов питьевой воды, лекарь от йода и спирта, корабельный плотник приполз с гвоздями во рту и выплюнул их акулам. Юнга по молодости лет смог выкинуть только мачту и горько плакал, что больше ничего не может сделать во имя повышения ватерлинии. Даже преуспевающий корабельный кот внес свой посильный вклад: послал на дно крысу.

Потом капитан расцеловал помощника перед строем и пинком направил его за борт в полной парадной форме. В последнее мгновение помощник успел выкинуть штурмана, штурман — боцмана, боцман — впередсмотрящего, впередсмотрящий — рулевого, рулевой — лекаря, лекарь — пекаря, пекарь — юнгу… Кот взял себя за грудки и с песней выбросился за борт.

Погружались с учетом лично-индивидуальных качеств. Например, писарь, не умевший плавать, пошел вниз камнем. Радист по малосознательности долго не мог расстаться со спасательным кругом, но в трудную минуту к нему на помощь пришли товарищи и конфисковали круг. Боцман, отличный пловец, маялся на поверхности. Добросовестно нырял, но какая-то невидимая сила вновь и вновь выбрасывала его наверх. От горькой обиды у боцмана полились из глаз скупые мужские слезы.

— Чем я хуже других?! — кричал он, как чайка. — Братцы, помогите! Почему я не могу утонуть?

— А ты глотни, глотни побольше. Не жалей! — советовал ему капитан.

Боцман стал пускать пузыри. И долго еще звучал из глубин океана его бодрый голос.

Капитан покинул корабль последним. Он сел в шлюпку и поплыл к берегу.

АППАРАТ.

Я уже давно ничего не делаю сам. Я даже забыл, как это делается. И что делается, тоже забыл За меня работает огромная машина, налаженная и пунктуальная, совершенный механизм под названием аппарат. Они все это умеют делать лучше меня — коллектив всегда может больше.

Утром я плетусь в ванную. Черт возьми! Оказывается, меня опять опередили. За меня уже умылся мой отдел гигиены и во всех отчетах зафиксировано, что я скрупулезно вымыл уши, а зубы подверг чистке импортной пастой. Из ванны выходит сверкающий белизной человек, благоухая свежестью, докладывает мне, что принял хвойную ванну, сделал массаж моего живота, отпедикюрил мои ногти, выкорчевал все мои мозоли, трижды побрился, попудрился и натер щеки гигиеническим кремом.

А к моему завтраку уже подбирается отдел материальной пищи. Они вчетвером заперлись в комнате и за пять минут так уходили мою курицу, что от нее не осталось даже костей.

— В костях много фосфора и других веществ, столь необходимых для стимулирования вашей умственной деятельности, — докладывает мне руководитель отдела.

От голода у меня бурлит в желудке, там звучат песни, звенят марши, еще какая-то додекафоническая музыка, похожая на настройку оркестра. Я вздыхаю, благодарю их за службу и ухожу, понурив голову. Что сделаешь — их молодые натренированные желудки лучше переваривают пищу, чем мой, мне уже ничего нельзя, не велят врачи. Один из них сует мне в карман сухарь. Этот человек добр ко мне и потихоньку, на свой страх и риск, меня подкармливает. Может быть, ему меня жалко, а может быть, он просто умнее всех, боится, что однажды я без его сухарика протяну ноги и они все останутся без работы. Этот сухарик с дальним прицелом.

Начинается мой каторжный 26-часовой рабочий день с пятиминутным перерывом на обед. Отдел сохранения тайны просматривает мою личную корреспонденцию и строчит ответы за моей подписью, которую тоже ставит кто-то другой, а не я, административный сектор принимает важные решения и планы, подотдел ораторов бегает по совещаниям. Все удивляются, как это я всюду успеваю, все высоко ценят мою эрудицию, работоспособность.

От меня уже почти ничего не зависит, все идет своим чередом, а когда я во что-нибудь вмешиваюсь, ну, в сущий пустяк, они недовольны и говорят, что я мешаю себе, что, если бы не я, у меня все было бы отлично.

Время от времени я должен показываться людям и говорить пару общих слов. Для этого у меня есть удивительно похожий на меня человек, он собирает мои овации, ибо похож на меня больше, чем я сам, моложе меня, смотрибельней, у него лучшая дикция, а я стар, у меня в последнее время что-то не в порядке с речью, позорные залысины и комичные жесты, меня могут освистать, приходится утешаться тем, что в конечном счете эти аплодисменты предназначены мне. Его речь производит впечатление даже на меня. Я сажусь в уголок, слушаю его разглагольствования, одобрительно киваю головой в самых удачных местах. Мои, то есть его, слова меня захватывают, берут за душу, я чуть-чуть не начинаю в них верить, но потом одумываюсь, сбрасываю с себя одеяло из фраз и бурчу: «Какой демагог».

Ночь по регламенту — время для семейной жизни. Но жену я видел последний раз лет десять назад, семейный отдел вытеснил меня из личной жизни. В театр мою супругу водит замзавотделом семейной жизни — знаменитый критик, очень талантливый, респектабельный, я никогда не смогу его заменить. После спектакля ее отводит домой другой мой подчиненный — поэт, он же телохранитель. Они бредут по улицам, он читает ей стихи про звезды, а я уже давно забыл все стихи, соловьи действуют мне на нервы.

Совсем недавно все-таки довелось увидеть мою супругу. Я обнял ее, погладил по голове, мы посидели бок о бок полчасика, вспоминая прошлое. Потом, правда, оказалось, что это была не жена, а ее дублерша.

ЗЕМЛЯ — КОСМОС.

А как-то пришло заявление от гражданина Иванова.

«У моей единственной законной супруги, улица такая-то, дом такой-то, — писал он, — скоро день рождения. Прошу запустить по такому историческому моменту какой-нибудь спутник, желательно больших размеров, ну в крайнем случае малых, с человеком (мужчиной) внутри. Этот запуск еще раз подчеркнет тот факт, что у нас все делается для простого человека. К заявлению прилагаю свидетельство о браке и метрику супруги».

Начальство говорит:

— В связи с такой знаменательной датой придется запустить. Супруге Ивановой будет приятно.

А ученые отнекиваются:

— Мы бы рады, да не готовы. Через год запланировали.

— Как так не готовы! — кричит начальство. — Такая дата! Иванов уже на стол потратился, бутылки раскупоривает, гости сбегаются, а вы вставляете палки в колеса! Запускай!

Ажиотаж, спешка.

— Куда кувалду дели? — кричат ученые.

— Кувалда у меня, а куда этот прибор ставить?

— Ставь на любое свободное место. В космосе разберутся!

Иванова супруга уже самогон по рюмкам разливает, а ученые — не укладываются. Просят перенести день рождения супруги Ивановой на месяц позже.

— Да вы что?! — ахнуло начальство. — Шутка, что ли? Она — простая, скромная труженица. Ладно, выпивка подождет, не скиснет, но холодец у нее испортится, кура протухнет и салат будет не тот.

— Метеорологи утверждают, что погода в этот день неподходящая.

— Метеорологам мы дадим нагоняй!

— Может, с псом запустить, а не с человеком? Или с обезьяной?

— Давай человека, да помоложе, да покрасивее. Чтоб ей из космоса свое фото и воздушный поцелуй послал.

Вот космонавт сидит в ракете, а ученые считают:

— Шесть, пять, четыре… Запускать?

— Запускай!

— Три, два… Запускать?

— Была не была! Запускай!

— Так и так! — докладывает пилот. — Взлетел. Свой полет посвящаю Ивановой, так как она является супругой своего мужа.

— Что видишь на горизонте? — кричит Иванов ему в радио. — Запоминай. Моя супруга очень интересуется.

— На горизонте вижу голубое, а если в бинокль — вижу ваш стол, а на столе бутылки, а из них уже много пустых, что меня очень пугает, и нет уверенности за дальнейший полет. Боюсь опоздать.

— Не бойся! У нас заначка есть!

— Есть? Тогда разрешите сесть! — орет пилот.

— Посадку разрешаю! — отвечает Иванов. — Валяй, садись по всем правилам!

Ракета зашипела, взыграла и к дому Иванова зафиговала. Летчик-пилот ручкой машет из невесомости, куры орут, соседки прячутся.

— Прокати! — вопят детишки и за буфера цепляются.

— Вот я вас сейчас кнутом! — кричит космонавт.

Сел прямо во двор, весь огород космической пылью засыпал.

— Прибыл! — докладывает начальству по радио. — Задание выполнил!

— Отдыхай пока у Иванова. Расслабься! — говорят начальники. — А через неделю у Сидоровых свадьба. Опять тебе лететь. А потом запуск по случаю юбилея островов Фиджи. А далее на Восьмое марта и на День работников быта.

— Вот так так! — кричит летчик-пилот. — Как же можно? Космонавтика — это наука.

— Чепуху болтаешь! — говорит начальство. — На науку б мы столько денег не стали тратить. Космонавтика — это политика!

ВСЕ ДЛЯ ВАС.

Щелкают ножницы, жужжит машинка, на полу куча волос, на лице у парикмахера дешевая, как тройной одеколон, улыбка.

— Пожалуйста, прошу вас! Очень рады, что вы зашли к нам. Сейчас принесу чистую салфетку. Полистайте пока вот этот свежий журнальчик. Вам удобно или опустить спинку? Вы у нас впервые?

— Впервые.

— Постараемся сделать все, чтобы вам у нас понравилось. Не жарко? Включить вентилятор?

Парикмахер долго точил бритву.

— Хватит, — не выдержал клиент.

— Нет-нет, я хочу, чтобы бритье доставило вам истинное удовольствие. Сейчас так мало осталось настоящих парикмахеров! От этого падает наша марка. Люди обзаводятся электробритвами и бреются, увы, дома. Вас постричь?

— Да. Под «бокс».

— Ну что вы! «Бокс» — это уже не модно. У вас такое мужественное лицо. Я на вашем месте избрал бы «канадскую польку». Впрочем, «канадка» для вашего возраста, пожалуй, чуть-чуть легкомысленна. Лучше просто «польку». Десять — пятнадцать минут, и на улице вам вслед будут оборачиваться красавицы.

— Вряд ли, староват.

— А сколько вам, не сочтите за назойливость?

— Пятьдесят два.

— О, это для мужчины прекрасный возраст! У него опыт, ум, положение, а главное — прическа. Если, конечно, стрижется в нашей парикмахерской. Мужчине сейчас приходится больше бояться не того, что он стар, а что женщина слишком молода. Они сейчас в двенадцать лет выглядят как раньше в шестнадцать, а в четырнадцать — как полвека назад в восемнадцать. Почему это так? То ли темп жизни бешеный, то ли вечерний свет как бы продляет день, когда человек растет, то ли питаться стали лучше… Чуть выше подбородок… В нашей профессии при всех ее недостатках есть один плюс. Общаешься со многими людьми и узнаешь массу интересного. Вот, например, что мне рассказал на днях один симпатичный клиент. Он познакомился с девушкой лет двадцати… Попрошу голову вправо… Спасибо… Они встречались полгода, и он попросил у нее руки. «Нет, давай подружим еще четыре года», — говорит девушка. Через месяц он снова заводит разговор о том же. «Или — или. Или мы поженимся, или расстанемся». Она говорит: «Что ж, давай распишемся, если ты так настаиваешь». Когда они возвращались из загса, их застукала учительница. «Ты почему не на уроке?» — спрашивает она невесту. Та отвечает: «Мне, Мария Васильевна, положено три дня. Я вышла замуж». — «Как замуж, когда ты только в седьмом классе?..» Не беспокоит бритва?.. Учительница вертит документ и говорит: «Это же паспорт твоей сестры, воришка! Как хорошо, что я встретила вас до брачной ночи! Пошли к родителям!» Родители, конечно, в обморок. Старшая сестра вырывает у невесты фату. «Юридически, — говорит, — это мой муж…».

— Да, занятная история. Только непонятно, зачем вы мне это рассказываете? Можно подумать, что развлечение клиента входит в прейскурант.

— Нет, это не входит в прейскурант. Но мне не безразлично, какое настроение у клиента, когда он сидит у меня в кресле. Небольшая смешная история — и сразу становится веселее… Чуть влево… Спасибо… Да, но самое главное я вам еще не сказал. Потом выяснилось, что этот жених учится в пятом классе. Вот как все теперь перепуталось.

И парикмахер закатился длинным смехом.

— О, ради бога, простите! Я вас, кажется, порезал. Ах, какая жалость! Не хотелось бы омрачать наше знакомство. Заболтался, старый дурак.

На глазах у мастера навернулись слезы.

— Чепуха! Мне совсем не больно, — сказал клиент.

— И все-таки досадно. Ну ничего. Мы сейчас прижжем ранку.

Его легкие нежные пальцы быстро массировали лицо. Бесконечно длились процедуры: крем, бриолин, дружеское похлопывание по щекам. Компрессом из влажного полотенца парикмахер закончил длинный сеанс.

— Ну вот и готово, — весело сказал он. — Одну минутку.

Он взял бритву и перерезал клиенту горло.

ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЗДУШНЫХ ЗАМКАХ.

Ах, какие прекрасные прежде были воздушные замки! Дерзновенно крупные, образцово ажурные, изумительно прочные и без недоделок. В них легко дышалось, они манили к себе, их хватало на каждого, каждый имел свой индивидуальный замок, а кое-кто даже по нескольку штук.

Тонкий перекидной мостик вел вас через наливной ров. Дворецкий во фраке встречал вас с низким поклоном и говорил:

— Милости просим. Эта дверь в сад.

Вы шли в сад, и божественные птицы пели для вас неземные песни, гирлянда фонариков на деревьях уводила вас на край мечты, где густо пахнет розами.

Из сада вы проникали в замок, шествовали бесконечными залами, двери распахивали услужливые слуги, взгляд услаждали старинные картины, а телеса — роскошная мебель. Натертые до блеска полы отражали ваше довольное лицо.

И все это было ваше.

Вы заказывали себе на ужин рябчиков и ананасы, запивали шампанским, красивые женщины играли вам на лютнях для аппетита.

А какие прежде были миражи и фата-морганы! Если путник погибал в пустыне от зноя, то он видел в мареве, почти совсем рядом, лучший в мире оазис, что плыл на горизонте, как горделивый парусник. В этом оазисе шелестели пальмы, давая тень, журчала вода в каналах, на каждом углу торговали мороженым, роскошные женщины исполняли танец живота, каждый погибающий путник был в оазисе желанным гостем, его принимали как родного, угощали диковинными винами и плодами, вели с ним душещипательные беседы.

Высокие достоинства прежних фата-морган я могу засвидетельствовать лично, ибо однажды в необыкновенно жаркий день в пустыне Каракум мне предстал пивной ларек, совсем рядом, рукой подать, там торговали милым моему сердцу свежим и холодным пивом. Очереди к ларьку не было, румяная, пышная продавщица Дуся явно скучала без клиентов. Пересохшими губами я попросил сразу четыре кружки, втайне опасаясь, что она или недольет или вовсе откажет. Однако Дуся, поведя выщипанной бровью, налила четыре кружки, дала им отстояться, потом подлила, снова переждала пену и опять долила. Пиво, да еще в пустыне, да еще без недолива, да еще в такую жарищу! Я протянул руку, но кружки исчезли, потому что все-таки это была фата-моргана, хоть и великолепная.

А что мы теперь имеем, граждане?! Какие нынче у людей воздушные замки, миражи и фата-морганы? Даже говорить стыдно. Одни химеры.

На днях меня пригласили в райисполком.

— Вы подавали заявку на воздушный замок?

— Да.

— Получите ордер на вселение. Вам на каком этаже? Вернее, небе?

— На седьмом.

— Кончились. Остались только на первом. Берите, а то и этих не будет.

Я пошел смотреть долгожданный воздушный замок: комнаты смежные, ванна тесная, не уляжешься, кухня — не усядешься, краны урчат, унитаз вопит, батареи шипят, обои трещат, полы скрипят.

Глянул в окно, а там вместо прекрасного сада — целый квартал воздушных одинаковых, под копирку деланных замков, каждое облачко заселено.

Я вернулся в райисполком.

— Что вы мне дали?

— Воздушный замок.

— Халтура, а не замок. Тесно и мало воздуха.

— Это уж не наша вина. Таков проект. Типовая мечта.

На днях мне снова пришлось быть по делам в пустыне Каракум. И миражи уже не те, снова могу лично засвидетельствовать. В мареве возник тот же пивной ларек, но возле него уже толпится большая очередь, буфетчица хамит, недоливает, пиво теплое, прокисшее и кончается перед самым носом. В арыках плавают окурки, под пальмами лежат битые бутылки, кипарисы поломаны, танец живота не исполняется, потому что живот одряхлел и состарился.

ТРУДНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ.

Я как-то подрядился в медицинский институт мясо есть. Конечно, трудно было втереться. Конкуренция. Тем более должность — не бей лежачего. Двигай челюстями — вся задача. Но крестная помогла, воткнула. Она у меня больше чем доцент. Она в том вузе уборщицей служит. На профессорском окладе. Ученые меня спрашивают:

— Справитесь? Это только кажется, что работа легкая, а в самом деле очень трудная. Надо четыре раза в день съесть кило мяса. Утром говядина, в обед свинина, полдник из баранины, а на ужин курятина.

Я говорю:

— А плата какая?

— Сто рублей.

Я в уме прикинул, затылок почесал. Четыре раза по кило…

— А цена мяса у вас какая?

— Магазинная — три рубля кило.

Значит, в день четыре кило. Итого — двенадцать рублей.

— Вообще-то дороговато выходит, — говорю, — но согласен. Ради науки чего не сделаешь. Буду вам платить.

Они смеются.

— Вы нас неверно поняли. Это мы вам платить будем.

Я вовсе растерялся.

— Значит, я буду есть ваше мясо, а вы мне платить?

— Точно. Вы будете у нас нечто вроде подопытного кролика. У нас эксперимент. Мы исследуем вред мяса для организма человека. Мы вас будем кормить и наблюдать за вами с помощью приборов.

— А что, мясо вредное?

— Да, очень.

— Ладно, — говорю, — я согласный. Пусть мне будет хуже. Немедленно несите.

Они улыбаются.

— Не сейчас. Начнем завтра. Но одно условие: дома ничего не кушать, вы головой отвечаете за чистоту эксперимента. Тут один до вас работал, имел привычку дома блинами завтракать. Пришлось его уволить. Не подведете?

— Не подведу.

Домой вернулся, жене рассказал, она вздыхает:

— Везет дуракам! Каждый день по четыре кило. А если, скажем, аппетита нет? Тогда как? Домой разрешат взять чего не доел?

— Не знаю. Может, разрешат.

Утром на голодный желудок бегу на работу. Аппетит нагуливаю. Нагулял. Даже зубами щелкаю. Вбегаю, кричу:

— Где мое мясо?

Они мнутся. Профессор покраснел, говорит, ковыряя спичкой во рту:

— Прошу прощения. Я сегодня дома забыл позавтракать. А тут говядина на глаза попалась. Не выдержал, сам съел. Ну ничего, в обед получите.

В обед мою порцию съел кандидат наук. Ну, думаю, хоть на полднике отыграюсь.

И правда, внесли блюдо, а на нем огромный дымящийся кусок баранины. И жир капает. Кинулся я к блюду, но меня аспирант опередил, он только из студентов вышел, еще не отъелся. Зарычал, унес мой кусок в зубах.

Ну, думаю, ужин я никому не отдам. Буду драться, кусаться, бодаться, но свое законное съем. Тем более во рту с утра ни крошки, всего себя для эксперимента блюду.

Вечером лаборант пошел получать курятину. Приносит одни голые кости. Бросил мне их на стол, говорит:

— Ешь.

— А где мясо? — спрашиваю.

— На костях.

— Нету.

— Как же, было. Давай покажу.

Очки напялил, долго искал, кость исследовал, даже ей в серединку подул, но ничего не выдул.

— Было мясо, было. Я сам видел, а куда делось — не знаю.

И в глаза мне не смотрит. Махнул я рукой, домой ушел. Попросил у жены поесть, а она не дает.

— Столько есть вредно. Попей чайку. Тебя, верно, жажда мучит.

— Какая там жажда, — говорю. — Дай щей понаваристей.

Умял кастрюльку щей, кашу, хлеб, все остальное. Жена усмехается.

— Даже не думала, что от мяса такой аппетит.

На другой день у заведующего кафедрой был день ангела, ему домой мясо увезли. Так и пошло: то у кого-нибудь свадьба, то поминки, то именины, то складчина — закуска требуется. Раньше мне хоть кости лаборант кидал, а потом стал их на холодец уносить. Зато в конце каждой недели приносят ведомость:

— Распишитесь за съеденное вами мясо.

Здорово я исхудал на этой новой работе, но, слава богу, через три месяца эксперимент кончился. Стали защищаться.

Показывают меня комиссии.

— Снимите рубашку, — приказывают. — Вот, посмотрите на ребра этого подопытного человека. Кожа да кости. И это за три месяца. Вот до чего доводит обильное, чрезмерное потребление мяса.

Услышал я эти слова, по телу дрожь пошла.

— У него и нервы не в порядке, это тоже от мяса.

У меня голова закружилась, я на пол рухнул. Они говорят:

— Не правы те, кто утверждают, будто мясо прибавляет силы. Взгляните на этого человека. Его не держат ноги.

Комиссия языками цокает.

— О да! Мясо и в самом деле вредно. Необходимо срочно опубликовать результаты исследований. Чего зря людям в очередях стоять?

Быстренько защитили они свои диссертации и на банкет побежали мое мясо доедать.

Теперь они собираются вред сливочного масла изучать. Меня опять зовут. Не знаю, идти или подсолнечным перебиться?

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ.

Ангел-хранитель шел по иерархической лестнице на прием к всевышнему, снедаемый плохими предчувствиями.

— Ну как дела, Иван Иванович? — по-божески раскрыл ему навстречу объятия всевышний.

— Как сажа бела, — вздохнув, ответил ангел-хранитель. — Мой подопечный голову сломал.

— Ай-ай-ай! Что же ты недоглядел?

— При чем же тут я, если он в альпинисты подался?

— Что же мне теперь с тобой делать? Бросим мы тебя за это в горячий цех. Назначим ангелом-хранителем черта.

— Как же мне, честному приличному ангелу, быть опекуном черта, господи? — возмутился ангел-хранитель. — Уж лучше в ад. Да и неужто у чертей тоже бывают ангелы-хранители?

— У каждого есть свой ангел-хранитель. Даже у черта. Сегодня получишь подъемные и спустишься в ад… Хотя постой, я тебе на дорожку напутственную речь скажу.

Всевышний встал, принял соответствующую позу.

— Бог — это добро, а ты его глашатай. Не иди ни на какие компромиссы, будь до конца принципиален. Ангел-хранитель обязан беречь и защищать своего подопечного. Ну, с богом!

В тот же день ангел-хранитель спустился в ад. Дорога в преисподнюю была вымощена благими намерениями, идти было легко. Ад — это большое, хорошо налаженное производство. Звонили краны, сопели форсунки, громыхал конвейер, ручной труд отсутствовал, если не считать, что конвейер сломался, газ к форсункам не подвели, краны еще не смонтировали.

— Где тут работник № 217? — спросил ангел-хранитель у инспектора по котлонадзору.

Инспектор указал лапой в сторону тщедушного черта в очках, увлеченно склонившегося над кроссвордом.

— Здравствуйте, — сказал ему ангел-хранитель, но руки не подал.

— А… пришел, — безразлично сказал ему работник № 217. — Полезай в котел.

— Мое место не в котле. Я ваш ангел-хранитель.

И ангел предъявил собеседнику свои крылышки вместо командировочного удостоверения.

— Я не просил о тебе, — проворчал черт.

— Знаю. Не буду утверждать, что вы мне тоже симпатичны, но, как говорится, се ля ви.

— А в чем ваша задача? — спросил работник № 217, выделывая хвостом абстрактные фигуры. — Я ведь создан для греха, дитя греха и жив грехом.

— Если при охране праведника главное — уберечь его от греха, то в данном случае я призван ограждать тебя от всяких добрых дел. Ну, например, следить, чтобы ты вел постоянный контроль за температурой в котле. Кстати, какова у тебя в настоящий момент температура воды по Цельсию?

— Сто.

— Мало. И сковородки у тебя холодноваты. Лизать не вкусно.

Потекли трудовые будни.

Работник № 217 халатно относился к своим обязанностям. Манкировал. И это очень беспокоило ангела-хранителя.

— Ты мне не нравишься, — говорил он подопечному. — Вчера на ночь ты читал толстую книгу под названием «Библия». Зачем? Соблазнил ли ты кого-нибудь за эту неделю? Смотри, какие у тебя замечательные рога, а ты ими еще никого не боднул. Лягни кого-нибудь копытцем…

— Что-то не хочется. Стыдно, — отказывался черт.

— Кто-то на тебя дурно влияет. А я мечтаю о том времени, когда мой черт станет чертом из всех чертей. Выругайся нецензурно.

— Это некультурно.

— Ну обложи меня хотя бы разик за то, что я заставил тебя ругаться.

— Бог с тобой, ангел-хранитель! Я не верю, что ты такой плохой человек. Знаешь, какая мне мысль этой ночью в голову пришла? Не по-божески поступаем мы здесь с клиентами. Ну, оступился, ну, ошибся человек, ты его перевоспитай, подействуй морально, так нет, сразу грешника в котел на всю загробную жизнь. Сплошное хамство здесь. Даже поговорить не с кем. Все какие-то рогатые и карьеристы. Решил я порвать со своим темным настоящим и еще более мрачным прошлым и начать новую жизнь.

Ангел-хранитель даже опешил.

— Как порвать? Кто это позволит?

— А кто не позволит?

— Ну хотя бы я, твой верный ангел-хранитель. Не хочу слышать! Ступай бери в руки лопату, а я пойду молиться за тебя.

«Господи! — шептал ангел в экстазе. — Убереги его от несметных полчищ добродетелей. Перерождается. Светлеет. Блики, как солнечные зайчики, идут. Перестал следить за порядком на рабочем месте, о механизации не думает. Другие черти уже провели под топки вентиляторы, а он дедовским методом дует в огонь изо рта. И грешники у него, вместо того чтобы в котле вариться, теплые ванны принимают и лишь фыркают от удовольствия, а он им собственноручно мочалкой спины трет. Что за панибратство? А то еще, господи, начал свои копыта подстригать, маникюры с педикюрами делать, а волосы, наоборот, лохмами, как у битлзов, отпустил. Прими меры, всевышний, а то дурно влияет он на всю греховную массу».

В одну из ночей черт откинул хвост, содрал с себя шкуру, сдал рога и копыта, превратился в ангела и вознесся на небеси. Повеяло ладаном, хор херувимов завел неземную музыку, в виде нимба возникла над головой у бывшего черта радуга, с небес посыпалась манна небесная, забренькал орган.

Ангел-хранитель понял, что не справился со своей задачей. Вздохнул, сдал свои крылышки в камеру хранения, влез в оставленную работником № 217 шкуру, обул его копытца, привязал туго хвост и взял в руки вилы. Пора было на вахту к котлу.

КОРОВА О ДВУХ ГОЛОВАХ.

Сначала был испуг: что это еще за чудище родилось у вполне положительной коровы Наташки, за которой раньше ничего такого не наблюдалось, и это была вполне наша, по всем убеждениям, корова, впитавшая мировоззрение с материнским молоком. А принесла она своему колхозу, набирающему темпы, двухголового индивидуума, серо-буро-малинового цвета: бурого туловищем и головами, вытекающими из одной шеи, одной серой, как серость, другой малиновой, как малина.

Наверное, Наташка хотела принести своему горячо обожаемому колхозу двух телят сразу и тем самым повысить количественные показатели, но в последний момент передумала или строительного материала у нее не хватило. И вот получилось что получилось. Теленок о двух головах, одной шее и четырех маленьких ножках.

Наташка с удивлением таращила на него коровьи глазищи, а люди думали: «Вот родился еще один экспонат для зоологического музея или выставки достижений. Как относиться к этому факту? Положительно или отрицательно?».

Потом страх сменился радостью.

— Вот ловкую штучку отмочила Наташка! Ведь коровье-то стадо считают по головам. Значит, этот теленок, когда подрастет, заменит две коровы! А что, если другие буренки, отбросив предрассудки, последуют достойному Наташкиному примеру? За какой-то год поголовье можно будет увеличить вдвое!

Председатель под этим соусом сразу же уволок одну корову к себе домой.

— А кормов где же на них напасешься? Ведь у каждой два рта.

— Но один желудок. Потом, две-три головы не то что одна. Если с одной менингит, есть запасная. Вот только как отнесутся к ней быки?

— Ну, наши быки должны понять важность момента… С лица воду не пить, черт побери!

Выросла эта двухголовая корова. Молока не дает, зато очень умная. Вся сила у нее пошла в головы. Увидит на земле газету, уткнется в объявление носом и высматривает, что в кино, что в театрах, кто куда на работу требуется, сколько платят и обеспечивают ли общежитием. Поводит носом слева направо, потом справа налево, потом газету сожрет, тщательно пережевывая передовицу. Когда в коровнике принимали повышенные обязательства и доярки чесали головы над цифрами, она первая вышла из стада, бодро тряхнула головами и промычала в знак согласия: «Повысим жирность молока до сметаны!».

— Эй вы, одноголовые дуры, Маньки, Дуньки, Фроськи! — мычала она коровам. — Кем бы вы были без меня? Кто бы о вас знал? Это я вас вывела в люди! Вы, поди, думаете, что на свете есть только одно молоко? А ведь есть еще и кефир, и ряженка, и маргарин, сухое молоко, сгущенное, молочный коктейль и Министерство мясо-молочной промышленности.

Мычала она в две глотки, причем одной давала бас, а другой меццо-сопрано. Возьмет ноту и по сторонам оглядывается: не огреют ли кнутом за демагогию. Видит — ничего, сходит. Коровы привыкли, что она всегда мычит. Привыкли и к ее голосу прислушиваются. А если какая подаст голос, она ее сразу рогами в бок: «Чья бы корова мычала, а твоя молчала».

И всегда она смотрит в оба. Если одна голова спит, другая бодрствует и глядит вперед. Еще нет рассвета, еще только-только побелеет горизонт, а она уже трубит подъем: «Вставайте, сони! В городе очередь за молоком!» Коровы вздрагивают, шарахаются в стороны, теряют аппетит. Нервничают и боятся не туда ногой ступить. Петухи и те кукарекают только по ее сигналу. Даже бык ходит у нее под каблуком, хоть и племенной, и характером твердый.

Со временем эта корова родила трехголовую телушку. Та выросла и родила четырехголовую. Четырехголовая — пятиголовую. Теперь голов много, а молока в магазинах мало.

ДОМ-ПУТЕШЕСТВЕННИК.

Как-то наш домоуправ встревожился. Все сейчас идут вперед, некоторые даже бегут, а подведомственный ему дом стоит на месте.

— Вперед! Только вперед! — заявил он подчиненным. — Надо двигаться, а не стоять!

— Давайте починим лифт, будет движение, — усмехнулся дворник Пахомыч.

— Куда? — презрительно вопросил домоуправ. — Вверх-вниз? Это иллюзия, а не движение!

— Дом, он и есть дом, — заметил Пахомыч. — Не будешь же его по земле двигать?

— А почему? — осенило начальника. — Сколько ему можно топтаться на месте? Тридцать лет, считай, как прирос к фундаменту. Позор! Давайте двигать. Хотя бы за город. На чистый воздух. В леса! На поля! Озера!

— На вылазку! На вылазку! — радостно закричали штатные единицы.

Согласия жильцов, конечно, не спросили, но кое-кто из них стал срочно менять квартиру.

А как-то утром штатные единицы вооружились ломами, веревками, катками — стали толкать дом. Половина напирала сзади, другая половина, используя богатый опыт бурлаков, впряглась веревками с фасада. Дом врос в землю, будто пень. Кряхтел и скрипел, как обыватель, и не двигался. Видимо, при его строительстве не учли главного: способности к передвижению во времени и пространстве.

— Толкай на гору! — суетился домоуправ. — С горы пойдет сам.

— Мертвое дело! — заключил Пахомыч. — Он коммуникациями, как корнями, в землю врос.

Отключили газ, воду, отопление. И дом вдруг пошел, оставляя фундамент и осыпавшиеся балконы. Поднялась пыль, с потолков упали люстры. Из соседних домов прощально махали шелковыми платочками.

— Счастливого пути!

Когда выехали на главную улицу, вспомнили, что забыли подвалы, погреба и гаражи.

— Заворачивать за гаражами?! — запросил инструкцию дворник Пахомыч.

— Зачем? — удивился домоуправ. — Быт, он только в ногах путается. Надо радоваться, что мы от него отделались.

Отставшие жильцы ходили по улицам, спрашивали:

— Скажите, пожалуйста, здесь наш дом не пробегал?

— А какой он из себя?

— Типовой. Девятиэтажный, крупнопанельный. Без особых примет. Понимаете, отлучились в магазин, приходим, а его уже нет.

Пристроившись за каким-то «Запорожцем», дом ехал по проспекту. Впереди, задрав хвост, бежали собаки. Начальник расхаживал по крыше как по капитанскому мостику.

— Лева руля! — командовал он. — Стоп, машина! Красный свет! Хотите, чтобы нам талон прокололи? Стоп, говорю!

По дороге подвозили каких-то бабок с бидонами. Оказывали услуги туристам с автостопами. Дом функционировал, как и прежде: рассматривались жалобы на санузлы и холодные батареи, решались вопросы благоустройства и озеленения. Жильцы утром уходили на работу, вечером возвращались, если удавалось найти дом по новому адресу.

Начальник ежедневно подводил итоги:

— Вчера мы прошли только три километра. Это черепашьи темпы. По графику мы должны уже подъехать к ресторану, а все еще отираемся около бара. Этак за лето мы за город не выберемся.

К осени заехали в тупик. Не успели затормозить и так врезались в один небоскреб, что набили себе шишку в два этажа, а на кухнях пролились щи. Обитатели небоскреба выскочили на улицу, стали сотрясать воздух кулаками:

— Куда прете? Не видите, дом стоит?

— Зачем же вы его на нашем пути поставили?

— Так вон же кирпич висит: домам проезд запрещен!

Нагрянула ГАИ. Стала проверять тормоза.

— Они проектом не предусмотрены, — разъяснил домоуправ.

— А где фары? Почему без номеров?

— Номер на стенке, а лампочки у подъездов перегорели.

— Куда держите путь?

— Вперед!

— А путевка у вас есть?

— Нет.

— Платите штраф.

Произвели капитальный ремонт чужому дому и стали думать, что делать дальше.

— Поехали назад, — предложил дворник Пахомыч. — Лучше прежнего места нету.

— Да, надо спешить, пока его не заняли, — согласился начальник. — И вообще неизвестно: в правильном ли мы идем направлении. Движемся ли мы вперед? А вдруг назад? Ведь все относительно. Движение не самоцель.

Прозвучала команда:

— Заворачивай оглобли!

Кто тянул, стал толкать, кто толкал — потянул. Дорога была знакомая, на обратном пути подобрали кирпичи, карнизы и пару секций. Встречные дома теперь вели себя более благоразумно и уступали дорогу. Даже небоскребы пятились в сторону, говоря: «У них не все дома!».

Скоро показались родные пенаты.

— Земля обетованная на горизонте! — закричал начальник. — Пламенный привет вам, подвалы! Миллион поцелуев, погреба! Дайте руку, гаражи! Только вдали от вас понимаешь, как вы дороги и близки.

Дом, будто бегун, сделал последний рывок и встал на прежний фундамент, как на пьедестал почета.

— Мы вернулись на пять минут раньше срока! — одобрил домоуправ. — Это хорошие показатели.

— Какие планы на будущее? — спрашивали соседи.

— В следующий раз к Черному морю поедем, — огласил цели домоуправ.

КТО ХОЧЕТ УДАРИТЬ?

Над входом висела надпись: «Что написано пером, не вырубишь топором».

В огромной комнате за столом сидели писатели и, понурив головы, автоматически строчили. Скрежетали перья, цокали языки, раздавались тяжелые вздохи и радостные всхлипы, хрустела изорванная бумага, резко попахивало гонорарами.

В поисках вдохновения бегали из угла в угол, сталкиваясь друг с другом лбами, из-за чего у писателей наблюдался высокий травматизм.

— Почему они не пишут дома? — спросили мы у секретаря Союза писателей.

— Так удобнее, — объяснил он. — В любой момент мы можем им подсказать, помочь, вовремя поправить и отечески пожурить.

— А почему они сидят попарно?

— Писатель, а рядом критик. Писатель творит, критик читает каждое слово и — или оставляет, или вычеркивает. А это табель посещаемости. На эту доску писатели вешают номерки, когда приходят утром. Это утвержденные темы и развернутый план. У нас восьмичасовой рабочий день при пятидневной неделе. Если кто-нибудь ленится — оставляем на сверхурочную.

— А как же с вопросом вдохновения? — спросили мы.

— Если бы токарь работал только по вдохновению, а машинист по вдохновению водил паровоз, далеко бы мы уехали?

В это время раздался звонок, ставящий точку над рабочим днем. Впрочем, никто из писателей ручку не бросил, во всем чувствовалась железная дисциплина.

— Моя школа! — удовлетворенно потер руки секретарь. — Ладно, можно кончать! — крикнул он. — Я думаю, что мы сегодня тысяч пять строчек человечеству дали согласно графику и взятым обязательствам.

Творческие единицы вздохнули, встали, скрипя стульями, пошли к стене. Критики тоже встали. Они привычно и равнодушно сняли со стеллажей длинные хлысты, пощелкали ими в воздухе. Болтая о всякой всячине, писатели стянули рубашки.

— В чем они провинились? — спросили мы у секретаря.

— Ни в чем особом. Просто профилактика.

Критики встали напротив своих подшефных, засучили рукава и поиграли бицепсами. Особенно отличился один с мускулатурой гладиатора, решительный, уверенный в себе, с налитыми кровью глазами.

— Разбирает по косточкам, — сказал о нем секретарь.

Критики выдержали длинную паузу, потому что ожидание еще больнее, чем сам удар, потом свистнули бичи и точно легли в цель. Писатели не плакали и не просили пощады, не звали на помощь. Они тихо рассказывали друг другу анекдоты и кусали руки, чтобы не засмеяться. Правда, начинающие повизгивали, но маститые их стыдили:

— Это с непривычки. Расслабьте мускулы, и будет не так больно.

Критики мочили хлысты в воде для большего эффекта, покрикивали: «Берегись!» — хоть, согласно правилам, избегать удара не разрешалось.

— Ниже пояса не бить! — предупредил секретарь. — Они же не Хемингуэи, чтобы писать стоя.

Мало-помалу критики устали. На лысинах выступил пот, они дышали как загнанные автомобили. Особенно выдохся тот гладиатор, потому что работал за двоих. Он тряс онемевшей рукой, выжимал рубашку, плакал от бессилия и грозился уйти в грузчики.

Тогда открылась дверь и с улицы вошел закутанный в иней читатель. Поплевав на руки, он подменил гладиатора, который уполз в угол.

Еще через минуту с улицы вбежала какая-то старенькая читательница с авоськой и, шамкая ртом, попросила вложить бич в ее немощную руку. А за ней пошли все кому не лень. Секретарь даже крикнул в форточку:

— Кто хочет ударить писателей, заходи!

На его призыв откликнулись любители изящной словесности из милиции.

Когда все устали, писатели подобрали змеившиеся на полу хлысты, хорошенько их смочили и стали хлестать друг друга, а потом и самих себя.

МАСКИ.

У меня в портфеле всегда набор масок. Есть на всякий случай жизни: трагическая, комическая, злодейская, рубахи-парня, бодрячка, равнодушного, восторженного, злорадного, сочувствующего. Лицо у меня безликое и без маски не имеет никакого лица.

Вот идет по улице навстречу девочка. Она плачет, роняя прекрасные слезы. Надо выразить сочувствие, но из моего каменного сердца не выдавишь, как из засохшего тюбика зубной пасты, капли сочувствия. На помощь приходит спасательный портфель. Я отхожу за угол и натягиваю на лицо печальную, сморщенную, исхудавшую от слез маску. На моем лице горя больше, чем у этой несчастной девочки, ей становится жалко меня, она забывает про свои печали, гладит меня по руке и трется теплой головкой о мою ногу.

И скажите, как бы я вышел из положения без маски, если буквально через пять метров стоит хохочущий гражданин? Обычное лицо в силу своего несовершенства, конечно, не смогло бы так быстро перестроиться, ему понадобилось бы время для раскачки, для преобразования морщин в улыбку, для полной и окончательной ликвидации слез. Пара секунд — и смеющаяся, хохочущая маска уверенно ложится на мои щеки. Морщины разглаживаются как под утюгом, слезы высыхают, рот раскрывается в улыбке. Успех! Огромный успех! Гражданин с симпатией указывает на меня пальцем, я так смешон, что он забывает анекдот, над каким только что хохотал, и начинает смеяться над моим лицом. Теперь он мой союзник.

Впрочем, у моего метода есть свои несовершенства. Порой я ошибаюсь и вытаскиваю из портфеля не ту маску, ведь работать приходится быстро, в какие-то считанные секунды, а я не циркач. Однажды вместо героя я напялил на себя маску труса, а кто их у нас любит, да еще в столь героические моменты? В другой раз вместо восхищения я надел ироническую маску и тем самым нажил себе врагов, времена иронии прошли или еще не наступили.

Жизнь бурлит, кипит, переходит из одного качества в другое, она как человек с тысячью лиц, и с портфелем за ней не угнаться. Я судорожно роюсь в портфеле, но рука вытаскивает гордеца, ловеласа, альфонса, болтуна, разиню, бракодела — в общем, все, кроме того, что мне нужно.

И тогда я бросил портфель. Я натянул на себя маски одну за другой, завязал их на затылке тесемкой, замаскировал шляпой. Ведь сорвать с себя и сунуть в портфель маску легче, чем вытащить из портфеля. Они шли у меня в таком порядке: оптимист, пессимист, опять оптимист, потому что в нашей жизни оптимизм встречается чаще и спрос на него все время растет. Далее следовали по порядку: гнев, радость, участие, лицемерие, равнодушие и так далее.

И я снова погорел. Первым у меня стоял оптимист, лучезарный, розовощекий бодрячок. У моего соседа умерла жена, мне нужен был для солидарности пессимизм, ну хотя бы плохонький и тоненький, как долька лимона, а на моем лице сиял банальный оптимизм, взгляд был уверенный, здоровый, противный.

— Чего нам грустить? Мы-то, во всяком случае, живы и пойдем дальше. Посмотрите, как сияет солнце! Долой печаль! — твердил я соседу и был сам себе противен, но перескочить через маску, как через голову, не мог.

И тогда я понял, в каком порядке ни располагай маски, это ничего не дает. Маска должна оставаться неподвижной, а жизнь подстраиваться к маске, видоизменяться и гармонировать. Если у меня на лице ужас, значит, и вокруг должен быть ужас. У меня грусть — пусть все грустят, у меня радость, ну что ж, смейся, пой, танцуй.

Я надел трагическую маску и заявил людям:

— Жизнь ужасна!

Челюсти людей смыкались, глаза тускнели, они поднимали воротники и уходили в себя.

Я надевал комическую маску и восклицал:

— Черт побери! Почему вы так грустны?

— Жизнь ужасна.

— Напротив, она прекрасна, смейтесь вместе со мной, танцуйте!

Только они начинают перестраиваться, я р-раз — срываю комическую маску, и вот я уже пессимист, равнодушный и неуверенный в будущем, говорю о бренности земного существования.

Они не могли за мной угнаться, потому что маска — это маска, а лицо есть лицо. Человеческие чувства, как гири, держали их за ноги.

А однажды, я помню, это было утро, я вышел на улицу в трагической маске и увидел у всех на лице доброкачественный стопроцентный ужас. В ту же минуту я сменил маску на паяца. И они стали паяцами, даже обогнали меня на долю секунды. И тогда я понял, что они тоже надели маски. А ведь я так ждал от них искренности!

МЕРИН ТЕМП.

Пришлось тов. Чижикову А. И. совершенно случайно прочитать исторический факт: будто император Калигула, насмехаясь над древнеримским сенатом, ввел в него своего любимого коня, где тот и заседал на полных правах.

У тов. Чижикова А. И. тоже был любимый коняга, конечно, не собственный, а приставленный к учрежденческому буфету с функцией перевозки продуктов на телеге. Звали его Темп, и был он мерином. Вскоре тов. Чижиков А. И. издал приказ:

«В связи с выслугой лет и безукоризненной службой, а также учитывая охрану природы, назначить мерина Темпа моим замом. Зарплату выдавать овсом. Приказ зачитать во всех подразделениях».

Наутро тов. Чижиков А. И., как триумфатор, въехал в учреждение на коне. «Он на нем уже ездит», — шептали все. Конечно, это был дерзкий выпад в адрес замов: тов. Чижиков А. И. хотел подчеркнуть, что замы глупы, как сивый мерин. Темп был именно такой масти. На двери повесили табличку: «Тов. Жеребцов». Конь стоял и целый день жевал овес. Его приносил кучер к началу рабочего дня, сыпал на стол, оставлял воду, и целый день в конторе раздавалось ржание: зам работал, зам оправдывал свою зарплату. Иногда входила секретарша и вносила на подпись какие-то бумаги, но Темп их тоже съедал, что шло на пользу дела. Вскоре состоялось расширенное совещание с участием всего командного звена. Собрались в конференц-зале. Директор сел в президиум, поставил по левую руку от себя Темпа, но все чувствовали, что он уже его правая рука. Начались прения по вопросу подготовки к ответственному совещанию. Спорили до хрипоты. Мерин Темп молча кивал головой в знак согласия и вдруг заржал так, что открылись форточки.

— Что ты ржешь, мой конь ретивый? — спросил тов. Чижиков А. И.

Кучер, стоявший навытяжку рядом с мерином, так перевел его ржание:

— Темп спрашивает, к какому совещанию вы готовитесь?

— К тому самому, на котором сейчас сидим.

Третий зам заржал еще громче. Кучер перевел:

— Какой смысл обсуждать его подготовку, если совещание уже идет? Чего переливать из пустого в порожнее?

Стало тихо. Тов. Чижиков А. И. откашлялся и сказал:

— В самом деле, товарищи! Мерин Темп прав: это же типичная абракадабра. Зачем готовить совещание, если оно уже идет? Его прекрасно можно подготовить и тогда, когда оно кончится. Прошу всех разойтись по рабочим местам и заняться полезным делом. Выношу благодарность третьему заму за трезвость взгляда и озабоченность судьбами родной организации.

Спустя полчаса Темп был переведен во вторые замы с удвоением порции овса. Вновь созвали совещание по подготовке совещания. И опять ораторы жгли глаголом сердца, принципиально обговаривали каждую мелочь: повестку дня, регламент, реплики из зала, вопросы докладчику, количество и качество аплодисментов.

Не дождавшись, когда ораторы перестанут жевать жвачку, Темп отчаянно заржал.

— В чем дело, товарищ? — забеспокоились присутствующие.

Кучер перевел:

— Он спрашивает: о каком совещании идет речь?

— Как о каком? О вчерашнем.

Мерин фыркнул и лягнулся. Кучер переводил:

— Он говорит: зачем его готовить, если оно уже прошло? Зря время теряете.

Присутствующие возмущенно повскакали с мест, замахали руками.

— Это провокация! Какая разница — кончилось собрание или нет? Главное — его хорошенько всесторонне подготовить.

Даже тов. Чижиков А. И. строго спросил Темпа:

— Не зарываетесь ли вы, уважаемый? Разве можно собрание пускать на самотек?

Но мерин закусил удила: хрипел, бешено вращал глазами, рвался в степь. Тов. Чижиков А. И. примирительно сказал:

— Успокойтесь, товарищ Темп. Пожалуй, вы правы. Мы действительно немного зарапортовались. Оторвались от жизни. Ваш свежий острый взгляд поможет идти с ней нога в ногу. Я предлагаю, друзья, наградить второго зама аплодисментами и разойтись по кабинетам на благо нашего учреждения.

Сразу после этого мерин был определен первым замом с довольствием в три порции овса. Сразу появились подхалимы. Чтобы найти общий язык с первым замом, кое-кто учился ржать, скакать, носить узду, впрягаться в телегу, тянуть работу в три лошадиные силы. И при этом вздыхать:

— Все мы немного лошади!

Впрочем, подхалимы выходили из кабинета Темпа, держась за живот.

— Лягается, — говорили они.

Первый зам был незаменим при строительстве дорог, посыпке улиц песком, подвозке кирпича. Тогда посетитель шел сразу к первому заму. Брал его за узду, выводил во двор, запрягал в телегу и ехал за углем или дровами без лишней волокиты. А потом все удивлялись — как это Темпу удается махом решить вопрос, который долго не решался?

— Вот тянет! — говорили люди. — Все взвалил на свою спину. Побольше бы таких замов.

Штатные единицы любили Темпа и жалели. Скромный, тихий, в склоки не лезет. Кучеру даже вкатили выговор за то, что тот стегал начальство кнутом.

— На кого руку поднимаешь?

Тов. Чижиков А. И. ушел в отпуск для поправки расшатанного интригами драгоценного здоровья. Мерин Темп его заменил. Ни во что не вмешивался, не путался под ногами, не давал противоречивых команд. Покончено было с бесконечными совещаниями. Их и не готовили, и не проводили. В тресте обратили внимание на молодого руководителя и назначили его директором, а тов. Чижиков А. И. был понижен в первые замы.

Тов. Чижиков А. И. рыдал, как император Нерон на сцене.

— Какую змею я пригрел на своей груди!

Тов. Чижиков А. И. объединился с другими замами и пошел единым фронтом против мерина Темпа.

Интриги приобрели зловещий характер. Тов. Чижиков А. И. решил обкормить мерина. Сыпал мешками овес. Но Темп знал меру в еде. Тогда ему стали подмешивать несъедобные компоненты, к примеру, железные стружки. Директор занемог и вскоре подох. Хоронили его всем коллективом, было сказано много добрых слов, пролито море слез. Больше всех плакал, конечно, тов. Чижиков А. И.

— В кои веки завелся у нас порядочный человек, и того извели, — горевал он.

Стоимость коня вычли из зарплаты кучера: ведь Темп был на балансе. Буфет нынче возит на себе новый третий зам. Шкурой мерина украсили стену конференц-зала, и на ее фоне сидит президиум. А совещание готовят, но не проводят и проводят, но не готовят.

ЖИВОТ.

С Н. случилась беда. Во время заграничного путешествия у него вырос живот.

Выперся нахально, как шишка на ровном месте, несмотря на таможенные досмотры, тряску в автобусах и двадцатичасовой рабочий день по осмотру достопримечательностей.

Вернулся Н. домой Черным морем на пароходе. За время морского круиза живот загорел, повеселел и еще больше окреп. У входа в Одессу пришлось выкинуть ремень акулам — он был уже бесполезен.

Н, сошел по трапу, с трудом волоча соцнакопления. Живот тянул вниз по наклонной плоскости, бросал из стороны в сторону, сбивал с прямой дороги.

— Видать, Рокфеллер! — с отвращением сказали докеры.

Утром следующего дня Н. едва приполз на работу. Сослуживцы побросали дела и устроили животу смотрины: щупали его руками, пытаясь добраться до твердого места, рука уходила по локоть, но твердыню не находила.

— Нехорошо, — буркнул начальник. — Что вы хотите сказать этим животом?

— А что?

— Не понимаете? А может, не хотите понять? Каким вы уехали за границу? Туда уехали кости, обтянутые костюмом. А кто вернулся? А вернулся один живот. Что думают люди, сталкиваясь с таким животом?

— Что? — спросил Н.

— Они думают: вот как там за месяц человек может поправить свои дела.

Н. побледнел и так втянул живот к позвоночнику, что едва его не повредил.

— Что же делать? — прошептал Н.

— Худеть. В самые сжатые сроки.

— Но как?

— Это уж не наше дело.

Н. перепугался так, что похудел в одну ночь. Живот испустил дух, словно проколотый мяч. На другой день Н. вошел в учреждение как победитель. Легко взлетел по лестнице, демонстративной рысцой попрыгал по коридору и даже никого не задел.

— Ваше приказание выполнено, — радостно доложил он начальнику, и эхо трижды отдалось в пустом животе.

Начальник схватился за голову, словно боялся ее потерять.

— Что значат эти мослы, эти кости и кожа?! — вскричал начальник. — Опять демарш?

— Какой демарш? — спросил Н.

— Не понимаете?! Что подумают люди, глядя на вас? Они подумают: вот как за один день человек у нас может растерять то, что там приобрел за месяц. Нет, уж лучше бы вы оставались таким, каким приехали.

Н. понял, что допустил грубую политическую ошибку, сделал глубокий вдох и выпучил вперед живот, но это была капля в море.

— Чтобы завтра же у вас были те же параметры, что и по возвращении из-за границы, — приказал начальник.

Н. добросовестно работал: ел. Ему подносили из буфета колбасу, манную кашу, винегрет, курятину, сметану, сыр, торты… Буфет работал на одного Н. Сотрудники обходились бутербродами из дома, да и те патриотично отдавали коллеге. Шла борьба не на смерть, а на живот. К вечеру Н. кое-чего достиг, но это был всего лишь худосочный пасквиль на то, что было.

Н. подкинули премию, запретили ходить, а чтобы не было холостых пробегов, перетащили его стол в буфет. Он ел, как Гаргантюа. Челюсти работали, будто смазанные. Но объелся и — объявил голодовку, капризничал, отодвигал тарелки, и тогда-то ему сделали искусственное питание: ввели пять кило сосисок.

— Есть пять сантиметров! — разнеслась радостная весть.

Пришел начальник, внимательно рассмотрел висевшую за спиной у Н. диаграмму роста.

— Надо еще нажать, и мы их догоним.

Еще через неделю радостная весть:

— Догнали!

Н. поздравляли, пробовали носить на руках, но надорвали свои животики.

— Еще немного, и мы их обгоним! — кричал начальник.

Живот занял весь буфет и требовал расширения жилплощади. Он выдавил стену как таран и вывалился в конференц-зал во время какого-то важного совещания. Живот диктовал порядки: если Н. его довольно поглаживал, все клевали носами и засыпали — наступал мертвый час; если Н. похлопывал себя по животу, как по гигантскому барабану, все вскакивали и работали с удвоенной энергией.

«Заглянуть бы ему вовнутрь, — писала стенгазета, — какие там несметные резервы для роста! Какие богатства! Какая романтика! Об одном пупке можно слагать поэмы!».

Если приходила комиссия, она не интересовалась делом. Она смотрела на живот и говорила:

— Ну, а остальное все ясно. Видно, что вы растете.

Бухгалтеры и экономисты высчитывали объем печенки, художник рисовал для потомков селезенку, красивые женщины стремились быть к Н. поближе, но этому мешал все тот же живот.

А в один прекрасный день раздался страшный взрыв. В радиусе пяти километров вылетели окна, попадали навзничь деревья, контузило птиц, а с учреждения сорвало крышу. Сбежавшийся народ увидел на земле пупок, похожий на кратер потухшего вулкана, клочки кожи и прочие бренные останки живота.

Он взорвался.

СМЫСЛ ЖИЗНИ.

Осенью Феде грустно. Ему тоскливо. Осень такая пора, когда Федя может совершить любой поступок. Вот посыплется желтый лист, вот запалят дворники свои костры, сжигая на них лето, и совершит Федя поступок.

Этой осенью он отправился искать смысл жизни.

Он так и написал в заявлении по месту работы:

«Прошу предоставить мне отпуск в связи с поисками смысла жизни».

— Какого тебе рожна надо? — не понял директор завода. — Может, прибавка к зарплате?

— Зарплатой своей я доволен.

— Телевизора у тебя нет?

— Есть. Не в том суть.

— Ковры, люстра?

— Все имеется.

— Может, с женой не ладишь?

— У меня баба что надо.

— Так что же тебя гложет? Квартирка тесновата?

— Нормальная. Тоска у меня.

— Значит, не за длинным рублем идешь, не шабашничать отправляешься, а заботы у тебя высокого порядка? Что ж, иди, Федя.

И директор начертал размашисто на заявлении:

«Предоставить трехмесячный отпуск без содержания в связи с поисками смысла жизни».

Собирали Федю в дорогу всем цехом. Был банкет. Хотели даже командировку выписать, но бухгалтерия восстала, она хорошо знала, в чем смысл жизни: в отсутствии нарушений финансовой дисциплины. Люди нанесли ему в дорогу столько разных предметов, что хоть нанимай грузовик.

В воскресенье с утра Федя плотно позавтракал, надел все чистое, попрощался с сынишкой, обнял жену. Вышел во двор. Посмотрел в небо. Погода сопутствовала. Легкие барашки облаков плыли куда-то далеко, за тридевять земель. Жена заступила дорогу:

— Без теплого белья не пущу.

Пришлось сунуть теплое в сумку да плащ через руку перекинуть. И пошел себе, не оборачиваясь, разом перерубив цепи, связывающие с прошлым.

На улице уже ждали заводские ребята во главе с начальником цеха. Гремел духовой оркестр, взмывали вверх надувные шарики, висел плакат: «Счастливый путь, Федя!» Под бодрую музыку Федя вышел на бугор, потом по тропинке спустился к реке, зашагал по лесу.

Впервые в жизни Федя был свободен как ветер. Он прошел лес, потом поле, луг, деревню, город, опять луг, поле, лес, деревню, луг. Устал.

Лег спать прямо под звездами. Сумку положил под голову, накрылся плащом. Чтобы не потерять направление, улегся ногами в ту сторону, куда шел. Ночью ему был сон.

В ту ночь Федя увидел дом у озера, лес, гнедая вдали скачет, гриву распустила. Девушка из тихой речки вышла, тихую песню ведет, тихо волосы гребешком расчесывает. И ничто не вопит, не скрежещет, не дергается, не мельтешит. Сна недосмотрел, потому что под утро стали кусаться комары, Федя завертелся на траве и даже не заметил, как развернулся в другую сторону.

Проснулся окончательно, полюбовался природой и пошел в ту сторону, куда указывали ноги. Прошел лес, деревню, луг, поле, город, деревню, опять лес, вышел на бугор. Увидел: стоит дом, похожий на его собственный дом, во дворе хлопочет молодая женщина, мальчишка бегает, совсем как Федин сорванец. А поодаль завод огнями манит. Совсем такой, на каком Федя работал.

«Останусь здесь, — подумал Федя. — Поживу, поработаю, посмотрю что, как».

Он вышел к дому и спросил женщину:

— Можно у вас остаться?

— Оставайся, коли не шутишь, — ответила женщина, улыбаясь.

— А где супруг?

— Смысл жизни ищет.

Мальчишка подбежал, к Феде на колени полез. Хорошо-то как, господи!

На другое утро Федя устроился на завод по своей специальности. Станок ему дали хороший.

— Кто на нем раньше работал? — спросил Федя.

— Один парень, — сказал начальник цеха. — Он ушел искать смысл жизни.

— Это дело серьезное, — понимающе кивнул Федя.

Все ему на новом предприятии нравилось: и далекий от бюрократизма начальник цеха, и человечный директор завода, и «молния» на стене, разившая тех, кто не ищет смысла жизни.

Дал Федя два плана. Устроили ему пресс-конференцию, где он поделился смыслом жизни, понятым в скитаниях: ходить по этой земле, быть мужем той женщины, воспитывать мальчишку и делать свое дело так, чтобы был смысл.

И прожил Федя так всю жизнь. И было ему хорошо, и было ему прекрасно. И даже не догадался, что во сне в другую сторону развернулся.

СТРАШНЫЙ СУД.

Новую выставку обмывали в ресторане, рекой текло шампанское, творческие споры вылились в тосты.

Из ресторана художников развезли по домам на такси, но Простаков предпочел пройтись перед сном.

Вечер был тихий и прохладный — именно такой, какой нужен после банкета. Но переоценил человек свои способности к ходьбе. На многолюдной улице земля под ногами поплыла, будто палуба в шторм. Простаков оперся спиной об афишную тумбу.

Тут-то его и настигла милицейская машина.

Через пять минут Простаков уже был в вытрезвителе.

Наутро он был разбужен требовательным голосом, ему было велено одеться и следовать к начальнику. Простакову вставать не хотелось, он отмахивался, натягивал одеяло на голову, все никак не мог осознать печальную явь, и даже когда сел, свесив свои худые, в набухших синих венах ноги, то первым делом пришла мысль: «Боже, какие у меня некрасивые ноги». Словно бы именно это ему будет вменяться в вину.

Начальник Щукин принял клиента стоя, что само по себе было знаком уважения. На столе лежало удостоверение Простакова в развернутом виде и прочие личные вещи.

— Ай-ай-ай! Как нехорошо получилось. Член Союза художников Матвей Семенович Простаков… Ну как же вы так?

Простаков глядел в пол.

— Я шел, никому не мешал. За что? Вытрезвитель план не выполняет?

— Вы были в нетрезвом виде.

— Я никому вреда не делал.

— Для вашей же пользы и взяли. Могли бы хулиганы обидеть. Ограбить, к примеру, час поздний, а люди всякие… А ведь я, Матвей Семенович, ваши картины знаю. Даже на прошлогодней выставке был. С супругой. Над чем сейчас работаете, если не секрет?

Простакову не хотелось в подобном месте распространяться об искусстве, да и голова раскалывалась. Он неопределенно промычал.

Старший лейтенант полистал какие-то бумаги.

— Что с вами делать, Матвей Семенович? По инструкции полагается послать извещение по месту вашей службы для принятия к вам воспитательных мер.

— Этого только недоставало! — простонал клиент. — А без телеги нельзя? Штрафа хватит.

— Эх, Матвей Семенович! Вы не оригинальны. Нас об этом все просят. Прямо не знаю… Уж больно здорово вы моей супруге нравитесь. Ваши картины то есть… Есть одна мыслишка. А что, если нам заключить контракт?..

— Улицы мести?

— Ну, зачем метла? У вас такая замечательная кисть! Не могли бы вы расписать стены нашего учреждения?

Простаков поперхнулся дымом.

— То есть?

— Изобразите на них что-нибудь на моральную тему. В плане правильного воспитания людей, которые у нас гостят.

— Кхе-кхе. Занят я. Много заказов. Может, в другой раз?

— В другой раз вы к нам вряд ли попадете.

— Это уж точно. И детям закажу. Значит, антиалкогольную тему хотите?

— Вроде того. Я не буду вам диктовать и указывать. Милиция тоже кое-что смыслит в свободе творчества. Рисуйте что хотите, но так, чтобы клиент прочувствовал и устыдился.

— Мне прямо сейчас засучаться? — горько ухмыльнулся клиент.

— Зачем же! Ступайте домой, отоспитесь, полечитесь — рекомендую рассол, лучшего средства медицина пока не придумала, — а завтра милости просим. Я за вами машину пришлю. Но если не явитесь к 9.00 — бумага на вас немедленно уйдет по месту назначения.

Первую половину дня, приняв душ, Простаков лежал на кровати и тихо стонал, после обеда уже не стонал, а крепко спал. Вечером листал альбом с настенными фресками Микеланджело. И снова они поразили его своей мощью.

— Господи! — вздохнул Простаков. — Ему Сикстинская капелла, а мне вытрезвитель. Мельчает народ!

Уложил халат, краски, прочие материалы, кисти, отменил по телефону ряд встреч. Утром за ним прислали машину с надписью «Спецмедслужба» с персоналом. Взяли его тепленьким, из постели. Помогли одеться, на ходу причесали. Жена с перепугу щурила близорукие глаза и то начинала писать заявление о разводе, то сушила мужу сухари.

— Не нужны сухарики, гражданочка, — вежливо пояснил персонал. — Его там пирожные ждут. С кремом.

Несколько дюжих рук подхватили Простакова, вывели на улицу, усадили в машину. В окна высунулись сонные головы. С удовольствием констатировали:

— Все-таки влип наш гений. Прямо из дома взяли. А все из себя непьющего ангела строил.

Везли с сиреной, от которой шарахались прохожие.

Вместе с начальником Щукиным они осмотрели комнату, с полсотни квадратных метров, тесно уставленную топчанами.

— Как же работать? А эти? — указал Простаков на клиентов.

— Топчаны мы в центр сдвинем, создадим вам у стен оперативный простор. Что еще потребуется?

— Лесенка.

— Обеспечим. Желаю больших творческих успехов, Матвей Семенович.

Халтурить Простаков не привык, поэтому работал три дня. Обедом его кормили за счет милиции, завтракал и ужинал дома. Но машину просил больше за ним не присылать. Он расписал стены сценами из Страшного суда. Грешники строем маршировали в ад под командой начальника Щукина, выписанного особенно тщательно. Грешники тоже были легко узнаваемы. В первом ряду шагал, например, Петр Петрович, бухгалтер сырзавода, известный всему городу пропойца.

На другой стене была правдиво изображена геенна огненная, а в ней кипящие забулдыги, причем вполне реальные люди, взятые из этой же комнаты. Более всех страдал в огне Николай Семенович Ляхов, бывший летчик гражданской авиации, а ныне завсегдатай данного заведения. Ах, как ему было горячо в раскаленной лаве! Глаза вытаращены, волосы дыбом, иссохшие губы просят охлажденного пива, но его не завезли.

А рядом еще страшнее пытка. Копытные и хвостатые служители целиком запихивают в глотку алкаша, Шурика бутылку, а бутылка-то 0,75 — целый огнетушитель! И хоть глотка у Шурика луженая, это всем ведомо, однако Шурику тоже больно.

Простаков даже свою персону не пощадил, изобразил себя катящим на высокую гору бутыль самогона. Гора высоченная, бутыль тяжеленная, пот с Матвея Семеновича градом, силы на исходе, каждому понятно, что бутыль на вершине не удержится, вновь придется катить ее в гору. И так всю жизнь.

Сверху, по филенке, художник пустил надпись на латыни:

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

Труд объемный, но помогли справиться клиенты, они не только позировали, но и подавали краски. Даже появились способные ученики.

В конце третьего дня Простаков вымыл руки и позвал начальника Щукина принимать работу.

Старший лейтенант долго ходил вдоль стен, бормоча:

— Знакомые всё лица!

А когда пришел в себя, то работу одобрил:

— Целеустремленно получилось, Матвей Семенович! Аллегория!

И на глазах у Простакова порвал бумагу, заготовленную для сведения Союза художников. И даже подарок за работу вручил: изящную коробку, перевязанную алой лентой. В коробке был набор: «Столичная», коньяк и апельсиновый ликер.

Последующие дни показали эффект настенной росписи. Клиенты видели картины Страшного суда, узнавали себя и знакомых, приходили в ужас, тряслись от страха, колотились в дверь, моля выпустить их на свободу.

Слух о том, что Простаков создал шедевр, обошел весь город. Старший лейтенант милиции Щукин мечтал о сокращении числа клиентов, а их стало больше. Нет, то были не забулдыги, а искусствоведы, критики, просто культурные посетители, народ степенный и морально устойчивый. Их влекло искусство. С утра у дверей толпился народ. Кое-кто даже пьяненьким притворялся, чтобы без очереди проскользнуть.

— Вы в вытрезвителе были? — спрашивали друг у друга горожане.

— Слава богу, нет.

— Зря. Сходите. Там вернисаж открылся.

Щелкали фотоаппараты. У Простакова просили автограф. Ажиотаж был такой, что начальник Щукин за голову хватался:

— Они мне весь процентаж испортят. Прут и прут. Хоть и трезвые, а все равно клиенты. Беда с этим искусством, никогда не угадаешь, что к чему.

Хотел фрески замазать, но общественность не дала. Вступилась. Щукин даже нагоняй получил за то, что плохо бережет культурное достояние. Пришлось ему вытрезвитель пушистым ковром застелить и домашние тапочки выдавать. А потом появился гид, и настоящих забулдыг держать стало неудобно, поскольку школы устраивали экскурсии.

Может статься, что начальник Щукин скоро вовсе без работы останется: вытрезвитель прикроют, а на его базе организуют музей, чтобы все желающие могли видеть талантливые фрески.

А почему бы нет? Пользы больше, чем от вытрезвителя. В воспитательном плане.

СТРОИТЕЛЬНЫЕ БУДНИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ.

Мы не разгибая спины работали на строительстве замка, когда вдруг затрубили трубы и прискакал окруженный многочисленной свитой феодал.

— Все силы на досрочное выполнение плана! — крикнул он, размахивая шпагой.

— Нам бы, ваша милость, обещанные подъемные…

— Главное — трудовой подъем. А через год каждый получит по чистокровному арабскому жеребцу и хижину.

Принцип материальной заинтересованности дал себя знать. Мы вкалывали без выходных, праздничных и предпраздничных дней, без отпусков…

— Жеребец и хижина, — заявил феодал через год, — слишком скромная награда за ваш геркулесовый труд. Я дам каждому по благоустроенной комнате и карету с упряжкой, только поработайте на совесть еще пару лет.

Мы ушли строить замок. Было холодно, голодно, но нас согревала надежда.

— Что такое одна комната на целую семью?! Что такое карета?! — презрительно воскликнул феодал через два года. — Все золото мира не окупит ваш труд! Еще четыре года, и каждый займет отдельную квартиру со всеми коммунальными удобствами и автомашину «Волга».

Могли ли мечтать об этом наши предки?! Мы плакали от радости, что наконец-то познаем теплый туалет.

— А что такое «Волга»? — осторожничали некоторые.

— Это такой конь на колесах, — пояснил феодал. — Когда накормишь его бензином, прет как наскипидаренный.

— А что такое бензин?

— Еще не знаю, — сказал феодал.

Мы вкалывали за четверых, а ночи напролет зубрили правила уличного движения. А через четыре года феодал заявил, что «Волга» и отдельная квартира недостойны нас, и пообещал нам манну небесную, молочные реки, кисельные берега и в виде премиальных — скатерть-самобранку.

В назначенный срок мы спрятались под навес во избежание несчастных случаев при падении с неба манны небесной в целлофановых пакетах, но, кроме снега, с неба ничего не сыпалось. С женами и детьми на руках, обжигаемые ледяным ветром, мы пошли к феодалу.

— Зачем пришли? — спросил он.

Мы объяснили. Феодал пожевал губами.

— Разве время уже истекло? Странно… Подождите меня у ворот. Сейчас узнаю, почему задержка…

— Как дела? — спросил феодал у главного референта по обещаниям.

— Плохо. Производство манны не наладили, скатерти-самобранки в серийный выпуск не пустили, молочные реки пересохли, кисельные берега погубила эрозия…

— Что бы еще пообещать? — задумался феодал. — Обещаю повышенный оклад, если подскажешь что-нибудь дельное.

Недоверчиво улыбнувшись, референт уткнулся в «Книгу о вкусной и здоровой пище».

— Можно пообещать пять хлебцев, которыми накормится целый город…

— Старо, как библия. Думай своей головой.

— Конек-горбунок?

— Мелочь. Лучше переобещать, чем недообещать. Как насчет золотой рыбки?

— Сейчас алхимия делает чудеса…

— В чудеса уже никто не верит. Атеисты… Ворочай мозгами, а то влеплю строгач — и это уже не обещание.

Референт замялся:

— Есть одна хорошенькая идея, но…

— Говори!

— А если им пообещать, что вашу милость скоро заменят?

— Неплохо, — сказал феодал. — Но могут поверить…

Мы уже совсем окоченели, когда феодал наконец появился на балконе.

— Придется, ребята, немного повременить. Неурожай. Землетрясение. Извержение вулкана. Засуха. Ливни. Но вы же сознательные, поймете. Вы же герои! А как только станем на ноги, каждый получит по чистокровному арабскому жеребцу и хижину.

Мы поплелись на работу. Строительство воздушного замка продолжалось.

КОРРИДА.

Чтобы не отстать от стран Латинской Америки, наш животноводческий колхоз решил организовать корриду. Правление сразу взяло быка за рога. Школьники засыпали футбольное поле шлаком и песком, сделали ограду по грудь, и арена была готова. Гораздо труднее оказалось найти тореро, сказывалась удаленность от стран с развитым боем быков. Все надежды возлагались на местного дебошира по прозвищу Слон, но он струсил, прочитав «Фиесту» Хемингуэя. Остановились на местном фехтовальщике, однако его кандидатуру отклонил председатель, уж больно ловко спортсмен владел шпагой, а быка по кличке Альфонс было жалко, все-таки в хозяйстве он был единственный. Вызвался какой-то шабашник из города, он, однако, заломил такую цену, что от его услуг пришлось отказаться.

Тогда-то председатель и определил в тореро своего зоотехника.

— Кому же, если не тебе, Пашуха? Ты ж его из соски выкормил.

Тренировки начались сразу же, как только колхоз застраховал жизнь быка, а зоотехник — свою собственную.

Тореро отрабатывал на быке финты и кульбиты согласно утвержденному правлением плану. Бык — это не дворняжка, которая может показать вальс за кусок сахара. Например, он плевать хотел на красный цвет. Вместо того чтобы с налитыми кровью глазами рвать мулету, бык по прозвищу Альфонс блаженно ее обнюхивал и довольно пофыркивал. Зоотехник не щадил ни быка, ни себя. Часто после изнурительных тренировок оба в изнеможении падали на землю и засыпали друг у друга в объятиях. До корриды Альфонсу не было решительно никакого дела, и лишь по утрам он своим ревом просился на работу.

И все-таки воспитали в нем ярость. Когда бык стал реагировать на красный цвет, как таксист, и бил копытом о землю даже при виде красного носа агронома, подготовка к корриде была окончена. Быку наточили рога, выкрасили их алюминиевой краской, чтобы блестели на солнце, как новая крыша, вставили в нос анодированное кольцо.

Селяне, узнав, что их единственному быку угрожает опасность, шли проститься с Альфонсом, ибо подъемом своего материального уровня были обязаны его темпераменту. Роняя слезы, они бросили Альфонсу кусок арбуза, грудку соли, сахар. Зоотехник бурчал: «Избалуете, что же это будет за коррида!» — но Альфонс, хоть и волновался перед боем, аппетита не терял.

В назначенный день состоялась коррида. Арена была украшена разноцветными фонариками. Приезжая группа цыган вносила в действо испанский колорит своим гомоном, картами, танцами и бесчисленными юбками. В сельмаге выбросили кофе и бананы. Приехало много гостей, в том числе три туриста из Бразилии. Они по-иностранному смеялись и донимали комплиментами доярок и прочих местных сеньорит.

Поболеть за своего милого, ненаглядного Альфонса пришли и коровы во главе с пастухом. Буренки просунули сквозь изгородь головы и мычали:

— Держись, Альфонс!

Началась коррида по традиции с собрания. Председатель затянул такую жвачку об успехах колхоза в надоях и сдаче мяса, что Альфонс, бык оранжевой масти, закрыл добрые, умные глаза и стал клевать носом. Он был вымыт, причесан, набриолинен. На шею ему повязали розовую косынку.

Тореро стоял рядом в ватнике и джинсах и поминутно вытирал быку пот шелковым платочком.

Когда председатель кончил речь, состоялось вручение подарков передовикам. Весь президиум сфотографировался на фоне быка.

— А теперь перейдем к прениям, — сказал председатель.

И Альфонса вытолкнули на арену.

Под горн и барабанный бой выбежали пионеры, чтобы закидать быка стрелами с резиновыми присосками. Альфонс стал похож на плохо ощипанного ежа.

— Бык готов!

«Тореадор, смелее в бой!» — грянул цыганский хор.

Зоотехник надел на кончик шпаги кусочек жмыха и с вытянутой рукой, но закрытыми глазами пошел на быка. Цыгане завизжали от ужаса. Альфонс слизал жмых и, не желая драться, лениво отвернулся.

— Не заболел ли? — встревожился председатель.

Зоотехник вынул из кармана стетоскоп и быстро ослушал противника.

— Здоров как бык!

— Это у нас в крови, — разъяснил председатель интуристам. — Бык и тот миролюбив.

Тогда тореро выхватил у пастуха кнут и стегнул быка по ногам.

Альфонс только обиженно отмахнулся хвостом: мол, своих бьешь. Тореро взял шпагу и больно кольнул противника в бок. Бык недовольно повернул голову в сторону председателя: мол, не было такого уговора.

Председатель поманил зоотехника пальцем, прошептал на ухо:

— Ты, Пашка, того, не дюже коли. Он же у нас на балансе.

— Но, Василий Прохорович, коррида без крови не бывает. Или он, или я.

— Смотри сам. Только победа тебе обойдется дороже, чем поражение, придется выплатить всю стоимость быка.

После таких слов тореадор отбросил шпагу и прибег к испытанному дедовскому способу: дал быку под хвост порцию допинга в разрезе скипидара.

Альфонс сразу помолодел лет на десять, несколько раз подряд встал на дыбы, продемонстрировал не менее тридцати левых поворотов, столько же правых, дал сорок шесть прыжков, серию пируэтов и два па из народного танца. Он показал все, что было запланировано правлением.

Потом изловчился и вскинул зоотехника себе на шею. Но и на этом не остановился. Видно, количество допинга превысило норму. В Альфонсе проснулся зверь. Хвост торчал трубой, из ноздрей валил пар. Он пригнул голову к земле, легко перепрыгнул через ограду и атаковал трибуны. Народ разбежался. Было установлено несколько рекордов по бегу и по прыжкам через ограду. Альфонс поддел на рога председательский колокольчик и зазвонил в него, подводя черту под мероприятием.

Трибуна рухнула, а вместе с ней не успевший сбежать председатель колхоза. Оратор-то отделался легким испугом, а трибуна придавила Альфонса.

Бык поболел неделю и издох.

Испании, Аргентине, Бразилии мы, конечно, нос утерли. Но вот плохо — без быка остались.

ПЛАН НА ПЕСКЕ.

Я построил план на песке. Для планов на песке — песок незаменимый материал. В тысячах песчинок воплощаются грандиозные проекты, смелые мечты кажутся явью. Никогда на ватмане не воссоздать ничего подобного: крылья фантазии подрезает реальность бумаги, ограничивает сухой скрип рейсфедера и бюрократическая вонь туши.

Особенно мне нравится план номер один — могучий, сильный, жизнелюбивый, оптимистический. План номер два похуже, но он тоже ничего — с перспективами и размахом. План номер три обладает многими недостатками, но это понятно, если учесть, что я создал его самым первым и он послужил основой для планов номер один и номер два.

И несправедливо, что грандиозные планы живут только несколько часов: куры, дети, дождь, стихийные бедствия сводят на нет труды, вырывают из песочных планов важные детали, путают им планы.

Чтобы защитить их, я начал строить над ними карточный домик.

Для строительства потребовались пять карт. Но каким отдать предпочтение: крапленым, колоде с двойками и тройками? Остановился я на обычных картах из универмага. Я разложил колоду на столе пасьянсом и стал выбирать карты как герой «Пиковой дамы». Какие из них могут сыграть точно, наверняка, во всю силу скрытых в них резервов? Туз? Вряд ли: сегодня туз, завтра — шестерка.

Король есть король: титулованный тунеядец. Бубновая дама? Легкомысленная, ветреная особа, ее всегда можно покрыть любым королем, да и валетом, если он козырной. Впрочем, и сам валет не внушает доверия, с ним легко и весело в компании друзей, он балагурит и рассказывает анекдоты или бренчит на гитаре. Он — донжуан, аморальный тип и не сможет лечь в качестве краеугольного камня карточного домика. Шестерки — это безропотные, выдрессированные твари, тоже не годились. В них нет творческого начала, они сплетницы, а обыватель никогда не служил украшением карточного домика. Я выбрал золотую середину — десятки. Десятилетка, десять пальцев, десять заповедей… Десятка — заветная цель каждого стрелка…

Строить карточный домик трудно: чуть вздохнешь — рассыпается. В Индии слон гневно топнул ногой — он уже дрожит. Я не дышал, не ходил, не кричал, не говорил и в конце концов смог торжественно отрапортовать себе об успешном завершении строительства. Это был самый крепкий карточный домик в мире, но и он нуждался в крыше над головой.

Чтобы защитить его, я начал строить над ним настоящий дом из стали и стекла. Конечно, он требовал огромных расходов. Одному такие работы было явно не поднять, и мне выдали в помощь бригаду строителей: все тридцать три богатыря, до зубов вооруженные новой техникой. Загремел, заползал кран, заматюгались, давая директивы, мастера, вышел первый номер стенгазеты:

«Каждому плану на песке — карточный домик, каждому карточному домику — фундаментальный дом!».

Наконец дом из стекла и стали был готов. Красивое, роскошное здание! Люди спрашивали:

— А кто в нем живет?

— Карточный домик.

— А в карточном домике?

— Планы на песке.

ДУБИНКА.

Дали человеку дубинку. Взял человек дубинку, как змею, двумя пальцами. Понес ее домой в газетке. От смущения стал неловок и уронил дубинку на улице.

— Гражданин, вы дубинку уронили! — кричит народ.

— Это не моя, — застеснялся человек. — Ну ладно, отнесу в стол находок…

Приходит человек домой. Прячет дубинку в сундук. Пользуется ею только для дела: бьет грецкие орехи. И лишь изредка, сознавая, какая в ней сокрыта сила, поглаживает ее черную поверхность, вертит ее, крутит, сечет воздух, как саблей.

Человек чувствует, если кого-нибудь не ударит — не переживет. Руки чешутся. Жилы вздулись, как водопроводные трубы. Кровь бурлит, будто в праздник. Сердце стучит в дверь, словно милиция. Дубинка зовет и манит, как любимая.

Человек берет дубинку в руки против своей воли и выходит на улицу. Навстречу гражданин. Шляпа. Очки. Штаны. Пиджак. Галоши. «Сейчас, — думает человек, — я его р-раз!» Чувствует: рука не поднимается. «В чем дело? — думает человек. — Почему она не поднимается?».

— Я хочу вас ударить, а у меня рука не поднимается, — жалуется он гражданину.

Гражданин участливо охает:

— Ох, ох! В чем же дело? А если еще разок попробовать? Может, мне снять шляпу?

— Нет! Нет! — говорит человек. — Идите своей дорогой.

— Зачем же вы будете терять время? Бейте! — требует гражданин.

Дубинка взлетает в воздух и как молот опускается гражданину меж глаз.

— Ну что это за удар? — морщится гражданин. — Вот раньше били так били.

Человек бьет гражданина еще раз. Гражданин падает со счастливой улыбкой. Человек плачет. Ему жаль гражданина. Он проклинает свои руки и дубинку. Слезы текут по его щекам, ручьями льются гражданину на лицо.

Тот приходит в себя. Человек просит у гражданина прощения. Собирается народ.

— По какому праву бьете? — возмущаются люди.

Человек показывает им дубинку как мандат.

— Это другое дело, — говорит народ. — Раз есть разрешение — бейте.

Человек бил два часа пятнадцать минут. Сначала всех подряд, потом через одного, потом стал выбирать самых мордастых, потом курносых, потом рыжих, а потом и вовсе сказал:

— Ладно, хватит! Так можно и дубинку износить. В следующий раз.

— Мы будем жаловаться, — кричат те, у кого еще не выбиты зубы. — Что это еще за халатное отношение к своим обязанностям?

«Да, нельзя лениться, — заговорила в человеке совесть. — Надо бить».

Передохнул и кричит какому-то человеку:

— Сейчас я тебя ударю, радость моя!

— Я тебя тоже ударю, — отвечает другой человек. — Давай работать на пару. Я буду бить, а ты добивать.

— Нет, я буду бить, а ты добивать.

— Хватит спорить! — говорит человек. — Если я сейчас кого-нибудь не ударю, то умру или тяжело заболею.

— Давай полечимся, — соглашается другой человек.

Он бьет человека. Человек бьет его. Потом он человека. Человек его. С каждым ударом чувствуют себя все лучше и лучше. Наконец падают, крепко обнявшись. Руки нехотя разжимаются. Дубинки, дрожа от нетерпения, катятся по асфальту.

Их торопливо поднимают прохожие.

БЕЗ ОТРЫВА ОТ ПРОИЗВОДСТВА.

Эти яркие надписи обнаружены нами на стенах тюрьмы, где с большой пользой для себя провел время директор одного из предприятий.

26.9. Сижу второй месяц. За приписки. Как там без меня родное производство? Душа терзается и плачет. Узнал, что они завалили план. Вот так без меня!

29.9. Получил записку от завкома. Просят советов, рекомендаций. Даже здесь отдохнуть не дают.

31.9. Дал несколько указаний. Посоветовал смелее переходить на новые экономические рельсы. Потребовал отдать под суд жулика Иванова.

3.10. Приходил на свидание Иванов. На коленях умолял не отдавать под суд.

7.10. Администрация устроила шмон. У меня под матрацем нашли партию напильников. Хотели сунуть в карцер, но я объяснил, что это образцы новой продукции нашего предприятия. Напильники конфисковали для нужд тюремной мастерской.

10.10. Главбух передал в пироге годовой финансовый отчет. Подписал почти без коррективов. Передал ему перспективный план развития завода.

15.10. Получил вызов на совещание в главк. Не поехал. Сослался на плохое самочувствие. Боюсь, как бы не вкатили выговор.

25.10. Утром увидал в окне начальника производственного отдела. Молодец! Он установил напротив наблюдательный пост. Теперь мне руководить будет легче. Под моим окном с девяти до двенадцати околачивается моя персональная машина.

1.11. Ура! Они нашли специалистку, которая читает мои приказы по губам. Сегодня провел первую планерку. Они стояли на улице, а я их озадачивал.

20.11. После долгого перерыва получил премию. Мне выдали ее сухарями. Теперь их хватит на всю жизнь.

28.11. Пришла жалоба на имя начальника тюрьмы, что я бюрократ и ко мне невозможно попасть на прием. Секретарша всем говорит: «Зайдите через пять лет», формализм к жалобам трудящихся.

23.12. Сегодня у меня самый торжественный день. Пришел на свидание зам и принес, обернув тело, переходящее знамя. Зашил его в подушку. Пока оно у меня, я его никому не отдам.

25.12. Впервые послал к черту этого дурака — управляющего главком, на что раньше никогда бы не решился. Вот что значит свобода!

30.12. Приходил начальник тюрьмы и просил по совместительству возглавить вверенную ему организацию. Отказался. Я не рвач.

1.1. Новый год, порядки старые.

16.1. Отчетно-выборное собрание — важная веха в жизни каждого предприятия. На свидание явился весь наш дружный коллектив. Развернулись бурные прения. Говорили шепотом. «Регламент!» — требовала стража. От побега категорически отказался.

27.1. Объявил голодовку. Требую телефон и секретаршу. Сорвали, сволочи! Подсунули мне вареную курочку.

6.2. Сегодня наконец прибыл Иванов. Сидим в одной камере. Теперь мне будет легче.

8.2. Прибыл и референт. Расположился рядом. Все время перестукиваемся по производственным вопросам.

15.2. Сюрприз! Моя секретарша слева.

25.2. Сегодня утром открылся дверной глазок и знакомый голос сказал: «Гражданин директор! Вы опоздаете на совещание». Это был мой юрисконсульт. Устроился стражником. Что-то запаздывает экономист.

17.5. Какой ужас! Сунули мне еще пять лет за нарушение финансовой дисциплины! Суд даже не принял во внимание мое алиби.

23.6. Довесили еще десять за технику безопасности.

23.10. Дали еще пять за взятки.

15.11. Остается потеть еще каких-нибудь двадцать лет, если не будет амнистии. Как там без меня родное предприятие?

ПРОСТО АНЕКДОТ.

Г. хохотал вместе со всеми над этими непритязательными анекдотами. «Приезжает муж ночью домой из командировки, а у жены…» Хохотал, а на душе скребли кошки. «Надо ехать, — думал он, — именно ночью».

Он бросил все дела и сел ночью в самолет, ибо темная ночь на многое проливает яркий свет. Он не заигрывал со стюардессой, не замечал воздушных ям, вырытых на пути природой, и мысленно торопил пилота.

Он вытащил блокнот и нарисовал план квартиры. «Значит, так… Я открываю дверь, и далее рывок в коридор. Посмотрим, куда он может спрятаться? В ванную? Там сломан крючок, долго не продержится. В кухню? Она вообще не запирается. О боже мой, сколько возникает вопросов, сколько проблем! Куда его лучше ударить и чем? Когда созвать общественность? До или после? Как поступить с женой? Когда ее простить? До или после? Конечно, бить любовников надо, но не вступит ли это в прямое противоречие с моральным кодексом или правовым? Хорошо, если он какой-нибудь безусый мальчишка — выкинул его, и дело с концом, ну а если это человек достойный? Если это, предположим, орденоносец? Тем более боксер? Тогда вопрос надо переносить в сферы этические…».

Самолет сделал круг и пошел на посадку. Стояла глубокая ночь, час пик для всяких неофициальных визитов, время конфиденциальных встреч и раутов на низком моральном уровне.

Г. оседлал такси и, погоняя шофера чаевыми, прибыл домой как в том анекдоте.

Дверь была на крючке — лучшее доказательство.

— Ага, попались! — закричал Г. и стал штурмовать дверь как в том анекдоте.

Сбежались полуодетые соседи. Возмущались. Подавали дурацкие советы:

— Может, лучше через окно?

— Благодарю вас! Сами на пятый этаж через окно полезайте.

То, что умнее, всегда уступает. Дверь слетела с петель.

Г. ворвался в коридорчик, засыпанный старой обувью, и одним прыжком очутился в комнате, готовый встретиться лицом к лицу с неприятелем. Жена испуганно забилась под одеяло. Никого не оказалось. Шкаф тоже был пуст. Г. подошел к окну и глянул вниз. На тротуарах никто не валялся.

И тут к Г. впервые вкралось подозрение, что у жены, пожалуй, никого и не было.

— Как ты только мог это подумать? — плакала она.

Г. еще раз подозрительно осмотрел квартиру.

Да, сомнений быть не могло. Его жена чиста как ангел.

Он схватился за сердце и упал на стул.

— Это что же, я зря ехал?

Г. лязгнул зубами и выкатил глаза.

— И дело бросил, и дверь сломал напрасно, — прошептал он.

— Почему напрасно, Коля?

— Но ведь не было ж его, черт побери!

— Не было.

— Какой ужас! Я этого не переживу.

Г. опять схватился за сердце. Жена стала его успокаивать.

— Почему не было? Ты слишком самоуверен. А может, и был.

— А куда же он делся?

— В окно выпрыгнул.

— Это с пятого этажа, что ли? — злорадно усмехнулся Г. — Он у тебя с крыльями, что ли? Ты мне факты давай, факты!

— Должны быть факты, Коля. Поищи получше. Например, вон тот галстук. Это же прямая улика.

— Какая же это улика? Это мой галстук. В прошлом году покупал.

— Вот его безразмерный носок. В спешке забыл. Я ему говорила…

— Мне эти носки ты на тот день рождения подарила.

Г. опять побагровел и стал сползать со стула.

— Нет, я лучше умру. Работу бросил, деньги напрасно истратил. Теперь строгача влепят, и все из-за тебя.

— Был он здесь, Коля, был! — закричала жена. — Только улик не оставил, понимаешь? Аккуратный, черт! И если ты мне сейчас не веришь, значит, никогда не верил. И значит, нет больше смысла в нашей совместной жизни. Я уйду от тебя или заведу любовника.

— Значит, был? — спросил Г.

— Мне тяжело в этом признаться, но был.

— Ты мне в последний раз скажи: был или не был?

— Был! Был!

Г. встал, прошелся от окна к двери.

— Ку теперь я спокойно уеду. До свиданья, Маша!

— До свиданья, Коля!

УРКА.

В связи с острейшей необходимостью мне предложили стать уркой в самые сжатые сроки. Я пробовал протестовать, но мне сказали:

— Собственный урка нам нужен, как воздух. Он — гарантия общественной безопасности, фундамент и залог спокойствия на наших светлых, плохо освещенных улицах. Без него мы потеряем бдительность, поразинем рты, почнем на лаврах, зазнаемся, потеряем стимул, замрем и пойдем назад. Каждый может прийти и спросить: а что конкретно, дорогие товарищи, сделано вами в плане борьбы с хулиганством? Чем кроме голых слов и взятых обязательств вы можете похвалиться? С кем вы боролись, кого выявили, выловили и наказали, кого взяли на поруки, откуда вышли, зачем шли и куда пришли? И вот здесь, как понимаешь, нам очень пригодишься ты. Мы прикроемся тобой в угрожающий момент как щитом. В любую минуту мы можем устроить на тебя облаву, и наши дружинники покажут при этом образец бесстрашия, а наши ораторы проявят себя и блеснут красноречием на твоем показательном процессе. Но ты не бойся, потому что в самый критический момент мы возьмем тебя на поруки и те же самые ораторы, которые раньше взывали к карающей деснице, не менее блестяще и аргументированно будут говорить о нашем милосердии и великодушии. Конечно, можно поймать и настоящего урку, но, во-первых, он не такой дурак, чтобы попасться, а во-вторых, у него, между прочим, нож.

— А как практически воплотить в жизнь величие ваших замыслов? — спросил я.

— Почему бы тебе не ограбить кого-нибудь после работы? Добыча пойдет в фонд борьбы с хулиганством.

— А если прохожий распищится на все уголки нашего необъятного города?

— Ну, если он будет столь несознательный, если в нем во весь голос заговорят пережитки прошлого, если позовут на помощь частнособственнические инстинкты, пырни его ножом, как дамокловым мечом, и дело с концом. Никто не станет возражать, кроме него самого. В обеденный перерыв ты, например, можешь шарить по карманам своих сотрудников. Мелочь тоже не мелочь. Вот тебе список наиболее употребительных ругательств. Будешь использовать их на транспорте.

— А как насчет оплаты? — спросил я с деланным безразличием.

— И у тебя повернулся язык спросить такое?! Ты хочешь нажиться на самом святом, на самом насущном, на самом дорогом, чистом и возвышенном? Веру, гуманизм, общественные начала — все ты хочешь обратить в звонкую монету. Стыдись! И хватит раскачиваться. Люди уже принялись за дело. Вчера в магазине какой-то молодец вырвал у нашего экономиста сумку и был таков. Я обрадовался, думал, что это ты, но, увы, оказалось, что настоящий урка. Сколько так может продолжаться?

Я взял нож и темной ночкой стал за углом в ожидании клиентуры. Поодаль, за кустиком, сидел мой инструктор и следил за каждым моим шагом.

— Спокойно! Не позволяй нервам управлять собой, — координировал он мои движения. — Смотри, чтобы твоя рука не дрогнула в решающий момент. В крайнем случае крикни, и я прибегу к тебе на помощь. Мы все прибежим к тебе на помощь. Кто же так держит нож? Ничего не умеет, вот маменькин сынок! Из-за угла выходи кошачьей поступью, не торопись, не осрами нас. Помни: ты делаешь большое дело.

По улице проковылял нищий, что с него возьмешь? Пробежал парень, его я на всякий случай оставил в покое: он мой сосед по дому. К утру надоело ждать, и я свистнул, как было условлено. Инструктор вышел из-за кустов.

— Снимай пальто! — приказал я ему.

— Ты в своем уме? Это же я, твой учитель.

— Пальто или жизнь!

— Но почему именно я? Давай еще подождем, может, кто-нибудь пойдет.

— Ждать у моря погоды? Мы не формалисты.

Я вынул нож и ударил…

СКИФСКИЙ ОБЫЧАЙ.

В то утро шеф созвал всех нас в кабинет и сказал замогильным голосом:

— По причине плохого здоровья я собрался, друзья мои, покинуть сию обитель. Текущий момент для этого считаю наиболее подходящим. Полугодовой план по курганам мы выполнили, баланс золотых диадем положительный. Как ни тяжело мне с вами расставаться, но все мы на этой земле только гости. Погостил — и хватит.

Он встал и поклонился.

— Не поминайте лихом. Если кому лишний строгач влепил, то все это любя, по-отечески.

Сначала заплакал первый зам, потом, глядя на него, второй зам. Потом все остальные замы.

Каждый плакал в зависимости от занимаемой должности и оклада.

— Не позволим! Не допустим умереть в расцвете административных сил! — раздались реплики с места.

Дождавшись, когда всхлипывания утихли, шеф сказал:

— Есть у меня последнее желание…

Секретарша тут же схватила пергамент, чтобы застенографировать последнюю волю по существу.

— У скифов был хороший обычай. К сожалению, он теперь забыт. Вместе с усопшим клали и его верного коня. Положите со мной что-нибудь, что напоминало бы мне наше учреждение. Какую-нибудь мелочь, безделушку.

— Уважить! Уважить! — закричали все в порыве единогласия и единодушия.

— Машину давайте положим. Персональную, — сказала секретарша.

— Спасибо, друзья, — растрогался шеф. — Но я не умею ее водить.

— Вместе с ней командировать шофера!

— Я против! — закричал шофер. — Уйду по собственному желанию!

— Поздно! — ответили ему. — На увольнение надо подавать за два месяца. Давайте подумаем, что еще может понадобиться нашему незабвенному шефу.

— А кто будет там записывать его мысли и мемуары? Конспектировать речи, деловые указания, приказы, директивы и так далее? Ему как воздух нужна секретарша, — сказал шофер.

Секретарша попятилась к двери.

— Ты куда, прелестная скифянка? — закричал шофер.

— В ателье. Я заказала подвенечное платье. Попрошу переделать его в траурное.

Сочли также необходимым командировать с шефом референта, чтобы он был всегда под рукой, и инженера по научной организации труда — без него сейчас никуда. А также бухгалтера. Зарплату выдавать.

— Какая карьера! — зашептали все. — Похороны, музыка, цветы, некролог — все разделить с шефом. Это — повышение!

«Как бы мне не остаться на бобах. Начальство-то не каждый день умирает», — думал каждый.

— Все пойдем! Как один! — закричали все. — Бери нас с собой!

На двери учреждения появилось объявление: «Все ушли на тот свет».

С музыкой, цветами в руках и бодрыми песнями все двинулись в последний путь. Несли запасы чернил на три года, ковер, чтобы было куда вызывать, скатерть, графин, председательский колокольчик, печать, трибуну, пишущую машинку, мешок скрепок, дырокол.

— Переезжаете? — любопытствовали встречные.

— Ага, по новому адресу.

— Бог дал, бог взял.

Были венки от вышестоящих организаций. Выли и причитали соседние предприятия:

— И на кого вы, родимые, нас покидаете?

Похоронное бюро удивилось:

— Первый раз в жизни учреждение хороним. Надо магарыч содрать побольше.

Когда все было готово, кто-то хватился:

— А где же шеф? Шефа нету!

Долго ждали опоздавшего на собственные похороны. Наконец секретарша сказала:

— Его вызвали на совещание. Приказал начинать без него!

ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ.

К нам в колхоз прибыла комиссия проверять, как мы управились с уборкой сахарной свеклы. А со свеклой у нас дело обстояло будто в известной сказке про репку: тянем-потянем, вытянуть не можем.

Надо было отвлечь внимание бдительной комиссии от прозябающего в земле сладкого корня. Для отвода глаз наши колхозные умельцы в порядке заимствования зарубежного опыта отгрохали индийскую гробницу, только чуть побольше, покрасивее и натуральнее натуральной, с таким, знаете ли, радующим глаз орнаментом.

— Видно, что вы заботитесь о покойниках, но как же у вас со свеклой? — спросила комиссия.

— Куда она денется? — отвечали мы. — Пойдемте лучше посмотрим нашего страуса.

А к их приходу у нас был припасен экзотический страус, уроженец далекой Австралии. Как только комиссия открыла дверь, он вскочил, сделал по знаку председателя стойку на длинных ногах, что твоя балерина, и залпом снес три яичка. Комиссия, сколько жила, никогда живых страусов не видела. Раздались аплодисменты. На бис страус снес еще штучку.

— Молодцы! — сказала комиссия. — Но все-таки давайте вернемся к свекле. Покажите ее нам.

Пошли мы в поле, а по дороге, будто бы мимоходом, завели комиссию в коровник, где ее дожидался слон, чтобы исполнить «барыню» на передних ногах. Он хлопал ушами, дрожал всем телом, передергивал плечами, выкаблучивался и шел вприсядку. У комиссии глаза на лоб полезли, она даже в такт ладонями ударила.

— Вот дает товарищ слон! Артист, да и только! Не вздумайте на нем пахать или свеклу убирать, его беречь надо… Но как же у вас все-таки со свеклой? — вспомнила комиссия.

Слон погрузил комиссию к себе на галерку и, хозяйски ступая по земле, включил первую скорость. И даже местная моська его не облаяла, потому что понимала: никто ей не позволит облаивать наши достижения.

В этот момент ударил фейерверк. Он был величественный и на колхозную тематику. Разрывы ракет выписали в чистом небе разные фигуры: ухваты, горшки и русскую печь с газовым отоплением. Потом на земле начался бой быков. А потом пришел колхозник в высоком колпаке и ярком импортном халате.

— А это наш местный звездочет, — представили мы его гостям. — Свои прогнозы строит исключительно по передовицам газет.

Чтобы окончательно положить комиссию на лопатки, мы продемонстрировали ей сиамских близнецов, спящую красавицу — звеньевую Машу, уснувшую на свекловичном поле пять лет назад, русского богатыря, держащего на своих плечах всю колхозную отчетность, кентавра — конюха, сросшегося с телегой, вампира средней руки, королеву красоты и операцию по пересадке аппендицита.

От избытка впечатлений комиссия ошалела. Двух членов на носилках пришлось унести в индийскую гробницу. Дело довершил гигантский самогонный аппарат, работающий на базе неубранной свеклы.

— Наш вечный двигатель, — с гордостью сказал председатель. — Обратите внимание на закуску: она отсутствует. Не желаете откушать?

Комиссия вкусила.

— Показывайте, что у вас еще из чудес есть, — говорит.

— Все!

— Как?! — взяла комиссия председателя за грудки. — А где ваша пирамида Хеопса?

— Нету! — признался председатель.

— Почему?!

— Свекла помешала.

— Так какого же черта вы с ней возитесь?

КАКАЯ НЫНЧЕ ПОГОДА?

Я из тех людей, что глазам не верят. Спросите у меня, какая на улице погода, и я пойду не к окну, а к почтовому ящику, достану газету, открою последнюю страницу и отвечу вам голосом, не терпящим возражений:

— На улице осадки, к вечеру ожидается прояснение облачности и повышение давления…

Но если газета не пришла, то не спрашивайте у меня о погоде, спросите о чем-нибудь полегче, ибо нет на этот счет официальных указаний.

Мне говорят:

— Но есть же у тебя, братец, собственные глаза, дабы видеть солнце, если оно сияет, или молнию, если она сверкает, есть же у тебя уши, чтобы слышать шум дождя и раскаты грома.

На это я отвечаю вполне серьезно:

— Да, у меня глаза и уши на месте, но они не совершенны и субъективны, как любой человеческий орган. А печатное слово несет истину.

Когда газеты нет, я не знаю, что надеть: плащ или пиджак, пальто или тенниску.

— Пошли гулять, — зовет меня сосед.

— А что надеть?

— Свитер, нынче не холодно.

— Ты хотя бы сводку по радио слушал?

— Нет.

— А по телевизору?

— Нет.

— Может быть, ты звонил на метеостанцию?

— Нет.

— Так как же ты мог взять на себя смелость судить о погоде? Это уж, братец, чересчур. Нет, я подожду газету.

И вот она пришла и обещала чистое небо, и солнце, и полное отсутствие ветра, и вообще благодать.

А на улице дождь лил как из ведра, ветер пробирал до костей, люди торопливо пробегали троллейбусные остановки, укрываясь зонтами.

— Чудаки! — воскликнул я. — Так обрядиться в прекрасный сухой день!

Я надел светлый летний костюм. Правда, в последний момент меня все-таки смутил несколько ливень за окном, я вернулся, перечитал газету и для надежности поймал сводку погоды по радио. Радио тоже уверяло, что тепло, сухо и чудесно. Чтобы окончательно удостовериться, включил телевизор, и симпатичная дикторша бодрым, полным оптимизма голосом зачитала сводку погоды, где слово «дождь» ни разу не упомянулось, слово «ветер» отсутствовало, зато «ясно», «тепло», «без осадков» так и сыпались с ее языка.

Я отринул все сомнения.

Спустился во двор в одном костюме, помахивая легкой тросточкой и гордо приподняв обнаженную голову.

Простудился и — умер.

ОКНО В ЕВРОПУ.

Баста! Пора завод на уровень мировых стандартов выводить. Чтоб автоматизация была, качество тебе, производительность и пятое-десятое. Хватит по старинке скрипеть. Будет!

А наш главный трест тоже невозможно как высказался: пора, мол, рубить окно в Европу.

Мы загорелись. На ломы, топоры с рукавицами заявку составили, для прорубки окна в Европу запросили. Как водится, раза в три больше, чем требуется, ученые ведь, знаем: наверху заявку срежут, сколько надо оставят.

Ломы с топорами нам сразу выдали, а в рукавицах отказали. Тогда мы толкачей разослали. Нашлись рукавицы у одного предприятия, но оно потребовало за них шпалеры василькового цвета, каковых у нас и в помине не было. Пришлось рукавицы в Европе закупать, на валюту.

Еще два месяца раскачивались: того нет, другого. В трест пошла телеграмма, что окно в Европу уже прорублено, а мы еще не начинали.

Когда все сроки вышли, тут и приступили. Топоры-ломы похватали, к капитальной стене побежали.

— Даешь окно! — кричим.

Мы стену долбим, а она, окаянная, стоит что железная. Ломы и топоры от нее отскакивают. Видно, на века строилась. Только пыль в глаза пускаем.

— Эх, — говорим. — Видать, не с того конца начали. Сперва бы бороды молодым специалистам остричь.

Остригли, а дело опять по нулям.

Тут наш мастер совсем рассвирепел, за отбойным молотком смотался. Вжик-вжик. Пустого тянем. Говорит мастер:

— Не знаю, как его наш государь Петр рубал, а я упарился. А может, оттого не получается, что мы одеты как-то уж больно не по моде? Одни спецовки да рубахи. Старина какая-то.

Мигом в джинсы впрыгнули, мокасины напялили, мастер в своей конторке сидит, ноги на стол выложил — вылитый менеджер. А стена стоит что стена.

Тогда мы бульдозер пригнали. Трах! Стена с петровских времен торчала, а тут осела и поползла.

Когда пыль рассеялась, видим огромный проем. Выскочили сквозь ту дыру, пляшем, целуемся, свежим воздухом дышим.

На шум главный трест спешит.

— Где стена? — спрашивает.

— А вон, — говорим. — Вместо нее окно.

— Куда еще окно?

— В Европу, — говорим. — Вы сами призывали.

— Так то — символически.

— А мы недопоняли. Извиняемся.

Намылил трест нам шею и ушел. Двери наглухо закрыл. От сквозняков, говорит. Но мы не горюем. С окном в цехе вроде бы светлее стало и как-то просторнее. Теперь работать одно удовольствие. Решен вопрос с вентиляцией. Электричеством глаза не портим. Цех-то был темноват! А потом оказалось, что мы прорубили окно в Азию.

СТРИПТИЗ.

В одном городе устроили стриптиз исключительно для работников легкой промышленности. Мужчины втихомолку радовались. Заметен был отток кадров из предприятий группы «А» в группу «Б».

И вот зал местного ресторана, мягко говоря, переполнен. Посетители не спеша потягивают коктейли и перешептываются:

— Неужели нам его покажут?

— Почему бы и нет.

— И с раздеванием?

— А как же? Ведь стриптиз.

— Понимаю. Но будут ли раздеваться? Ходят слухи — нет.

Томно запела скрипка. Оранжевый луч выхватил со сцены молодую девушку. Она — в пальто, сшитом местной фабрикой «Ласточка». Лацканы сикось-накось, рукав съежился, будто пожарная кишка, пуговицы спереди, а петли сзади, фасон — ой, мама! Головы, как по команде, поворачиваются в сторону директора этой фабрики, полной женщины. Всем своим весом она возмущается:

— Пальто замечательное. У нее фигура нестандартная.

Девушка обиженно снимает пальто. Платье тоже никого не приводит в восторг. Неуклюжее и похоронных тонов. Единственное, что в нем прилично, — цена. Директор фирмы «Одуванчик», пустивший эти платья в массовый пошив, краснеет, пятится к двери.

— Куда же вы, Григорий Васильевич?

— Мне супруга запрещает ходить на стриптизы.

Девушка долго снимает платье: заел замок объединения «Молния». Подскочил услужливый директор этого объединения, пустил в ход щипцы и отвертку, совместными усилиями они совладали с замком. Платье упало как мешок. Тут головы дружно повернулись к директору трикотажной фабрики «Грация».

— Один бок мини, другой макси, то ли кружева, то ли просто дырки. И это называется комбинация? — понеслись реплики из зала. — А ведь вы, Ангел Петрович, сто тысяч штук их торговле навязали. Великий комбинатор!

— Снимайте скорее! — кричит Ангел Петрович. — Я не в силах смотреть.

Девушка хочет снять комбинацию.

— Не снимайте! — вопит лысый маленький человечек, возглавляющий производство деликатных дамских предметов. И закрывает лицо руками.

— Вам стыдно? — спрашивает зал.

— Да. Во мне все бунтует. Стриптиз унижает девушку. Я не позволю. Оденьтесь!

— Нет, снимите! — настаивает Ангел Петрович.

Зал разделился. Изготовители уже показанных вещей кричали: «Снимайте!» — а те, чьи изделия еще не демонстрировались, вопили: «Не надо!».

— Долой стриптиз! — кричали чулочные, обувные, трикотажные и, простите, бюстгальтерные короли.

Назревал скандал. Девушка в растерянности остановилась.

— Никак не пойму, что снимать, а что надевать, — сказала она. И юркнула за кулисы.

Мероприятие сорвалось. Оркестр грянул вальс. Начались танцы. Директора кружились с женщинами в импорте, в паузах обменивались впечатлениями:

— Да, вы правы, коллега! Прежде чем раздеть, ее нужно получше одеть.

ФОРТУНА.

Мне как-то подфартило. В смысле подфортунило. В общем, встретил я Фортуну.

Шел на закате вдоль худенькой лесной речки, утонуть в которой сплошная утопия. Усманкой ее зовут. Тишина. Тень моя в воду опрокинулась. Впереди небольшой луг наблюдается. Черный пес у моих ног вьется.

Искупался я в чистой водичке, сижу себе греюсь. Оделся. Взор поднял, чтобы окрестности обозреть. Гляжу: посреди луга женщина стоит. То есть дама. Хитон на ней розовый, волосы в большом узле, румянец во всю щеку, лукавая ямочка на подбородке. Про ее глаза надо писать отдельно. Не буду. Не в этом дело. Главное, что она в руках держит. А в ручках белых держит она рог. Большой рог изобилия. Спрашиваю учтиво:

— Кто вы?

— Фортуна, — говорит.

— Ах вот что! Судьба, значит.

— Она самая. Ну как житуха?

— Так, — говорю, — все как-то. Не очень чтобы. Хотя и жаловаться грех.

— Помочь материально? — спрашивает.

— Если можно.

— Сыпануть из рога?

— Сыпани, — говорю, раз такое дело. Каких-нибудь благ. В смысле финансов, продвижений по службе, благодарностей от начальства. Можно и по линии увеличения жилплощади. Ежели возможно.

Она отвечает:

— Конечно, возможно. Раскрывай пошире свои ладошки. Держи крепче.

Я ладони поднес, смеюсь, будто ребенок. От радости. Счастье-то за хвост ухватил! А я уж на нем крест поставил.

Опрокинула она со всем изяществом тот рог, а из него, батюшки! Из него другие рога изобилия сыплются. Словно дождь. Рога, и ничего более.

Я эти штуковины хватаю, в свою очередь опрокидываю — матушки! Из каждого летят вниз рога размером поменьше. Стою я в них по колено, лужок ими весь загружен. Кобелек мой с перепугу в лес утек.

— Что же это такое, гражданка? — спрашиваю.

Нет ответа. Женщина в вечерней дымке растворилась.

— Ха-ха-ха! — хохочет.

Будто ее и не было. Но ведь была же, была, черт побери, рога эти окаянные тому свидетельство.

Присел я на кучу. М-да… Что мне делать со своим достоянием? Прок-то какой? Опрокидывать далее? Весь луг рогами засыплешь. Домой тащить? Засыплешь всю квартиру, где жить?

Однако я чувствовал, что не сыпать уже не могу. Это сильнее меня. Рога манили. И они опять полетели вниз как пшено.

Вы ждете: какой конец? Я сам его жду. А пока опрокидываю. И, если хотите, боюсь конца. Вдруг однажды вывалится вовсе не то, что мне хочется? Вдруг оно меня разочарует? Какой-нибудь золотой самородок в два кило. Ну и что? И всё. И до свидания? Более ничего? Благодарю покорно. Пока я сыплю, я богат.

АЙСБЕРГ.

Я — айсберг. Из семейства айсбергов. И мама моя, и папа — все были айсберги.

— Наша порода! — с удовольствием оглядывали меня папочка и мамочка. — Сильный, холодный, огромный. И при этом бо́льшая часть под водой.

Когда я подрос и возмужал, пришло время прогульнуться в открытом океане, подышать свежим воздухом, расправить плечи.

— Счастливого плавания! — махали мне вслед чем-то белым братишки и сестренки. — Возвращайся целым и невредимым, не потеряй в пути ни грамма веса.

Когда я плюхнулся в воду, уровень Мирового океана сразу поднялся и кое-где затопил берега. А мне-то какое дело? Пусть сами расхлебываются.

Влекомый течениями, подгоняемый ветром, я шел медленно, лениво, вода лизала мои бока, как побитая собака. Чайки сходили с ума, принимая меня за упавшую скалу, в которой они свили гнезда. Чему же еще меня можно уподобить, как не скале? Другие сравнения были бы для меня обидны.

Ничто не предвещало беды. Но вдруг меня окутал туман, и я стал дрейфовать абсолютно вслепую. В общем-то, я такую погоду обожаю, солнечным днем больше теряешь в весе.

И тут случилась беда. Раздались пронзительные звуки сирены, и из пелены выплыл огромный корабль. «Титаник», — прочел я на его борту. Он дал задний ход, но не смог увернуться, а я вообще не из тех, кто в критическую минуту уклоняется от опасности, — и мы столкнулись.

Страшный удар сотряс всего меня, вниз посыпались драгоценные куски льда. Не знаю, что случилось с тем судном, это меня не интересует, но мне крепко досталось. По телу пробежали глубокие трещины, я простонал от боли, а главное, гнева.

Какая наглость! Путаются тут под ногами! Порядочному айсбергу уже круиз совершить нельзя. Пострадал айсберг, могучий и гордый. Да что стоят все корабли, матросы и пассажиры в сравнении со мной?!

Я развернулся и поплыл назад, жаловаться мамочке и папочке. Встречали они меня, обливаясь слезами.

— «Титаник» проткнул наш айсберг! — кричали все. — Ах, «Титаник»! Ах, такой-сякой! Попортил замечательный айсберг.

День столкновения вошел в историю льдов как самая печальная страница, как национальная трагедия. Маленькие льдинки и то меня жалели. Приятно!

Меня после этого долго не пускали в море, и я скучал под родительской опекой.

Впоследствии страхи мало-помалу улеглись. У папочки проснулось чувство юмора. Он трепал меня по заднему месту, приговаривая:

— Ну, шалунишка, расскажи, как пустил на дно кораблик.

Насмешит так насмешит. На днях меня снова спускают на воду.

Берегитесь, «Титаники»! Титан идет.

ПЛАНОВОЕ РАСПЯТИЕ.

Нам сказочно повезло: в наш город пришел Иисус Христос.

— Распять его! Распять его! — раздались крики.

— Раз пять? Его и раз шесть мало.

С целью распятия Иисуса Христа был сформирован специализированный главк под рабочим названием «Христос воскрес» и вспомогательный трест «Воистину воскрес». Была составлена смета мероприятия, калькулированы расходы, утверждены штаты, созданы секции пригвоздения и снятия, подотдел подачи глотка воды в решающий момент.

Все горели энтузиазмом. Пока деревообделочная фабрика изготовляла крест необходимой конфигурации, изыскательная партия искала подходящее местечко для церемонии с учетом того, как впишется крест в рельеф и ансамбль города, дорожно-транспортное управление планировало на Голгофу подъездные пути.

Сразу же начались временные трудности. Деревообделочная фабрика затянула изготовление креста, им требовалось время для освоения принципиально новой продукции: они начинали стругать крест, а получалась Доска почета. Но главное — не было гвоздей. Их можно было купить у частника, однако отсутствовала соответствующая статья расхода. Гвозди можно было достать на одной из далеких фабрик, но она требовала взамен двести метров шпалер василькового цвета с нежно-желтыми розами.

Вслед за созданием главка началась его реорганизация и сокращение штатов. Периодически шло укрупнение, разукрупнение. Человек, которому предстояло забивать гвозди, должен был одновременно подать распятому глоток воды. Вскоре крест был готов, но его забраковала комиссия за архитектурные излишества, никого не устраивал размах поперечной перекладины — попахивало расточительством.

Наконец Христос не выдержал мучений.

— Распните меня, — стал просить он.

— Крест вчера установили, но по пьянке криво, — стали мы ссылаться на трудности. — Ты там особо не вертись, а то можешь упасть. За гвоздями послали толкачей, но что-то нету. Наверное, поставщики перепутали адрес. Если мы не уложимся в сроки, то вместо тебя распнут нас. Скажут: «Вы распяли его всего на двадцать процентов, а взяли обязательство на сто двадцать. Где выполнение? Если вы даже этого не можете, то что же вы тогда можете?» Да не смотри ты на нас такими глазами… Легко сказать «распни»! А стремянка у тебя есть? А молоток? А инструкция, куда сперва вбивать гвоздь: в правую руку или левую, на каком уровне и сколько тратить гвоздей, чтобы не было перерасхода? Дело новое, неосвоенное. Слушай, сотвори чудо. Дай гвоздей.

— Не умею, — вздохнул Христос.

Близился конец года. С нас требовали отчет о проделанной работе, а дело не клеилось. И вот темной, как инквизиция, ночью мы сняли Христовы вериги и вывели его в голую Синайскую пустыню.

— Иди, — сказали Иисусу. — И больше не попадайся. А на другой день во всех отчетах стояла галочка:

Христос Иисус распят.

ВО ВЕСЬ ГОЛОС.

Он почувствовал, что если сейчас этого не крикнет, то умрет. «Пусть мне влетит за это, пусть со мной делают что хотят, пусть хоть режут на части, но я должен это крикнуть во весь голос».

— Не лезь на рожон! — советовали ему прохожие и ускоряли шаг.

— Пусть! — гордо говорил он. — Я все равно брошу им в лицо это. Попрошу внимания…

Он набрал побольше воздуху, приготовился, но тут же прибежала его супруга:

— Ой, не кричи!

— Закричу!

— Пропадешь!

— Ну и пусть!

Все дрожали, ожидая, что будет. Затыкали уши, прятались. Закрывали ставни. Появились блюстители порядка.

— Поступили сведения, что здесь кто-то хочет крикнуть.

— Да, собирается.

— Кто же?

— Я!

— А у вас документы в порядке?

— В порядке.

— А что же вы хотите крикнуть?

— Что хочу.

— Не советуем.

— Не заткнете рот!

— Но будут неприятности.

— Пусть!

— Могут быть санкции.

— Не боюсь!

И он заорал во весь голос:

— Да здравствует советская власть!

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПРЕСТУПНИК.

Федя Бекас на заборе интересный плакат прочел:

«Органами внутренних дел разыскивается особо опасный преступник Кутявин Виктор Архипович 1943 года рождения. Приметы: невысокого роста, лицо овально-белое, глаза светло-карие, волосы русые, стрижка короткая, губы толстые, зубы редкие, ровные. При ходьбе ноги выбрасывает в стороны. Если вам известно местонахождение преступника, просим сообщить об этом милиции».

«А что же они про премию не пишут? — подумалось Феде. — Неужели за него ничего не полагается?».

Он встал у плаката и начал приглядываться к внешности прохожих, сравнивая с портретом на плакате. Конечно, дело не только в премии. Федю возмутило, что преступник разгуливает на воле, может, рядом с нами, а мы спим спокойно. Ворон ловим. Эта всеобщая беспечность покоробила Федю и заставила стать у плаката.

Но мимо шли типичные не то. Или слишком старые, или очень уж молодые. Двигались брюнеты, вереницей перемещались лысые, были люди толстые, с носами длинными, губами тонкими, и ноги при ходьбе ставили скорее вовнутрь, чем в стороны. Появилось что-то подходящее, хоть сейчас крути руки да веди в отделение милиции, только это была женщина, а плакат требовал исключительно мужчину. Может, милиция в спешке пол не разглядела или при печатании плаката выскочила опечатка? Вдруг это идет переодетый мужчина? А что, бывает. Губы накрасит, подложит где надо, и не отличишь. Федя обшарил проходившую мимо женщину взглядом и даже немного за ней прошелся. Кажись, все натуральное, не подложено. Он отпустил ее с сожалением и еще полчаса проторчал у плаката без толку. Замерз. Ему стало это занятие надоедать. Но и уходить с пустыми руками не хотелось.

Тут показался еще один человек. Скакал он как-то вприпрыжку, на бегу тер уши, видно, приморозил. Был зачем-то в валенках. В общем, очень подозрительный тип.

Федя словил его за рукав.

— Куда спешишь?

— В поликлинику. А в чем дело, гражданин? Вам, вероятно, закурить? Либо полтинника на пиво не хватает?

— Пошли в милицию.

— Что вы ко мне привязались? Отпустите!

Федя подтащил человека поближе к плакату, стал сравнивать. Тип не подходил, пожалуй, ни по одной примете. Был он скорее высок, чем низок, худой как оглобля, и лицо у него было не овальное, а вытянутое, будто опрокинутая груша, волосы длинные и черные, а требовались русые и короткие. А главное, зубы были золотые.

Однако Федя его не отпустил. Крепко прихватив клешней, повел в отделение. А по дороге все допрашивал:

— Говори, что совершил. Банк распотрошил? Либо женщину кокнул?

— Гражданин, вы с ума сошли! Я требую меня отпустить.

У самой двери отделения подозреваемый хотел совершить побег, но у Феди не сбежишь. Втолкнул задержанного в дверь.

За столом сидел дежурный старшина и мечтательно смотрел в окно, забранное симпатичной решеткой.

— Что случилось, граждане? — спросил он, вернувшись из далеких мыслей назад, в отделение.

— Привел того, с плаката, — доложил Федя.

— Я в поликлинику шел, никого не трогал, — бормотал гражданин.

Дежурный стал пристально разглядывать доставленного, смотрел то в плакат, то на этого человека.

— Убедились, что не похож? — говорил доставленный.

— Не похож, — согласился милиционер. — Ты зачем его сюда привел? — строго обратился он к Феде.

— Я хотел того… помочь. Преступность, слыхал, растет.

— Кыш отсюда! — напустился на них дежурный. — Только время у органов отнимаете.

У двери Федя задержался:

— Гражданин милиционер, раз я его уже привел, то вы его по другим плакатам проверьте. У вас ведь еще есть.

Гражданин взмолился:

— Отпустите меня, я в поликлинику шел, у меня гланды больные.

Старшина развернул сверток плакатов.

— Этот не годится, этот не похож… Зря вел.

Федя даже взвыл от огорчения. Сказал:

— Надо искать, товарищ старшина. Обязательно у него что-нибудь за душой есть. Не очень хорошее. У каждого есть.

— Как это у каждого? — не понял дежурный.

— А вот так. Любого останови, и что-нибудь есть. Чего-нибудь натворил.

Дежурный строго поднял палец:

— Ты напраслину на наших людей не возводи. Они у нас в большинстве хорошие. Правильные люди.

Федя смущенно засопел, хотел ретироваться.

— Ну, я пойду…

— Нет, обожди. Ты мне кого-то напоминаешь. Пожалуй, я тебя самого по плакатам проверю…

Сейчас Федя отбывает пять лет.

ШТУРМОВЩИНА.

Уже в этом квартале нам предстояло взять у трусливого врага неприступную крепость.

О ее досрочном взятии мы сигнализировали еще до битвы: пока депеша дойдет, пока ее зарегистрируют и передадут по инстанциям, мы крепость возьмем. Зато и в отчет попадем, и процентовку закроем.

Впереди была уйма времени. Первый месяц мы, чтобы не опередить депешу, валялись в тени деревьев. Пили, пели, закусывали, а пустые бутылки били о крепостные стены. Стены стояли прочно.

Еще месяц рубились насмерть — в «козла».

Потом наш полководец ушел в отпуск. Почему, спрашивается, человеку не отдохнуть в благодатный летний период, зачем холодную зиму ждать? Потом он взял еще неделю без содержания по случаю знакомства с одной красоткой. Вернулся полководец помолодевшим, пахнущим бургундским, шампанским и французскими духами. Он рвался в бой, но штурм отложили из-за разногласий с главбухом. Тот отказывался платить сверхурочные, если бой выпадал на выходные, он не знал, что делать: дать нам отгул или компенсацию?

Вскоре финансовые вопросы были разбиты наголову, и штурм назначили в понедельник.

Чья-то умная голова предостерегала:

— Чего спешить? Предположим, мы ее возьмем, но что потом до конца квартала будем делать? Могут подкинуть еще парочку крепостей.

В понедельник мы бросились на штурм кассы — выдавали аванс. А после аванса какая же битва? Мы отдыхали на природе, наслаждались прелестями рыбалки и танцами пастушек у костра. До утра горланили песни, не давая противнику уснуть.

Во вторник весь день мы зализывали раны. И только в среду на рассвете призывно затрубили трубы. Не успели приставить к стенам крепости лестницы, как прозвучала команда:

— Назад! На собрание! Явка строго обязательна.

Офицеры спихивали нас со стен словами:

— Быстрей, а то кворума не будет!

Мы перегруппировали силы и пошли заседать. К четвергу собрание кончилось. Можно штурмовать, но тут вдруг началось сокращение штатов, и у нас из экономии сократили часть войска, зато число полководцев значительно увеличили. Начали штурмовать, однако интендант сплавил противнику лестницы. Пришлось менять их обратно на стенобитные машины.

Наконец раздался истошный клич:

— Лимит времени истек! Могут накрыться премиальные! В бой!

Мы начали штурмовщину.

— Сдавайтесь! — грозили мы противнику. — Мы уже рапорт отослали, что вас разбили.

— И мы рапорт послали, что вас разбили.

— Но мы уже получили поздравление.

— И мы получили.

— Приписчики! — кричали мы.

— Очковтиратели! — клеймили они нас.

Мы скинули латы, побросали мечи, чтобы было легче. Полезли на стены.

Нашу атаку противник отразил, оставив нам вместо автографов синяки да шишки.

— Слишком высокие стены, — решили мы. — Пусть нас переводят на другой объект, этот не реальный.

— Переходим на другой объект! — закричали полководцы.

Мы кинулись к другой крепости. Захватили ее врасплох, охрана даже проснуться не успела. Мы не оставили от крепости камня на камне. Увезли с собой богатую добычу: зарплату, две премии (месячную и квартальную) и кое-что натуральной оплатой из дефицита, который вырабатывался в этой крепости. Потом, правда, выяснилось, что впопыхах мы взяли хотя и неприступную крепость, но свою.

Теперь мы готовимся к обороне. Прошел слух, что нас тоже собираются штурмовать. Тут надо глядеть в оба. Потому как не успеешь оглянуться, а уже измена.

Бросились мы на склад материю для флага выписывать. А кладовщик, бестия, руками разводит.

— Нету, — говорит.

— Как так нету?! — кричим.

— Не поставили. Есть только белая. Хотите — берите.

Тряхнули мы кладовщика за грудки, проверили накладные. Оказалось, этот прохиндей красную материю врагу спустил. В обмен на белую. Ничего не попишешь — взяли белую. Теперь придется нам сдаваться.

ЗАГРАНКОМАНДИРОВКА.

Альберт Иванович был направлен в высокоразвитую капдержаву, чтобы поучиться выпускать валенки, секрет которых был полностью утерян.

Он прилетел в заграничный город ранним утром, почти на рассвете, и боялся, что несколько часов ему придется провести в аэропорту, пока за ним приедут. Но едва сошел с трапа, был радушно встречен менеджером и усажен в «мерседес». Шофер расточал улыбки.

«Показуха, — подумалось Альберту Ивановичу. — Выпросили лимузин у какого-нибудь босса, чтобы меня встретить, а сами небось на малолитражках ездят».

Не приглянулось ему и отличное шоссе, по которому они мчались к гостинице.

«Небось сверни на милю в сторону, и пойдут рытвины и колдобины, как у нас».

В гостинице Альберту Ивановичу не понравилось многое: отличный номер при горячем и холодном душе, а главное — безотказный лифт.

Уже после обеда Альберта Ивановича повели на предприятие, где делали валенки, и там ему тоже почти все не приглянулось. Сначала не понравился конвейер, откуда валенки без помощи человеческих рук вылетали со скоростью одна пара в секунду. Валенки не понравились своим отличным качеством и изяществом линии. Альберт Иванович надел их на ноги и прошелся по цеху, отвращение вызывало удобство валенок при носке. Все было сделано на совесть. Мозг Альберта Ивановича стала сверлить мысль: «Такой валенок нашей 6-й Утюговской образцовой фабрике, где я подвизаюсь командиром производства, вряд ли удастся освоить. Вон ведь, дьявол, какой красивый! Не переплюнуть. Не осилить. Не по зубам, даже если у них конвейер закупим, и весь цех, и весь завод, и даже их менеджера».

Продолжая тщательно обозревать чужую продукцию и не находя в ней изъянов, Альберт Иванович вовсе пал духом, как вдруг обнаружил крошечную, едва заметную дырочку. И сразу повеселел.

— Дырочка, господа! — сказал он с улыбкой.

— Позвольте, где? — заколготились они.

— Вот она!

Они в лупу глянули, точно, крошечная, потребительскому взору недоступная, в общем, изделие не портящая, но все же дырочка.

Менеджер погрустнел, заорал на мастера, тот забоговал на рабочего, этот последний в долгу не остался, начал огрызаться, в воздухе повисла брань, и эта дружеская критика была Альберту Ивановичу как бальзам на раны, он с удовольствием узнал атмосферу цеха родного 6-го Утюговского комбината, где нравы просты, а отношения между руководством и подчиненными лишены ложной скромности.

Продвигаясь вдоль конвейера, гость обнаружил в углу свалку из полусгнивших обрезков войлока. Эта куча не убиралась, может, полгода, и она порадовала глаз Альберта Ивановича, потому что такая картина была привычной и для 6-го Утюговского комбината.

В рабочих бытовках Альберт Иванович обнаружил лежащего человека, которого по привычке обнюхал. В нос ударил знакомый запах, но не водки или червивки, а чего-то другого, тоже довольно крепкого. Рабочий был пьян в стельку.

— Спирт? — спросил гость у менеджера.

— Виски, — ответил тот смущенно. И только развел руками.

У проходной Альберт Иванович увидал, что отдельные рабочие торопливо снуют в дверь, хотя шел уже третий час дня, а смена началась ровно в два.

— Опаздывающие? — понимающе спросил Альберт Иванович.

Менеджер грустно кивнул головой.

Когда они шли по заводскому двору, Альберт Иванович вдруг шарахнулся к высокому забору и кому-то прокричал:

— Стой!

Рыженький паренек невысокого роста остановился у забора, испуганно озираясь.

— Что у тебя за пазухой? — строго спросил Альберт Иванович.

Паренек вынул из-за пазухи пару валенок, Альберт Иванович отобрал их и протянул менеджеру со словами:

— Через забор хотел продукцию перекинуть. У нас это называется хищением государственной собственности.

Вечером дела пошли совсем хорошо. В гостинице не было горячей воды и на целых полчаса застрял лифт. Настроение стало прекрасным, когда через день по дороге на аэродром Альберта Ивановича по матушке на своем языке обложил таксист и даже не извинился. Прекрасное настроение перешло в благодушие, когда вылет самолета на родину задержался на полсуток, а в самолете по ошибке кассира на место Альберта Ивановича претендовало сразу трое пассажиров.

Вернулся домой Альберт Иванович полным оптимистом. Он понял, что им удастся выпустить валенки не хуже заграничных.

ПОВЕСТКА НОЧИ.

Пришла пора готовить собрание. Я созвал замов и спросил:

— С чего начнем собрание? Хотелось бы с чего-нибудь оригинального.

— Начнем с конца, — предложил зам № 1. — Сначала все разойдутся, потом будут танцы, потом проголосуем, далее будут прения, доклад и перед ним кворум.

— Слишком оригинально, — высказал я свою официальную точку зрения. — Будем держаться привычной схемы. Давайте лучше подумаем, чем закончится мой доклад.

— Овациями.

— Скромнее. Достаточно продолжительных аплодисментов, — указал я. — Какие будут вопросы ко мне из зала?

Зам № 2 вытянул вперед шею, похожую на параграф.

— Допустимы вопросы: «Каким образом докладчику удалось столь хорошо подготовиться к выступлению?» и «Откуда у него такая прекрасная дикция и не является ли он прямым потомком Цицерона по материнской линии?».

— Вы делаете успехи, — приласкал я взглядом зама № 2. — А что будет в содокладе? Нужна какая-нибудь критика в мой адрес?

— Какая еще там критика! — замахал руками зам № 1.

— Нужна критика, нужна, — заметил я с укоризной. — Но не критиканство. Можно, например, упрекнуть меня в том, что мой доклад был не таким продолжительным, как телепередача «Сага о Форсайтах».

Зам № 1, чувствуя, что находится в тени и солнце его карьеры может не взойти, выкатился из-за спины своих коллег:

— М-м-м… на каждом собрании что-нибудь случается непредвиденное. А что будет экспромтом у нас?

— А экспромтом, — сказал я, — ты потребуешь себе слова, председатель собрания тебе его не даст. Народ станет за тебя горой. Вот тогда ты рванись к трибуне, не обращая внимания на грозный колокольный звон, и потребуй повторить мой доклад на бис. И конечно, надо не забыть про заснувшего где-нибудь в 20-м ряду. Такой человек, как крепкий кофе, прогоняет сон у остальных.

Зам № 1 изогнулся и прошептал мне на ухо:

— У нас в перерыве народ посплетничать любит. Какие будут разговоры в кулуарах?

Я философски подумал и ответил:

— В туалете пусть пойдет сплетня о том, что я говорил не по конспекту.

Зам № 2, мечтавший выбиться в № 1, взял на себя инициативу:

— Будут ли цветы докладчику и какого формата?

— Будут, — убежденно сказал я. — Целые гирлянды. Но надо подумать, кто их поднесет.

— Их поднесут две прекрасные грации: ваша секретарша и ваша машинистка, — сказал зам № 1.

— Предложение мне, в общем, нравится, — одобрил я. — Только надо подумать, как представительницы прекрасного пола будут одеты. В мини или макси? Мини, мне помнится, было на предыдущем собрании. Могут сказать, что у нас нет роста. Но и макси скучно. Это все равно что проводить собрание при закрытом занавесе.

Зам № 1 вновь принял эстафетную палочку:

— Давайте сделаем так. Секретарша будет в макси, а машинистка — в мини.

Я погрозил ему пальцем:

— В мини лучше разоденьте секретаршу. У нее ноги красивее. И вот что… Чтобы обеспечить явку, пусть в буфет пиво завезут. С раками.

Зам № 2 воскликнул:

— Гениальная идея!.. Только не выйдет ли накладка? Повестка ночи большая… Выпьют пива и уснут. Как пить дать…

Зам № 1 подпрыгнул, будто в стуле гвоздь вырос.

— И дадим.

— Чего?

— Чего покрепче. Возбуждающие таблетки.

Я покачал головой:

— Опасно. Вдруг люди возбудятся и двое суток прозаседают? И результаты собрания могут не засчитать. Из-за допинга.

— А в другом перерыве мы им снотворное подмешаем, — нашелся зам № 2.

— Соображаешь, — похвалил я. — Ну, главные вопросы мы решили, давайте перейдем к деталям. Кто будет избран на мое место?

— Вы хотите знать, будете ли вы переизбраны? — преданно спросил зам № 1. — Единогласно. Сто двумя процентами голосов.

— Это слишком, — потупился я. — Допустим один воздержавшийся.

Замы заволновались и повскакивали без всякого подхалимажа.

— Кто окажется этой паршивой овцой в нашем здоровом стаде?! — закричали они.

— Ею окажусь я, — скромно сказал я.

— Ловко придумано, — зааплодировали они.

Они бросились меня поздравлять.

— Вот и протокол собрания готов. Подмахните, — сказал мне зам № 2.

Я поставил свой крестик как печать.

В дверях замы замешкались.

— А когда же будет само собрание? На какое число назначим? — поинтересовался зам № 1.

— Собрание? — пожал я плечами. — Зачем нам еще и собрание?

КУДА ВПАДАЕТ ВОЛГА?

— Что новенького?

— Кое-что есть. Слышал? Волга впадает в Черное море?

— Что?! Она же всегда впадала в Каспийское.

— Грубейшая ошибка! Но теперь исправили.

— Вовремя! А то ведь у меня билет на теплоход, еду, знаешь ли, в отпуск на Каспий. Представляешь, какая была бы путаница?! Вместо Баку прикатил бы в Сочи!

— Ничего, Черное море не хуже.

— Ты прав. Поплыву в Сочи.

* * *

— Что новенького?

— Как? Ты опять ничего не знаешь?

— Нет.

— Отстаешь от жизни. Невероятный поворот! Оказывается, Волга впадает… куда ты думаешь?

— В Черное море, это азбучная истина.

— Чепуха! Никогда не догадаешься!

— В Азовское?

— Бери выше.

— В Белое?

— Мелко плаваешь.

— Тихий океан?

— Эка невидаль!

— Но куда же, куда? Не в Мраморное же море или Магелланов пролив, наконец?!

— Думай, ну-ну… Ты судишь по шаблону.

— Не может быть! Неужели?..

— Да, так и есть. Волга впадает в Каспийское море.

— Черт возьми! Опять все вверх тормашками. А ведь у меня уже билет к Черному морю в кармане, жена все покупки сделала. Но что делать? Каспийское так Каспийское. Итак, поеду в Баку.

* * *

— Что новенького?

— Все по-старенькому.

— А что старенького? Волга куда впадает? В Каспийское?

— Отстал!

— Опять, значит, в Черное?

— И это устарело.

— Так куда же?

— Она, понимаешь ли, от Каспийского ушла, а к Черному не пришла. Точка зрения еще не определилась. Вопрос утрясется и вот-вот будет решен.

— Но у меня отпуск кончается. Куда мне плыть? Может, она впадает, так сказать, и туда и сюда?

— Нет, реки так не могут. Тем более такая великая река, как Волга.

— Прощай!

— Ты куда?

— Бегу билет продавать.

— А как же к морю?

— Самолетом!..

ДЕЗЕРТИР.

Осень в лесу! Шуршащая, щемящая! Под ноги летит желтый лист, тонкие паутинки натянуты меж деревьями как струны, и осень играет на них последнее грустное танго.

Под огромным, тронутым позолотой дубом стоит лохматый, заросший мужик, одетый в невообразимое тряпье. На ногах лапти.

— Ты кто? — спросил я.

— Дезертир.

— А что в лесу делаешь?

— Само собой. Скрываюсь.

— Давно?

— Ох, давно. С самой войны.

— Какой войны?

— Последней, барин.

— С немцами, что ли?

Он почесал затылок.

— Не, вроде бы не с ими.

— Значит, с финнами?

— Не, барин, не с финками.

— Господи! Неужели от первой мировой тут прячешься?

— Может, от ее. С кем тогда бились-то?

— Опять с немцами.

— Не то.

— Может, русско-японская была?

— Нет, не япошки.

— Тогда турки?

— Было с ими, было, но, кажись, ранее…

— А с кем же ты воевал?

— Щас припомню… С хранцузом, барин.

— Что?! С французом? Значит, ты дезертир войны 1812 года?

— С ей самой и утек.

— Почему?

— Страх, мо́чи нет. Как Наполеон на Расею двинул, так я сразу и утек. Барин, война-то кончилась?

— Хватился! Давно. Сто шестьдесят лет назад.

— Ого! А кто победил? Кутузов?

— Он, конечно.

— Молодец. Я завсегда в него верил. А то чего удумали — на Расею вторгаться! Это тебе, брат, завсегда боком выйдет. Будешь знать, как вторгаться.

— А что же так долго не объявлялся?

— Только нос из кустов высуну — стреляют. Боязно. А вот что-то вроде бы затихло. И слава богу. Пойду домой. К жене Фроське. Детишек страсть хотится поглядеть. Как к деревне итить-то?

Я показал ему тропинку. Он побрел, путаясь в собственной бороде.

Вдруг прогремел выстрел. Мужик, втянув голову в плечи, с воплем бросился в кусты.

— Куда? — закричал я. — Это охотники бьют!

Не услыхал. Сквозь землю провалился.

ПАРИ.

В воскресенье я встретил того самого Петьку, что по ходу действия и содержания рассказа не поверил в возможности гомо сапиенса.

— Человек все может, — твердо заявил я Петьке в душевной беседе.

— Сомневаюсь, — поскреб Петька то, что под затылком.

— А зря, — твердо заявил я. — Ты почитай газету: природу преобразуем, космос осваиваем, твоя супруга скоро без тебя обойдется. Тяп-ляп, и, глядишь, в колбе младенца сварганят. Ну, скажи, чего фактически человек не может?

— А вот хотя бы добежать до сельсовета без штанов, — сказал Петька. — При всем честном народе, в том числе при женщинах.

— До сельсовета, может, и не сможет, это политически неверно, — заявил я. — А до клуба, я так полагаю, если мобилизовать силы, сумеет.

— Я, например, тому человеку, какой бы это сделал, чекушку поставил, — сказал Петька задумчиво.

— Дешево, однако, ты, Петька, ценишь человека. Крохобор ты. За это можно и поллитру дать.

— По рукам, — сказал Петька. — Беги.

— А сапоги сымать? — спросил я. — А то неохота, новые.

— Сапоги можно оставить, — смилостивился Петька, оглядев мое хромовое великолепие.

Трудно сделать только первый шаг. Второй легче, с третьего я уже бежал бодро.

Погода тоже соответствовала. Обложной дождичек, что еще вчера зашел, кончился, солнышко высунуло мордашку. По дороге я раскланивался со знакомыми, а с бригадиром Федотычем даже остановился поговорить. Бригадир пожаловался, что из-за дождей не уродились помидоры и туговато с луком.

Потом попросил у меня прикурить.

— Да ты что, Федотыч? Откуда спички? Ты же видишь, на мне ничего нету! — удивился я.

Он протер глаза, увидел, что я одет не по уставу нашей сельхозартели.

— Опять глаза залил, — спросил он как-то печально.

Я назидательно сказал:

— Эх, Федотыч! Темный ты в силу не зависящих от тебя обстоятельств. Трезвый я. А не одет ради идеи. Чтобы доказать, что человеку все нипочем. Чтобы поднять тебя как личность и вознести над землей. Жил ты в потемках и даже не подозревал, что Человек с большой буквы. Конечно, сейчас я не при галстуке, но ведь это для того, чтобы доказать, что человек достоин носить галстук.

И я гордо побежал дальше.

А вот и наш передовой показательный клуб, где показывают кино и другие фильмы. Надо бы обратно заворачивать, а я, хоть это и не было оговорено в условиях, допрыгал дальше, до столовой, и выпил в долг кружку свежего пива.

Назад я уже не бежал, а шел пешком. Потому как решил: нечего бегать, нечего ханжество разводить — я не вор и не шпион. Возвращался будто победитель, триумфальным шагом и даже удивился, что нету цветов, музыки и аплодисментов. А на финише увидел только понурого Петьку, который дрожащей рукой с сожалением пересчитывал мелочь.

— Ну что? Видел? — небрежно спросил я его.

— Видел, — уныло опустил Петька голову.

— Да ты не огорчайся, что проиграл, — сказал я ему. — В конечном счете ты выиграл. Как и я. В выигрыше все человечество.

— Ладно, ставлю бутылку, — вздохнул мой дружок.

— Знаешь, дорогой друг Петя, я с тебя, пожалуй, ее не возьму.

— У меня больше денег нету, — испугался Петька.

— Ты меня не так понял. Мне вообще ничего не надо. Главное, чтобы ты поверил в человека. Ну как, поверил?

— Если платить не надо, поверил, — сказал Петя.

ШНУРКИ.

Я был послан на курсы повышения квалификации завязывания шнурков на ботинках и туфлях.

Однажды мастер посмотрел на мои ноги, поморщился и сказал без обиняков:

— Пора тебе этому делу подучиться. Хороший токарь, а шнурки вечно по асфальту болтаются. Не эстетично.

Я выключил станок и укатил в центр. Программа курсов была рассчитана на полгода плюс месяц практики. Обучение за государственный счет с сохранением зарплаты.

Организаторы постарались. Жили мы в хорошей гостинице, питание четырехразовое, спецобувь выдают, но, конечно, и нагрузка ого-го! По барам или там танцулькам шляться некогда. Семинары, лекции, коллоквиумы, спорт, иностранный язык, курс художественной литературы, обязательное посещение театров, выставок, знакомство с памятниками зодчества и архитектуры, встречи с интересными людьми.

— Вы не сможете хорошо завязывать шнурки, пока не овладеете культурным наследием человечества, — сказал нам руководитель курсов, один из величайших завязывателей нашего времени.

Шнурки изучались во всех аспектах: в историческом (их зарождение, становление, перспективы развития), социальном (различие шнурков профессора и дворника), влияние шнурков на облик человека, обратная зависимость, место шнурков в общем прогрессе человечества, воздействие и коммуникабельность с окружающими людьми по цвету, качеству, материалу, сорту ткани и пр. Были и другие аспекты.

На практических занятиях мы завязывали казенные шнурки на казенных ботинках до изнеможения. Руководила ЭВМ. По ее сигналу мы выходили к специальному стенду, ставили ногу на табуретку, опутанную датчиками, по команде нагибались, шнуровали. А машина контролировала качество узла, проверяла его на вибрацию, сырость, жару, ветер, следила за нашим эмоциональным состоянием в момент шнуровки — наше настроение, увлеченность, мысли — все ее интересовало.

Слушателя курсов узнать можно было даже издали. Его шнурки гармонировали цвету туфель, дополняли друг друга и были неразрывны, концы всегда равны и вымерены с точностью до доли миллиметра, фасон узла зависим от рода занятий, времени суток, погоды, солнечной активности. Каждый узел имел свой тайный смысл, наподобие того, как составляются букеты в Японии. Узел мог передать влюбленность его владельца, готовность к подвигу, настроение, иронию. По нему можно определить возраст человека, трудовой стаж, семейное положение, число вкладов в сберегательную кассу и т. д.

И вот выпускные экзамены. На них я чуть не срезался.

Комиссия спросила меня:

— Предположим, вы попали на необитаемый остров. Нет ни пищи, ни огня, ни крова. Что вы сделаете прежде всего?

— Потуже завяжу шнурки, — ответил я не задумываясь.

— Правильно. А если ваши туфли утонули вместе с кораблем и завязывать нечего, что вы тогда завяжете?

Пришлось подумать. В самом деле: что же завязывать, если завязывать нечего? Я ответил:

— Сооружу плот, съезжу на материк за туфлями, вернусь обратно.

— Неплохо. А где вы их завяжете? На материке или на острове?

— На материке, — ляпнул я.

— Думайте, думайте…

— На острове, — выкручивался я.

— Думайте.

Оказалось: сделать это я был обязан и там, и там. Лишний раз завязать никогда не мешает.

И все же я получил красивый диплом. Укатил домой, там мне сразу повысили разряд. Но вернулся я, между прочим, в туфлях без шнурков.

АУТОДАФЕ.

В середине средних веков на городской площади было интересное мероприятие. Жгли еретика.

Утром народ гуськом на площадь с вязанками хвороста потянулся. Без дров стража не пускала, вязанка служила пропуском, дрова шли в костер. В общем, вводили народ в прямой расход эти еретики, будь они неладны, потому как дрова в нашей местности на вес золота.

Только колокола зазвонили, я с постели кубарем скатился, помолился (больше для проформы, сам я тоже не особо верующий), в сарай помчался. Взял вязанку, запрокинул за спину, побежал, чтоб не опоздать.

Лишь бы еретик стойкий попался, не сломался, не запросил пощады, думал я в пути, а то ведь зрелище прервется на самом интересном, и жди другого раза. От скуки подохнешь. Кино-то еще не изобрели, а в театре одна халтура. «Господи, дай ему силы не верить в тебя до конца! — шептал я под колокольный звон. — И чтобы дождя не было. Он ведь, треклятый, не одно культурное мероприятие загубил».

Вот и площадь. Вывалил я дрова в костер, стал в первых рядах.

Жду, а казнь не начинают.

— Чего тянете? Сапожники! — кричу.

— Дров маловато, — ответил палач.

Я костер примерил, и то правда. Ах, жадничает народ. Мало принес, лишь бы отделаться. Нет нынче рвения у человеков, нету. Но, конечно, и дрова дефицит.

— Еще тащите! — кричит палач.

А людишки жмутся. Стоят. Жмотничают. Я бросился за дровами, чтобы зрелище не сорвалось. Влетел в сарай, собрал все до последней щепки, на осла навьючил, повез.

В общем, вдохнул в костер жизнь. Языки до неба. От еретика только пепел остался. Ох, насмотрелся я тогда! От души!

— Бис! — кричал.

Но не повторили.

Тем пеплом, когда пришла зима, я себе голову посыпал. Холода-то были лютые, а дрова костру отдал.

Так оба и загнулись. Он от жары, я от холода.

АНТИДОМ.

Когда к власти пришел новый начальник, задули свежие ветры, которые наполнили сердца надеждой, как норд-вест — поникший парус.

Потекли трудовые будни. Встал вопрос: что делать с домом?

При прежнем начальнике он пришел в полную негодность. Было два проекта. Капитально отремонтировать дом, чтобы был как новый, и еще проект: снести его к чертям собачьим. Новый начальник пошел на компромисс, решив использовать все самое существенное из обоих проектов. В результате на объект бросили сразу две бригады: с одной стороны дом тщательно ремонтировали, с другой — ударными темпами сносили, а через день бригады менялись местами. Были пущены в ход агитация, специализация, рационализация, механизация. Работали рука об руку, в крепком производственном контакте. Если замешкаются ремонтники — у сносчиков простой, нечего сносить. Если же медлят сносчики — значит, будет плохой заработок у ремонтников, мал фронт работ. Установилось равновесие. Сколько ломалось, столько же ремонтировалось. Дом стоял как заколдованный, давно прошли все сроки, а конца работ не было видно.

Тогда начальник дал прорабам нагоняй и в целях упорядочения работ приказал сначала отремонтировать дом, а потом уже сносить.

Когда ремонт был окончен, сносчики отказались разбирать дом, потому что ремонтники оставили после себя массу недоделок. Были заторы в канализационной системе, не функционировало отопление, лифт застревал на шестом этаже и т. д.

Начальник снова дал прорабам нагоняй и распорядился сначала снести дом, а потом устранить недостатки. Дом снесли в одну ночь, жильцы едва успели унести ноги.

Ремонтники не пали духом. Они воздвигли и отрегулировали лифт, установили надежную канализацию, водопроводную систему, газопровод, мусоропровод — все, что нуждалось в устранении дефектов. Стояла открытая всем взорам изнанка дома. Это была жуткая картина: жилой дом без крыши, стен, полов и фундамента. Жалобно выл ветер, запутавшийся в хитроумных сплетениях труб, пылали жаром радиаторы, регулярно урчали унитазы, по вечерам зажигались лампочки и образцово вспыхивали голубым пламенем газовые горелки, а в шесть утра радиоточки призывали ворон заняться утренней гимнастикой.

«Что же это такое? — ломали голову прохожие. — Антидом, новое течение в градостроительстве или абстрактная скульптура?».

Начальник лично проверил качество работ. Он поднялся на лифте на последний этаж, вымыл руки под краном и высушил их у горячей батареи. Все было сделано на совесть. Жильцам стали выдавать ключи от квартир.

НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ ЗВЕЗДА.

Я прильнул глазом к окуляру телескопа. Тела медленно вращались по проторенным дорожкам, холодные и красивые. Вон в правом верхнем углу неба сидит созвездие Ворон. А вон возлежат изящные Волосы Вероники. Их надрывно облаивает созвездие Большой Пес… Постой, постой, что это за новая звезда?.. Неужели я открыл новую звезду? Ну да, так и есть… Я закричал на всю вселенную:

— Ура, новая звезда!

Я тут же купил бутылку коньяка «пять звездочек» и созвал друзей, чтобы оповестить в их лице все человечество о своем открытии.

Прикончив бутылку, друзья сказали:

— А теперь пойди и закрой звезду.

— Почему?

— Она незапланированная. Ее открытие предусмотрено лишь в 2021 году. И то в третьем квартале. Сначала, правда, значился второй квартал, однако недавно сроки пересмотрели.

— Какие сроки? Вот она! Взгляните в окно.

— Не видим. В смысле видим. Но по инструкции ее не должно быть, значит, мы ее не видим. Кому она нужна, внеплановая?

— Чепуха какая-то!

— Нельзя пускать ее без очереди. Может случиться так, что из-за твоей самозванки не откроют ту звезду, что нужно открыть на сегодняшний день.

Я закрыл окно. Звезда посмотрела на меня сиротливо и даже заплакала невидимыми миру слезами.

Я начал ходатайствовать о включении ее в план на следующий год. Однако план был забит под завяз. На будущий год предусматривалось открытие следующих звезд: Магар, Киса, Липа, Плюк и еще двух переходящих из плана прошлого года, которые не открыли своевременно из-за декретных отпусков и уборки свеклы в подшефном совхозе.

Не удалось мне воткнуться в план и через год. Там были свои объекты, а также выросло количество переходящих звезд, не открытых в положенные сроки из-за жары и эпидемии гриппа. Мою звезду запланировали лишь на — 2073 год, а потом отодвинули еще на сто лет.

Когда подошел наконец срок, я бросился к телескопу, но не нашел своей звезды. Ее не было. Сгорела.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА.

Король назначил свидание хорошенькой цветочнице, доставившей во дворец розы. Его величество уловило момент, когда ее величество отвернется, шмыгнуло на лестницу и поймало цветочницу за руку:

— Как тебя зовут, красотка?

— Мария, ваше величество.

— Ты любишь своего короля?

— Конечно.

— Именем государства я назначаю тебе на завтра свидание. Придешь в полдень на опушку леса?

— А как же королева, ваше величество?

— Она ничего не узнает. Небольшая интрижка пойдет на пользу твоему королю, государству, а значит, и королеве. Ты ведь печешься об интересах своей державы? Или ты с теми, кто против нее?

— Ну что вы, ваше величество!

— Значит, до завтра. А теперь беги, — приказало его величество, поскольку раздался голос ее величества, разыскивающей его величество.

Чтобы подготовиться к свиданию, обычному подданному достаточно вымыть шею и переменить рубашку, король по этикету обязан поставить в известность о свидании своего канцлера. Что и было сделано. Канцлер созвал экстренное заседание совета министров. Сначала министры рассмотрели фотографию цветочницы. Все нашли, что она вполне достойна, чтобы король назначил ей свидание на опушке леса. Особенно государственных мужей привела в умиление родинка на ее щеке.

— А эта особа не террористка? — спросил канцлер.

— К счастью, нет, — заявил министр полиции. — Я уже затребовал на нее досье. Она вне подозрений.

— Вне подозрений? Это уже подозрительно, — заявил канцлер.

— Во всяком случае, на опушке леса с ней встречаться недопустимо, — сделал вывод военный министр.

— Но мы договорились именно на опушке, — топнул ногой король.

— Поэтому нельзя. Цветочница, несомненно, разболтала эту новость своим подружкам, ей не каждый день назначают короли свидание. Эту новость узнает оппозиция. Вам следует, ваше величество, избрать другое место.

— Не хочу, не желаю. Только на опушке. Как вы не понимаете! Травка, цветочки, бабочки, стрекозы, голубое небо над головой… Идиллия!

— Тогда вам следует встретиться на другой опушке. Секретной.

Военный министр расстелил карту пригородного леса.

— Скажем, вот на этой. Если данное условие будет соблюдено, вооруженные силы против этого свидания ничего не имеют. У короля, знаете ли, тоже могут быть слабости.

— Разумеется! — воскликнул министр полиции. — Свидание непременно должно состояться, потому что служит интересам государства: демонстрирует силу и молодость нашего короля. Однако сейчас, когда на каждом шагу наши враги, полицейское ведомство даст согласие на свидание только в том случае, если вместо его величества пойдет кто-нибудь другой.

— Кто?! — ахнул король.

— Например, я, верный слуга ваш.

— Идите к черту! Я не для вас свидание назначал. Ап-чхи!

— Вы простужены, ваше величество.

— Немного. У меня насморк. Вызовите мне эскулапа.

— Ни в коем случае. Состояние здоровья короля — государственная тайна, бо́льшая, нежели количество пушек в нашей армии. Если станет известно, что вы больны, враги сразу поднимут голову. Слухи превратят ваш насморк в тяжелую, неизлечимую болезнь. Помните, в прошлый раз вы застудили ухо? Пошла молва, что вы оглохли и можно вам говорить правду. А когда расстроился ваш желудок, то недруги рисовали вас сидящим на детском горшке вместо трона, а ниже следовали подписи: «Позор иметь короля зас…» Неудобно произносить это слово в вашем присутствии.

Проголосовали. Единогласно, при одном воздержавшемся (сам король) постановили: заменить опушку на другую и снять короля со свидания, а вместо него отрядить министра полиции с теми же функциями, однако считать, что на опушку был отправлен сам король.

— Я отказываюсь от такого свидания! Ап-чхи! — завопил король.

— Не имеете права, ваше величество. Да вы не переживайте. Я вам потом все подробно доложу, — пообещал министр полиции.

Подробной разработкой свидания занялся генеральный штаб с привлечением сил внутренней безопасности. Ночью к опушке были стянуты конница и артиллерия. На заре вооруженные силы были подняты по тревоге. Солдаты матерились, натягивая спросонья сапоги не на ту ногу:

— Куда нас гонят?

— Короля сопровождать на свидание.

— Ах, мать его так! Вот старый козел! Все еще по опушкам шастает.

Тысячи любопытных вышли на улицы, чтобы поглазеть, как король поедет на опушку. Корреспонденты брали у цветочницы интервью, в котором она опровергла слухи о свидании, после этого все окончательно поняли, оно состоится. Газеты написали: «Счастливого пути, ваше величество! Не подведите!» Когда газеты прочла королева, то ее величество запустило в его величество корону, скипетр, а также трон.

— Но, дорогая, на свидание иду не я, а мой министр.

— Врешь! Все газеты сообщили, что ты.

— Меня заменили в последний момент.

— Лжешь!

Королю было больно и обидно: жена била его, а на опушку шел другой.

За час до свидания закрыли государственную границу. Напряжение нарастало. Царили сутолока и суета. Подслушивались телефонные разговоры. Частные письма перлюстрировались.

И вот из дворца выехал кортеж. В середине шла черная бронированная карета. Раздались крики: «Слава королю, тайно едущему на свидание!» Кортеж сопровождали послы аккредитованных держав. Министр полиции, не показывая лица, приветливо махал из черной кареты. Король печально смотрел в окно дворца на свой отъезд. Ее величество стояло рядом, продолжая негодовать:

— Негодяй! И не стыдно в твоем возрасте мотаться по свиданиям?

— Ты же видишь, я стою рядом с тобой.

— Это ничего не значит.

Кортеж проследовал по городу и выехал в лес. Тут случилось ЧП. У сил внутренней безопасности сдали нервы, и они ошибочно обстреляли черный лимузин. Но министр полиции уцелел, был лишь слегка контужен и только обожжен лицом. Это к лучшему: теперь цветочница ни за что бы не заметила подмены.

А вот и опушка — прекрасная, тихая, только все цветочки вытоптаны солдатскими сапогами, всюду наплевано и валяются окурки, а бабочки и кузнечики отловлены вместе с комарами, чтобы не искусали короля. За каждый кустом сидел шпик и шпиц, разумеется обученные.

Министр ждал, не вылезая из кареты. Прошло десять минут, а цветочницы не было.

— Она заставляет себя ждать, черт побери! — волновался псевдокороль. — Ишь, цаца!

Через полчаса стало ясно, что она не придет.

— Обманула! — грязно выругался министр полиции. — Шлюха!

А в это время цветочница Мария нюхала ромашки, ожидая короля на другой опушке. В спешке власти забыли ее предупредить, что место свидания переносится.

«ПОЛУПУСТИЗМ» и «ПОЛУПОЛНИЗМ». (Творческий спор двух главных режиссеров).

— Должен отметить, коллега, со всей присущей мне скромностью и зазнайством, что мой творческий метод, именуемый «попуполнизмом», оказался выше вашего «полупустизма» на целую голову. За ваше здоровье!

— А чем мой «полупустизм» хуже? Ваше здоровье!

— Судите сами: мой театр всегда наполовину полон.

— А мой наполовину пуст.

— Вот видите: наполовину пуст! Ваше творческое кредо оказалось несостоятельным. Подайте мне перец. Спасибо. Если бы зрители так же плохо посещали мой театр, как и ваш, я сказал бы искусству «адью» и ушел бы в дворники. Ваше здоровье!

— Оставим громкие фразы об искусстве. Чем ваш «полуполнизм» лучше моего «полупустизма». Ваше здоровье!

— Попытаюсь объяснить. Ваш «полупустизм» — пессимистическое, далекое от жизни направление, следуя которым можно прийти только в никуда. К чему стремиться, если театр уже наполовину пуст? Стоит ли дерзать, когда само слово «полупустизм» предполагает дальнейшее сокращение посещаемости спектаклей?

— А «полуполнизм»? Дайте соль!

— О, он полон жизни, оптимизма, устремлен в грядущее. За ним завтра. Еще какая-то маленькая половинка — и зал будет полон. Не надо быть лингвистом, чтобы понять смысл этого слова.

— Значит, вся разница только в слове? Даже в оттенке… Попробуйте паштет из куриной печенки.

— Уже пробовал. Отличный. Так говорите, разница только в оттенке? Но разве этого мало? В искусстве, мой дорогой, мелочей не бывает. Оно как раз и состоит из оттенков, нюансов, штрихов. Дайте хрен. Спасибо.

— Коллега, а не хотели бы вы поменяться. Я буду разрабатывать «полуполнизм», а вы мой «полупустизм».

— Меняться? Никогда в жизни. Если я когда-нибудь брошу взгляд в зал и увижу, что он наполовину пуст, я покончу… с собой.

— А если увидите, что он наполовину полон?

— Поздравлю себя с успехом.

— Но сборы-то одинаковые.

— Не все в искусстве измеряется деньгами. Свою незаполненность зала я почти не замечаю, а ваша пустота гнетет и режет. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье! Тогда давайте объединим наши творческие начала.

— Зачем?

— Вот зачем. Ваш «полуполнизм» сольется с моим «полупустизмом». Две половинки дадут одно целое направление — «полнизм». То есть полный зал. Как-то надоело работать на ползала.

— Если честно, мне тоже. Итак, объединяемся.

— За «полнизм»!

— За «полнизм»!

— А если после объединения театров зал станет совершенно пуст?

— Никто нам не помешает выдвинуть новый метод — «пустизм». Ваше здоровье!

— Ваше здоровье!

НУ И НЮ!

Известному скульптору позвонили из родного города:

— От имени 80 675 земляков поздравляем вас с присуждением высокой премии. Приезжайте! Мы встретим вас, как космонавтов!

— Работы по горло, — пожаловался скульптор.

— Ну хоть весточку пришлите из столицы, хоть статуэточку маленькую…

— Почему статуэточку? Я подарю родному городу двухметровую статую.

— Спасибо! Мы установим ее на площади.

— На площади? — не поверил скульптор.

— Слово председателя горисполкома.

Художник в отличие от многих собратьев по искусству сдержал слово.

Лицезреть подарок созвали представителей городских организаций. Пионеры ударили в барабан, сонный вахтер вскрыл контейнеры с надписью «Осторожно, не кантовать»…

— Уберите детей! — провизжал женский голос.

Посреди комнаты стояла девушка со стопроцентным декольте. Ее длинные волосы растрепал ветер, руки взметнулись вверх, взгляд устремился к звездам. А может, ей было стыдно смотреть в глаза прилично одетой общественности?

Послышался смех, будто кто-то рассказал скабрезный анекдот. Ряды поредели: жены выставили с просмотра мужей. Телевизионные камеры показывали зрителю крупным планом детали классической люстры с огромным перерасходом цветных металлов, аккуратно выбеленный потолок — все, только не скульптуру. Комментатор в это время взволнованно говорил, что в искусстве нет запретных тем.

Первым взял себя в руки председатель горисполкома. Демонстративно отвернувшись от скульптуры, он спросил:

— Есть замечания по существу?

— По существу замечаний нет, — сказал директор швейной фабрики, рассматривая собственные ботинки. — Руки, ноги у нее есть, голова на месте. Только почему она в чем мать родила? Намек на плохое качество нашей одежды?

— Это же произведение искусства, — заметил кто-то. — Руки, ноги, грудь — все это правда.

— Голая правда, — буркнул председатель горисполкома. — Как быть? На площади ей не место.

Посыпались предложения.

— Доставить ее в милицию. Сойдет за ограбленную.

— В церковь, к отцу Алексию с функцией кающейся Магдалины.

Председатель горисполкома отмахнулся:

— Скульптор обидится. Установим-ка ее на механическом заводе. Солидно.

— Мы возьмем, — загорячился директор завода. — Но предупреждаю, план завалим. У нас и так за истекший квартал три случая неуплаты алиментов и одно многоженство. Вам мало? Хотите стопроцентного разложения? Ну ее в баню!

— Правильно, — поддержала общественность.

— Не выйдет, — ехидно сказал управляющий банно-прачечным трестом. — Даже для бани она слишком раздета. Сплавим ее на пляж: скоро сезон.

— На речке голяком тем более не положено, — защищался начальник пляжа. — Вот приодеть бы.

— А что? И оденем, — осенило представителя швейной фабрики.

Сбегали за купальным костюмом. Мужчин поставили лицом к стенке и с трудом напялили на девушку местное бикини.

— Сколько подсказывали — шейте большие размеры, — упрекнул председатель горисполкома.

Вскоре статую перестали стесняться.

— Теперь можно и на пляж, — согласился начальник купальни. — Совсем другой коленкор.

— К нам, — заспорил управляющий банно-прачечным трестом. — Баня важнее. У нас народ круглый год моется, а в речке только летом.

Нравственность председателя горисполкома продолжала бунтовать.

— Попробуйте на нее еще что-нибудь накинуть, — распорядился он.

На плечи девушки набросили синий халатик.

— Только к нам, — сказал директор механического. — Она же типичная ударница производства.

Все вдруг стали страстными поклонниками искусства. Поднялся гам. Конкуренты кричали: «Нам! Нам!».

— Дулю вам всем, — сказал председатель горисполкома. — Я дал художнику слово, и я сдержу его во что бы то ни стало.

Девушку поставили на площади. От декольте не осталось и следа. Грудь надежно укрыла стеганка, а красивые ноги утонули в огромных валенках. Чтобы не раздели, по ночам возле статуи дежурил милиционер.

Скульптура напоминала колхозницу на снегозадержании, но на постаменте висела официальная табличка: «Ню». Что значит: обнаженное женское тело.

ПРОГРЕСС.

I.

Вот что значит верить в творческие силы человека! На днях мы расщепили атом. Еще никогда прогресс не поднимался на такую высоту, но это только начало — впереди нас ждут еще более сияющие вершины. На повестке дня — открытие электричества.

II.

Время играет на нас: ученые наконец получили электричество. И хоть до промышленного применения тока еще далеко, силы тьмы отступают — достаточно щелкнуть выключателем. Но электричество никогда не было самоцелью. Впереди — открытие пара.

III.

Дорога, которой мы идем, столбовая дорога прогресса. Преодолевая вековую отсталость, мы впервые вплотную подошли к пару. Кто в прошлом отсталом атомном или электрическом веке мог подумать, что пар, поднявшись над поверхностью, доведенной до кипячения воды, способен толкать поршень и двигать судно с гигантской скоростью: три мили в час? Но останавливаться и почивать на лаврах рано. Впереди много дел. Впереди — железо.

IV.

Всеобщее ликование царит в эти дни. Взят еще один рубеж. Человеку удалось выплавить первый металл и сделать из него наконечники для лука. Металл обнажил гнилость пара, укрепил уверенность в правильности сделанного выбора. Маловеры посрамлены. Там, где еще совсем недавно пролегали стальные магистрали, раскинулась пустыня, там, где сияли города, колышется на ветру седой ковыль.

V.

Ура! Мы в пещере.

МЕДНЫЕ ЛБЫ.

Русь была в опасности, а на пушки, как всегда, не хватало меди. Царь-батюшка глушил с горя медовуху, и она казалась ему елико горькой.

— Где добыть нам медь? — терзался он. — Полцарства за медь!

— Где же ее добудешь? — разводили бояре руками. — Уже все перелили: и колокола церковные, и бляхи женские, и колокольчики сбруйные… Нету на Руси меди! Оскудела Русь. Медного гроша не сыщешь…

Царь-батюшка горько стукнул себя по лбу, да так, что аж звон пошел малиновый с переливами: дзинь-дзинь! Он прислушался и снова ударил себя в свой высочайший лоб. Звук был чистый, искренний, удалой. Вроде крика «ура». Царь хмыкнул: «Есть медь! Есть неиспользованные резервы!» — и пошел, пошел боярские лбы обстукивать, как дохтур иль дятел. Стоял великий звон, будто к обедне, и много дум рождал он. Народ на Лобное место сбежался, думал он: аль казнят кого, аль, супротив, милуют.

А наутро грозный царев указ вышел: «Исходя из объективных условий, повелеваем человекам с медными лбами на литейный двор явиться и на цветной металл перелиться. А буде кто не патриот и не сдаст свой лоб на пушки, а станет отлынивать да липовые справки всучивать, гнать того на литейный двор батогами и брать лбы силой на алтарь пушечного производства».

У литейного двора выстроилась огромная очередь. Пушечные мастера всякого простукивали, по сортам и качеству разбирали, ведь какой у тебя лоб, на лбу не написано. У кого во лбу не звенело, в шею гнали, как бракоделов, мол, не суй свое дерьмо.

А когда взошло солнце, медная гора сверкала, сияла красотой неописуемой и уже своим видом наводила ужас на врага. Кое-кто выражал сумление, что из того сырья пушки получатся, мол, бестолковые: стрелять зачнут в молоко, не в ту сторону и вообще по своим, но ошиблись — на Руси медный лоб всегда славился, и пушки вышли на диво, лучшие в мире, легкие, крепкие, какие-то сердечные, человечные и чуть ли не живые. Были они лучше аглицких, гишпанских, французских, басурманских. А из лба одного дьякона даже царь-пушку отлили, и еще кое-что осталось на солдатские кружки.

Медный лоб — большая сила, если его применить по назначению. Когда пушки разом пальнули, супостат позорно бежал, теряя амуницию. А выставить свои медные лбы в оборону не догадались…

Плыли, гудели над Русью колокола: победа. Да еще от медных лбов избавились.

ДИНОЗАВР РАДИ ДИНОЗАВРА.

Одно время наше предприятие стало перед необходимостью иметь собственного динозавра.

Общий проект был разработан конструкторским бюро и с небольшими поправками утвержден в центре (хвост вылезал из рамок сметы, и его пришлось срезать на три четверти). В первом квартале предполагалось выпустить две передние ноги и выю, во втором — внутренние органы и задние конечности, в конце года предстояла окончательная сборка скелета, доводка внутренних органов, испытание динозавра на прочность и сдача объекта комиссии. Треть динозавра планировалось получить за счет производительности труда, остальное — за счет неиспользованных резервов.

Поставщики задерживали важнейшие детали: берцовую кость, правое копыто, не хватало двух метров кожи (кто-то сшил из них себе сапоги). Центр слал грозные молнии в виде выговоров, а вместо копыт нам поставили бивни мамонта, вместо костей — верблюжий горб, голову подменили ослиной челюстью. В ход пошли заменители и местные материалы.

Проект урезали в сторону уменьшения и простоты. Наконец раздалось «гав-гав», и вместо динозавра с конвейера сошла собака породы спаниель. Ее хотели всучить комиссии как динозавра, но получили нагоняй за уменьшение объемов. Собаку сдали на живодерню, и началась штурмовщина.

До окончания последнего срока осталась одна ночь. Были отозваны люди из отпусков и декретов, упразднены перерывы, призваны на помощь родственники и знакомые.

— До сдачи динозавра осталось пять часов двенадцать минут! — кричал в мегафон начальник сборочного цеха.

В суматохе свалили в брюхо одной кучей все внутренности — сам разберется, не маленький. В незапланированные дырки воткнули цветы, а прочие недоделки замаскировали плакатами: «Сдадим динозавра раньше срока!».

Вскоре он был готов и стоял посреди цеха, расставив ноги, как корова на льду. В общем, он был ничего, только сборщики по неопытности поставили ему голову не с той стороны.

— В добрый путь! — сказал ему главный конструктор в напутственном слове.

Но динозавр не мог сдвинуться с места — ему явно не хватало производственных мощностей. Ухватившись всем коллективом, мы передвинули ему одну ногу, другую. Под гору он пошел сам, сгибаясь под тяжестью красочного панно, отображающего диаграмму роста динозавров. Комиссия глянула ему в пасть, вынесла заключение: «Процесс создания динозавра можно считать успешно завершенным».

Мы догнали первобытное животное за оградой и на ходу присобачили ему хвост. Динозавр побрел в свою эпоху, а мы побежали получать заслуженные премиальные.

КНУТ И ПРЯНИК.

Когда меня назначили управлять артелью «Гигант», стал вопрос о методах руководства.

Я собрал своих замов. По моему сигналу секретарша внесла на подносе кнут и пряник.

— Давайте выбирать, дорогие товарищи! Чем будем править: кнутом или пряником?

Змеевидный предмет у собравшихся хороших эмоций не вызвал. Все от него брезгливо отвернулись.

— Ну конечно же! — воскликнул я, словно в телефонную трубку. — Кто же в наше время руководит кнутом? Этот стиль работы с нижестоящими товарищами безнадежно устарел. Будем делать ставку на пряник, и только на пряник!

И я послал в рот кусочек мягкого изделия, где он моментально растаял. Я подвинул замам творение местных кондитеров.

— Отведайте! Ах, какая прелесть! Как обрадуются подчиненные!

Все откушали. Опытным путем установили, что пряник вкуснее кнута.

— А каким пряником лучше стимулировать работу подчиненных? — спросили они. — «Тульским», «Бананом» или «Фигурным»? Их много, сортов-то!

— «Тульский», конечно, не плох, но зачем нам привязывать себя к какой-то географии? «Банан», на мой взгляд, жестковат. Вот откушайте лучше «Медовый». В нем масла и сахара целая прорва.

Все попробовали и облизнули пальчики. Согласились:

— Да, его действие выше, чем других сортов. С его помощью легко можно поднять дисциплину и подтянуть прогульщиков до уровня опаздывающих.

— О да, да! — горячо ответил я, продолжая жевать. — Представляете, я вызываю какого-нибудь бракодела к себе в кабинет. Все на него, беднягу, вечно кулаком стучали, а у нас иначе. Едва он откроет рот в свое оправдание, я ему туда пряник положу. Только прожует, я — второй. Это будет бить больнее, чем кнут.

Тут секретарша внесла чай. Руки снова машинально потянулись к пряникам. Я размышлял, помешивая ложечкой в стакане:

— А может, нам не следует останавливаться на каком-нибудь одном сорте? Наши люди достойны пряников в полном ассортименте. Всех вкусовых оттенков, цветов и конфигураций… А ну подайте мне вон тот экземпляр в виде петушка. Сейчас он у меня прокукарекает…

Расходясь по домам, мы сгребли в карманы остатки пряников — ребятишкам на гостинцы. На подносе остался лежать кнут.

ОСТРОВ ЛЮДОЕДОВ.

Я попал на остров людоедов. Правда, называется он теперь «Остров вегетарианцев», и газеты пространно пишут, что его обитатели больше не едят гомо сапиенсов.

А меня схватили, посадили в котел и стали разводить под ним огонь.

— Что за странный обряд? — спросил я. — Вы хотите меня искупать?

— Да, да, да! — потупился шеф-повар. — В таком виде мы вас к столу не пустим. На вас микробы, бациллы, палочки Коха, вирусы, стрептококки. Одним словом, инфекция. Мы не дикари, и к прошлому нет возврата.

Вода быстро согревалась.

— Когда мы были еще людоедами, — сказал шеф-повар, облизываясь, — мы обмывали клиентов мочалкой. Но теперь вся эта лишняя волокита, слава богу, упразднена.

Вода стала такой горячей, что я наконец понял то, что не хотел понимать. Я попал в лапы к заурядным людоедам.

— Вы хотите меня съесть? — с ужасом спросил я.

— Как вам сказать… В некотором роде, да. Мы хотим вас познать, то есть основательно продегустировать. Но вы должны нас понять. Если бы вы были в нашей шкуре и вам попался такой лакомый кусочек, разве вы бы от него отказались?

— Но весь мир знает, что вы подписали декларацию о вегетарианстве.

— Тот факт, что вы кипите в котле, еще ни о чем не говорит. Наш остров вегетарианский на 99,99 процента. Мы — это исключение. Не обращайте на нас внимания. Будьте выше этого.

Они подбросили дров в костер.

— Эта доля процента имеет тенденцию к повышению или к понижению? — спросил я слабеющим голосом.

— Конечно, к понижению. Уж ваши дети смогут приехать на остров и не встретить опасности.

— Но почему бы вам не изжить эту сотую долю и уже сегодня не перейти на стопроцентное вегетарианство? — спросил я, собрав последние силы. — Сто процентов! Как это звучит! Какая музыка! Ни одной фальшивой ноты!

— А за что же в таком случае мы будем бороться? — удивился шеф-повар. — Для нас эта сотая доля процента важнее, чем остальные 99,99. Она не дает почивать на лаврах, мобилизует. Кроме того, мы просто-напросто умерли бы с голоду.

Они вооружились ножами и вилками, а я, забыв, что едят именно меня, а не чужого дядю, запел бодрую песнь об этой малой, но славной доле процента, которая оттеняет достижения и без которой мир никогда бы не узнал, что они борются с людоедством.

НИМБ.

Я дал объявление о пропаже нимба, хоть у меня его никогда не было. Этим самым я хотел подчеркнуть, что он у меня был.

На другой день чуть свет в мою дверь постучал скромный, благообразный старикашка. Под мышкой он держал что-то такое, что светилось даже сквозь газету.

— Кто тут давал объявление? — весело крикнул он с порога.

— Я! А что?

— Ну так получай нимб… Уф… еле дотащил… Тяжеленный, зараза!

Золото брызнуло мне в глаза. Так вот он какой, нимб, так вот оно то, что грезилось мне длинными бессонными ночами.

Из скромности я стал отнекиваться:

— Не мой… мой был поменьше диаметром, сила излучения была всего двадцать единиц, расстояние до макушки тридцать сантиметров, а в центре лунный камень.

— Ладно, чудак. Носи этот!

— Но я недостоин.

— А ты расти над собой.

— Но чем я могу вас отблагодарить?

— Сочтемся. Сегодня ты мне, завтра — я.

И он ушел, сияя от радости. При самой необузданной фантазии нельзя было предположить, какие замечательные люди живут у нас в городе. Сразу после старичка явилась женщина и принесла свой нимб в хозяйственной сумке. Скромно, даже не назвавшись, оставила его у моего порога и ушла. Потом на проволоке, как колесо, прикатил свой нимб соседский мальчишка-вундеркинд.

— Возьмите, дяденька, вам нужнее, — сказал он.

А потом граждане пошли широким потоком. Я брал у всех, потому что лишних нимбов не бывает, и, как шашлык, нанизывал их себе на макушку. На голове началось сияние, будто на пожаре. При ходьбе они гремели, как повозка с металлоломом, от тяжести моя шея согнулась и голова упала на грудь. Они мешали спать, по утрам приходилось натирать их до блеска наждаком, беречь от сырости и воров. В кино они загораживали экран, и мне кричали сзади: «Эй, шляпа, сними шляпу!» Знакомые меня сторонились — я стал слишком яркой личностью. Ушла любимая девушка: она не решалась целоваться при таком ярком свете и опасалась, что какая-нибудь железка свалится ей на голову. Я дал объявление: «По сходной цене продается нимб». Желающих не нашлось. Сгорбившись, шатаясь, я нес свой крест. Ноги дрожали, коленки подгибались. А как-то я упал, и нимбы привалили меня надгробной плитой.

ПЕТРОВ — ИВАНОВ.

Штатные единицы зароптали.

— Тот год Петров, нынче Петров, хоть и дело завалил, завтра опять будет Петров.

— В том и наше преимущество, — сказал Петров. — Хоть один кандидат, зато хороший.

Но чтобы не прослыть догматиком, ввел в списки для голосования, кроме себя, еще товарища Иванова.

— Пусть победит достойнейший! — заявил Петров. — А сейчас, друзья, слово самому товарищу Иванову.

И, как Райкин, сделал оборот вокруг своей оси.

— Здравствуйте! Я — Иванов, — сказал тот же Петров, но измененным голосом. — Хочу задать моему конкуренту один деловой вопрос. Почему, товарищ Петров, плохо работаете?

И снова сделал оборот в триста шестьдесят градусов.

— Это ложь! — ответил самому себе Петров.

Снова оборот.

— Нет, плохо.

Пируэт.

— Клевета! За десять лет не было ни одной жалобы.

— Чем вы это докажете?

— А я вообще не работаю, — выкрутился Петров. — Существовали кое-какие недостатки в прошлом, но я их устранил.

— Вы не устранили недостатки, — ехидно заметил Иванов.

— Почему? — крутанулся Петров на одном каблуке.

— Потому что у вас нет недостатков. Голосуйте, товарищи, только за меня!

— Нет, за меня! — сделал Петров двойной пируэт.

— За меня!

— Нет, за меня!..

Иванов и Петров закрутились с такой скоростью, что слились в одного кандидата.

— За Иванова! — страстным жестом призывала правая рука.

— Нет, за Петрова! — давала левая рука по рукам правой.

Всех покорила та страсть и энергия, с которой Иванов отстаивал общее дело. Симпатии были на его стороне.

— Малы твои шансы, — сказали Петрову штатные единицы. — Насолил ты нам — дальше некуда…

И все как один отдали голоса Иванову.

СПАСАТЕЛИ.

Мы сидели на берегу, лузгали семечки и с профессиональным интересом наблюдали, как тонет человек. Если бы мы не были спасателями, то несомненно бросились бы ему на помощь, а сейчас долг заставлял нас сидеть сложа руки. Правда, один из нас, самый молодой, полез было в воду, но мы его вовремя схватили и связали.

— Ты что, хочешь ему сделать хуже? Сколько мы их ни спасали, они все свое — тонут, — сказал главный. — Они надеются на нас и потому лезут в самую глубину. Ну пойди его спаси, если хочешь погубить. Потому что, по существу, это не спасение, а обман. Чем больше их утонет, тем меньше они будут тонуть. Не спасать ты его должен, а, напротив, сделать все, чтобы его никто не спас.

— Спасите! Спасите! — закричал утопающий.

— Ну чего ты кричишь? — вздохнул главный. — Неужели из-за того, что мы тебя спасем, должны погибнуть сотни других людей? У меня сердце кровью обливается, когда я вспомню, как будут плакать их дети, родные, знакомые.

Утопающий нырнул и долго не выныривал.

— Кажется, осознал человек, — облегченно сказал главный. — Поднялся, можно сказать, над своим уровнем.

Утопающий вынырнул. Тут встал наш водолаз.

— Мне не нравится твоя философия безделья, — сказал он главному. — И твои софизмы. Нужно засучить рукава и действовать.

Он взял кружку и начал вычерпывать из моря воду.

— Продержись немного! — кричал он утопающему.

— Тону!

— Не торопись. Ты видишь, сколько у меня работы!

— Не вычерпаешь кружкой море, чудак! — хмыкнули мы.

— Я верю в человеческие возможности. В час я вычерпаю тысячу пол-литровых кружек. В сутки это составит 12 000 литров. В месяц — 360 000. В год — 4 320 000, даже за вычетом перерывов и выходных. Огромная цифра! Перед ней дрогнет любое море!

— Но вода-то обратно стекает.

— А это уже не мое дело.

— Нет, это не метод! — вскричал я, самый решительный из них. — Черпать кружкой море, когда человек тонет! Спасательный круг. Сию же минуту!

И я кинул его бедняге. Он ухватился за него, как за соломинку, в его глазах затеплился луч надежды.

— Лови еще! — крикнул я. — Лишний круг не помешает… И еще!.. И еще лови… На-ка вот этот для перестраховки.

Я набрасывал ему на шею круги, как резиновые кольца на стержень.

— А теперь вот этот, побольше… И вот этот, потяжелее.

Он скрылся, погребенный спасательными кругами.

— Караул, спасают! — закричал он.

Это были его последние слова.

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ.

У нас в конторе проводили инвентаризацию имущества. По кабинетам ходила комиссия и ставила номера и печати на шкафы, диваны, графины, лампочки, шпингалеты, на все, что попадется под руку. Другие вовремя разбежались, а я замешкался и не успел заметить, как кто-то хлопнул меня печатью по лбу, проставил на нем номер.

— Теперь уж не пропадет, — сказала комиссия и с чувством выполненного долга удалилась.

Я попробовал смыть печать — не смывается. Потер рукавом — не стирается. Вечером уныло поплелся домой, но у выхода меня перехватил вахтер.

— Стой! Выносить не списанные вещи не разрешается.

— А что же делать?

— Ждать новой инвентаризации.

Я жил в конторе целый год и на себе испытал, как небрежно у нас относятся к государственному имуществу. Меня толкали, пинали, какой-то идиот вытатуировал на моей поверхности: «Маша + Гриша = любовь», словно на дверце шкафа. Шустрые девицы обменивались при мне такими новостями, что я только возмущенно поскрипывал, меня не принимали за одушевленный предмет.

Наконец снова пришла комиссия, глянула в бумаги.

— Странно… У нас под этим номером значится сейф. А вы кто?

— Человек.

— Не может быть.

Возник спор. Кто-то сказал:

— Ну какой же это сейф? Сейф широкий и пузатый, а он худой и высокий. Скорее это вешалка.

И меня перевели в вешалки. И вот уже сослуживцы, входя в контору, бросали на меня свои пальто. Я не возражал.

Но моя жена ворчала:

— Ты все еще в вешалках ходишь, а люди вон уже давно в руководящие кресла выбились. Твой школьный товарищ в филармонии роялем служит. На нем знаменитые гастролеры играют. С самим Рихтером связан по рукам и ногам.

Через год снова пришла комиссия и перевела меня в настенный эстамп ценой 15 рублей.

— Спишите меня, ради бога, — взмолился я.

— Не имеем права, сроки не вышли. Тебе еще висеть три года, а только потом ты станешь на ноги.

Далее я был вентилятором, служил телефонным аппаратом, новогодней елкой, наконец, стал ковриком для ног. И снова пришла комиссия. Ощупала меня со всех сторон, посмотрела на свет.

— Да, коврик свое отработал. Какие будут предложения?

— Списать.

И меня списали по акту. Я помчался к выходу, но снова разочаровал вахтер.

— Стой! Куда бежишь?

— Домой.

— Не спеши. Вон видишь костер? Жгут списанные вещи: стулья, диваны и прочее. Гляди, как хорошо полыхает тот эстамп, которым ты когда-то был. Сам туда пойдешь или тебя понесут?

— Куда?

— В костер.

— Выпусти, — прошептал я.

— Не имею права. Проси, чтобы тебя куда-нибудь передали. Это можно.

— Так передайте жене.

— Нет, она частное лицо. А передать вещь можно только организации. По реестру.

И тут я оттолкнул вахтера и сбежал.

Сейчас меня разыскивает милиция. Обвиняет в краже казенного имущества. Говорят, что украл самого себя.

ЖЕРТВА.

Был большой языческий праздник. Толпы народа стекались: главный жрец должен был сделать доклад о величии человека.

— Все пришли? — спросил жрец. — Отсутствующих нет? Двое? А причина уважительная? Если да, то можно начинать… Человек! — завыл жрец. — Как высоко ты поднялся! Ты перерос богов потому, что сам их создал. Без тебя не росли бы деревья, не летали птицы, не текли ручьи, не дули ветры. Без тебя не было бы тебя. Когда я вижу тебя, человек, мне хочется упасть на колени и поцеловать тебя, человек. И тебя, лесоруб, и тебя, охотник, и тебя, гончар, и тебя, самая последняя немощная бабушка. А теперь, человек, мы, по обычаю предков, должны принести тебе что-нибудь в жертву. Ну чем отблагодарить тебя, чтобы компенсировать твои все деяния? Хочешь, мы принесем тебе в жертву всех наших баранов? Хотя нет, это грозит нам остаться без мяса. Хочешь в жертву коров? Хочешь? Гм… Но наши дети останутся без молока. Что у нас еще есть? Лошади? Но у нас их так мало, а грузоперевозки растут. Нет, ты достоин бо́льших наград, человек! Хочешь, мы отдадим тебе все золото, что у нас есть, все драгоценности? Но удовлетворит ли тебя этот проклятый, презренный благородный металл? Да и самим нужен.

У нас нет ничего, что бы было тебя достойно, человек! Нет того подарка, чтобы соответствовал твоему величию. Нет и быть не может. А хочешь, мы принесем тебе в жертву человека? И не одного, а, возможно, двух, трех, четырех? А хочешь всех? Мы все умрем во имя тебя, человек. Пусть льется рекой кровь, пусть прославится твое имя! Воины, слушайте мою команду! Руби! Коли!

РАСТЕМ, БРАТЦЫ!

Когда солнце ушло за сосны, в выкрашенном хной осеннем лесу зазвенел председательский колокольчик.

— Все на собрание! Явка на добровольных началах, но строго обязательна!

Гномы бросали топорики, снимали с плеч вязанки дров, как ненужную общественную нагрузку, прятали в мох кошелки с грибами и спешили занять места поближе к выходу. Они привыкли: собрания у них проводились 365 раз в году. На повестке дня стоял всегда один и тот же актуальный вопрос: почему не растем?

Оратор стучал кулачком о трибуну так, что у пролетавших мимо стрекоз дрожали крылья. Сам он стоял на пеньке и казался всем Эйфелевой башней.

— Мы застряли в росте на каких-то 15—20 сантиметрах. Карлики смотрят на нас с высоты положения, даже Мальчик с пальчик указывает на нас пальцем. Кто меньше нас? Только мошки, бабочки, гусеницы, козявки… Жизнь, настоящая жизнь проходит мимо! А ведь каждый гном в душе великан. Надо только собраться с духом, и, преодолев эту роковую черту, пробить брешь в потолке, и прыгнуть выше головы. Но объективные причины путаются в ногах, садятся на плечи и тянут вниз. Конечно, небольшой рост налицо. Вон тот гном в красной шапочке раньше был рядовым товарищем, а теперь он — ого-го! Председатель нашего многоуважаемого собрания. Под стать ему и другие. Вон тот гном из осинника, в желтой кофточке. Раньше он был пешкой, а теперь — ого-го! — секретарь счетной комиссии! Все растут. Один уже член месткома, другой агитирует, чтобы все были агитаторами. Кое-кто гонит паутину-рутину из нашего леса. Не пришла ли пора определять наш рост не сантиметром — это формальный рост, — а какой-нибудь другой, более новой мерой?

Кружились ночные бабочки над фонарем у стола, муравьи лезли в чернильницу, ехидно ухал филин, шустрила сова, заглушая голос докладчика, надоедливо пищал комар над ухом председателя, беспрерывно шел дождь, но гномы не разошлись, только накрыли разгоряченные полемикой головы лопухами. Каждый знал: наступит зима, трибуну накроет, как белой скатертью, снегом, и тогда придется еще труднее.

И тут появился молодой высокий гном.

— А ты почему не на собрании? — закричали на него все.

— А зачем? Я и так расту…

УКАЗ О БЕССМЕРТИИ.

В городе под страхом смерти запрещена смерть. Приказ гласил:

«В целях уменьшения смертности запрещается смерть во всех ее видах. Запрещается вешаться, травиться газом, стреляться, принимать смертельные дозы снотворного, бросаться под транспорт, включая гужевой, прыгать с самолета без парашюта, подставлять голову под удар падающих деревьев и молнии, исключая те случаи, когда на это дается специальное разрешение властей. Аннулируются похоронные бюро, гробовщики, кладбища, эпитафии, венки. Слово «смерть» вычеркивается из всех словарей. Срываются с лица земли памятники, как напоминание о бренности земного существования. Крематории переоборудуются в родильные дома, морги — в дворцы бракосочетания. Запрещаются стихи, воспевающие смерть. Не поощряется бледность и смертельная опасность. Человеку должен быть присущ бодрый взгляд на жизнь и полная уверенность в завтрашнем дне. Древние греки продолжают жить! Будем говорить о Трое в настоящем времени! Герой совершил свой бессмертный подвиг, но остался жив. Смерть смерти!».

* * *

Человек едва втащил ноги в кабинет к чиновнику по ликвидации смертельных исходов.

— Вот уже три месяца я обиваю эти пороги. Я смертельно устал. Хочу умереть.

— Каким образом?

— От инфаркта.

— Сейчас посмотрю по каталогу. Инфаркт, инфаркт… Почему-то все хотят инфаркт. Насколько убедительны мотивы, по которым вы решили умереть?

— Мне изменяет жена.

— Ничем не могу вам помочь. Весь лимит по инфарктам уже исчерпан. Зайдите в следующий раз.

* * *

Обходили закон как могли. Пользуясь тем, что в указе была запрещена смерть от обжорства, умирали от недоедания.

* * *

Набирали в рот воздух и держали, пока не задыхались.

* * *

Кому-то удалось отыскать в лесу пару поганок. Результат отличный. «Счастливчик!» — говорили о нем люди.

* * *

Многие уходят в лес, чтобы найти змею и подставить ей ногу.

* * *

Человек на балконе перевешивается через перила и падает вниз головой.

Нет, не любили костлявую, и всякий был совсем не прочь пожить побольше. Все началось после выхода в свет указа о бессмертии.

ДЕРЖИ ВЫСКОЧКУ!

«Подшучу-ка я над общественностью нашего дома, — подумал я 1 апреля. — Возьму и вывалюсь из окна 25-го этажа».

И оторвался от реальности подоконника.

Мелькали испуганные окна.

— Что, лифт не работает? — поинтересовались на двадцатом этаже.

На девятнадцатом целовались. Девушка задернула занавеску и крикнула вдогонку:

— Стыдно подглядывать!

На восемнадцатом мне протянули тряпку:

— Сынок, помоги вытереть окно.

— Пусть падает, если нравится, какое наше дело! — сказал семнадцатый этаж.

— Отойди от окна, а то вылетишь, как он, — сказали на шестнадцатом.

Пятнадцатый этаж согласился с шестнадцатым:

— Надо от него держаться подальше. Где гарантия, что он нас за собой не утянет?

Четырнадцатый:

— Что-то он медленно падает…

Тринадцатый:

— Да, разучился народ падать. Измельчал.

Двенадцатый мне:

— Вы сами падаете или от какой-нибудь организации?

Одиннадцатый:

— Он не настолько глуп, чтобы падать по собственному желанию. Наверное, была такая установка сверху.

Десятый этаж:

— Это что же выходит? Люди уже давно падают, а мы еще сидим?

Девятый предложил:

— Давайте прыгать, пока не поздно.

— Вниз! — закричал восьмой этаж.

И они посыпались на землю. Чтобы опередить меня, прихватили с собой утюги, стиральные машины, телевизоры.

— Держи выскочку! — кричали все.

Мое падение было мягким и приятным. Я приземлился на моих соседей.

ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТ.

Несметные полчища подошли к старинному городу. Шпили, башни и прочие архитектурные излишества бросились Чингисхану в глаза.

— Какая богатая добыча! — вскричал он. — Лентяи! Они даже не построили крепостной стены!

Чингисхан выхватил саблю. Орда пошла на штурм.

— Куда прете, ворюги? Напяльте очки. Не видите, клубника посажена?

Из крепости выскочила семипудовая хозяйка и бросила громовой клич:

— За потоптанную редиску, за лук, за зеленые огурчики…

Ее поддержали соседи.

— За яблоки! — кричали садоводы.

— За кур! За гусей! — требовали птичники.

— За укроп и петрушку! — взывали огородники.

Кто-то, оглянувшись по сторонам, тихо добавил:

— За кормилицу свинью и подсвинка.

Атака захлебнулась. Захватчиков встретили заборы, частоколы и колючая проволока.

И напрасно Чингисхан орал не своим голосом:

— Вперед! Скорее из этих частных владений!

Ему так и не удалось пробиться в центр. От трехэтажных ругательств воины глохли, а кони становились на дыбы. Орда, завоевавшая полмира, кружилась в лабиринте заборов, и частники обливали ее помоями, как раскаленным свинцом.

Спущенные с цепей волкодавы рвали шаровары.

Не дослушав до конца проклятий, захватчики бросились наутек, взывая к аллаху о помощи и оставляя на проволоке бороды. Воины в панике сбивали друг друга, но аккуратно обходили грядки.

Удельные князья преследовали их на «Волгах», «Победах», «Москвичах» и «Запорожцах».

Впрочем, современные «Запорожцы» не сыграли решающей роли в борьбе с басурманами. Они скоро поотстали, и их водители так и не смогли отомстить за петрушку.

Земля горела под ногами незваных гостей.

Впереди удирал Чингисхан и рвал на себе волосы…

ПРИОРИТЕТ.

— Алло, алло! Господин Маркони! Как меня слышно? Прием.

— Добрый день, господин Попов! Слышу вас отлично. Поздравляю с великим открытием! Прием.

— Я вас также. Прием.

— А все-таки, господин Попов, согласитесь: моя заслуга больше. Прием.

— Почему? Прием.

— Я первый. Прием.

— Разве? Прием.

— Так утверждает наша пресса. Прием.

— А наша утверждает обратное. Прием.

— Но мои соотечественники с хрипотой у горла говорят: наш приоритет. Прием.

— А мои уже ходят охрипшие. Прием.

— И все-таки я первый. Прием.

— Слушайте, Маркони. Раз и навсегда. Так ли важно, кто на сколько раньше? Главное, что это людей сближает. Вот мы за тысячу километров, а будто в одной комнате. Прием.

— Да, вы правы, господин Попов. Только почему вы понизили голос? Прием.

— Боюсь, услышат соотечественники.

ДЕМАГОГ.

Во дворе, прямо перед моими окнами, выросла огромная мусорная куча. А наш управдом только и занят тем, что читает газеты.

Наконец я не выдержал и затащил его к себе на квартиру.

— Вот, полюбуйтесь видом из моего окна. Эта мусорная куча отравляет мне жизнь.

— Очень жаль, — сказал управдом, — очень жаль, что есть у нас еще люди, вернее, людишки, которые, кроме мусорных куч, ничего не замечают в жизни. Посмотрите туда. Что вы видите?

— Завод…

— Новый завод! Теперь посмотрите туда. Что вы там видите?

— Дворец культуры.

— Новый Дворец культуры! Так почему же вы не замечаете светлые корпуса наших заводов, леса новостроек, наши парки, курорты и санатории? А наши космические полеты?! А наших замечательных людей-тружеников, достойных всего самого прекрасного! Или вам больше нравится копаться в мусорных ямах?! Для вас эта ничтожная кучка заслонила нашу солнечную жизнь. Снимите темные очки, и вы увидите не только землю, но и звезды.

— Но ведь только у нас во дворе такая куча.

— Вот видите! Тем более это не типично.

И управдом ушел, свирепо сопя.

Теперь я стараюсь не замечать злополучную кучу. Правда, с каждым днем это становится все труднее и труднее. Куча растет, и из моего окна уже не видно ни нового завода, ни Дворца культуры, ни наших чудесных бульваров.

ПРОКРУСТОВО ЛОЖЕ.

Прокруст задумал оригинальную штуку: ложе точь-в-точь по его, Прокрустову, росту. Каждый в государстве имел законное право возлечь на эту кровать, даже не имел, а был обязан. Все лишнее у него отрубалось, недостающее вытягивалось. Этот размер считался идеальным, все остальные — вредные. С помощью этого ложа Прокруст выбирал себе друга, придворного поэта, ученого (ему пришлось всего лишь отсечь голову), скорохода (ему укоротили ноги). Таким образом Прокруст выбрал себе даже жену (ее растянули в длину и чуть-чуть в ширину). Никто не имел права быть слишком маленьким или слишком большим, толстым или тонким. Конечно, не всем это нравилось. Впоследствии население в силу необходимости само росло нужных размеров, ни больше, ни меньше, ни толще, ни тоньше. Проблема, по существу, сходила на нет, но нашлись горячие головы, еще более прокрусты, чем сам Прокруст. Однажды они схватили Прокруста и потащили на Прокрустово ложе.

— Ложись! — приказали ему.

— Пожалуйста, с удовольствием возлягу, — отвечал абсолютно уверенный в себе Прокруст.

И вдруг, о ужас!

— А что же ты коленки поджимаешь?

— Ах, коленки? Пожалуйста, вытяну. Какое, однако, приятное ложе.

— Ты коленки вытянул, дорогой Прокруст, а твоя голова вылезает за рамки. Ты не умещаешься в свой стандарт.

И Прокрусту пришлось отсечь голову: за эти годы он подрос на несколько сантиметров.

— Прокруст перерос самого себя, — говорили все.

БОДРЯЩИЙ ВЕТЕРОК.

— Они там что, в гидрометеобюро, с ума посходили? — разозлился редактор. — Погода — это настроение. Хорошая погода — хорошее настроение. И мы не имеем права портить его трудящимся. Тем более что завтра праздник. Раз напишем «облачная», два — «облачная», а мне скажут: «Э! Что-то у тебя каждый раз небо тучами обложено?» Лучше написать: «Облачная погода с прояснениями». Впрочем, тоже мрачновато. В такой день можно дать людям больше.

Редактор нервно снял телефонную трубку.

— Прокопий Павлович, извините, что звоню вам в пятнадцатый раз, но тут синоптики опять свои штучки откалывают. Как быть?.. Понятно. Ясная, и только ясная, в такой день должна быть погода. Как и все в нашей жизни. А вот как быть со снегом? Да, конечно, он не осмелится пойти на праздник. А они еще и гололед обещают. Да, мне это слово тоже не нравится. Ветер? Ветер западный. Конечно, будет правильнее написать восточный, но не стоит перегибать. Пусть будет этакий бодрящий ветерок с западо-востока. Люди ждут тепло, и мы обязаны им его дать…

В праздник все вышли на улицу без пальто и зонтиков. Ну и, конечно, продрогли и простудились. А на другой день, кашляя и чихая, как обычно, ругали синоптиков.

РАДИКАЛИСТ.

Я проснулся от выстрела в затылок.

— Вы просили вас разбудить! Доброе утро, — услыхал я вежливый голос.

— Но вы же меня убили!

— Убил? Зачем такие слова? Когда убиваешь, нажимаешь гашетку полностью, а я только чуточку прижал курок. Зато вы сразу проснулись, увидели солнце, и это прекрасное утро, и прелесть распустившихся роз. Вы почувствовали, как в окно врывается свежий воздух.

— Но вы могли бы и крикнуть!

— Да, а если бы я вас напугал и на всю жизнь оставил заикой?

— Стащили бы с меня одеяло.

— Чтобы вы простудились?

— Ударили бы, в конце концов.

— Бить человека? Я не садист. А сколько бы мы потеряли драгоценного времени?! Пока бы вы очухались, потягивались, тянулись, приходили в себя, зевали! А время не вернешь ни за какие деньги. То, что я сделал для вас, — бесценно. Если взвесить все «за» и «против», то я вдохнул в вас жизнь.

— В крайнем случае вы могли бы выстрелить и мимо!

— А рикошетом от стены пуля могла бы поранить и вас, мой самый драгоценный человек!

— А если бы я вас разбудил подобным образом?

— Это бы вам не удалось. Я встаю раньше вас.

КАК ХОРОШИ, КАК СВЕЖИ БЫЛИ РОЗЫ…

Наше предприятие специализируется на преобразовании природы. Немного хлопотное, но зато беспроигрышное занятие: преобразовал — хорошо, не преобразовал — еще лучше.

Каждое утро к нам в цех приносят цветы: благоухающие розы и лилии, благочестивые гиацинты, нахальный львиный зев, циничные анютины глазки, самовлюбленные нарциссы…

Мы их переделываем. Благоухающие розы превращаем в благочестивые гиацинты, циничные анютины глазки в самовлюбленные нарциссы и так далее. Канны не пахнут, мы их одеколончиком брызгаем. Львиный зев похож на бегемота, переделываем в бегемота. Желтые лилии перекрашиваем в белые, белые, наоборот, в желтые.

Но это только цветики. Мы задумались: живые цветы? А зачем они нам? Какая от них польза? Еще неизвестно, что из них вырастет. Вянут, сохнут. Преимущества неживых цветов перед живыми очевидны: они более транспортабельны, хорошо складируются, выглядят более естественно, жизненнее.

И мы стали переделывать живые цветы в неживые. Высушивали, измельчали, перемешивали, а уж из этой массы штамповочный цех ковал лилии, розы, фиалки, орхидеи и так далее.

Ах, как хороши, как свежи были искусственные розы! Они пользовались бо́льшим спросом, чем живые, а если кто и дарил настоящие цветы, то образец — какие цветы не нужно дарить.

Но у нашего руководителя на столе всегда стоял букет живых фиалок.

ВСЕ О ПУСТЫНЕ.

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО.

Я — пустыня. Великая и молчаливая. Если кто и нарушает мою тишину, то это глас вопиющего. На досуге я слушаю эти голоса. Их было много. Были громкие, на весь мир, можно только удивляться, как их никто не услышал, приходилось затыкать уши, чтобы не оглохнуть. Были слабые и тихие, которые я сама едва улавливала, даже не голоса, а шелест песчинок. Были полные надежд и оптимизма, были разуверившиеся в помощи и продолжавшие звучать по инерции.

А однажды даже прозвучал хор голосов. Это были крики человеческих душ, голоса переплелись, словно ветки, они поддерживали друг друга, словно говорили: «Крепись, друг, пока мы звучим, мы живем».

О, сколько голосов я слышала на своем веку! Я все знаю. Все прошло мимо меня.

И вот совсем недавно я была удивлена, когда один погибающий от жажды и зноя человек умирал в самом центре пустыни. Я долго ждала, пока он подаст голос, но он не подал.

— Кричи! — сказала я ему.

Он дышал тяжело и часто, высунув язык, и с конца его не капали слюни, потому что даже слюни были выпиты.

— Зачем кричать? — прошептал он.

— Может быть, кто-нибудь услышит.

— А разве есть кто-нибудь рядом?

— Никого.

— А зачем же кричать?

— Человек, пойми: этот крик нужен тебе самому, а не им.

— Неудобно как-то кричать. Вдруг услышат. Примут спросят: кто кричал, на каком основании, есть ли разрешение? А у меня нету.

— Так чего ты больше боишься: что тебя услышат или не услышат?

— Крикнуть, конечно, хочется, но так, чтобы никто не слышал.

Он набрал в легкие воздуха и закричал:

— Люди!

Испугавшись собственного крика, вобрал голову в плечи. И тут же внес поправку:

— Кричал не я.

Но было поздно. Словно из-под земли появились люди. Много людей, десятки и сотни.

— Кто кричал? — спросили они.

— Не знаю, — сказал он.

— Ты?

— Я? А зачем мне кричать?

— Разве ты не нуждаешься в помощи?

— Откуда вы взяли?

— Но ты ведь заблудился в пустыне. Едва жив.

— Я? Никогда мне так не было хорошо. Мне здесь очень нравится. Песочек, солнышко.

— Ты умираешь в пустыне?

— Бросьте! Я загораю.

И он снова пополз вдаль.

ДИСКУССИЯ О ПЛЕВАТЕЛЬНИЦАХ.

Одно время в пустыне стали носиться с идеей установки плевательниц для верблюдов.

Сторонники этой идеи оперировали аргументами этического характера: некультурно смотреть на верблюда, который плюется куда попало.

Противники этой идеи утверждали, что установка плевательниц лишь стимулирует плевание верблюдов налево и направо, назад и вперед.

Сторонники идеи возражали: пусть стимулирует, это не столь страшно, коли верблюд пользуется плевательницей, это уже и не плевки вовсе, а гигиеническое выделение слюны.

Противники идеи выступили с предложением: вместо траты средств на урны лучше провести работу по окультуриванию верблюда, сделав его неплюющим интеллигентным животным, что явится кардинальным решением проблемы.

Сторонники идеи отвергли культурного верблюда, ибо всякое вмешательство в природу к добру не приводит, а верблюд, как известно, частица природы.

Противники задали каверзный вопрос: хорошо, мы поставим урну, но где же гарантия, что верблюд станет ею пользоваться?

Сторонники сказали, что если урн будет достаточно, если они будут на каждом шагу, то верблюд, хочет он этого или не хочет, все равно в них попадет, а со временем он к ним привыкнет и будет передвигаться по пустыне от урны к урне.

Противники задали щекотливый вопрос: сколько же планируется поставить урн?

Сторонники немного подумали и ответили: через каждые десять метров.

Противники расшумелись, что это форменное расточительство металла, что урны должны стоять, если вообще должны, не чаще чем через сто метров.

Сторонники согласились на 30 метров.

Противники на 70.

В конце концов урны были поставлены через каждые 50 метров. Возле каждой из них погонщик был обязан притормозить и подержать верблюда над ней.

Если верблюд не плевался, его заставляли.

Если не слушался — резали.

СНЕГ В ПУСТЫНЕ.

Из центра пришла директива: создать в пустыне трест очистки снега.

Пустыня спорить не стала, не стала она и организовывать трест, просто-напросто отрапортовала — он создан.

Центр сразу же спустил на него план, фонды, запчасти, лимиты.

Поскольку снега в пустыне не было, трест всегда ходил в передовых. В любую погоду он мог отрапортовать: снег убран. Однажды он даже заявил, что из пустыни вывезено столько же, как на Северном полюсе, а посему полагается премия.

В центре схватились за голову.

— Откуда вы снег вывезли, голубчики?

— Что за вопрос? Из пустыни.

— А откуда в пустыне снег?

— С неба.

— Сроду не видели.

Пришлось долго растолковывать, что снега как такового не было и его никто не убирал.

— Вы нам премию дайте, а снег мы потом уберем.

— Нет, вы сначала уберите, а потом премию получите.

— Как же мы его уберем, если его нету? Бюрократизм какой-то. Снега у нас в пустыне нету?

— Нету.

— Значит, он убран. Платите. Поворчали, но выплатили.

Пришла директива: достойно проводить русскую зиму.

А как проводить, если ее нету?

А в директиве ряд мероприятий: катание с гор на санках, сражение в снежной крепости, игра в снежки, лыжный кросс и прочее.

Ну, покатались на лыжах с песчаных барханов. Едут плохо, да и кататься никто не умеет. Падают.

Лучше прошла торжественная часть. Были речи:

— Дорогая зима, которой у нас нет. Мы провожаем тебя туда, где ты есть!

На этом закруглились, поскольку было очень холодно, вернее, жарко, вернее, холодно, потому что жарко.

Снежки из песка лепить плоховато, попробовали бросать — глаза запорошили.

По домам пошли.

А трест процветал. Иногда приезжали комиссии для проверки деятельности. Их встречали на вокзале, угощали хорошенько, и вскоре те забывали, зачем и почему приехали.

Опыт работы треста распространялся повсеместно, в том числе в Сибири и в Арктике, поскольку главный показатель — отсутствие снега — всегда был на высоте.

Вероятно, трест и далее функционировал бы, если бы не свекла. Однажды пришла разнарядка — прекратить уборку снега и весь штат целиком командировать на уборку свеклы.

Хватились, а послать-то некого. Штата нету, потому что нету треста. А такое не прощается. Со свеклой шутки плохи.

Теперь понятно, почему каждую осень все организации посылают на свеклу? Хотят убедиться, не липовые ли?

Свекла, она все выявит.

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ ПЕСКА.

Как-то в пустыню прибыла строгая комиссия. Угощение отвергла, а это плохая примета. Оказалось — прибыла делать ревизию песка, в центр дошли слухи, что песок транжирится налево и направо, а также пускается по ветру.

Стали считать песчинки. Считали три года, три месяца, три дня. Даже ЭВМ третьего поколения утомилась.

Когда подбили бабки, оказалось, что не хватает трех песчинок.

Комиссия взяла за грудки.

— Где три песчинки?

— Не знаем.

— Мы это так не оставим.

Были произведены обыски.

Вывернули ряд карманов.

Вытряхнули ящики столов.

Не нашли.

Стали снова считать. Очень старались. Конечно, мешал ветер, однако управились в три года и три месяца, даже без трех дней.

Оказалось — три песчинки лишних. А это еще хуже, чем недостача. Откуда они взялись? Что это значит?

Снова полетели строгачи, опять хватали кое-кого за грудки.

Не стало в пустыне песен, даже верблюды начали пить.

Стали в третий раз считать. И представьте — сошлось. Тютелька в тютельку.

Слава аллаху!

РОМАНТИКА.

Не зря ведь про верблюда говорят: корабль пустыни. Значит, в пустыне можно плавать.

И вот в песках организуется мореходная школа.

Функционируют курсы по всеобщему обучению плавать.

Все ходят в тельняшках, всем выдали кортик, «краба» на фуражку и сто граммов для смелости. Все смачно плюют через плечо для определения силы и направления ветра. Выражаются: «Полундра» и «Свистать всех наверх!».

Обучение плаванию ведется, естественно, теоретически, поскольку вокруг ни капли воды. Приглашены инструкторы из стран, имеющих выход к морю.

Инструкторы командуют, а все плывут, сидя на песке.

— Энергичнее работайте руками! Кто не плывет, тот тонет. Так… стиль кроль вы уже освоили, попробуем плыть брассом… Вытяните вперед руки, соедините вместе и разведите в сторону. Нет, так у нас ничего не получится, надо резче и плавно. Стыдно, морские волки, стыдно… Сейчас мы плывем брассом. Вы чувствуете, как ваши руки рассекают воду? А сейчас приготовились и нырнули. Ну хватит, не перекупайтесь. Это вредно. Вылезайте. Считаю до трех… Раз, два, три, четыре… А где Иванов?

— Нету.

— Значит, утонул. Начнем занятие по спасению утопающих. Вы и вы заплывайте к Иванову сзади… осторожно, утопающий силен и может легко потянуть вас за собой на дно… ударьте его кулаком по затылку… сильнее, сильнее… его надо оглушить. Ну, бейте. А теперь за волосы. Тащите на берег, вернее, в угол. Ну, хватит лить из пустого в порожнее. Перекур.

Начальник мореходки, бравый седой адмирал, был строг, но справедлив. Он за милю чувствовал: морская душа у человека или нет, выйдет из него матрос или останется он сухопутной крысой. Окончившим мореходное училище присваивалось звание «капитан дальнего плавания», а кончившим с отличием — «капитан самого дальнего плавания». Они умели водить корабли по звездам. По солнцу. По луне. По компасу с закрытыми глазами. По компасу с открытыми глазами.

Матросы лихо вышагивали на парадах, и в их красивую форму влюблялись девушки. Грудь украшали наколки.

К первой навигации было выпущено триста морских капитанов, ко второй — пятьсот восемьдесят, к третьей — более тысячи. Вскоре пустыня имела капитанов на душу населения больше, чем Англия и Либерия, вместе взятые.

МИРАЖ.

Сначала мы шли пустыней в полный рост, потом брели, согнувшись в три погибели, увязая в песке, потом ползли на карачках, как годовалые дети. Скорость передвижения — пятьдесят метров в час. Температура песка — плюс пятьдесят градусов Цельсия. Нечего пить и есть. Верблюды наши давно сдохли. Последнего суслика мы изловили и съели неделю назад. Конца пути не видно.

И уже иссохли все надежды, как вдруг ранним утром, взобравшись на высокий бархан, воспаленными глазами мы увидали вдали полоску земли, покрытую зеленой растительностью. Там росли финиковые пальмы, шелестели рощи тамариска, как свечи стояли кипарисы. Дарило прохладу синее озеро. В него хотелось прыгнуть с головой и не выныривать. Ветер доносил щебет птиц. Впереди были жизнь и спасение!

— Оазис! — вскричал я. Но «вскричал» слишком громко сказано, я едва прошептал это слово.

Мой спутник все-таки меня услышал, долго смотрел на оазис, а потом грустно сказал:

— Мираж.

— Оазис, — возразил я.

— Мираж. Я специалист по пустыне. Она — моя диссертация. Я мираж носом чую. Это оптическое явление в атмосфере, при котором видны предметы, действительное местонахождение которых далеко, может, за сто верст. Оно объясняется полным отражением лучей на границе двух слоев воздуха, имеющих различную температуру…

— Ползем туда, — прошептал я пересохшими губами.

— Зачем? Я же тебе объяснил, что перед нами мираж. Он получается, когда луч света падает с очень сильным наклоном на граничащую с двумя слоями воздуха плоскость…

— Ползем! — прервал я его.

— Лишняя трата сил. Погоня за иллюзией. А я всегда был реалистом до мозга костей. Если ты не понял принцип возникновения миражей, я могу нарисовать тебе схему.

И он стал чертить схему пальцем на песке.

— Кривая линия означает ход лучей. А это — слой, дающий полное отражение.

— Ты ползешь или нет?

— Нет.

— Тогда я сам.

— Что ж, убедись на своем горьком опыте. Только имей в виду, оазис будет отодвигаться по мере твоего приближения, он заманит тебя вдаль от караванных путей, и ты погибнешь. Вернуться у тебя не хватит сил.

— Я пополз.

— Подожду тебя здесь. Но заклинаю тебя: как только увидишь, что расстояние между тобой и оазисом не сокращается, немедленно возвращайся обратно.

Песок скрипел на зубах, шея не держала голову, но я полз. И оазис не отодвигался, не убегал от меня в пустыню. Через полдня я окунулся в прохладную чистую воду озера.

Потом отполз под пальму и забылся в ее тени. Проснулся оттого, что рядом разговаривали люди.

— Жив! — закричали они и подхватили меня на руки. Меня принялись потчевать вином и яствами.

— Нет, что вы, — говорю, — спасибо… Там, в песках, умирает от жажды и голода мой друг.

Они тут же снарядили самых быстроногих верблюдов.

Мы быстро нашли моего товарища. Он уже едва дышал. Услышав наши голоса, он с трудом приоткрыл глаза.

— Ну как? — чуть слышно спросил он меня. — Убедился, что это был мираж?

— Да, это был мираж, — кивнул я.

Я опустился рядом с ним на четвереньки, и мы поползли куда глаза глядят.

ЭКСПОРТ — ИМПОРТ.

Представьте себе картинку: пустыня без конца и края. Куда ни кинешь взор — песок, песок, песок. Он — под ногами, он — в воздухе, гонимый ветром, он хрустит на зубах. Он — у людей в волосах, в постели, даже в супе.

Хоть отбавляй, а его прибавляют. В газетах написали, что идут переговоры с Сахарой о закупке песка. Все пожимали плечами.

— Зачем нам песок?

— Диктуют объективные условия.

— Господи! Свой-то девать некуда.

И повезли нам песок — кораблями, поездами, самолетами. Сыпали импортный песок на наш собственный. Вышло, конечно, в копеечку.

Стал привозной песочек золотым.

Так появились свои Золотые пески.

ОСУШЕНИЕ ПУСТЫНИ.

Стали говорить, дескать, пора ее осушить. Сколько, дескать, можно жить без мелиорации.

И вот прибыли мелиораторы. Лихие ребята с большим стажем работы.

Засучили рукава. Включили насосы.

А пустыня не осушается, хоть плачь.

Оно и понятно — то труб нужного диаметра не завезли, то бензина нету, то керосина.

А то и мелиораторы запьют, ведь не ангелы, в самом деле.

Сверху запрашивают: как идет осушение?

А рапортовать нечем.

Главного мелиоратора в наказание перебросили на другую пустыню, еще более пустынную.

Новый трубы завез, бензин-керосин доставил.

Начальство шлет запрос: сколько осушено?

А нисколько.

Почему?

Вспомнили: на руки не плевали. Поплевали.

Опять не осушается. Вспомнили: рукава не закатали. Закатали. Не осушается, хоть плачь.

Тут чью-то умную голову осенило:

— Братцы! Какие же мы олухи! Прежде чем осушить, ее ведь затопить надо.

Премировали умную голову за счет депремирования, стали спешно воду подводить, чтоб потом осушить.

Пять лет качали. Глянули: уже лужи. Кричат:

— Еще поддай!

Глянули: болото.

— Поддай!

Море образовалось.

— Шуруй, вкалывай!

Вот уж и океан. Спохватились.

— Хватит! Кончай!

Смотрят: уже суши ни клочка, у самих ноги по колено в воде.

— Выключай!

Поздно. Всемирный потоп организовали.

ПРОЖЕКТЫ.

ОТНОСИТЕЛЬНО ДОРОГОВИЗНЫ ШАМПАНСКОГО И ПОДРЫВА ТЕМ САМЫМ МОРСКОГО МОГУЩЕСТВА ДЕРЖАВЫ.

По случаю дня ангела тестя я приобрел две бутылки шампанского. Мой тесть заслужил даже коньяк, кабы тот был дешевле. Мы выпили шампанского и стали ждать, когда зашумит в голове. Прождали до вечера, но так и не зашумело. Тут мой тесть выступил против шампанского, имея в виду, что это, по существу, квас, хотя денег стоит весьма немалых. И ко мне пошли мысли общегосударственных масштабов.

Я недавно узнал, будто спуск корабля на воду сопровождается разбитием о его борт бутылки шампанского. Товарищи дорогие, вдумайтесь, какой урон несем мы на этом ритуале! Ведь к строительству судна следует приплюсовать цену шампанского, а она, повторяю, немалая. Проливается вино, вдребезги летит бутылка — ее уже не сдать, льются в воду народные денежки. Что-то нужно предпринять не мешкая. Нет смысла отказываться от традиции, кроме того, удар корабля о бутылку является окончательной проверкой качества судна. Предлагаю понизить цену на шампанское. Если бы оно стоило дешевле, мы могли бы спускать на воду кораблей еще больше, чем сейчас. В данном случае цена выступает сдерживающим фактором в росте морского и речного могущества державы. Если мое предложение по каким-нибудь причинам будет отвергнуто, то у меня есть еще одно. Советую пользоваться не шампанским, а, например, портвейном, сухим вином или «фруктяком». А можно оба мои предложения совместить: удешевить шампанское и бить корабли лишь дешевым вином. В случае принятия одного из моих предложений или обоих в целом оставляю за собой и тестем право бесплатного проезда на одном из судов туда и обратно.

ОБ УПОРЯДОЧЕНИИ СНОВ И СНОВИДЕНИЙ.

По линии снов я отстаю от пульса времени. Другие видят красивые, созвучные эпохе сновидения в цветном изображении, а мои сны исключительно скучные, в черно-белом исполнении, слабые по форме и содержанию. Скажем, той ночью мне привиделся наш вытрезвитель. Якобы подъехал к нему бульдозер и снес данное заведение с лица нашей планеты. Спрошу вас: куда ведет этот сон, к чему призывает?

Многих людей терзает ночами всякая ерунда. Один во сне выигрывает в карты состояние, дугой дерется на дуэли, третий вертит шашни с принцессой. Надоело! Поэтому я нынче выступаю с предложением о централизованном упорядочении снов и сновидений. И для удобства населения составил примерное расписание сновидений на неделю.

Понедельник. Новое в сельхозтехнике. После — танцы.

Вторник. Тушение пожара в лесу (в связи с жаркой погодой). После — концерт пожарников.

Среда. О любви и дружбе. Лекция. Женщины смотрят отдельно, мужчины тем более. Дети не смотрят. По окончании — хоккей.

Четверг. Детская передача «Не влезай — убьет». Безопасность при играх детей у столбов и на проводах высокого напряжения. После — пиво.

Пятница. Фильм «Семнадцать мгновений весны». По окончании — футбол.

Суббота. Поскольку пережитки в сознании людей крепки, предлагаю в этот день смотреть сон из старого репертуара. На выбор.

Воскресенье. Никаких снов в воскресенье трудящимся не смотреть, пускай отдыхают. С этой целью вменяется всеобщее бодрствование.

Могут быть и другие программы.

Но самое главное… это… что же я хотел сказать? Мысль ушла… Кажется, проснулся… Жаль! На самом интересном…

О ЗАПРЕЩЕНИИ ХОДИТЬ ПО ПОТОЛКУ.

Есть анекдот. Вошел клиент в бар не по полу, как остальные сознательные граждане, а по потолку. Вниз головой. Выпил у стойки коньяк, закусил его апельсином, по потолку и ушел. Бармен долго смотрел ему вслед, качая головой, и наконец сказал:

— Первый раз в жизни вижу, чтобы коньяк закусывали апельсином.

Тесть смеялся над анекдотом, но мне было не до смеха. Я понял: необходим приказ о запрещении ходить по стенкам. И набросал кое-какие тезисы, хотя не очень большой специалист по приказам.

«Во избежание нарушения закона земного притяжения запрещается всяческое хождение по стенам и потолку в любое время дня, ночи, года всем лицам муж. и жен. пола, а также подросткам до 16 лет. К нарушителям будут приняты меры вплоть до ликвидации стен и потолков».

Люди прочтут и скажут: ерунду несет автор. Кто же по стенам и потолкам, кроме мух, ходит?

Отвечу. Да, не ходят. Пока. А вдруг в недалеком будущем пойдут? И это не должно нас застать врасплох. Сегодня один тип пройдет, завтра другой, послезавтра третий, и это будет типичным. Потом все двинут на потолок: пенсионерки будут прогуливать там шпицев, юноши допризывного возраста гонять в футбол, а девицы в брючных костюмах назначать свидания и откалывать коленца в виде танцевальных па. Чем это чревато? В конце концов мы запутаемся, где у нас пол, а где потолок, все пойдет вверх ногами.

Слышу голоса скептиков: не может человек ходить вниз головой.

Ах, не может! Смотрите… Вот я оттолкнулся… мягко вскочил на стену… проследовал на потолок… зашагал там… Иду! Иду! Ой, мама… Скорее отдавайте приказ… Хотя бы для меня…

ЛОРД НАПРОКАТ.

Уважаемые товарищи! Я узнал из газеты, что для английских лордов наступили трудные времена. Им нынче приходится зарабатывать себе на жизнь. Соглашаются они участвовать за плату в разных церемониях. Открывают большие магазины, толкают речь на званом обеде. Или молча присутствуют на каком-нибудь банкете. Их берут на прокат не только в Англии, но и в Швейцарию, Голландию и другие страны.

Не знаю, как вам, товарищи, но мне стало по-человечески жалко английских лордов. Я вспомнил, что администрация и местком выделили мне отдельную трехкомнатную квартиру с кладовкой и прочими удобствами на шестом этаже. Я решил справить новоселье. На празднества пригласил дядю Владю из Ташкента и тетю Мотю из Владивостока. Будут другие гости, в том числе местком.

Но месткомом сыт не будешь. Хотелось бы получить в гости английского лорда. Лицом в грязь не ударю. К его приезду облицую метлахской плиткой все подсобные помещения, наличие ковра гарантирую.

Все будет на высшем уровне, и перед лордом краснеть не придется. Вы спросите: «А как найдешь с ним общий язык?» Языковый барьер преодолею путем подачи телячьих, бараньих и свиных языков с хреном и майонезом. Уже закуплено двадцать бутылок водки, иваси, пять шампанского для дам. Будет индейка, индюк, индюшка и индюшата. Дебошей не предвидится. Культуру мероприятия гарантирую. Шурин обещал по случаю приезда заморского гостя выражаться исключительно не по-матерному. Одновременно с этим заявлением я написал жалобу в милицию. Прошу изолировать на несколько суток соседа Гришку во избежание международного скандала (Гришка гоношист, когда выпьет). Содержание его в изоляторе беру на свой счет.

Оплату лорду произведу в рублях (за неимением фунтов) в соответствии с соответствующими расценками, но не дороже, чем слесарю шестого разряда. Приезд за мой счет. Отъезд также.

Прошу обеспечить явку иностранного гостя на мое торжество.

ЖАЛОБА.

Возмутительный случай произошел в магазине № 175/36. Водку положено продавать с 14.00, поэтому я прибыл в магазин в 13.45 и ждал заветного часа. И вот пробили куранты — 14.00, а продавщица Дуся все еще торговала лишь легкими винами, от которых мало толка. Минуло несколько секунд (6), прежде чем она перешла к продаже населению крепких напитков. Эти секунды показались мне вечностью.

Хочется спросить Дусю: зачем она нарушила установленные правила? Может, она живет не по московскому времени, а по Гринвичу? Тогда пусть ее спросят те, кому положено, почему она отстает от нашего времени на шесть секунд?

Ведь что такое шесть секунд в масштабах нашей необъятной страны? Знает ли Дуся, сколько за секунду добывается у нас угля, выпекается хлеба, сходит с конвейера различных машин, сколько рождается младенцев, пошивается костюмов, сколько, наконец, производится бутылок водки? Много, Дуся, очень много! У нас каждая секунда на учете. И разбазаривать ее никому не позволено. Хочется спросить продавщицу Дусю: ведает ли она вообще, что такое время? Время, Дуся, это основная наряду с пространством форма существования материи (!!!), заключающаяся в координации сменяющих друг друга явлений. Во как!

Требую объявить ей выговор за антинаучное отношение ко времени. Необходимо также в обязательном порядке провести со всеми продавцами беседу о том, что материя и время первичны, а работники торговли вторичны.

P. S. В тот день автор жалобы попал в вытрезвитель на шесть секунд позже обычного.

ОБ ОТМЕНЕ СЛОВ «ПОЖАЛУЙСТА» И «СПАСИБО» В ЦЕЛЯХ ПРОГРЕССА.

В прошлую субботу мы с тестем совершали моцион по городскому парку. Купив мороженое, я дал его тестю и сказал: «Пожалуйста». Он принял пломбир и ответил: «Спасибо». Зашли в магазин. «Покажите, пожалуйста, вон те баретки»». — «Пожалуйста». — «Спасибо». — «Теперь вон те, пожалуйста». — «Пожалуйста». — «Спасибо». И так без конца.

Меня охватил ужас. Мы сами не заметили, как засорили нашу речь словами-паразитами. И спрашивается, зачем? Чтобы лишний раз доказать, что мы культурные. А чего тут доказывать? Это и так ясно. Это у нас в крови. Так кому нужны слова-паразиты? Сколько мы времени теряем на этом только в масштабах города! А в масштабах области! А в объеме страны! Может, пока человек эти слова выговаривает, от него мысль гениальная ушла? Вдруг они отвлекли какого-нибудь академика от открытия теории безотносительности? А если токарь-многостаночник всякий раз, когда ему подвозят болванки, будет с подручными раскланиваться и шаркать ножкой, то кого он обгонит, кроме самого себя?

Я предлагаю в плане экономии отменить слова «спасибо» и «пожалуйста» указом. За употребление их подвергать нарушителей штрафу и считать их несознательными людьми.

Пожалуйста, внимательно отнеситесь к моему проекту!

Спасибо за внимание.

САМАЯ КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА.

Приходилось слышать, будто нет на свете красивее француженки или итальянки. Не знаю, не встречался. Но почему же уважаемая пресса ни гугу о красоте отечественной женщины? В этом вопросе наблюдается явная недооценка.

Выйди, товарищ, на улицы Тулы, Воронежа, Ростова! Выйди, друг, на проспекты и скверы Житомира, Алма-Аты, Владивостока, и ты обязательно встретишь ее, нашу красавицу. Подсчитано: на один квадратный километр нашей родной земли приходится 67 процентов красивых женщин и 33 процента хорошеньких. Наша женщина — самая красивая. Кто так считает? Наша женщина. Итак, мы в этом уверены. Но как доказать всему миру? Кто поверит на слово?

Нам следует принять участие в мировых конкурсах красоты. Дальнейшее их отрицание ведет к их игнорированию.

До всемирного первенства у нас повсеместно должны пройти низовые конкурсы на предприятиях, в учреждениях, колхозах и совхозах, вузах, воинских частях. Задача: не упустить ни одного хорошенького носика, не дать прошмыгнуть мимо ни одной стройной ножке.

При выявлении победительниц следует кроме внешности, объема талии и бедер обратить внимание на анкету, социальное положение, учитывать, несет ли женщина общественную нагрузку, читает ли газеты, учится ли, есть ли у нее жизненный опыт, пришла ли в институт из школы или с производства. Ибо формы, какими бы выразительными они ни были, содержания не заменят.

Самую красивую мы пошлем на мировое первенство.

Вы спросите: зачем доказывать, что наша женщина самая красивая? Кому это надо? Самим женщинам. Мы скажем им: вы хороши, вы лучше всех. Поэтому вас не надо изысканно и модно одевать и обувать. Вы и так самые распрекрасные.

Завоевав первое место, слабый пол будет еще энергичнее трудиться на своих женских работах: таскать шпалы, колоть на улицах лед, выгружать из вагонов минеральные удобрения, складировать пиломатериалы, водить гусеничные тракторы.

Утвердив свою внешность во всемирном масштабе, они еще вдохновеннее будут греметь сковородками на кухне, справляться по дому, показывать чудеса в воспитании детей.

Они приобретут второе дыхание.

Если на всемирный конкурс послать будет некого, поеду я. Хоть я и не красавец, и не женщина, но зато прекрасный производственник и учусь в вечернем вузе.

НОГА ОСВЕЩАЕТ УЛИЦУ.

В последнее время много и справедливо пишут о нехватке энергии, а также о полном, быть может, ее израсходовании в ближайшем будущем. Ученые различных стран в поисках источников энергии обращаются то к солнцу, то к воде, то к ветру.

Не отрицая пользы подобных экспериментов, хочу указать ученым еще на одну очень крупную энергетическую кладовую — электричество внутри нас.

Как показали исследования, внутри всякого человека, мужского и женского пола, не исключая детей, имеется электричество. Задача в том, чтобы распорядиться им по-хозяйски.

Отдельные несознательные граждане, считая их действия вредным, выводят токи из организма, заземляясь посредством проволоки, привязанной к ноге или руке. Так они проводят ночь, а кое-кто и день.

Считаю это разбазариванием энергии. Как должен поступить человек, если он патриот и рачительный хозяин? Энергию внутри себя он обязан использовать в полезных целях. К примеру, с помощью той же проволоки, привязанной к ноге, и небольшого трансформатора человек может отдать свой ток транзистору. Если подобрать соответствующий преобразователь (их выпуск должна обеспечить наша промышленность), то человек с помощью собственной ноги может смотреть телевизор. Двух-трех ног достаточно, чтобы истопить на кухне электропечь, а ноги всех членов семьи, связанные вместе, способны осветить собственную квартиру. Ночью провода могут быть переключены на уличные фонари. И тогда всегда будет светло на наших улицах, уменьшится травматизм и число уличных происшествий, сократится хулиганство и бродяжничество. А главное — энергия не иссякнет, пока будут жить на земле люди.

Вот как можно легко решить все проблемы, если смотреть на человека как на небольшую передвижную электростанцию, каковой он, по существу, и является.

ПОВЕСТИ.

ПИРАМИДА ХЕОПСА.

Из-за Нила находила гроза. Синее, как лазурь, небо до половины закрылось, как театральным занавесом, черной зловещей тучей. Послышались глухие дальние раскаты грома. И вот этот гром, бой барабанов, звуки труб, крики толпы: «Жизнь! Благоденствие! Здоровье великому фараону!» — слились в одну торжественную оду по случаю восшествия на престол Хеопса. Статный, красивый тридцатилетний Хеопс впервые сел на трон. Началась церемония. Жрец надел ему на голову парик со множеством косичек, нацепил бородку, похожую на кошачий хвост, дал в руки жезл и плетку — символы царской власти. Совсем иначе выглядел Верховный Жрец. Священнослужители брили лицо и голову, а Верховному еще была положена шкура пантеры, которую он перекинул через левое плечо. Воины огласили воздух трубными звуками и ударами копий о щит, приветствуя третьего фараона четвертой династии. Жрец упал на колени, касаясь лбом пола.

— Поднимись, Жрец, — приказал Хеопс.

— Не смею. Весь наш народ сегодня стоит перед тобой на коленях, о Хеопс. С сегодняшнего дня ты вступил на трон, теперь ты новое солнце державы.

Хеопс поднялся с трона, властным, но мягким усилием рук поставил Жреца на ноги.

Из толпы подданных вышел Зодчий с камнем и молотком в руках. Он сказал своим сиплым голосом:

— О мой повелитель! Вытяни вперед руку! Грудь колесом! Я хочу воплотить тебя в величественной позе. Не шевелись, о богоподобный. Сейчас я отсеку от этого камня все лишнее, и останется только твоя статуя. Какой у тебя чеканный профиль, какой волевой подбородок! Каждый творец мечтал бы иметь такую натуру. Мы установим статую в твоей пирамиде.

— Но у меня нет пирамиды, — заметил Хеопс.

— Будет! — воскликнул Жрец.

Приблизилась томная, пышных форм женщина, тронула струны арфы и запела грудным низким голосом. Это была придворная Поэтесса.

— О никем не рожденный и ни от кого не происходящий! О никуда не уходящий и ниоткуда не приходящий, а только восходящий и никогда не заходящий…

— Что это? — пожал плечами Хеопс.

— Стихи для твоей пирамиды, о Хеопс. Их напишут на стене в назидание потомкам. А сочинила их я.

Поднялся ветер, и туча над Нилом заметалась, словно призраки от слов заклинателя. Вперед выступил Историк, невысокий человек, одетый с чрезвычайной роскошью. Он подал Хеопсу толстый папирус.

— Прими этот папирус, о живущий вечно. Тут твои воспоминания о ратных подвигах.

— Мои? Я их не писал.

— Их составил я, твой придворный историк. Но будет считаться, что автор ты. Тут описаны боевые походы на Вавилон. Тексты будут высечены на стенах твоей пирамиды.

— Я не участвовал в походах.

— Какое это имеет значение. Ты был храбр, как лев. Скакал впереди войска на боевой колеснице. Наводил ужас на врага, давил его конем и разил копьем.

— Я не был на войне!

— А это никого не интересует. Народ любит доблестных царей. Нашлась уже сотня свидетелей, сражавшихся с тобой бок о бок. Тысяча! Они вещают на улицах и площадях о твоем бесподобном героизме. Они свидетельствуют о твоем полководческом даре. Они тебя…

Хеопс в гневе разорвал папирус.

— Что?! — ужаснулся Историк. — Тебя не устраивает моя история? Я ее перепишу. Я почти каждый год переписываю историю заново. Такова моя планида. Увы, историк это человек, который предугадывает прошлое.

— А зачем его предугадывать? — спросил Хеопс. — Оно хорошо известно.

— Ошибаешься, о великий! Прошлое известно еще меньше, чем будущее.

На лице Хеопса читалась твердая уверенность, что его не переубедить. Он приказал Писцу:

— Писец, запиши указ. Отныне я запрещаю себя цитировать.

Историк в ужасе замахал руками:

— А как жить без цитат? Заблудимся, словно в пустыне.

— Цитируйте прошлых великих фараонов.

— Они умерли вместе со своими цитатами.

— Впрочем, одну цитату я разрешаю, — улыбнулся Хеопс. — Вот она: «Запрещается цитировать фараона». Повелеваю повесить это изречение на каждом углу. Впредь я запрещаю себя ваять, лепить, рисовать. Пусть народ знает меня по делам, а не по бюстам, портретам и барельефам. Запрещается льстить фараону, в том числе в стихах. Лесть сгубила многих хороших правителей.

Поэтесса прижала к груди арфу, что означало высочайшую степень волнения.

— О Хеопс, но о чем же писать поэтам, если нельзя о царе?

— Пишите о любви, о птицах и зверях, о восходе и заходе солнца. Взгляни, как красив Нил после дождя. А каким бездонным кажется это безоблачное небо.

— Да, это красиво, но за это мало платят, — вздохнула Поэтесса.

Хеопс отослал ее жестом руки, намереваясь заняться государственными делами. Вновь обратился к Жрецу:

— А теперь, Жрец, мне нужен твой мудрый и опытный совет. Как царствовать, чтобы стать великим? Как править страной, чтобы все были довольны? Я хочу прекратить войну с Вавилоном, там гибнут лучшие сыны государства. Я мечтаю уменьшить подати и налоги. Нищета народа ужасает. Я хочу встряхнуть наше сонное, застывшее в веках государство. Казнокрадов в шею! Неправедных судей — под суд! Обновить ирригационную систему. Накормить народ, дать ему покой, счастье и благополучие. Так с чего начать, Жрец?

— С пирамиды, — ответил Жрец.

— С пирамиды?! А зачем? Я еще так молод. Жизнь только начинается.

— Настоящая жизнь начинается только после смерти, когда бог Ра повезет тебя на своей священной колеснице по подземному морю.

— Жизнь после смерти?! А сейчас что я делаю? Разве не для меня плывут по небу прекрасные облака? Разве не мне поют песни юные девы, стройные, как пальмы? Разве не в мою честь бьют барабаны и звучат фанфары?

Жрец пояснил терпеливо, с улыбкой, словно ребенку азбучную истину:

— Все это только подготовка к настоящей жизни, о мой повелитель. Начинать надо с гробницы! Все фараоны так делали. Это незыблемая традиция.

— Я нарушу ее! — вскричал фараон.

— Нельзя, мой повелитель! Тебя не поймут.

— Поймут!

Хеопс встал и обратился к толпам народа:

— О мой народ! Всем наш привет и поклон! Сейчас я произнесу тронную речь.

Стихла музыка, барабаны, шум толпы.

— О мой великий народ! Я не буду строить пирамиды. Прочь роскошные гробницы! Все силы, все финансы, всю мощь страны я употреблю на твое благо, мой народ. Я дам вам счастья больше, чем в Вавилоне. Что же вы молчите, люди?

Солнце ушло за пирамиды, и на небе повисла луна, словно высеченная из камня. Толпа молчала.

— Повторяю, люди! Главная идея моего царствования — не строить пирамиду.

Хеопс растерянно обратился к своим приближенным:

— Они опять молчат. Странно… Люди, вы что, не хотите счастья и благоденствия? Если хотите, ответьте мне криками.

И в этой тишине раздался всего лишь один возглас, Писца:

— Да здравствует фараон! Пойми, Хеопс, их так часто водили прежде за нос, что они не верят общим словам. Определи конкретные сроки, повелитель.

— Ты прав, — согласился Хеопс. — Клянусь Осирисом, я дам вам, люди, счастье через пять лунных лет.

Толпа молчала.

— Опять мне никто не верит…

— Я тебе верю, о восходящей высоко, — поклялся Писец.

— И я верю тебе, папа, сказала волоокая Хент-сен, дочь Хеопса.

— Спасибо, Писец, спасибо, доченька, но двое — это мало, чтобы проводить государственную политику.

Жрец дал совет:

— Строй пирамиду, Хеопс! И у тебя будет много последователей!

Писец возразил:

— Не строй ее, Хеопс, и у тебя их будет еще больше!

— Молчи, щенок! — буркнул Жрец.

В кучке придворных испуганно шептались:

— А что рисовать художникам, если нет пирамиды? — спрашивал Зодчий.

— А что воспевать поэтам? — ахала Поэтесса.

— О чем свидетельствовать историкам? Без пирамиды история суха, словно обед без вина, — качал головой Историк.

К толпе обратился Жрец:

— Люди! Вы только что прослушали тронную речь нового фараона, великого Хеопса. Вы обратили внимание, какой у нас скромный, замечательный фараон? Он отказался от пирамиды. Счастлива страна, у которой такой бескорыстный царь. Благословенны ее пути. Такой правитель заслуживает самой высокой пирамиды в мире. Скромность власть предержащих ценится высоко. Неужто мы с вами, люди, будем столь неблагодарны, что не построим ему пирамиду? Я уверен, что тысячи и тысячи египтян будут много лет трудиться, чтобы воздвигнуть в честь Хеопса величайший в мире каменный монумент. Он нам нужен, о народ! Он вдохнет в нас силы, надежду, как ветер в поникший парус. Если мы, встретив трудности в делах, вдруг усомнимся в своих силах, то достаточно подумать о ней, о пирамиде, и мы обретем уверенность. Если мы почувствуем усталость в час, когда ее не должно быть, мы вспомним о пирамиде, и усталость уйдет от нас, как звезда с утреннего неба. Если мы замыслим нечто большое, великое, то подумаем о пирамиде, и работа пойдет споро…

Хеопс тронул шкуру пантеры, чтобы прервать этот поток слов. Жрец остановился. Хеопс сказал ему:

— Говорить ты умеешь, но я не узнаю тебя, Жрец. Ты был моим воспитателем в детстве и в наших длинных беседах учил меня служить народу, а не гробнице. Помнишь?

— Ты прав, Хеопс! Но обстоятельства изменились. Тогда ты не был фараоном, я не был Верховным Жрецом. Теперь в наших с тобой руках власть, судьбы людей и родины. Ты первый, я — второй. Нам надлежит быть очень осмотрительными, осторожными и свято хранить традиции отцов.

— Я не хочу быть пленником старых догм. Нужны перемены! Срочные реформы!

— Только не перемены, Хеопс. Упаси тебя бог от реформ. Застой стране на пользу.

— Не понимаю, как может быть на пользу застой? Объясни.

— Египет жил тысячу лет только потому, что был скован традициями, как бочка обручами. Все шло по одной схеме: сегодня — как вчера, завтра — как сегодня. Дни, века, тысячелетия один к одному, как камень к камню. Это великий дом. А между прочим, фараон и значит — великий дом. Только тронь один камень, и посыплется вся пирамида. Если что и менять, то незаметно, потихоньку. Провозгласи реформу и тут же о ней забудь.

— Народ напомнит, — пожал плечами Хеопс.

— А ты другую провозгласи, третью, четвертую. И никто не разберется, какая реформа действует, а какая нет. Ты прослывешь великим реформатором, но все останется незыблемым, как при наших дедах.

— Проклятье! Я отказываюсь все это слышать. Не ты ли учил меня искусству властвовать? Не ты ли заклинал меня никогда не врать народу. Не ты ли призывал дерзать, а не плыть по течению?

— Я! Я! Я! Но теперь мы правим, Хеопс! И мы должны быть хранителями, а дерзают пусть другие.

Высоко в небе, кружась спиралями, перекликались орлы, сверля неподвижный воздух жалобным металлическим клекотом. Хеопс проводил их долгим взглядом и заключил беседу:

— Итак, насколько я понял, стоит вопрос: счастье против пирамиды. Я выбираю счастье.

— Молю тебя, Хеопс, — торопливо говорил Жрец, — не надо. Есть ценности, значащие больше, чем сам фараон. Это интересы государства. Счастье! А что такое счастье? Как ты его понимаешь?

— Счастье — это счастье. Обильные урожаи, тучные стада, рыба в Ниле, крыша над головой…

— Мелко! Как все это мелко, Хеопс. Ну дашь ты каждому феллаху по корове, ну наградишь его лодкой, чтобы плыть по Нилу, ну накормишь, дальше что?

— Научу читать папирусы.

— Прочтут. Дальше?

Хеопс ответил в некотором замешательстве:

— Пусть поют песни.

— Спели. Дальше.

— Ну… Пускай танцуют…

— Вот видишь, Хеопс, тебе нечего противопоставить пирамиде. Песни, танцы… Пустяки! Только пирамида способна светить в пути, только великая цель способна сплотить народ! Только большая цель объединит людей.

— Нет, Жрец! Объединяет смысл, а не цель. Я выслушал тебя, мой учитель, моя правая рука, а теперь я буду поступать так, как велит мне мой долг. И сегодня же начну реформу. Казна пуста, а мы содержим при дворе огромное число прихлебателей.

Хеопс повернулся назад. За его спиной стояло трое с опахалами в руках. Первый махал опахалом над Хеопсом, второй над первым, третий над вторым. Все это выглядело забавным, но так было испокон веков, и уже ни у кого не вызывало улыбку.

— Ты кто? — спросил Хеопс первого Опахальщика.

— Человек, который держит над тобой страусовое опахало, — был ответ.

— А ты кто?

— Человек, который держит опахало над человеком, держащим над тобой опахало, — ответил второй Опахальщик.

— Ну а ты?

— Я держу опахало над человеком, который держит опахало над держащим опахало над тобой…

— Хватит! — вскричал фараон. — Я запутался, как птица в сетях.

Жрец снисходительно пояснил:

— Так строится пирамида величия, о Хеопс! Основание пирамиды — народ, вершина — фараон, стены — жрецы и чиновники.

— И всем платит казна?

— Конечно. Они все из знатных родов, они кирпичики пирамиды.

— В шею! — затопал ногами Хеопс. — Вон из дворца!

Опахальщики разбежались. Голос Хеопса гремел, наводя ужас на придворных:

— Уволить всех льстецов, писцов, скороходов, звездочетов, поэтов и историков! Долой всех бумагомарателей. На всю страну хватит одного писца, моего собственного. На улицу — всех толкователей снов и телохранителей.

— А кто тебя будет охранять? — спросил Жрец.

— Никто. Все тираны мнительны, трусливы, вечно воображают себе опасность. У страха глаза велики, но, как правило, им ничего не угрожает. Все это мнимые страхи. Я буду ходить и ездить по стране без охраны, как простой смертный. Чиновников тоже в шею!

— А как ты будешь управлять?

— Новых наберу. Честных.

— А где возьмешь? Все они в Египте одинаковые.

— Зачем мне, к примеру, личный бальзамировщик?

— Он превратит тебя в мумию.

— Когда?

— После смерти.

— А что он будет делать остальное время?

— Ждать.

— Долго ждать придется! В шею! Лишить жалованья. Кстати, Писец, посмотри по ведомости, сколько у меня жен?

Писец быстро полистал папирус и дал ответ:

— Пять. И десять наложниц.

— Ого! А я и не знал. А сколько при них евнухов?

— Сорок стражей наслаждений.

— А зачем так много?

— Чтобы лучше стеречь сад, — улыбнулся Жрец.

— Все равно не устерегут. Евнухов, этих сладкоголосых дармоедов, — прочь! Наложниц тоже.

— А жен?

— И жен в шею!

— А как же ты без жены, папа? — спросила дочь Хент-сен.

— Одну оставим. Мою первую супругу. Самую любимую жену, твою мать, доченька.

— И при ней парочку евнухов? — спросил Жрец.

— Нет! Я сам ей буду мужем и одновременно евнухом.

— Но как же это совместить? — расхохотался Жрец.

— А как все остальные мужья совмещают?

Как быстро вращает Осирис колесо времени! Как быстро сыплется песок в главных часах государства, что стоят на городской площади! Время буквально уходит между пальцев! Уже три года Хеопс на троне. Три года! Кое-кто считает, что время ползет как черепаха, но для фараона оно летит словно птица. Первые итоги царствования показывали, что Хеопс совершенно не укладывается в сроки.

— Как поживает мой благословенный народ? — спрашивал Хеопс на одном из государственных советов.

— Он счастлив. Ведь ты так повелел, — отвечал Жрец.

— Тогда почему так много жалоб? Откуда стоны?

— От счастья. Народ не привык.

— Доходы казны выросли?

— Упали.

— Почему?

— Мы прекратили воевать и перестали грабить свой народ. А других доходов у нас нет. Только война и грабеж.

Разгневанный Хеопс стучал кулаком по подлокотнику трона, наводя ужас на членов совета.

— Проклятье! Но хоть награбленное надо лучше беречь! Какая горькая ирония! Перестали грабить народ, а он стал жить еще хуже. Кстати, люди ропщут, что чиновники держат жалобы под сукном, кладут их в долгий ящик, а в конце концов выбрасывают их в корзину.

— Теперь жалобам дан быстрый ход, — доложил Жрец. — Весь цикл: под сукно — долгий ящик — корзина они проходят за месяц. И вообще с жалобами покончено. Запрещено жаловаться.

— Я готов есть песок от злости! Мои предначертания не выполняются!

— Конечно! Ты уволил всех писцов и скороходов, поэтому твои приказы застревают в пути. Ты сократил всех опахальщиков, а без них в нашем климате трудно работать, душно. Ты сократил чиновников…

— Но ведь я дал людям слово фараона, что счастье будет через пять лет! Я не хочу стать лжецом в глазах своего народа! Но почему, почему в часе только шестьдесят минут, а не семьдесят, в сутках только двадцать четыре часа, а не тридцать, был бы такой запас, что горы можно свернуть…

Увы, пока Хеопс говорил о быстротечности времени, прошла еще минута. У Хеопса шла голова кругом. Недавно было утро, уже обед, не успеешь позавтракать, пора ужинать. Искрометно проходит жизнь. Иногда Хеопс подходил к главным часам страны, смотрел, как равнодушно сыплется вниз песок, кричал: «Время, остановись! Я приказываю! Я повелеваю!» Но оно не повиновалось. Тонкой струйкой песок, а вместе с ним и жизнь, уходил вниз, в небытие. Хеопс знал: пролетят еще два года и люди спросят его: «Хеопс, а где же счастье?» Впрочем, Жрец с едва заметной язвительной улыбкой успокаивал:

— Не спросят. Он такой, наш народ. Сознательный. Вымрет, а не спросит. Историк тебе подтвердит.

— Да, но наши недруги на этом сыграют. Вавилон!

— А… Засуха помешала, вот и весь ответ.

— Но шли дожди.

— Значит, потоп.

— Все фараоны на погоду ссылались.

— Скажем, что было извержение вулкана.

— У нас нет вулкана.

— Землетрясение!

— Не наблюдалось. Ах, как я несчастен! — заламывал Хеопс руки. — Что делать? Как нелегко повернуть на верный курс тяжело груженный корабль под названием государство.

— Тебя спасет только пирамида, — гнул свою линию Жрец. — В нее положил камень, уже заметно, а счастье — это мелкая, каждодневная, неблагодарная работа. Того не завезли, этого не забросили, одно не там поставили, другое не там положили. Сколько ни сделай людям добра, им все равно мало. И с широко открытым ртом они требуют новых и новых благ. Кстати, соседние страны грозят нам войной.

— Почему? Ведь мы помирились.

— Они нас боятся. Их понять можно: если мы не строим пирамиду, значит, готовимся к нападению. Нельзя строить чудо света и одновременно вести войну, это никому не по силам. И внутри страны нет мира. Взбунтовались владельцы каменоломен в Аравийских горах. Им некуда девать добытый камень, они требуют пирамиду. И еще новость: в городах на исходе зерно.

— Почему? Ведь год был урожайный.

— Зерно утаивают феллахи в ожидании пирамиды. Они знают, что на стройке продать его можно будет значительно дороже, ведь там будут массы людей. Прости меня, Хеопс, но в народе ползут слухи, что твоя власть неустойчивая. Да, да, шепчутся, что ты тяжело болен, умрешь через месяц.

— Через месяц?!

— Да, именно поэтому ты отказался от пирамиды. Ты не успеешь ее построить.

Хеопс ходил кругами вокруг часов, петлял, словно гончая по следу, спрашивал Жреца:

— Ты не заметил, что песок сыплется сейчас еще быстрее? Или мне это так кажется? Жрец, ты мудр, как старая змея. Научи, как остановить время.

— Время, конечно, не остановишь, мой повелитель, а часы можно.

— И что это даст?

— Если мы остановим часы, то люди не будут знать, который час, месяц, год. Они запутаются, и пять лет для них никогда не кончатся.

Хеопс брал Жреца за плечи и яростно тряс.

— Что?! Обман! Я на это не пойду! Ты забыл, забыл наши прежние клятвы! Мы с тобой клялись всегда быть верными богу истины Тоту, существу с головой ибиса.

— Но если ты не дашь людям счастье в срок, то обман будет еще больше. Наступит великое разочарование. Опустятся руки, потухнут умы. Так какой же обман безобиднее? Решай сам.

Решить было нелегко. Хеопс не спал ночами, ворочался, все думал, какой обман безобиднее. И наконец понял, что, пожалуй, с часами. Зато, получив выигрыш во времени, он все-таки даст людям счастье. Пусть не в пять лет, пусть в семь, десять, двадцать, но даст. И этот маленький обман с часами только пойдет на пользу стране. Да, это ложь, но святая. В конечном счете какая людям разница, стоят часы или идут? Жизнь ведь все равно продолжается — люди рождаются и умирают, влюбляются и женятся, едят и пьют, смеются и плачут. А однажды они проснутся и увидят: счастье пришло, его можно потрогать руками, оно в каждом доме, на каждой улице. И они простят Хеопсу эту проделку, эту шалость с часами. Ведь в главном он их не обманул и не предал. Пирамиды не будет, а счастье будет.

И Хеопс приказал остановить главные часы на площади. Давать им ход было запрещено под страхом смерти. К часам был приставлен Стражник, он кричал день и ночь:

— Официальное государственное время: половина второго! Сверьте ваши часы! Государственное время: половина второго!

— Половина второго дня или ночи? — спрашивали люди.

— Какая вам разница?

— А вчера было сколько?

— Тоже половина второго.

— А завтра?

— И завтра весь день будет половина второго, и послезавтра, и теперь вечно.

— Время стоит, как вода в затхлом пруду, — качали головами одни.

— Зато теперь его навалом! Не надо спешить на службу, — радовались другие.

А однажды к часам подошел Писец. Несравненная Хент-сен, дочь фараона, назначила ему свидание у главных часов в восемь вечера. Писец летел на свидание как на крыльях и увидел, что часы стоят.

— Эй, Стражник! А сколько сейчас в самом деле? — спросил Писец.

— Половина второго.

— Но мне нужно истинное время.

— Истинное время — важная государственная тайна.

— Шепни мне ее на ухо.

— Это грозит мне казнью. А если честно, я и сам не знаю.

— А кто же знает?

— Не ведаю.

«Бедная страна! Бедные влюбленные! Каково нам теперь, — думал Писец. — Как назначать свидание, если всегда половина второго?» Он сел на камень и решил ждать лучезарную Хент-сен хоть целую вечность. Ведь когда-нибудь наступит восемь вечера и придет царская дочь, прекраснейшая из женщин, чьи волосы чернее мрака ночи, уста слаще винограда и фиников, а зубы ровнее, чем зерна. Когда она приходит, оживает природа, поют все птицы и твари, даже рыбы выпрыгивают из Нила от радости.

Над городом нависла ночь, над головой иногда беззвучно проносились летучие мыши, Писец сидел и ждал. Хент-сен прибежала, когда зубцы далеких пирамид скрылись во мраке. Запечатлела поцелуй на лбу возлюбленного, спросила:

— Давно ждешь?

— Всю жизнь.

— Я позабыла, что часы остановлены. Смотрю: все половина второго. Когда совсем стемнело, спохватилась, к тебе побежала.

— Что, даже тебе, дочери фараона, истинное время неизвестно?

— Нет.

— Какое-то сплошное безвременье!

— А женщины довольны, — рассмеялась Хент-сен. — Ведь если время стоит, они не стареют.

— А мне не до смеха. Страна, в которой остановилось время, непременно от него отстанет.

— А разве не останавливается время для счастливых супругов, когда они возлежат на брачном ложе, крепко обняв друг друга?

— О, это совсем другое! Это любовь, — печально отвечал Писец. — Но боюсь, что и пожениться мы с тобой не сможем, хотя и решили.

— Только потому, что я дочь фараона, а ты писец? Но ведь ты занимаешь большой пост! Ты служишь у моего отца!

— О несравненная Хент-сен! В брак разрешено вступать с шестнадцати лет. А сколько тебе сейчас?

— Право, не знаю. Ведь часы стоят. Но никакие силы в мире нам не помешают. Мы поженимся, когда мне стукнет шестнадцать.

— Никогда не стукнет!

— Почему?

— Время остановилось.

Хент-сен порывисто обняла юношу, прижалась к нему.

— Да, да… А что же делать?

— Пустить часы.

— Но их охраняют.

— Я проберусь к ним ночью, когда Стражник уснет.

— Нет, нет, тебя убьют. Я не позволю! Я не пущу!

— Тогда надо громко кричать, чтобы слышали все.

Писец приставил ладони к губам и крикнул на всю площадь:

— Долой официальное время!

Хент-сен зажала ему рот:

— Молчи!

Топая тяжело, подбежал Стражник. Дыша в лицо луковым перегаром, спросил:

— Кто осмелился кричать?

— Не знаем, — ответила Хент-сен.

— А почему ты зажала ему рот?

— У него болят зубы.

— А где человек, который кричал?

— Он убежал.

— Куда?

— Вон в ту сторону.

— А не в эту? — ухмыльнулся Стражник, поигрывая мечом.

— И в эту.

— Значит, сразу в обе? — с угрозой допытывался Стражник. — Что-то ты темнишь, девица?

Он осветил лица молодых людей факелом и узнал принцессу.

— Твое высочество! Прости ради всех богов. Я обознался.

— Убирайся!

Стражник убежал, бряцая оружием. Хент-сен улыбнулась, сказала Писцу:

— Испугался, герой? Еще будешь кричать?

— Буду!

— Молю тебя, не надо! Лучше я пойду к отцу и упрошу его пустить часы. Он согласится. Он с детства исполнял любой мой каприз. Он меня очень любит.

— Боюсь, что не согласится.

— Тут многое от Жреца зависит, если он не перейдет нам дорогу. Жрец носит скорпиона в своем сердце.

— Знаешь что… Скажи отцу… Нет, нет, не надо… Фараон будет очень огорчен.

— Так что ему сказать?

— Я не осмелюсь это выговорить даже тебе.

— Говори! Я приказываю!

— Повинуюсь.

И Писец поведал, как по делам службы он побывал в Гизе, городе пирамид, и увидел там грандиозное строительство. Строили новую пирамиду вопреки запрету. Писец спрятался за груду камней и слышал, как Жрец с Зодчим обсуждали чертеж. Потом он расспросил каменщиков: ошибки нету. Это пирамида.

— И кому они ее строят? — спросила Хент-сен, закипая от гнева.

— Фараону!

— Пирамиду отцу?! Я сейчас же отправлюсь во дворец и открою ему глаза!

— О Хент-сен! О снадобье для моих глаз! Я боюсь! Я боюсь, что тебя потеряю.

— Поцелуй меня! И ни о чем не думай! Я буду принадлежать тебе, как сад, где тобой взлелеяны цветы и сладкопахнущие травы.

Голос Хент-сен был точно звук флейты. Он успокаивал и вселял веру.

Она мчалась во дворец словно ветер. Вбежала в покои отца, чтобы открыть ему врата истины. Отец еще не спал, он сидел за малахитовым столиком и просматривал какие-то папирусы. Увидел дочь, улыбнулся, спросил:

— Где ты была в столь поздний час?

— На свидании, папа.

— А кто он?

— Твой Писец.

— А… Славный парень, ничего не скажешь. У него есть голова на плечах. Талантливый и склонный к наукам. Между прочим, самый ярый противник пирамиды. Может быть, даже больший противник, чем я сам, — с грустью сказал фараон. — Ну ничего, ничего, не страшно, что простолюдин, пора влить в наш старый царский род каплю свежей крови, это полезно. Ты родишь мне здорового, хорошего внука, усладу на старости лет.

— Ты лучший отец в государстве!

— А ты лучшая дочь!

— Но есть проблема, папа.

— Какая?

— Сколько мне лет?

— Гм… Не знаю, — замялся Хеопс.

— А кто же знает?

— Вероятно, ты. Ведь ты моя дочь.

— А ты мой отец.

Хеопс улыбнулся.

— Я плохой отец. Я не знаю.

— Когда часы остановились, мне было пятнадцать.

— А сколько теперь?

— Все зависит от того, как давно они остановлены. Когда это случилось?

— Право, не помню, — ответил Хеопс.

— Даже фараон не знает истинное время?

— А зачем оно мне? Люди больше нуждаются в счастье, чем во времени.

— Отец, верни людям время! Посмотри правде в глаза. Ты остановил часы, но рано или поздно народ прозреет.

— Каким образом?

— Проболтаются звездочеты.

— Их бросили за решетку.

— Другие лезут из-за границы, — сказала Хент-сен.

— Мы закрыли границы.

— Прости, отец, но ты поешь под дудку Жреца.

Хеопс долго молчал. Он встал из-за стола и лег на спину на свою роскошную царскую постель, закрыв глаза. Казалось, что он заснул. Хент-сен ждала. Когда она уже собралась уходить, отец заговорил. Он сказал, что у Жреца есть своя правда. Нельзя, в самом деле, все разом отрицать и отменять, что было в прошлом. Если все отменить, то в конце концов и отменять будет нечего. Другое дело, что Жрец вообще против реформ, против всего нового, а вот это плохо.

— Должен признаться, не все получается, как я задумал. Я чувствую вокруг себя какую-то глухую стену. Нет, на словах они все не против счастья народа, все они — за, даже больше, чем за, они против тех, кто против. Они кланяются мне, прижимают руки к груди, угодливо кивают головой, но при этом не смотрят мне в глаза. Я не знаю, что у них на уме, у этих вельмож и священнослужителей. Они не хотят стране зла, но хотят ли они ей и добра? И все-таки свежие ветры, доченька, подули. По крайней мере, мы теперь не строим пирамиды.

— Строим! — воскликнула дочь.

— Где?

— В Гизе!

— Кто?

— Жрец!

— Кому?

— Тебе, тебе!

— А почему я ничего не знаю?

— От тебя скрывают.

— Эти сведения верны?

— Их добыл Писец.

— Боюсь, что твой возлюбленный не самый надежный источник, — усмехнулся отец.

— Он видел стройку своими глазами.

— Клевета!

— Сходи и убедись сам.

— Я пойду. Если это правда — берегись, Жрец! Тебя не спасет и священный сан. А если ложь — несдобровать твоему жениху.

Ранним утром Хеопса на паланкине несли в Гизу. Гасли на небе огромные звезды, легкий предрассветный ветерок приносил из бескрайней пустыни горький запах трав. Жрец был уже здесь, он хлопотал вокруг фундамента, давал указания, подзатыльники. Увидев фараона, Жрец склонился в поклоне.

— Думай о вечном, великий Хеопс!

— И ты думай!

— Да не будет стонов в твоих чертогах, да не укусит тебя собака, когда ты будешь переходить дорогу, да не ударит тебя лошадь копытом, когда ты помчишься в своей колеснице…

— Хватит лебезить! — оборвал его царь. — Что ты тут строишь?

— Где? Тут? Это… Как ее… Баню. Тут будут пиво и раки. Заходи.

— Врешь! — заорал Хеопс. — Судя по фундаменту, будет гигантское сооружение.

— Да, да, конечно. Я перепутал. Это будет театр.

— Опять ложь! Театру не нужны такие глубокие подземные ходы. Я их вижу, вон они, подлинные. И ложные, от воров. Это лабиринт. Это пирамида.

— Не знаю, Хеопс. Строю, а сам не знаю, что строю.

— Ты запутался во лжи, как в лабиринте. По земле ползут слухи, что ты строишь мою пирамиду.

— Пусть отсохнет язык у того, кто это говорит! Пусть попадет ему песок в глаза, когда он будет идти по Ливийской пустыне. Пусть унесет его течение, когда он будет переплывать Нил.

— Не юли, — приказал Хеопс. — Отвечай прямо, да или нет.

— Прежде чем ответить на твой вопрос, позволь мне заняться тем, что даровали мне боги. А они дали мне способность прорицать, видеть будущее. Хочешь знать, что ждет нас впереди, если не будет пирамиды?

— Прорицай!

— Смотри и внемли.

Жрец бросил в пламя светильника какой-то порошок, повалил дым. Жрец вытянул вперед руки, закрыл глаза, замер, долго стоял неподвижно. Хеопс потерял терпение, спросил, переминаясь с ноги на ногу:

— Ну и что там?

— Ничего.

— Совсем?

Жрец говорил, не открывая глаз. Пальцы рук тряслись.

— В дыму возникают какие-то картины… Мчатся чужеземные всадники… с воплями убегают от них наши женщины с детьми на руках… Горят наши дома, вытоптаны посевы, разрушены оросительные системы…

— Захватчики?! Кто? — схватился Хеопс за меч.

— Гиксосы! Кочевники, закованные в латы. Они придут к нам с Востока, разорят страну и останутся здесь на два длинных, бесконечных века.

— О боги! На целых два века!

Жрец снова бросил в огонь порошок.

— О могущественный Осирис! Открой завесу перед еще более далеким будущим! Не вижу!.. Не вижу… Вижу!.. В дыму твердой поступью идут вооруженные до зубов воины. Опять все горит и рушится, опять с воплями убегают наши женщины и дети, песок засыпает плодородную долину Нила…

— Опять нашествие?

— Да.

— Кто?

— Римляне. Легионеры.

— Кто они такие?

— Да как тебе сказать… Люди будущего!

— Бедная страна! Дальше!

Сердце Хеопса тяжело билось от сознания, что он бессилен помочь своей родине. Жрец бросил порошок, в ужасе схватился за голову. Он уже не говорил, он только стонал, плотно сжав зубы.

— Что, горит? — спрашивал его Хеопс.

— Полыхает!

— Кто?

— Арабы. Шестой век новой эры.

— И надолго?

— Навсегда. Исчез великий народ! Сгинула великая цивилизация.

— И ничего впереди?

— Ничего… Впрочем… Вижу! Далекое-далекое завтра. Твоя пирамида, а вокруг толпы. Смотрят, удивляются, ахают. Им что-то объясняют. Да, Хеопс, пройдут тысячелетия, и весь мир растащит, расхитит мумии наших царей, всех наших богов, сфинксов, обелиски, колонны, свитки папирусов, жертвенники, доски с иероглифами и поставит их у себя на площадях и в домах, а праздные бродяги будут равнодушно идти мимо наших святынь, мимо этих немых свидетелей нашей славы, радости, страданий и слез. А что останется нерасхищенным, то засыплют пески пустыни. И как укор человечеству уцелеют одни пирамиды.

Хеопс поднял глаза, влажные от слез.

— Только пирамиды? Останется самое бесполезное! Я потрясен! Неужто всегда в истории остается самое бесполезное?

Жрец снова швырнул порошок в пламя, словно вызывал злого духа пустыни. Он попятился.

— Нет! Нет!

— Что ты видишь?

— Кто-то идет по ночным улицам развратной походкой… Это молодая красивая женщина. Ее стан прямее и тверже бронзового ножа. Оголены бедра и грудь… Это… Это твоя дочь Хент-сен.

— Врешь! Что она делает ночью на улице одна?

— Торгует своим телом.

— Что?! Моя дочь — уличная девка! — вскричал Хеопс в ужасе. — Я убью ее!

— А теперь я отвечу на твой вопрос, Хеопс. Да, я строю пирамиду! И этим горжусь.

— Я брошу тебя на съедение крокодилам! Нет, посажу на кол! Нет, сперва убью, потом брошу крокодилам, потом посажу на кол.

— Твое право, но найдутся люди, которые достроят пирамиду.

— Я велю казнить всех! Всех каменщиков!

— А кто будет строить дома? Ты обещал дать народу жилища.

Жрец подал фараону папирус.

— Что это?

— Обращение к тебе наших военачальников. Они требуют пирамиду.

— Зачем она им? Впрочем, нетрудно догадаться. Пирамиде нужны рабы, а их дает война. Война для военных — это чины и добыча. Не получат!

Хеопс разорвал папирус и швырнул клочки по ветру.

— Армия — большая сила, мой повелитель, с ней опасно ссориться. Бывало, что от нее не могли защититься даже фараоны.

— Меня защитит мой народ.

Жрец подал другой папирус.

— А это петиция от высших сановников. Они предъявили тебе ультиматум. Они тоже ратуют за твою пирамиду.

— Они хотят, чтобы я увяз в ней с руками и ногами, чтобы меньше совал нос в их темные делишки?

— Пусть так, но с ними тоже опасно ссориться. И среди жрецов у тебя нет сторонников. Пирамида нужна всем: торговцам зерна, владельцам каменоломен, бальзамировщикам, чтобы хоронить погибших, их будет много, этих несчастных, забитых надсмотрщиками и раздавленных камнями. Все ждут больших доходов. Пойми наконец: наша страна, весь уклад, вся система испокон веков завязаны на пирамиду. Ты вступил с ней в конфликт, ты — враг пирамиды, а значит, враг народа.

Вдали возникла точка, она росла, приближалась, а когда пыль рассеялась, то все узнали Зодчего. Он бежал, падал, поднимался, снова бежал, он причитал, подвывал, стонал. У ног Хеопса он упал на колени и вскричал:

— Плохая весть, Хеопс. Вернулся наш пленный из Вавилона. Знаешь, что он поведал? Они нас опередили. Они строят башню до самого неба. И не твоя пирамида, а их башня будет чудом света.

Зодчий распластался на песке, тяжело дыша. И снова заговорил Жрец:

— Да, это очень плохая новость. Как можно позволить Вавилону быть выше нас? На каких примерах ты, Хеопс, будешь воспитывать подрастающее поколение? Любовь к родине, верность долгу и отечеству? Это только дым, если отечество стало вторым, если оно второй сорт. Прости мою дерзость, Хеопс, но ты плохой патриот. И ты лишен честолюбия. Ты хочешь быть выше своих предшественников?

— Конечно! — воскликнул царь.

— Тогда строй пирамиду выше, чем у них.

— Но я хочу превзойти и преемников.

— Значит, строй пирамиду, которую никто не превзойдет.

Хеопс произнес с иронией:

— Как все просто! Величие царя зависит от его пирамиды!

— Нет, мой повелитель, — ответил Жрец. — Не все так просто. Великую пирамиду может построить только великий царь. Он велик, если велика она, и наоборот.

— А как же счастье?

— Оно в пирамиде.

— А как быть со временем, которое мы остановили?

— Пирамида — это время.

Зодчий расстелил на земле огромный чертеж.

— Видишь, Хеопс, это твоя пирамида. Ее грани как лучи солнца, они кажутся ступенями, ведущими прямо в небо. Люди скажут: «Все боится времени, но само время боится пирамиды». У меня золотые руки, Хеопс. Я строил гробницы твоим родителям: папочке и мамочке, дай бог здоровья им на том свете, и не повторился ни в одной детали. Я, и только я, могу создать достойное тебя творение.

— Не хитри, Зодчий, — усмехнулся Хеопс. — Не о моем величии ты печешься, а о своей выгоде. На большой пирамиде ты больше погреешь руки и спустишь налево. За мошенничество тебя уже не раз бросали в клетку ко львам. Как ты вообще уцелел?

— Жизнь заставила, Хеопс. У меня семья. У меня две семьи. Три. Четыре, к сожалению, у нас в стране многоженство.

Поэтесса заявила, что поэзия царю не простит, если Вавилонская башня будет выше. Что воспевать поэтам? Мы вторые! Вторые! И сразу гаснет образ, блекнет сравнение, не летит ввысь мысль. Историк пел с ней в унисон, дескать, история отвернется от Хеопса, если он проиграет состязание с Вавилонской башней, а потомки его проклянут. Даже подползла какая-то Нищая, ее привел сюда слух, что Вавилон обгоняет Египет.

— Тебе-то какая печаль? Разве ты сыта? — спросил Хеопс.

— Нет.

— Разве хорошо одета и обута?

— Я босая и в рубище, но это моя страна. Я здесь родилась и умру. И лучше я умру от голода в первом государстве, чем в последнем. И так думает сейчас каждый нищий.

Раздались крики толпы: «Хеопс, строй пирамиду! Мы хотим пирамиду! Обгони Вавилонскую башню!».

Хеопс проклинал эту Вавилонскую башню. Как не вовремя они затеяли ее строить! Именно в тот момент, когда он задумал столько реформ. Хеопс тоже был сын своей страны, и для него ее честь не пустой звук. Фараон часто приходил в храм бога истины Тота, падал ниц и молился. Молитвы жрецов были великие по формулам, напыщенные по тону, приторные по вкусу, насквозь фальшивые по существу, а Хеопс молился от всего сердца. Его обуревали сомнения, он искал свой путь к истине. Он шептал одними губами:

— О великий Тот с головой ибиса! Когда ты появляешься на небе, то озаряешь весь мир лучами света, освещаешь каждую щель, гонишь прочь темные мысли, а когда ты заходишь, когда тебя нет, на землю опускается ночь и мысли людей также черны и все прячут головы под подушки. Сияй мне, истина! Озари и освети! Что мне делать? Эти наглецы, эти прохвосты из Вавилона хотят быть первыми. Мой народ не желает, чтобы нас кто-нибудь превзошел. Я тоже этого боюсь, но если мы возьмемся за пирамиду, то как быть со всенародным счастьем? У меня на все не хватит рук, а стране сил. Мы раздвоимся и ничего не достигнем. Но и не строить пирамиду я не могу. Они взяли меня за горло. Я царь, но не все от меня зависит, далеко не все.

В одну из таких бессонных ночей, проведенных в молитвенных бдениях, Хеопс принял наконец решение: он будет строить пирамиду, но тайком, чтобы никто в мире этого не знал. Ни одна душа. Официально Египет будет строить все так же счастье, а не пирамиду. Хеопс понимал, что это уступка догмам и косным силам, но у него был план: он намеревался как можно быстрее построить пирамиду, а потом бросить все силы на счастье. Хеопс вышел из храма твердый духом и в твердом согласии с самим собой. Другого пути у него не было.

А ранним утром Стражник вывел на городскую площадь закованного в кандалы Писца. Утро было прекрасное. На рассвете, правда, полезли облака, но с божьей помощью рассеялись. Небо стало чистым, как лист папируса, на котором пишут просьбу о помиловании. В такое утро и наказанным быть приятно. Стражник зачитал приговор. В нем говорилось, что в последнее время среди подданных богобоязненного государства ползут грязные слухи о том, что строится пирамида, хотя она и не строится. Распространителем этих сплетен является Писец. Египет вправе оградить себя от ложных наветов, дабы сохранить мораль и устои. Судья приговорил Писца к двадцати ударам палкой.

Глазеть на экзекуцию народу сбежалось много, все побросали свои дела, человеки любят казни.

— Правила поведения на эшафоте знаешь? — спрашивал Стражник у Писца. — Напоминаю: палачу не грубить, не петь, не спать, не смеяться, не танцевать, не плакать, не декламировать стихов и так далее. Я уже и сам забыл, что там по инструкции положено, всю жизнь ее зубрю и никак не запомню, такая огромная. Эх, парень, если честно, если по совести, то мне тебя даже жалко. Ведь строится она, эта гробница. Строится! И все знают, но скрывают. Пудрят народу мозги. Творят чего хотят. А с часами какой номер отмочили! Взяли и остановили время. Счастье через пять лунных лет! Да одна брехня!

Писец упрямо возражал:

— Я с тобой не согласен, Стражник. Я верю в счастье!

— Ха-ха-ха! Да ты наивен, как вылупившийся цыпленок! Он верит в счастье! Может, ты и нашему фараону веришь?

— Да! Все плохое делается за его спиной.

Стражник чуть не умер со смеху, он схватился за живот, корчился, буквально ревел от хохота на помосте.

— Ха-ха-ха! Люди, слышите, что он сказал?! Он верит фараону! Так и есть, цыпленок! Ну, парень, я буду тебя бить еще больнее, чем предписано инструкцией. Чтобы ты скорее прозрел.

Началась экзекуция. Стражник добротно выполнил работу. Писец еле уполз в свою конуру. До вечера он зализывал раны, пил какие-то снадобья, покрывал кожу мазями. К ночи оклемался, поднялся с циновки и вышел на темную улицу. Шатаясь, подвывая иногда от боли, как шелудивый пес, битый хозяином, он крался к городской площади. Стражник сладко спал у главных часов страны, закутавшись в свой плащ. Писец на цыпочках приблизился к часам, с трудом их поставил прямо, они вновь пошли. И вот тут Стражник схватил его за шиворот.

— Попался! Да ведь я нарочно глаза смежил. Лежу и думаю: ну найдется ли в нашем отечестве хоть один смельчак, хоть один человек, который не смирился с тем, что время стоит? Пролежал до полуночи — ни души. И так взгрустнулось, так муторно на душе стало, да, думаю, перевелись люди, обмельчали, начхать всем на судьбы родины. И вдруг шорох, будто мышь проскользнула. Это ты крадешься. Спасибо тебе, парень! Ты воскресил во мне веру в людей! — Стражник даже прослезился от умиления. — Часы снова идут! Ах, как весело сыплется вниз песок! Какое счастье это видеть! Это значит, что время снова идет, что у нас есть будущее, а не только прошлое. А то вон что удумали — всегда половина второго! Да как же жить, если вечно половина второго? Сыплется, сыплется песочек-то! Время входит в меня, как воздух, как крепкое вино. Оно бодрит, оно щекочет кровь! Я вновь живу! Я пьянею от времени!

Стражник прервал свою тираду и вновь повалил часы наземь. Совсем уже другим тоном он приказал:

— Пошли, Писец!

— Куда?

— В темницу.

— Но ведь ты только что меня благодарил.

— Я тебя благодарил как человек, а теперь я исполняю свои обязанности. Человек и стражник — разные люди. И оба во мне прекрасно уживаются. Ну пошли! Ты — государственный преступник! Ты — поднял руку на время!

Силы страны были на исходе. Голод. На учете каждое зерно пшеницы, каждая головка чеснока, каждая луковица. Пустыня наступала на плодородные земли, оросительная система долины Нила пришла в упадок. Все забирала пирамида. Ее строили день и ночь, она царствовала в Египте, словно жадный крокодил, проглотила казну. Каждый день Жрец приходил во дворец фараона с отчетом.

— Думай о вечном, о Хеопс! — склонялся он в поклоне.

— И ты думай!

— Где твоя корона? Почему ты ее не надел?

— Продал, чтобы залатать дыры в пирамиде.

— А где твой трон?

— Заложил ростовщику, надо было расплатиться с каменщиками.

— Хеопс, это похвально, что ты все силы бросил на пирамиду. И все-таки надо избегать крайностей. Ты как одержимый. Ты губишь страну.

— Я?! Я ее гублю? Ты ее губишь! Вы! Вы все хотели пирамиду! И вы ее получите! Любой ценой! Чего бы мне это ни стоило! Я вас проучу. Я ткну вас в нее мордой, как неразумного котенка в свою лужу. Вы еще пожалеете, что когда-то заставили меня ее строить! — яростно, с хрипом в горле говорил Хеопс.

— Остановись хотя бы на год. Оросительным системам нужен срочный ремонт!

— После пирамиды!

— Рушатся храмы!

— После пирамиды!

— Ну а как же счастье, о котором ты так мечтал?

— Счастлива та страна, в которой все одинаково несчастны. Кстати, объяви войну.

— Кому?

— Кому хочешь. Пирамида требует рабов, словно хищник мяса. И надо добыть денег, много денег! Я хочу построить пирамиду выше Вавилонской башни.

— Это невозможно. Пустые мечты!

— Проглоти свой язык! Я царь, и все будет так, как я повелеваю!

— О Хеопс, кто знает, что написано у нас на доске судьбы. Я тоже богат, происхожу из знатного рода, а фараоны не вечны. Иногда их трон занимали и жрецы.

— Что?! Метишь на трон?

— Повторяю, все в руках богов. Я второй человек в государстве. Я согласился быть вторым, чтобы фактически стать первым. Лишь наивные цари могут всерьез мнить себя первыми. На самом деле первый — это второй. Вернее, так: я больше, чем второй, ты меньше, чем первый. Мы равны.

— Лукавый царедворец! — вспыхнул Хеопс. — На вершине пирамиды нет места для двоих!

В тот же день Хеопс сам пришел в темницу к Писцу. Тот лежал на грязной циновке и даже не смог подняться.

— Ничего, лежи, лежи. Значит, ты — возлюбленный моей дочери? И тебе должны отрубить голову как врагу пирамиды? Неплохая голова. Такую и снести приятно, а то рубим всякий мусор. Что же ты так, а? Ни во что не веришь, во всем сомневаешься. Неужто и в самом деле не веришь?

— Не верю.

— Как?! И в счастье тоже?

— Теперь не верю.

Хеопс уселся рядом на циновку, стал жаловаться на жизнь:

— По существу, ты меня бросил, парень. Предал. И я остался один. Совсем один. Мне даже не с кем переброситься словом. Некому открыть душу. Кругом одни враги. Придворные интригуют, чтобы быть ближе к трону, а я натравливаю их друг на друга, чтобы они были подальше от трона. Политика — это искусство интриги. Вот какая кругом грязь, суета, пустяки. А ты был не такой. Ты был настоящий. Не зря Хент-сен, моя дурочка, все глаза из-за тебя проплакала, так за мной и ходит по пятам: помилуй его да помилуй, папочка. Исхудала вся, бедняжка, не ест, не пьет. Жалко мне ее. Дочь все-таки. Ну что, помиловать тебя? Простить грехи?

— Есть тираны, которые охотно прощают другим свои грехи.

— Ты умен, — улыбнулся Хеопс. — Но это в наше время редко приводит к добру. Впрочем, и в остальные времена тоже. Я пришел к тебе, чтобы признаться. Да, я строю пирамиду! Я уже влез в нее по самые уши. Я не могу перечить жрецам и сановникам, их слишком много, и они вместе. Понимаешь, это такой ход конем. Я ее быстро дострою, а потом всего себя целиком отдам всенародному счастью.

Писец прошептал окровавленными губами:

— Не верю! Твоя дорога была прямая, как копье. Сойти с нее — значит все погубить. Ты — сошел.

Хеопс вскочил, зашагал по клетке, три шага вперед, три шага назад — особо не разбежишься. Он рвал на себе одежды.

— Да! Да! Это известие, что строится Вавилонская башня, меня окончательно сломило. Быть в хвосте — такого мы себе позволить не можем. Это значит остаться на задворках эпохи. Я хочу как можно быстрее покончить с пирамидой, а конца стройки не видно. Ты обратил внимание, как нелегко тащить вверх камни? Это самое сложное звено, без рабов там не обойтись, а их мало, к тому же они ленивые и прожорливые.

— Государство делает вид, что их кормит, а они делают вид, что работают.

— Ты парень с головой на плечах. Ты прошел курс всех наук в храмах у жрецов. Ты знаешь математику, технику. Ты мне нужен. Я хотел бы, чтобы ты изобрел машину, которая сама будет поднимать камни.

— Машина нашего времени — раб, — усмехнулся Писец.

— Я не шучу. Если ты создашь камнеподъемный механизм, я тебя помилую. Я тебя отпущу. Слово великого дома.

— Я отказываюсь, Хеопс. Я ненавижу пирамиду и ничего для нее не сделаю.

— А если я отдам тебе в жены свою дочь? Лучезарную Хент-сен.

— Поклянись!

— Клянусь Осирисом!

— Я придумаю, Хеопс! Я обязательно что-нибудь придумаю для этой пирамиды, будь она трижды, нет, десять раз проклята! Проклята во все времена и народы!

Древняя традиция гласит: фараон должен показываться народу как можно реже, это служит величию правителя. Люди охотно преувеличивают в своем воображении то, что они не могут видеть. И фараон им кажется каким-то сверхчеловеком. Не зря ведь цари древних династий предпочитали выходить к народу с кошкой на голове, внушая что-то сверхчеловеческое. А вот Хеопс постарел, осунулся, крупные мешки под глазами свидетельствовали о плохом здоровье, хотя здоровье правителя тоже тайна, пожалуй, побольше, чем численность войска. Какой уж тут сверхчеловек, если такие мешки под глазами! Хеопс и Хент-сен — отец и дочь — стояли у недостроенной пирамиды. Пусто было вокруг. Только выл ветер и гортанно кричала птица. Валялись камни, стояли леса, но строителей не было видно.

— Негодяй Зодчий! — стучал Хеопс кулаком о стену пирамиды. — Он бросил стройку, потому что мне нечем платить. В казне даже при самом сильном встряхивании более ничего не бренчит. Это пирамида расползается вширь и ввысь помимо моей воли. Я ее раб, она — мой господин!

— Откажись от нее, отец!

— Что?! Остановиться на полпути? Нет, слишком много ей отдано. Я строю ее уже много лет! Много! И конца ей не видно. Каждый раз, когда виден конец, вдруг оказывается, что Вавилонская башня выше, и мы снова переделываем проект в сторону увеличения. И что мы имеем? Нищая, нагая, сирая страна и недостроенная пирамида. Где взять денег? Где найти золото, камни, известь?.. Пройдись, моя доченька.

— Куда, папа?

— Туда и сюда. О, как ты у меня выросла! Я и не заметил. Сколько тебе лет, девочка?

— Не знаю. Часы стоят.

— Ты любишь своего папу? Ты сделаешь для него все, что он прикажет?

— Да, отец.

— Молодость рассыпала розы на твои ланиты! У тебя тонкое лицо и такой же стан. Ты стройная, как ливанский кедр, ты яркая, будто солнечный день, — почему-то сыпал отец комплиментами. — Твои груди, как… Ладно, опустим подробности. Ты — дочь фараона. Мужчины будут платить тебе огромные суммы… Но ты, доченька, бери не деньгами, а камнями. Пусть каждый клиент даст тебе камень для пирамиды. И тогда мы ее осилим, доченька.

— Но это… это… — попятилась Хент-сен.

— Да, то самое.

— А что скажут люди?

— Плевать! Ты идешь на это во имя высокой идеи, а не похоти! Во имя великой пирамиды!

Хент-сен всхлипнула:

— Но у меня есть жених.

— Ты не можешь вступить в брак хотя бы потому, что тебе нет шестнадцати.

— Давно есть.

— Откуда ты знаешь, если время стоит? Обнажи одно плечо по последней моде. Надуши волосы миррой. Умасти тело благовониями, подведи глаза сурьмой и ступай.

— Нет!

— Вот она, благодарность, — вздохнул Хеопс. — А ведь я ради тебя не казнил Писца. Я его освободил по твоей просьбе.

— Опомнись, отец! Лучше убей меня!

— Ты режешь отца без ножа. Да, такое решение мне далось нелегко. Я трижды проклял себя, чем принял его. Я не спал целую неделю, я исцарапал себе лицо ногтями, вырвал волосы на голове. Ты — моя любимая дочь, но у меня нет выхода. К тому же что тут особенного? Или тебя убудет? Ну сходила и вернулась.

— Ты бредишь, отец!

— Ты права, моя доченька. Я схожу с ума! Но я должен ее достроить! Любой ценой! Я строю великую пирамиду, и для этого хороши все средства. Все хорошо, что хорошо пирамиде. В этой связи зло может превратиться в добро, бесчестие — в честь, подлость — в подвиг. Помоги мне, доченька. Видишь, я, твой отец, великий фараон, стою перед тобой на коленях!

— Встань, отец! — попросила Хент-сен.

— Не встану, пока не уступишь, мой лотос, моя пальма!

— Но… Но все будут называть меня шлюхой.

— Пусть попробуют! Я заткну любой рот!

— Но это грязно, грязно!

— Даже если ты искупаешься во всей грязи мира, ты останешься чище всех. Ступай и без камней не возвращайся!

Вскоре Стражник на площади объявил всем новый указ о том, что благословенная Хент-сен, единственная дочь великого фараона Хеопса, вышла на… ну и так далее. Плата за… ну и так далее — один камень. За отказ — штраф четыре камня. Предписывалось считать ее девственницей до конца жизни, а при обращении к ней применять слово «невинность» в обязательном порядке. Если раньше к ней обращались: «твое высочество», то теперь следует употреблять: «твое невинное высочество» или «твое девственное высочество». Сим указом всех подлинных девственниц страны предписывалось считать блудницами.

История — это жалобная книга человечества, и одна из ее страниц исписана рукой Хент-сен, ее тонкой прелестной дланью, которой она легко метала боевое копье, и так же успешно владела пером. Повинуясь приказу отца, поздним вечером она прикатила из загородного дворца фараона на городскую площадь, сошла со своей красивой, сделанной из слоновой кости и золота колесницы. Она шла в толпе и пела песню из древнеегипетского эпоса. Она пела и давилась слезами.

Брат мой, приятно мне купаться В твоем присутствии. Ведь ты можешь смотреть на мои прелести Сквозь тончайшую тунику из царского льна, Когда она становится влажной. Иди ко мне со своей красной рыбой, Которая так красиво лежит на моей ладони. Иди и смотри на меня.

И тут к ней подошел Писец:

— Хент-сен, ты? Одна в такой час на улице?

— Угости вином, мужчина, — томно ответила Хент-сен.

— Легкомысленная одежда, безнравственная походка, циничная песня. Что с тобой?

— Угости, и тебе будет приятно. Моя любовь сладостная, как финик. Мои объятия крепки, как сон утомленного путника. Я заставлю трепетать твое сердце, словно струна арфы.

— О Хент-сен! — в ужасе воскликнул Писец. — Как поворачивается твой язык?

Хент-сен стала принимать соблазнительные позы.

— Я молода, стройна, хороша. Посмотри на эту грудь, на эти бедра. Посмотрел?

— Посмотрел.

— Ну и как?

— Моя невеста — уличная девка! Я убью тебя!

— Не смеешь! Меня послал на площадь сам фараон.

— Я убью его! Твои глаза — это окна в небо, теперь они разбиты. Твои ноги — это пилоны храма, а теперь они разрушены. Я умру от горя! Хент-сен, заклинаю всеми богами, давай убежим.

— Куда? — спросила она.

— Куда глаза глядят. Хотя бы в Вавилон.

— В Вавилон? К нашим недругам? А ты знаешь, что они строят башню? Я дочь фараона, я не принесу вреда пирамиде. Так ты угостишь меня вином, мужчина?

— Нет!

— Ты пренебрег дочерью фараона. Такое не прощается.

— Опомнись! Ведь ты моя невеста.

— Бывшая невеста. Теперь я блудница. Итак, всего два камня в обмен на бездну удовольствий.

— Почему так много?

— Как?! Ты еще смеешь торговаться с дочерью фараона? Кстати, обращайся ко мне: «Твое невинное высочество».

— Ненавижу тебя, твое невинное высочество! Ненавижу фараона! Весь белый свет! Не страна, а сплошной публичный дом. Один продает свое тело, другой — душу.

— А ты ум! Я слышала, что ты изобретаешь камнеподъемную машину?

— Да.

— Бунтовщик стал заурядным строителем пирамиды.

— Я принял это условие ради тебя, Хент-сен, — объяснил Писец. — Отец обещал отдать мне тебя в жены.

— И ты сразу забыл все свои идеалы? Предал принципы?

— Нет, не предал. Но, лишаясь тебя, я теряю возможность сделать что-то полезное для родины. Ведь ты дочь фараона, власть в Египте наследуется по женской линии, и ты мне ее когда-нибудь принесешь. Только сев на трон, я смогу сделать Египет счастливым.

— Один уже сделал, — печально покачала головой Хент-сен. — Выходит, твоя любовь была не столь уж бескорыстна? Ты тоже метишь на трон?

— Да, да! Но не ради себя, ради отчизны!

— Угости вином, мужчина.

— Нет!

— Не хочешь? Это даже лучше. За отказ я получу с тебя четыре камня.

Хент-сен ушла все той же томной походкой. Писец взобрался на помост, где его когда-то били палкой, закричал в толпу:

— Люди! Слушайте все! Я хочу вам сообщить новость о пирамиде, которая не строится. Так вот: она строится!

Люди в страхе зажимали уши.

— Строится — не строится. Наше-то какое дело? Лучше ничего не знать, спокойнее спится, — заявила Нищая.

— Ты — нищая, тебе-то чего бояться? Что тебе терять?

— То, что имею.

— А что ты имеешь?

— Что могу потерять.

— Но ведь тебе нечего терять, значит, ты ничего и не потеряешь? — втолковывал ей Писец.

— Пока я имею возможность что-то терять, не все потеряно.

— Люди! Наш фараон собственную дочь послал на панель ради пирамиды! — кричал Писец.

Историк развел руками:

— Что поделаешь? Настоящее — всегда право, прошлое — виновато, а будущее — рассудит. Пирамида — символ будущего, которое, по существу, прошлое. И прошлого, которое будущее. Впрочем, я что-то запутался.

— Люди! Счастья не будет! — продолжал кричать Писец.

Все в ужасе разбегались.

— Это уже крамола, — произнесла Поэтесса. — Надо донести.

— Зачем? Из экономии перестали платить доносчикам, — заметил Зодчий.

— Надо донести бесплатно.

— Бесплатно? Это безнравственно. Я категорически отказываюсь доносить бесплатно.

Подбежал Стражник.

— Кто кричал, что строится пирамида, которая не строится? — строго спросил он.

— Тот человек убежал, — сказала Нищая.

Поэтесса указала на Писца.

— Он кричал!

— Люблю доносы, не люблю доносчиков, — презрительно сказал Стражник. — Ладно, парень, пошли снова в темницу. Что-то, гляжу, ты из нее не вылазишь.

Сто тысяч рабов ежедневно в течение многих лет возводили великую могилу. Испорченная государственная машина более не приносила доходов, а подрядчики требовали: «Плати!» Хеопс дошел до крайних мер — он запретил приношения в храмы, жертвы богам и даже, надев черную маску, грабил на дорогах купцов. Встречи с ним боялись, как с проказой. Для Хеопса люди стали делиться на друзей и врагов пирамиды. Друзей он заставлял на нее работать, врагов уничтожал хитро, руками других врагов. И делал это без всякой личной ненависти, просто из государственной необходимости. Он понял формулу власти: главное — втянуть всех в отношения с пирамидой, скомпрометировать людей, заставить ее славить, даже если ненавидят. Уже раздавалось много трезвых голосов в стране: мол, что за вздор — тратить деньги, разум, энергию на бесполезную гробницу, когда голодает народ, когда нужно строить дороги, растить хлеб, но Хеопс продолжал строить ее упрямо, отвергая все здравые мысли. Росла пирамида, а с ней желание Хеопса возвеличить себя, обессмертить свое имя. Он изобрел систему, которую не знало человечество. Он поставил своей целью заставить каждого противника совершить какую-то подлость, чтобы раздавить его чувство достоинства, сделать способным на все, сломить раз и навсегда волю.

— Отец! — молила Хент-сен. — Я сделала все, что ты велел. Я и впредь поступлю так, как ты скажешь. Только об одном прошу: прости Писца! Его приговорили к казни.

— Я мог бы простить его, если бы он оскорбил только меня, но он опорочил самое святое, что у нас есть, вернее, нету, — пирамиду. Если я его пощажу, завтра каждая торговка на рынке будет кричать, что Хеопс возводит пирамиду, и это нанесет ущерб державе, которая, как знает весь мир, строит только всенародное счастье.

— Но ведь пирамида строится!

— Если она строится, тем более нам об этом надо молчать. И вообще зачем тебе Писец? Ты все еще надеешься выйти замуж? Тебе уже шестнадцать? — ухмыльнулся Хеопс.

— Даже если ты пустишь часы, мы уже не сможем быть с ним вместе. Зачем я ему? Я — блудница. И все-таки молю тебя: пощади его! Он так боготворил тебя, он был верен тебе, как пес, который лижет руку. А теперь он тебе не верит.

— А ты?

— И я не верю. Тебе уже никто не верит.

— Когда люди ни во что не верят, они готовы поверить во что угодно. Ну хорошо, хорошо, я опять тебе уступлю, но опять ради же пирамиды. Там сейчас каждая пара рук на вес золота. Сейчас каждая казнь для нас — непозволительная роскошь. Я отдам его в рабы.

— Рабом он будет, а лакеем никогда! — с вызовом сказала Хент-сен.

— Ошиблась, доченька. Он уже мой лакей. Он строит машину, которая пойдет на благо пирамиде. Ты ее еще не видела? Ее уже собирают на стройке. Кстати, доченька, а что за пирамида растет рядом с моей?

— Какая? — в замешательстве спросила Хент-сен.

— Маленькая, но тоже вполне уютная.

— Я не ведаю, отец.

— Да? А куда исчезают камни с моей стройки? Кому продают их рабы?

— И это мне неизвестно.

— Смотри! — погрозил Хеопс пальцем. — Иди, моя дочь. И думай о вечном!

— И ты думай, папа! А заодно и о своей дочери-шлюхе.

Хеопс поморщился:

— Не называй себя так. Мне это больно ранит сердце.

Писцы не строят себе пирамид из камня и надгробий из меди и бронзы. Их пирамиды — книги поучений, их дети — тростниковое перо, их супруга — поверхность папируса. Уже несколько месяцев Писец был рабом на строительстве пирамиды, таскал тяжелые камни, а стража погоняла бичом:

— Раб, быстрее! Еще быстрее! Бегом! Бери сразу два камня!

— Не донесу!

— Мы поможем.

И свистели бичи. Кровавые рубцы на теле делали Писца похожим на зебру. Машина уже была готова, но ее не пускали в ход, ссылаясь на то, что сперва ее должен принять сам Хеопс, но он все не шел и не шел. Наконец появился с кистью и мольбертом, укрепил мольберт и стал неумело водить кистью. Он рисовал пирамиду. Подозвал Писца.

— Эй, Писец! Взгляни, как я ее воссоздал на полотне! Видишь, сколь она величественна, моя пирамида?

— Это потому, что ты стоишь на коленях.

— Ты слишком гордо носишь голову. Ты воображаешь, что служишь себе, а ты давно служишь мне, вернее, ей.

— Но почему ты рисуешь сам? Куда делись твои придворные художники?

— Выгнал, чтобы не платить. Ну как, не очень кривая получилась?

— Очень.

— Сойдет.

Хеопс положил кисть, вытер руки о набедренную повязку, стал декламировать:

— О великий Хеопс! Ты самый, самый! О тебе я пою стихи на рассвете, ибо нет на земле ничего, что могло бы сравниться с твоей пирамидой! И люди спорят, кто более велик: фараон или его пирамида?

— Что с тобой, Хеопс?

— Стихи сочиняю. Поэтессе я тоже перестал платить. Конечно, я не гений. И размер в стихе хромает, и ритма нет. Ну что это такое? Ты самый, самый… Разве это образ? И почему я пою на рассвете? Разве сейчас рассвет? Полдень.

Хеопс вдруг закрутился на месте, словно хотел вонзиться в землю, а потом стал делать какие-то нелепые прыжки вверх и в сторону, будто горный козел.

— Что это за пляска? — изумился Писец.

— Создаю танец в честь пирамиды.

Вскоре фараон устал, годы уже были не те, и согласился посмотреть камнеподъемную машину. Писец демонстрировал примитивный подъемный кран. Вертел колесо, оно вращало другое, посредством блоков и передач огромный камень был поднят вверх легко, будто пушинка. Хеопс был в восторге.

— И не нужны рабы, чтобы тащить камни вверх?

— Не нужны, Хеопс.

— И не надо их кормить и поить?

— Не надо.

— А дорого стоит эта штуковина?

— Пустяки. Колеса, веревка, перекладина. За год можно достроить пирамиду.

— И не надо держать армию надсмотрщиков с плетьми?

— Не надо.

— И не нужны войны, чтобы добывать рабов? Как мне вознаградить тебя?

— Отдай мне свою дочь.

— Что?! Ты хочешь взять в жены уличную девку?

— Да!

— Все ей простил?

Хеопс сел на камень и заплакал, вытирая глаза ладонью, словно простой крестьянин.

— Даже слеза прошибла. А говорят, нынче любить не умеют. Врут! Ах, любовь, любовь! Ты как ястреб в небе. Выше всех. Даже выше пирамиды! Дай я обниму тебя, сынок! Светлая голова! Спасибо за машину! Да, я стал великаном!

— Ты достроишь пирамиду и займешься народным счастьем, как и хотел?

— Пустая мечта молодости! — отмахнулся Хеопс. — Ах, как я был наивен!

— Хотя бы верни людям время!

— Мы слишком от него отстали, чтобы идти с ним в ногу. Я уже ничего, кроме пирамиды, делать не умею. Нет, сынок, с помощью твоей машины я подниму пирамиду на следующую ступень развития. Вавилон строит до неба, а мы будем до солнца!

— Остановись! — прокричал Писец. — Все ненавидят твою пирамиду. Люди ропщут, зреют заговоры.

— Я знаю, что везде заговоры и предатели. Знаю, что меня ненавидят. Но пирамида учит, что хорошо все, что хорошо пирамиде. А заговоры мы раздавим.

— Но это же опять кровь! Жертвы!

— В истории остаются жестокие тираны, а не добрые.

— Мне страшно, Хеопс. Каждый царь проходит испытание властью. Ты испытание не выдержал. Отпусти меня. Ты обещал дать мне Хент-сен и волю.

— Волю? Я не столь наивен. А если ты передашь свое изобретение Вавилону и он быстрее нас построит свою башню? Эй, стража! Он носитель важной государственной тайны! Взять его!

— Вместе с головой? — спросил Стражник.

— Нет, отдельно.

Стражник увел Писца, а вскоре послышался предсмертный крик. Хеопс печально сказал:

— Прощай, Писец! Я тебя любил. Очень любил.

Жрец проклинал тот день и час, когда заговорил о пирамиде с Хеопсом, когда стал подбивать ее строить. Он готов был биться головой о ее каменный бок, мечтал разрушить ее своими руками. Не было теперь у пирамиды большего противника, нежели Жрец. Он хорошо понимал ситуацию: страна была на краю пропасти, если рухнет государство, то вместе с ним рухнут и правители, и жрецы, и чиновники, он изыскивал способ остановить Хеопса и все больше склонялся к мысли, что его нужно отстранить от власти. Он и его сторонники стали носиться с идеей церемонии хеб-сед. Надо сказать, что эта церемония была очень древнего происхождения. Первых царей попросту убивали на законном основании, когда они достигали преклонного возраста и не могли управлять своими подданными. Позднее смерть была отменена, однако традиция осталась. Если цари хотели оставаться на троне и в старости, они должны были время от времени доказывать подчиненным, что еще полны сил, для этого было достаточно пробежать определенное расстояние. Хеопсу предназначили обогнуть свою пирамиду — это составляло около километра. Сперва он бежал, потом шел, наконец, полз, но выдержал это испытание. Далее была отравлена его жена, мать лучезарной Хент-сен. Сперва Хеопс не осмыслил эту печальную весть целиком, огорчился, но не больше, кроме пирамиды, его уже ничего не интересовало. Да, когда-то жену очень любил, но все это было в далеком прошлом. Но ее кончина имела прямое отношение к пирамиде. Он терял пирамиду. Власть в Египте, как уже сказано, наследовалась по женской линии. Со смертью жены власть переходила к Хент-сен, значит, и пирамида тоже. Выходило, что все для него шло прахом, что зря он ее столько строил, что жертвы были напрасны. Но Хеопс и тут нашел выход. Он женился на своей дочери, и власть к нему вернулась. Не будем этому удивляться. Так часто поступали цари в прошлом, ради трона они женились на дочерях, сестрах и даже на матерях.

— Опомнись! — говорил ему Жрец. — Ведь Хент-сен — блудница! Профессиональная.

— Да, я сам ее сделал такой. Ха-ха-ха! Какая удача!

— Что с тобой? Ты рехнулся от горя, Хеопс?

— От радости. Я женюсь на Хент-сен и после свадьбы пошлю ее туда же. Уже не только как дочь фараона, но и как жену. За это будут платить больше. Вдвое больше! И пирамида будет еще выше!

— Остановись, Хеопс! Тебя молит вся твоя несчастная страна, остановись!

— Мне странно это слышать от тебя, Жрец. Не ты ли хотел, чтобы я ничего, кроме этой усыпальницы, в жизни не совершил? Какая трагедия! Молодой, полный сил и энергии правитель пришел к власти, хотел так много сделать для своей родины, а сделал только гробницу. Ты превратил золото в камень, вино в воду, день в ночь. Так пожинай теперь плоды. Мы погибнем вместе, ты и я.

— Остановись!

— Поздно! До солнца! Пирамиду до солнца!

Но были и приятные сведения. Например, из Вавилона. Прибыли лазутчики и донесли, что Вавилон никогда не построит свою башню. Боги покарали его за гордыню, смешали людям языки, и строители перестали понимать друг друга. Теперь там сплошная неразбериха, чехарда и вавилонское столпотворение. Люди бранятся, хватают друг друга за грудки, дерутся, а дело ни с места. Боги сделали это намеренно, чтобы люди не лезли на небо. Хеопс ликовал, он победил. Вслед за этим собрался государственный совет, где решалась судьба пирамиды. Зодчий, автор проекта, убеждал Хеопса, что теперь, когда со стороны Вавилона нет угрозы, пирамиду можно строить пониже и поскромнее, а не до солнца. Вполне возможно оставить ее такой, какая она есть. Зачем ставить перед собой заведомо невыполнимые цели? Ведь боги могут рассердиться и покарать также и Египет. Хеопс упрямо твердил:

— Нет, только до солнца! Тебе повезло, Зодчий. На большой пирамиде ты больше сможешь украсть и спустить налево. Еще ярче будет лосниться твоя физиономия, еще лучше ты будешь одет и обут.

— Да, я разбогател на твоей пирамиде, — соглашался Зодчий. — Но достояние не пошло мне в прок. Мой дом разрушили восставшие рабы. Я разорен. Опомнись, о богоподобный! Мы никогда ее не построим.

Хеопс грозно выгнул бровь.

— Что я слышу? Это неверие в нашу пирамиду? Это неверие в народ, в страну. Стражник, отрубить ему голову!

Когда Стражник за шиворот тащил Зодчего, был слышен предсмертный крик:

— А кто будет строить пирамиду? Где ты найдешь зодчего?

— Я сам буду зодчим! — ударил Хеопс себя в грудь. — Сам!

Жрец подал папирус. Это была грозная петиция от военачальников, доблестные воины требовали прекратить строительство пирамиды, потому что в войнах погибла вся рать.

Хеопс швырнул петицию на пол.

— Понимаю! Зачем им новая война, если они нажились на старой? Теперь у всех высокие чины и огромная военная добыча. Можно всласть глушить вино, жрать и спать с пленницами. Военачальникам отрубить головы! Немедленно!

— Всем? — спросил Стражник. — Всем!

Жрец подал Хеопсу другой папирус: донесение от номархов. Они требовали того же, прекращения строительства пирамиды. Хеопс рассмеялся:

— Что, мало попадает в их бездонный карман? Я обложил их владения слишком большими налогами? Опять заговор? И вельмож приговариваю к казни!

— Все жрецы тоже против пирамиды! — сообщил Жрец. — Храмы лежат в развалинах, богов больше нет, обезумевшие от голода люди съели священного быка Аписа.

— И ты ел? — хмыкнул Хеопс.

— Мне досталось только… Стыдно сказать что…

— Хеопс, пирамида погубила поэзию! — рыдала Поэтесса. — Никто не пишет и не читает стихов. Кому они нужны на пустой желудок. Искусство тебе этого не простит! Оно требует жертв.

— Оно их получит! Взять!

Стражник увел Поэтессу.

— Хеопс, твоя пирамида погубила историю страны, — убеждал Историк. — Кому нужна такая история, если в ней ничего, кроме пирамиды?

— А ей, кроме пирамиды, ничего и не нужно. Взять!

— А кто о тебе напишет?

— Главное не то, что пишут историки, а то, что они не пишут. Взять!

За окном дворца шумела и волновалась огромная толпа.

— Что хочет мой народ? — пожал Хеопс плечами. — Эй, там! Пусть войдет кто-нибудь один!

Вползла Нищая. Она прижалась к ногам Хеопса так сильно, что ее с трудом оторвали.

— О Хеопс! Моя дочь умерла от голода, а теперь мой муж погиб, его придавил камень на строительстве пирамиды.

— Радуйся, женщина! Ему повезло. Он не лодырничал в тени смоковницы, он созидал пирамиду. Раб, который строил пирамиду, на голову выше раба, который ее не строил.

— Остановись, Хеопс! Тебя молит твой народ!

— Нет!

— Остановись! Иначе ты сам станешь нищим!

— Взять!

Стражник увел Нищую. Толпа стала кричать:

— Хеопс, прекрати ее строить! Хеопс, брось пирамиду! Хеопс, пожалей нас!

— Ах, как мне не повезло с моим народом, — стал сетовать фараон. — Ну почему другие цари имеют покладистый, послушный, верный себе народ? А у меня с ленцой, вечно бурчит в кулак, всегда у него кукиш в кармане. Что?! Мой народ — враг пирамиды! Значит, он враг народа! Мой народ — враг народа! Отрубить головы!

— Кому? — спросил Жрец.

— Народу! Я найду себе другой. Спокойный, послушный, такой, какого я заслуживаю.

— Я против! — заявил Жрец.

— Значит, и ты враг пирамиды?

— Да, и я.

— Взять!

Жреца увели. Последним взбунтовался Стражник.

— Если мы отрубим всем головы, то кому будем рубить потом? Я лишусь куска хлеба.

— Голову с плеч! — приказал Хеопс.

— Чью?

— Твою.

— А кто мне ее отсечет?

— Сам!

Стражник увел себя за шиворот.

Последнее, что видела погибающая страна, как Хеопс стоял у недостроенной пирамиды с протянутой рукой и просил подаяния у своего народа:

— Подайте на пирамиду!

Но подавать было некому, не было народа, не было страны. Однажды появилась Хент-сен. Она тащила огромный камень.

— Женушка и доченька, подай мне камень на пирамиду!

— Могу дать только совет: думай о вечном! А камень мне самой пригодится.

— А почему ты несешь только один камень?

— Мои лучшие годы позади. Теперь мне дают только один, да и то неохотно.

— Признайся, сколько ты брала с каждого клиента?

— Кто, я?

— Ты, ты!

— Сейчас вспомню… Один камень, нет, два, три… А какая разница?

— А почему ты всегда отдавала мне меньше, чем брала? Чья вон там пирамида?

— Где? Не вижу.

— Разуй глаза!

— Вон та маленькая?

— Меньше моей, конечно, но тоже вполне удобная. Так чья же она?

— Не знаю, папочка. Не ведаю, мой муженек.

— Врешь!

— Ну моя. Еще что?

— Значит, ты обворовывала меня! Ты тайком клала камни себе в пирамиду. Отдай мне этот камень!

— И не подумаю. Мне самой нужен.

— Доченька, мне не хватает только одного камня! Я заложу вход в пирамиду, и она будет готова. Дай!

— Не дам! — огрызнулась Хент-сен.

— Отниму! — пригрозил Хеопс.

— Только попробуй! Я буду кричать!

— А кто тебя услышит? Мы одни на этой несчастной земле. Отдай!

— Как твоя дочь, может, я и отдала бы, а как жена, не отдам! Караул! Грабят!

Они стали драться за камень. Хеопс уже не в силах был победить даже жену. Хент-сен толкнула его, он упал. Даже не взглянув, что с ним случилось, она потащила камень к своей пирамиде. Хеопс с трудом встал, нашел палку, догнал Хент-сен, ударил ее по голове. Теперь она упала. Хеопс опустился на колени, приложил голову к ее груди. Дыхания не было. Взял руку и не нащупал пульса. Он встал. Теперь он был совсем один, как шакал в пустыне. Но не беда, сейчас он заложит вход, и она готова. Он, Хеопс, третий фараон четвертой династии, ее построил! Он царствовал двадцать четыре года, из них двадцать строил пирамиду. И построил. Вон она вздымает свою вершину в утреннем тумане. Ступени и в самом деле ведут прямо в небо. Фоном для нее служит пустыня. Взять на себя смелость описать его пирамиду — все равно что рискнуть описать восход или наступление весны. Все так же просто и так же сложно. И первое, что поражает, не ее размеры, а цвет — теплое солнечное золото, подчеркнутое черными тенями на стыке гигантских прямоугольных блоков. Но где факелы? Где ликующие крики? Где бой барабанов и стук копий о щит? Почему Хеопс их не слышит? Ах, да, да, он один. Он стоит у своей пирамиды старый и больной, трясутся руки, дрожит голова. Когда жизнь прошла мимо, можно начинать жить. Но нет, он молод и полон сил, ведь время все еще стоит, а значит, он все тот же, что и при восшествии на трон. Он умирает молодым. А где профессиональные плакальщицы? Почему они не рвут на себе волосы, не бьют кулаками в грудь, не издают душераздирающие вопли? Хеопс начинает сам подражать плакальщицам. Он посыпает голову песком, изображая страшное горе, он кричит:

— Великая беда! Закатилось солнце! Горе нам! Кромешная тьма опустилась на землю! Хеопс занимает дом вечности!

Он наложил известь в ведро, попробовал пальцем, не затвердела ли? Нет, крепко схватывает. Камень станет, как солдат в строй, среди прочих — ломом не вывернуть. Хеопс бормочет:

— Одни владыки сперва умирают, а потом их хоронят, а другие — наоборот.

Хеопс вошел в пирамиду и заложил себя изнутри камнем.

А вот подлинный голос истории:

«…А Хеопс в конце концов дошел до такого нечестия, по рассказам жрецов, что, нуждаясь в деньгах, отправил собственную дочь в публичный дом и приказал ей добыть некоторое количество денег — сколько именно, жрецы, впрочем, не говорили. Дочь же выполнила отцовское повеление, но задумала и самой себе оставить памятник: у каждого своего посетителя она просила подарить ей по крайней мере один камень для сооружения гробницы. Из этих-то камней, по словам жрецов, и построена средняя из трех пирамид, что стоит перед великой пирамидой…». Геродот. «История», книга вторая, 126.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС.

В ту ночь Бабакову не спалось. Он ворочался, чтобы уснуть, считал во сне белых африканских слонов, занесенных в Красную книгу, досчитал до десяти тысяч — число, о котором мог только мечтать африканский континент, включал и выключал старый добротный ламповый радиоприемник. Стрелка бегала вверх-вниз по шкале, в ночной деревенской тьме шкала горела словно свеча на столе. Весь мир был как на ладони. В каждом уголке эфира звучала английская, французская, немецкая речь, а русской, как ни странно, почему-то не было. Наконец сквозь вой мощных глушилок Бабаков ухватил Москву. Слов диктора почти не разобрал, так давили станцию, но вдруг глушилка на минутку споткнулась, будто бегун на старте, стало тихо, как утром в колхозном саду, и в этой тишине Антон Иванович Бабаков отчетливо, будто диктор был рядом, сидел у постели, услышал, что в Москве состоялся партийный съезд. Но вновь обрушились на радиостанцию мощные глушилки. Это было как самолет на взлете, как камнедробилка на стройке в конце квартала. Бабаков больше и не пытался уснуть. Стрелка вновь металась вверх-вниз по шкале на всех диапазонах, но напрасно — глушилки победили. Создавалось впечатление, что прямо тут, в Голубых Липягах, у дома Бабакова поставили персональный глушитель, чтобы он никогда не узнал, о чем говорилось на съезде.

На рассвете в окно негромко постучали.

— Откройте! — раздался за окном женский голос.

— Кто там?

— Из газеты.

Бабаков выключил приемник, зашаркал по полу стоптанными холостяцкими шлепанцами. Открыл дверь. Молоденькая девчушка вбежала в комнату. Это была Нина Титова, сотрудница районной газеты. Она тяжело дышала.

— Нина, вы? Что с вами?

— Спрячьте меня поскорее, за мной гонятся.

— Кто?

— Не знаю. Что-то ужасное творится. В городе документы проверяют, в поезде патрули ходят.

Как какой-нибудь опытный конспиратор, она подошла к окну, чуточку отодвинула занавеску и в щелочку посмотрела на улицу.

— Я хвост не привела?

— Какой хвост?

— Вышла с поезда на станцию, всюду дружинники. Я пошла, и за мной кто-то идет. Я — налево, он — налево. Я — направо, он — направо. Я — бегом, он — бегом. Тогда я стала следы путать. Огородами, огородами — и к вам. Больше ведь я в вашем селе никого не знаю. В окно стучу, а вы не открываете.

— Я не слышал.

— Еще бы! Голоса из-за бугра ловите! Вон даже за окном слышно.

Нина еще раз посмотрела в окно.

— Кажется, ушла от погони.

— Да не из-за бугра голоса я слушал, Нина. В том-то и дело, Москву глушат!

— Вы что? В своем уме?

— Сейчас сами убедитесь.

Бабаков включил приемник и погнал стрелки по эфиру.

— Вот средние волны… Вот длинные… Сплошной гул. Никогда еще так не глушили.

— А на коротких?

— Еще хуже.

— Странно.

— Но кое-что мне удалось расслышать. В Москве будто бы съезд был.

— Какой?

— Партийный.

— Ничего не понимаю.

— У вас в городе что-нибудь слышно?

— Откуда? У нас в редакции неожиданно все радиоприемники изъяли. Будто бы на профилактику. А вы какие-нибудь подробности расслышали?

— Нет. Не разобрать. Что-то такое про демократию, гласность…

— Значит, надо еще слушать! — решительно заявила Нина. — Я к вам в колхоз приехала репортаж по молоку делать, но сейчас не до этого. Обождет. Включайте. Минутку, я опять в окно посмотрю.

Нина снова глянула в щелочку, делала она это чисто по-женски, так жены наблюдают за возвращением загулявших мужей: откуда он ночью идет, с какой стороны, кто его провожает. И отпрянула от окна.

— Хвост! — прошептала она. — Стоят! Все-таки привела!

— Ну-ка, ну-ка. — Бабаков выглянул в окно. — И правда, кто-то стоит. И вроде не из местных.

— Что же делать? Я боюсь.

— Не бойтесь, у меня дома не тронут. Давайте слушать.

Но Титова не позволила включить приемник.

— Нет, нет, открыто нельзя! Это опасно. За версту гул слыхать. Надо где-то спрятаться.

— А где?

— У вас погреб есть?

— Есть. На дворе.

— Нет, выходить тоже опасно. Они заметят.

— Ну тогда только под одеялом, — усмехнулся Бабаков.

Они легли рядышком, накрылись одеялом с головой, приникли к приемнику.

— А теперь включайте!

И тут раздался властный стук в дверь. Так умеет стучать только наша милиция.

— Не открывайте, я боюсь, — взмолилась Нина. — Прошу вас, не открывайте.

Резкий стук повторился. Бабаков сказал:

— Дверь вышибут. Вон как барабанят.

Голос за дверью требовал открыть немедленно, настаивал, угрожал.

— Кажется, влипли, — запричитала Нина.

— Что будем делать? Открывать?

— Ладно, откройте и бегом назад. Да приемник спрячьте куда-нибудь подальше.

Бабаков спрятал приемник, повернул ключ в двери и снова юркнул в постель. Вошла милиция.

— Обнимите меня, — попросила Нина. — Крепче! Еще крепче! Целуйте! Да не так. Взаправду. Вот народ, ничего не умеет. Ладно, я сама.

Щупленький малорослый сержант светил фонариком.

— Лежать! Ни с места! Шаг вправо, шаг влево — считается побег. Почему долго не открывали? Москву слушали?

— Какую еще Москву? Мы спали, — кокетливо заметила Титова.

— А вы кто, уважаемая? Кажись, из газеты? Быстро, однако, бегаете. Еще десять минут назад вы были у вокзала, а теперь вроде бы спите. Так что вы тут делаете?

— Объяснить?

— Да. Мы хотим знать, чем вы тут занимались.

Сержант сдернул с них одеяло, но тут же снова накрыл. В некотором смущении сказал:

— Приемника нету… Раздетые… Кажется, мы не вовремя. Значит, аморалка, а не политика? Но это другое дело. Простите, что помешали, товарищи.

И тут Бабаков взорвался:

— Черт побери! Да по какому вы праву среди ночи в чужой дом врываетесь?

— На вас сигнал.

— Какой сигнал?

— Что вы слушаете то, чего не положено.

— Вам-то какое дело?

— Мы в наряде. По всему району мотаемся и все сигналы проверяем.

— Кто вас на это уполномочил?

— Крестный.

— Какой еще крестный?

— Служебная тайна. Ну еще раз извиняемся. Оклеветали вас соседи. Наши вы люди, сразу видно… Зачем вам Москва? Вам и дома неплохо. Вы вон зря время не теряете.

У порога сержантик хихикнул:

— Ну, Титова, ты даешь! А такой тихоней казалась. Недотрога! Прямо этот, как его, синий чулок. А ты вон где? Под одеялом! Да ты не волнуйся, я ни слова. Милиция — могила.

Они ушли, а Нина еще долго сидела на кровати, закрыв лицо ладонями.

— Ой, влипла я! Прощай моя репутация!

Бабаков вскочил и стал названивать по телефону.

— Сейчас разберемся! Алло, райком!.. Молчат. Алло, райисполком! Тоже молчат. Алло, милиция! Ни гугу. Связи нет, что ли?

— Какая странная ночь!

Бабаков вышел на улицу, посмотрел с порога, вернулся, доложил:

— Ого! Провода отрезаны!

Он стал решительно одеваться.

— Вы куда ни свет ни заря?

— В город поеду! Буду жаловаться. Безобразие!

Нина устало зевнула.

— И мне тоже вставать? Ой, как спать хочется!

— А вы поспите. Теперь никто мешать не будет.

— Так ведь репортаж писать надо.

— Утром напишете. Пойдете в правление, там вам главный зоотехник все про надои расскажет. Особых успехов нет. На уровне прошлых лет топчемся. В погребе молоко, позавтракаете. Вкусное, не то что у вас в городе, разбавленное. Ну, спите.

— А можно? А это удобно? В чужой постели?

— Удобно, удобно. Будете уходить, ключ под крыльцо бросите. Спокойной ночи, Нина.

— Простите, пожалуйста, что я заставила вас себя обнимать. И целовать.

Нина вдруг всхлипнула.

— Вы чего это ревете?

— Я первый раз в жизни с мужчиной в постели. Что вы теперь обо мне подумаете?

Бабаков рассмеялся. Заявил, что готов с ней под одеялом хоть всю жизнь… слушать приемник.

— Ну спите, спите. Закрывайте глаза, руки под щеку. Быстро! Мне идти надо.

— Поцелуйте меня, — улыбнулась Нина.

— Зачем? Опасность миновала, — захохотал Бабаков.

— Чтобы уснуть. А вы что подумали? Меня мама всегда на сон грядущий целовала.

Бабаков поцеловал ее в щеку, погладил по голове, посидел, дожидаясь, пока она уснет, попытался расправить вихор у нее на затылке, но вихор упрямо сворачивался вновь, как колючий еж в момент опасности. Скоро Нина и в самом деле уснула, словно ребенок у ласковой матери. Он встал, на цыпочках вышел.

Бабаков выжимал из газика все, что тот мог дать после десятилетней эксплуатации. Плохая грунтовая дорога бросала машину как крошечное судно в могучий шторм — то выносила вверх, на гребень бугра, то бросала в бездну ямы. В город он поспел как раз к открытию газетных киосков.

Корж приходил на работу раньше всех, вычитывал гранки, смотрел новый макет, согласовывал по телефону с райкомом все сомнительные места. Когда Бабаков вошел к нему в кабинет, Корж что-то ожесточенно писал и рвал написанное. Но гостю обрадовался.

— А, Бабаков! Входи! Ну как дела в колхозе?

— Засыпали в закрома миллион обязательств.

— Продовольственную программу выполните?

— Если не помрем с голоду. Вася, скажи, что же это на свете творится?

— А что?

— Ты в Москве давно был?

— Давно.

— И ничего такого особого не слыхал?

— Да о чем ты, чудак? — насторожился Корж.

— Понимаешь, ночью мне не спалось, вертел приемник. И вдруг сквозь вой глушилок знаешь что услыхал?

— Что?

— Съезд был.

Корж испуганно заморгал белесыми, как типографский свинец, глазами, приложил палец к губам:

— Тссс… Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал. Би-би-си небось правду клевещет?

— Нет.

— «Голос Америки»?

— Москва!

— Советую об этом не распространяться, а то уже один такой загудел. Далеко от Москвы.

— За что?

— Тоже Москву слушал.

— Что же делается, Вася? Я утром бросился к киоску, центральных газет нету. В гостинице телевизор включил — только местные передачи да фильм «Кубанские казаки». Может, все-таки был съезд? Скажи как на духу.

Редактор убедился, нет ли кого за дверью, закрыл ее на крючок, зачем-то опустил жалюзи на окно, а после этого зашептал заговорщицки Бабакову в ухо:

— Был! Но это строго между нами.

— Почему же скрываете? Что происходит, в конце концов? Перемен боитесь? И скажи мне честно, кто такой крестный?

Корж гневно сгреб гранки в кучу.

— Антон, послушай добрый совет. Ступай к себе в колхоз и не возникай. Чего ты ерепенишься? Живи по-древнеримски: слушай, смотри и молчи. У них такой жизненный принцип был, возведенный в кредо. Ну вроде нашего: сопи в тряпочку. А кто возникал, того чик — и нету. Чему тебя я всю жизнь учил? Сопи в тряпочку.

— Да, уж учили нас очень оригинально. Маркса мы учили по Энгельсу, Ленина — по Сталину, Дюринга — по «Анти-Дюрингу». И в конце концов отучили думать.

Корж стукнул своим интеллигентным кулачком по столу, но грохота не получилось, звук был какой-то неубедительный, нестрашный.

— Ну и правильно! Хватит думать! Пора работать! Ступай! Я занят! Мне гранки читать надо, а тебе коров доить.

Бабаков вышел на улицу. Чутье подсказывало, что он никакой информации не выудит, если пойдет в райком или милицию, лишь навлечет на себя подозрение. Решил звонить в Москву. По случаю раннего часа почта была пустой, за стеклянной загородкой сидела служащая с вязанием. В его сторону она даже не посмотрела. Наменяв у нее пятнадцатикопеечных монет, Бабаков вошел в кабину. В столице жила его родная сестра. Он набрал ее номер.

— Алло! Москва! Привет, сестренка! Как жизнь? Как дела? Не болеешь? А ребятишки? Ну и слава богу! Да ничего, ничего. У меня все нормально. Железно! Железно, говорю! Живем за железным занавесом! Как, как… Потом объясню, при встрече. Не телефонный разговор. Ты мне вот что лучше скажи, какие у вас новости в столице? Что на съезде было? Перемены? Какие? Алло! Алло! Не слышу! Алло!

Работница почты меланхолично, не отрываясь от вязания, бросила:

— И не услышишь!

— Куда Москва делась? — заорал Бабаков.

— Кабель порвался.

— А когда починят?

— Неизвестно.

— Безобразие! Мне с сестрой надо потолковать.

— О чем?

— Ну вообще… О здоровье… О племянниках… У нее трое ребятишек.

— Врешь, не о том!

— А о чем?

— Сам знаешь. Нежелательные разговоры ведешь.

— Подслушивала?! — взъярился Бабаков. — Кто велел?

— Кто, кто… Крестный!

— Не томи ты душу, скажи, кто он, этот крестный?

— Ишь, Штирлиц какой! Не дура, не проболтаюсь. Чего ты во все нос суешь? Гляди, прищемят!

— А если я письмо пошлю, дойдет?

— Куда?

— В Москву.

— Не дойдет. Твое не дойдет.

Через полчаса Бабаков стоял у кассы железнодорожных билетов и требовал один билет до Москвы. Кассир его не поняла:

— Какой такой Москвы?

— Вы что, не знаете?

— Сейчас глянем. Не значится такая станция. Наверное, мелкая.

— Столица! — рявкнул Бабаков.

— И поезда такого нету.

— Вы что! Ходил ежедневно. Фирменный.

— Отменен.

— Ну дайте через Владивосток.

— Нету.

— Тогда через Ригу или Воркуту!

Ему терпеливо толковали, что поезда вообще не ходят, что рельсы сломаны, а мосты рухнули, что на ремонт потребуется много лет. И окошко захлопнулось.

Касса авиационных билетов была в двух шагах, там ему объяснили, что рейс на Москву снят вплоть до особых указаний по непогодным условиям столицы и что вообще теперь для поездки требуется виза.

— Какая виза?

— Выездная, — был ответ.

— А разве Москва за границей?

— Да, за границей нашей области. Сперва получите визу, товарищ.

— А дадут?

— У вас жена и дети есть?

— Нету.

— Значит, не дадут. Положено заложников оставлять. Да, вы не выездной, это сразу видно.

Бабаков в ярости стучал в кассу кулаком, пинал ногами, но окошко больше не открывалось.

Бабаков накупил побольше сигарет в дорогу, заправил бензину полный бак, да еще в запас канистру налил, неизвестно, как будет в дороге с бензином, путь неближний. Выехал на московскую трассу. Но не прорвался. На самом выезде из города поставили шлагбаум, а рядом с ним стоял тот самый щупленький неказистый сержант, устроитель ночного шмона в Голубых Липягах. Сержант строго поднял жезл:

— Стой!

Скрипнули тормоза. Бабаков выключил двигатель, но из машины не вышел. Сержант подошел сам, приложил руку к фуражке:

— Опять вы, Бабаков? Куда путь держим? В Москву?

— Ну это мое дело!

— Нет, не твое, а мое, наше общее. Значит, по телефону не дозвонился, письмо не дошло, поездом и самолетом не удрал, теперь на машине прорваться хочешь? Эх, Бабаков! Плохой ты патриот. Неужели ты можешь изменить нашему району? Нашей земле, рекам, озерам, лесам, прудам, недрам?

— Леса, между прочим, вырубили, реки сгубили, а недра распродали.

— Вот все ты видишь в черном цвете. Да, от рек остались одни болота, а от леса одни пеньки, но это наши родные пеньки, и на них молиться надо. Да для меня любой пенек дороже чужого развесистого баобаба. Тебе этого не понять. Ты — предатель! Оборотень! Диссидент! Антисоветчик! Возвращайся в свои Голубые Липяги и не рыпайся. Живо в машину! Еще раз появишься на моем пути — арестую! Въезд и выезд из района запрещены. Эпидемия! СПИД!

Здание райкома, пожалуй, единственное заметное здание, что построила в райцентре новая власть. Легкое, воздушное здание из стекла и бетона, отделанное армянским туфом и уральскими самоцветами, оно особенно смотрелось в контрасте с плешивой, вросшей в землю, как пень, школой земской постройки. Не хотелось Бабакову идти к первому секретарю Плюсову. Не любили они друг друга, вечно конфликтовали, спорили, подначивали. Впрочем, начальство особенно не подковырнешь — ты ему цитату, он тебе ссылку… в самый плохой колхоз.

Плюсов сидел в кресле, от которого тянулись шланги к какой-то сложной медицинской установке. Качались стрелки на приборе, звенел зуммер, на табло горело слово «печень». Бабаков с интересом осмотрел установку. Вежливо спросил:

— Что, здоровье шалит?

— Да вот… На искусственную печень посадили врачи.

— Долго прожить хотите?

— Не просто прожить, а на благо вверенного мне района. Я уже давно не для себя живу, а для народа.

— Народ перебьется. Идите на пенсию. С удочкой у пруда печень мигом в норму войдет.

— Какая пенсия? Ты что, порядка не знаешь? У нас как заведено? Шестьдесят исполнилось, дают повышение. А потом снова через каждые пять лет, а после семидесяти через каждые три года. Но если трахнет инфаркт, то через год, а после третьего инфаркта — через месяц. Мне семьдесят, три инфаркта у меня было, теперь только рост начнется. Ну, слушаю тебя, Бабаков. Зачем пожаловал?

— На днях от вас сразу две директивы пришло: одна требует сеять пшено, а другая просо.

— И что же вы сделали?

— Обе выполнили. Не могу я так больше жить. Одно мне надо указание: жить без указаний. И такое я согласен хоть каждый день получать.

Плюсов прошелся по ковру из угла в угол, шланг волочился за ним как хвост.

— Небось слушал ночью Москву?

— Пытался, — признался Бабаков.

— Страшные вещи говорят. Брр… Мороз по коже.

— Что, и вы слушаете?

— У меня допуск.

— Так был съезд или нет?

— Не было! Нет! И не будет! Понял? Заруби себе на носу: не было! Мы вам, понимаешь, социализм построили, на блюдечке подали. Вот вам и реальный, и развитой, и зрелый. Ешьте какой хотите. Уже бы и коммунизм построили, если бы не началась борьба с приписками. Спустили бы вам его сверху в директивном порядке, никуда бы не делись. Объявили бы по телевизору, что с завтрашнего дня коммунизм, и все! И не пикни. А теперь раскричались: «Хватит строить, пора перестраивать!» И какие же вы будете? Нереальные? Неразвитые? Незрелые? Не дам! Пока жив, не дам развалить то, что вот этими руками по камню собирал.

Плюсов споткнулся о шланг, чуть не упал, выругался смачно, вернулся в кресло и уже его больше не покидал.

— Мне вызов пришел, в Москву, на семинар по животноводству.

— Не поедешь! С Москвой у нас все контакты прерваны. В Париж пустил бы, а в Москву нет. Строго между нами, но есть у меня мечта, да, да! Мечтаю я о самостоятельном государстве.

— Где?! — ахнул Бабаков.

— Тут! В пределах нашего района. Посреди России.

— Государство в государстве, как Ватикан? — в ужасе спросил Бабаков.

— А когда отделимся, в ООН вступим.

— В ООН?!

— А что? Люксембург много меньше нас, а член. Примут! Хочешь быть нашим полномочным представителем в Организации Объединенных Наций? Барахла накупишь.

— Спасибо, не желаю. Да как же мы жить будем без столицы?

— Мы будем столицей! Мы! Периферия!

У Бабакова медленно закипало в груди. Он уже еле себя сдерживал, чтобы на наорать на начальство.

— Да, все у вас прекрасно. На словах. А вон у меня в колхозе уже коров доить некому. Уже солдат присылают. Командуют им: «Становись! Равняйсь! Под корову шагом марш!» А в третьей бригаде вообще умора! Вместо пшеницы вырос урожай пустых бутылок. Когда сеяли, механизаторы бутылки в землю бросали. Й вот теперь целое море посуды по 0,5. В нашем черноземе уже ничего, кроме бутылок, не растет. Сгубили матушку-землю интенсивным земледелием. Стоят бутылки целехонькие, с неотбитыми краями. Ветер дунет, малиновый звон идет. Сдаем их, на это и живем. Все ларьки завалили, уже не принимают.

— Я слышал, ты сбежать хотел?

— Не могу! — заорал Бабаков. — Не могу я тут больше жить! Нечем дышать. Любая живая мысль давится в зародыше. Все продается и покупается. Одолели дураки, подхалимы, карьеристы, чиновники. Жить в таких условиях — предательство перед жизнью!

— У тебя, говорят, родственники за границей?

— Где?!

— Сестра в Москве. Да, строптивый ты, Бабаков. Ой, строптивый! Ты мой противник. Идейный враг, понял? Но если честно, я тебя уважаю. С тобой можно воевать, сражаться, искать истину. А остальные подчиненные так, трава. Цыкни на них, сразу хвосты прижмут. Вот Корж, например, редактор. Да с ним в любую кугу угодишь. Любых дров наломаешь. Самую прямую линию искривишь. Потому что он всегда за, любую сверху глупость принимает как указующий перст. И знай: нет плохих начальников, есть плохие подчиненные. И все же излишняя строптивость тебе мешает. Вот тебе говоришь: сей пшено, а ты сеешь просо. Да еще назло мне большие урожаи снимаешь.

— Что сеять, не от строптивости зависит, а от предшественника. Так меня в СХИ учили, — усмехнулся Бабаков.

— А твой предшественник всегда меня слушался.

— И колхоз развалил. Сами же его и выгнали.

В этот момент вбежала испуганная секретарша:

— Крестный! ЧП! Они угнали поезд!

— Кто?

— Люди! Связали машиниста, сели и уехали! В Москву! Полный поезд! Битком!

— Так ведь рельсы разобраны!

— Они починили!

— Какие мотивы бегства? Политические?

— Нет, за колбасой.

— Догнать!

— Гнались на дрезине, не догнали.

— Ток выключить!

— Выключили! Они вылезли и стали поезд вперед толкать. Ушли! Да вы не волнуйтесь! Это они только на субботу и воскресенье, как всегда. В магазинах отоварятся и сюда вернутся.

Вбежал Корж, покосился на сидящего Бабакова: дескать, можно ли докладывать при постороннем? Плюсов приказал:

— Говори!

— Они угнали самолет! Прямо с аэродрома! Улетели! — с дрожью в голосе отрапортовал Корж.

— Куда?!

— В Москву! За детской обувью! За шапками! За зубной пастой! За сахаром!

— Погоню организовали?

— Два реактивных истребителя за ними послали.

— Ну и как?

— Тоже не вернулись.

Бабаков пошел к двери.

— Постой, ты куда, Бабаков? — спросил Плюсов.

— А мне все ясно. Так вот кто, оказывается, крестный!

И Бабаков вышел. Он понял, что на пути у партии стала партия.

Глубокой ночью по лесу крались двое. Мужчина нес на спине рюкзак. Шли осторожно: ухнет филин, треснет под ногой сухая ветка — они сразу к дереву прижмутся и друг к другу, в тьме растворятся. На лесной поляне двое остановились. Путь преградила колючая проволока, пограничный столбик, под фонарем висела табличка: «Граница района. Вход и выход запрещены!» Бабаков шепнул Нине (это были они):

— Все, зоне конец. Посидим покурим.

Нина положила ему голову на плечо, закрыла глаза.

— Устала? Еще бы! Всю ночь идем. Спасибо, что проводила. Дальше тебе нельзя. Опасно.

— Значит, уходишь?

— Ухожу.

— И не страшно? Ведь заклеймят, когда хватятся. Невозвращенцем тебя объявят.

— Отречешься, Нина?

— Никогда!

— Ты квартиру ждешь. Не дадут, — улыбнулся Бабаков.

— Обойдусь.

— Ишь, границу устроили, негодяи! И табличка, и песочком посыпано, чтобы каждый след на виду. Это им даром не пройдет. Я об этом в Москве тоже скажу.

— А когда вернешься?

— Уверен, что скоро. В столице я буду стучаться во все двери, бить во все колокола, но прорву железный занавес.

— Ой, нелегко! — вздохнула Нина. — Железные занавесы, они ведь не только на границах, но и в душах, умах.

— Вернусь, свадьбу сыграем.

Бабаков встал, взял рюкзак:

— Пора. Светает. Я пошел.

— Иди, я тут постою. Если что, отвлеку погоню. На себя возьму.

— Ты что! Тебя схватят.

— Скажу, что собирала грибы.

— Какие ночью грибы?

— Ну ягоды.

— Не хочу я тебя в эту историю впутывать. Я сам. Уходи! Уходи немедленно! Домой! Я жду! Я требую!

Нина поцеловала его, а потом для верности перекрестила.

— Ради бога, осторожно. Эти метры самые опасные.

— Убирайся!

Титова попятилась назад, спряталась в кусты, а Бабаков пополз через «границу» по-пластунски. Вдруг взвыла сирена. Титова выскочила из кустов.

— Антон, что такое?

— У, черт… Провод задел. Сигнализацию.

— Вперед, Антон! — закричала Нина. — Только вперед! Изо всех сил!

Бабаков набросил ватник на проволоку, перелез через нее, растворился в ночи.

Странный объект спешно строился в райцентре. На его возведение были брошены все силы, сняли технику и людей с коровников, птичников, свинарников, даже с жилья. Вкалывали день и ночь в поте лица. Никого к объекту не подпускали. Даже строители не знали, что они возводят. Строили и сами не знали, что строили, так было все секретно. Сделали быстро, а когда уехали краны и машины и пришли жители райцентра, чтобы взглянуть на новостройку, то вообще ничего не увидели. Было тут голое, пустое место, даже земля уложена аккуратно, будто не была тронута экскаватором. Так никто и не догадался, что построен подземный бункер, а в нем сауна. Следующей ночью сюда, опять же тайком, приехали машины, но уже не со стройматериалом, а с дефицитом. В бункер несли круги копченой колбасы, коробки со сливочным маслом, тащили рыбу с каким-то забытым названием, такую огромную, что держать ее приходилось с двух сторон, как бревно. С величайшей осторожностью катили бочку с кетовой икрой, доставили вина и дорогие коньяки, дубленки, импортные сапоги, какие-то экзотические свертки, коробки, где было написано не по-нашенски. А потом прибыли черные лимузины, из них вышли Плюсов с приближенными, спустились в бункер. Были они хмуры, чем-то опечалены, немногословны. Но увидели мягкую мебель, ковры, холодильники, хрустальную посуду в сервантах, и разом оттаяли их сердца. Прибывшие разделись, завернулись в простыни, сели на полки с березовыми вениками в руках.

— Все в сборе? — спросил Плюсов. — Наливай! Помянем! Хорошие были люди.

Директор самого престижного в районе магазина наполнила рюмки чем-то золотистым, в тарелки половником наложила из бочки икры для закуски.

— Прошу встать, товарищи! — сказал Плюсов. — Итак, мы с вами собрались в этом бункере, чтобы умереть. По поступившим ко мне оперативным данным к нам едет из Москвы поезд с комиссией, летит самолет с ревизорами и плывет пароход с прокурорами.

Раздались голоса:

— Ой, большой шмон! А все ты, Корж! Ты Бабакова упустил!

— Титова обманула. Сказала, что она одна гуляла, — оправдывался Корж.

Его брали за горло:

— А ты и поверил девке, растяпа! Надо было погоню организовать. Группу захвата в столицу послать.

— Да посылали, — отмахнулся Корж. — Не нашли. Бабаков внешность сменил. Наклеил бороду и усы.

Больше всех налетала на Коржа заведующая сауной, как говорили злые языки, пассия Плюсова. Она орала:

— Вон из бункера, Корж! Предатель! Ты своего дружка нарочно через границу пропустил. Пожалел! Ну признайся, пожалел? Ведь за одной партой сидели, голубей вместе гоняли! Так ведь?

— Простите… Пощадите, — лепетал Корж. — Я хочу умереть вместе с вами. Ведь всю жизнь с вами! И в культ, и в эпоху волюнтаризма, и в застой, и в другие времена. Впрочем, других не было.

— Ты наши некрологи опубликовал? Успел?

Корж подал газеты:

— Да, вот они. Я вас всех похоронил, как вы велели.

— Молодец! Простим его, может, товарищи? Наш он все-таки человек, хоть и интеллигент. Из того же котла налитый.

Чеканя шаг, вошел щуплый сержант, сообщил:

— Докладывают наши. Противник взял почту и телеграф.

Плюсов схватился за сердце:

— Ой, а мы не успели спрятать перехваченные письма и телеграммы. Лекарствами для меня запаслись?

— На всю жизнь! — был ответ.

— Батарейки есть?

— Целый комплект.

— А как с провиантом? На сколько лет запас?

— Хоть на сто!

Снова вошел сержант, козырнул.

— Докладывают наши. Пал вокзал.

— Это уже осада! — покачал головой Плюсов. — Бункер осаду выдержит? Сколько тут можно париться?

— Хоть до посинения. Целую историческую эпоху пересидеть можно, — обнадежила банщица.

Вернулся сержант.

— Сдался рынок!

Лица омрачились. Пал рынок, последний оплот! А ведь там больше всего своих людей было! Плюсов опять встал и заговорил как-то особенно торжественно:

— Итак, некрологи опубликованы. Нас, по существу, нет. Мы умерли. Временно, конечно. Мы с вами переходим на нелегальное положение, товарищи. Пересидим в нетях, ляжем на дно, затаим дыхание. Сейчас что главное? Выжить! Начинается эпоха выживания. А когда она кончится и все пойдет как и прежде, мы вылезем из бункера и скажем: «Здравствуйте! Вот и мы. Отдайте нам нашу власть!» Мы живучие, как тараканы. Мы не прощаемся.

— Мы вернемся! — поддержала свита.

— А когда вернемся, от каждого ответ потребуем, что они там, наверху, без нас делали? Как себя вели? О чем говорили? О чем молчали? Среди них останутся наши люди. Они донесут.

Вошел сержант:

— Прибыл первый поезд из Москвы. С ним вернулся Бабаков. Его встретили с цветами. Понесли на руках по городу.

Плюсов приказал нажать кнопку пульта. На табло загорелось слово «Сердце». Машина действовала безотказно. Маде ин Джапан!

— Будем закругляться, — заявил Плюсов. — Радио и телевизор отключили? Не хочу ничего знать и слышать! Никаких вестей с того света!

— Все отключено! Как в могиле, — сказала банщица.

— Давай пар! Да хвойного экстракта подкинь, не жалей!

Засвистел, заклубился пар, размылись контуры предметов, в тумане все стало слегка нереальным. Все расселись по полкам, стали с ожесточением хлестать себя и друг друга вениками.

ПОТЕМКИНСКАЯ ДЕРЕВНЯ.

Князь Потемкин, молодцевато каблуками стуча, по ступенькам мраморной лестницы вбежал, анфиладой бесконечных комнат царского дворца прошествовал. Был он высок ростом, красив и своим единственным глазом глядел в оба. Унизанную бриллиантами шляпу свою он передал у входа адъютанту, столь тяжела она была, что гнулась шея.

Князь покашлял в дверь императрицыных покоев.

— Войди, князь! — послышался из-за двери голос.

— Войди, князь! — дурачась, ответствовал Потемкин точно тем же голосом.

Недоброжелатели, митрополит Платон в частности, уверяли, дескать, своим возвышением Потемкин обязан умению подделываться под голос государыни, чем смешил ее до слез, но не будем слушать недоброжелателей.

Стремительно войдя в дверь, Григорий Александрович швырнул на ковер шубу черного меха, к ручке припал.

Царскосельская Минерва приняла его со своей всегдашней улыбкой, сидя за маленьким выгибным столиком в белом гродетуровом капоте и немного набекрень чепце.

Ласково протянула руку, указуя на стул против себя, проронила:

— Садись, князь.

С поклоном изящным он подал ей плод ночных трудов своих (глаз не сомкнул!) — проект записки: «Об государственном оптимизме, на пользу отечества проистекающем, и о вреде пессимизма и скептицизма как таковых».

Царица бегло пролистала: князь проводил мысль, что скептицизм и пессимизм Россию к добру не приведут и могут ее дальнейшее плодотворное развитие притормозить.

— Это отчего же? — воскликнула Екатерина II.

— Как же, матушка! Пессимизм — суть неверие в будущее, а в оное державы нашей верить должно неукоснительно денно и нощно, в хорошую погоду либо плохую. А от неверия проку мало. Всякие нытики да хлюпики нам не по пути.

Екатерина проект захлопнула с улыбкой.

— Ведомо тебе, князь, чем оптимист от пессимиста отличие имеет?

— Чем, матушка?

— Пессимист хнычет да слезами заливается: «Ну и жизнь, хуже быть некуда», а оптимист супротив стоит и бодро утверждает: «Может быть хуже».

Потемкин зашелся хохотом, заколыхался всеми своими телесами, ох, остра умом государыня! Вот уже благополучно из царства красот по возрасту возвратилась, лучшие годы у нее природа отняла, а ум остался, да еще какой! Мигом самую суть любого прожекта уловит, да так повернет, что тебе самому яснее станет. Нет, не зря он бросил к ногам этой женщины жизнь свою целиком и без остатка, не зря холостым остался. Она этого стоила, даже если бы не была государыней. Сильно они когда-то любили друг друга, но с возрастом чувства остыли, лишь осталась любовь к отечеству.

На дворе шел 1784 год. Ей было 55 лет, он был только на десять лет моложе. И все-таки казался ей мальчишкой. Казалось, еще только вчера покинул он с матерью мелкое поместье свое под Смоленском и прибыл в Москву. Вынашивал тогда Григорий честолюбивые замыслы: лелеял проект — скупить множество домов за Яузой, поставить их один на другой, дабы получилось одно здание, но огромное-преогромное, этакая Вавилонская башня, самих небес достигающая, чтобы можно было ухватить бога за бороду. Здание то высочайшим в мире быть должно, иначе рук пачкать не стоит, и вящей славе России служить исправно. Этим строительством, по мнению юного Потемкина, он убивал сразу двух зайцев: Москва белокаменная от множества маленьких убогих домишек избавлялась, а еще — достопримечательность приобретала. На дом тот из-за тридевяти земель глядеть приедут любопытные человеки, опять же к государственной пользе — прибыль в казну рекой польется, будут глядеть людишки и охать, а сам Потемкин станет вокруг того дома важно расхаживать и время от времени, льстя самолюбие, приезжих вопрошать:

— Кто ж такой дом возвел?

А народ отвечать станет:

— Сам Потемкин выстроил.

— Тот самый?

— Ага.

И вот теперь он сидел перед царицей, увешанный бриллиантами, ее любимец Григорий, избалованный славой Потемкин, фельдмаршал, президент военной коллегии, генерал-губернатор Крыма и главнокомандующий Черноморским флотом (всех постов, званий и регалий не перечислишь!), самый недюжинный из ее помощников и способный администратор, богач, который не имеет стола, кроме своих колен, другого гребня, кроме своих ногтей, всегда лежит, но не предается сну ни днем ни ночью, беспокоится прежде наступления опасности и веселится, когда она уже настала; несчастен оттого, что счастлив, любит бога, но сатану почитает гораздо более, одной рукой крестится, а другою ласкает женщин, принимает бесчисленные награды и тут же их раздает, больше любит давать, чем платить долги, говорит о богословии с генералами, а о ратных делах с архиереями…

Царица встала. Прочь воспоминания! Видно, она стареет, если им предается. Займемся делами. Она сняла с лица улыбку.

— Вот что, князь. Намереваюсь я совершить вояж на юг, в новоприсоединенные земли.

Потемкин вздрогнул от этой новости и тут же стал отговаривать ее от такой затеи. Но с перепугу все никак не мог найти убедительные причины.

— Не езжай, матушка, не надо!

— Почему, мой друг?

— На юге… холодно.

— Здоров ли ты, мой друг? Как это, на юге холодно? Юг — благословенный край. Фрукты, вино, солнце. У меня будет отпуск. Я столько лет не отдыхала.

— Но если не холодно, то, значит, там слишком жарко. А скорее всего, там и холодно и жарко. Одновременно. И охота тебе, матушка, в такую даль плестись! Хочешь отдохнуть и развлечься — в Павловск езжай, и под боком, и красотища неописуемая. Одни парки и дворцы чего стоят. Мильоны!

— И все-таки, пожалуй, я съезжу на юг.

Потемкин еще сумрачнее стал.

— Скажи честно, матушка, недоброжелателям моим поверила?

— Каким?

— Что жалеют о бородах, еще Петром I сбритых. Знаю: они тебя науськивают, дабы ты ехала и самолично в неисправности моей администрации убедилась. А ведь я недосыпаю, недоедаю. Все о благе государства Российского пекусь, преумножению твоей славы, матушка, забочусь. Крым тебе присоединил, Херсон построил, Севастопольскую гавань соорудил, флот на Черном море основал. А в армии какие преобразования: косы-шляпы, клапана, обшлага у солдат отменил. Завивать, пудриться, плести волосы, букли — солдатское ли сие дело? У них камердинеров нету!

— Спасибо, князь, за все. И за Херсон благодарствую, думаю, со временем вторым Амстердамом станет. И за флот кланяюсь, и за армию. Но слухи ходят, дескать, поставлен флот спешно и частью из негодного материала. А в первую бурю пойдет ко дну.

Вперед забегая, отметим, пророческие те были слова, так оно и случилось: флот русский почти целиком погиб в шторм, когда биться с турками вышел.

— Пустое болтают. Край южный стал цветущим. Многосторонняя и неусыпная моя деятельность.

— Наслышана об этом, светлейший князь. Но вот говорят, что мильоны, истраченные тобой на администрацию, оказались далеко не выгодною капитализациею. И присвоил ты немало.

— Клевещут! Чист перед тобой!

— Вот приеду, все на месте проверю. И отчета об истраченных тобой мильонах потребую.

Долго спорили, что это будет: инспекторский смотр или ревизия? Потемкин возражал против этих слов, поэтому было избрано слово более благозвучное, а именно «путешествие», каковым и вошел в историю визит императрицы на юг России в 1787 году.

Однако Потемкин просил отсрочить отбытие на чуть-чуть, скажем лет на 10—20.

— Ого! — хитро улыбнулась царица. — Доживу ли я, князь? Нет уж, братец, отбудем, когда я укажу. И как можно скорее.

* * *

Путешествие состоялось лишь три года спустя. Потемкин получил время, чтобы подготовить управляемый им край и показать его Екатерине в выгодном свете.

В 11 часов утра 2 января 1787 года императрица с камер-фрейлиной Анной Степановной Протасовой выехала из дворца при пушечной стрельбе с Адмиралтейской и Петропавловской крепостей. Остановились у Казанского собора, где императрица приложилась к иконе, облобызала крест, потом села опять в карету, приказав ехать через Обухов мост по земляному валу. В пути ее спутники в карете постоянно менялись, но всегда при царице оставались трое: Протасова, Дмитриев-Мамонов и Нарышкин.

Императрица была в длинном суконном кафтане на меху со шнурками впереди, на голове высокая соболья шапка. В этом костюме крепостной человек Потемкина, самоучка-живописец Шибаев, и написал ее портрет.

С нею следовало 20 лакеев, 2 метрдотеля с поварами, мундшенк, тафельдехер, два скорохода для экстренных сообщений и два арапа.

Императрица везла для подарков золотых и бриллиантовых вещей ценой на 197 тысяч рублей: для губернаторов предназначены были табакерки и перстни ценой от 1600 до 2700 рублей, для вице-губернаторов от 1200 до 1400 рублей, для губернских предводителей подарки были подешевле — от 90 до 100 рублей, для городничих и исправников табакерки, часы и перстни от 180 до 300 рублей. Обойдутся!

Сухопутным путем царице предстояло следовать через Великие Луки и Смоленск в Киев, где по вскрытии Днепра ото льда предполагалось пересесть на галеры да плыть в новоприсоединенный Крым.

Движение возков было плавное и покойное, как у гондол. По обеим сторонам дороги горели смоляные бочки и костры из хвои, освещая путь. Рядом с возком царицы скакали верховые с факелами. Ехали при колокольном звоне. Повсюду толпился народ, желая увидеть матушку-государыню. Купечество подносило хлеб-соль. Мещане бросали цветы под ее возок. Люди швыряли в воздух шапки и не спешили их надеть, несмотря на сопутствующие холода. Морозонеустойчивые иностранные дипломаты занимали три кареты, внутри обитые желтой кожей для тепла, на ногах у них были меховые шапки, и все равно послы крепко мерзли.

29 января прибыли в Киев с золочеными куполами церквей на высоких горах, где ее встретил Потемкин. Салютовали войска, гремела полковая музыка, никли в преклонении штандарты. Прогремел 71 выстрел с Печерской крепости.

Льды держали ее в Киеве три месяца. Потемкин тому втайне радовался. Выиграть время! Любой ценой! Пока Синельников — правая рука князя — наведет на южный край лоск да глянец.

27 марта, в страстную субботу, Днепр против Киева очистился, императрица вступила на специально выстроенную для нее по древнеримскому типу роскошную галеру «Днепр», а Потемкин занял предназначенную для него галеру «Буг». Путешествие по Днепру на юг началось. Галеры отличались огромными размерами и богатством убранства. Гребцы были подобраны молодец к молодцу, прекрасны собой и лицом, на правой стороне сидели брюнеты, на левой блондины. Флотилия имела очень величественный вид, если учесть, что со всех сторон шлюпками да челноками была окружена. Для иноземных послов ловкий Потемкин выстроил специальную галеру, окон не имеющую и без навесов на палубе, сообразуясь с расчетом, что иностранцы без окон поменьше недостатков разглядят, а при отсутствии тентов долго на палубе не пробудут и оттуда также ничего не узрят.

«Хорошо бы им глаза завязать да уши воском залить, а уж тогда пускай себе путешествуют, — мечтал Потемкин. — А то эти иностранцы вечно в каждую дырку свой длинный нос суют и всюду одно худое зрить тщатся. Я этих прохиндеев знаю».

Свою галеру без окон увидав, послы вопросили: тюрьма ли то либо корабль? — и жалобу Екатерине принесли. Та распорядилась окна соорудить. Выполняя ее указ, Потемкин окна соорудил, но меньше, нежели на других галерах, так что послы принуждены были глядеть в них по очереди, чуть ли драки у иллюминаторов не устраивая.

Плыли не спеша. В особливо живописных местах изволили причаливать, прогуливаться, из пушек стрелять. Казаки проводили свои маневры, дабы императрице мощь потемкинского гения, сделавшего уклон в пользу конницы, продемонстрировать. Бравые казаки громили с ходу любого супостата: турецкого, прусского, аглицкого и прочих — к вящей славе русского оружия. На маневрах любого супостата победить — раз плюнуть. Впрочем, Екатерине молодцеватые казаки нравились, она махала им августейшей ручкой. Однако число казаков было меньшим, чем ожидалось.

— А где еще пять полков, о которых ты, князь, мне письменно свидетельствовал? — по окончании смотра императрица спросила. — На плацу я их не вижу. Где они? В лагере? Почему ты их не вывел?

— Их нельзя вывести, матушка, — сказал Потемкин.

— Почему?

— Они на бумаге.

— Ты хочешь сказать, что они лишь числятся. Ну и как они там маршируют… на бумаге?

— Отменно, матушка. Мчатся ровными рядами. Интервал, дистанция — все соблюдено. Аллюр три креста. Господа офицеры впереди. Знамена на ветру вьются. Враг дрожит и с позором бежит.

— Фантазер! — оборвала императрица. — Однако потрудись объяснить, зачем эти части, в бумажном состоянии находясь, отмобилизованными числятся, а средства на их содержание ты аккуратно из казны получаешь?

— Военная хитрость, матушка. Эти части на бумаге пострашнее натуральных будут, потому как дислокация реальных частей врагу виднее, все их слабости и недостатки как на ладони, ведь повсюду шпионы и агенты кишат, зато фиктивные части приводят супостата в недоумение: мы об их существовании сообщили, а где они, как они, чем вооружены, каков боевой дух их, враг не знает. Ну, как это сильные полки, с которыми шутки плохи? Шпион их ищет, по всей России шарит, доискаться не может, а они хитро у меня на бумаге запрятаны. И покуда враг их не найдет, нас остерегаться будет и войну не учинит. Такова стратегия. Эти полки наша гордость и надежда, матушка. Они сильнее прочих. Пока они у нас есть, можешь спать спокойно.

— А зачем же в таком случае ты на эти войска деньги из казны берешь? — проворчала императрица.

— Для секретности. Не получи я денег, сразу все агенты догадаются, что этих частей нету. Я, государыня, хочу тебя об увеличении этих ассигнований вдвое просить.

— По какой такой причине?

— Дабы враг знал, что секретные части мои растут и крепнут…

Императрица смеяться изволила, грозила ему пальцем, но была незлобива, и плохое настроение ее улетучивалось ввиду прекрасных весенних погод, она выражала похвалу благорастворенному воздуху и вообще теплому климату. Подолгу часами простаивали они с Потемкиным у самого борта, любуясь всем окрест. Порой от полноты чувств она проводила дланью по его волосам, зная, что ему это нравится. Как-то выразила сожаление, что на холодной Неве, а не на берегах Днепра выстроен был Петербург.

Потемкин сразу спохватился:

— А что, матушка, перенесем сюда столицу? Погрузим дворцы да храмы на петербургские телеги и вмиг перетащим. Чего тебе там мерзнуть и лихорадиться? Да и ко мне поближе.

Днепр был широк, глубок, величав. Закаты были спокойные, тихие и чуточку грустные. Солнце всходило на востоке, а садилось на западе и никогда наоборот, в природе был образцовый порядок. Глядя на уходящее в тартарары солнце, императрица вздыхала:

— Ах, если бы крепостное право на Руси отменить. Как далеко бы наша Отчизна шагнула!

— И отмени, матушка, — подсказывал Потемкин.

За эту подсказку единомышленник и прогрессивно настроенный человек получил еще 500 душ крепостных. Пока шла территория Малороссии, подвластная Румянцеву-Задунайскому, спокоен был Потемкин, ибо за те края личной ответственности не нес. Но вот в Кременчуге, куда причалили через несколько дней, пошло наместничество, вверенное самому князю Потемкину, тут надо было резко подчеркнуть разницу между двумя администраторами в пользу, разумеется, последнего.

Однажды на горизонте гигантское облако пыли появилось. Государыня испугалась: пыльная буря.

— Отнюдь! — успокоил ее Потемкин.

И точно. Когда пыльная туча приблизилась, то оказалась небывалого размера стадом коров.

— Крестьянское стадо, — пояснил Потемкин.

— Коровки! Коровки! — радостно вскричала императрица, распорядилась высадить себя на берег, избрала однорогую корову с белым пятном на черном боку, подошла к ней и по шее погладила. Однорогая буренушка на ее величество печальным и утомленным взором глядела, словно хотела на князя Потемкина пожаловаться за долгие дни своих скитаний по дорогам, ведь когда по ночам императрица почивать изволила, ее, однорогую, гнали от села к селу, от одной остановки к другой, вкупе с другими коровами, дабы создать видимость благополучия края. Государыня ласково гладила однорогую пухлой белой рукой, а корова от удовольствия вытянула шею стрункой и закрыла глаза.

— Ну что ты, глупенькая, что? — допытывалась государыня, оттаявши душой.

На другой день снова вдали возникла пыльная туча, стадом коров оказавшаяся. И обратно государыня пошла смотреть буренушек и вот тут-то с той же однорогой снова столкнулась.

— Мне эта корова кажется удивительно знакомой, — заявила она Потемкину. — У меня такое впечатление, что я ее уже видела.

И хотя в душе фаворита закипела злость против помощников, не убравших из стада такую примечательную во всех отношениях корову, все же Потемкин, не моргнув глазом, соврал:

— Вы ошиблись, ваше величество. Все коровы на свете удивительно похожи друг на дружку.

Но государыня не совсем убежденная осталась. Уже галера в путь тронулась, а она все выглядывала в окошко, рассматривая однорогую, дожевывающую поднесенный царицей кусок пирога.

Потемкин сделал гневный выговор своим помощникам, приказав гнать ту однорогую в три шеи, но то ли по бестолковости слуг, то ли из-за общей неразберихи, с приемом связанной, но та однорогая еще попадалась Екатерине II, и всякий раз государыня удивленно терла глаза.

— Опять она?

— Отнюдь, — опровергал Потемкин.

— Как же! С одним рогом, черная, на боку пятно белое. А главное — взгляд. Такой взгляд не забывается.

— Однорогая и черная — это точно. Но та особь была тучной, а эта же худая, фараоновой корове подобная.

Однорогая в самом деле значительно похудела от бесконечной погони за царицей. Потемкин продолжал:

— Что же касается ее взгляда, то всяческая тварь, до букашки вплоть, завидев ваше величество, восторженно глядит и готова приветствовать свою государыню.

Изъяснялся Потемкин ангельским тоном, а внутри у него все кипело и пузырилось. Мысленно уже он резал эту треклятую корову и пожирал ее филейную часть. «Ничего, я еще из тебя такой бифштекс велю приготовить и подать на стол государыне. Будет только есть да нахваливать».

Немедленно отдал приказ однорогую прирезать да на ужин подать, но прирезали и подали по русской расхлябанности совсем не ту корову, а однорогая уцелела, будто заколдованная, и снова попалась императрице на глаза, окончательно выведя из себя царского сатрапа. Ночью эта однорогая снилась ему во сне как черный однорогий кошмар, он просыпался в холодном поту, ожидая разоблачений и последующих возмездий. Немало нервов попортили ему хлеб-соль. На первой остановке государыню встретили по русскому обычаю хлебом-солью. Она приняла поднос, понюхала корочку, но, поскольку была неголодна, того хлеба не отведав, передала подношение Потемкину. Он отдал своему помощнику Синельникову. Последний еще кому-то сунул. И хлеб-соль пошли вниз по инстанции, в конце концов вернувшись к тому, кто хлеб испек и соли в солонку насыпал. Кухмистер тот, оглядев хлеб, нашел его вполне пригодным для повторного употребления и, дабы не утруждать себя новым испечением, по врожденной лености, на новую церемонию подал те самые хлеб-соль.

— Авось-небось не заметят.

И сошло. Хлеб-соль вновь властительницу в умиление привели, изрядные чувствования вызвав. Она распорядилась наградить человека, столь славный хлеб испекавшего, яловыми сапогами. Получив сапоги со скрипом и надев их, кухмистер тот вовсе обнаглел, дела свои совсем забросил, а лишь вышагивал туда-сюда по галере, изрядным скрипом наслаждаясь. А хлеб-соль вновь неоднократно попадали в державные длани, причем зерно испрашивать для новых хлебов и новую соль кухмистер случая не упускал, спустив за это время налево амбар зерна и три мешка соли. Вперед забегая, скажем, чем кончилось все для проказника кухмистера. В самом конечном пункте путешествия императрица, приняв подношение, машинально отломила кусочек от хлеба, положила в рот и вскрикнула от боли, чуть не сломав августейший зуб.

— Что мне подали? — спросила она в ужасе. — Испробуй, князь.

Он тоже откусил, и если зуб его остался цел, то лишь по причине особой крепости, могущей перетереть корабельный канат. Однако князь немедля разыскал того кухмистера и изрядно афериста теми сапогами со скрипом отдубасил, навечно от кухонных дел отлучив. Однако сей факт имел благотворное международное значение, ибо послы иностранные дали своим государям срочные депеши: воевать с русскими возможности нет, поскольку они такой черствый хлеб едят, а значит, могут потреблять и дерево и, выходит, непобедимы.

Путешествие между тем протекало в полном спокойствии. Однако прошел слух, что галеры выстроены Потемкиным наспех, из негодного дерева, могут затонуть, и, когда галеры в мель уткнулись, среди пассажиров паника началась. Кое-кто стал истошно кричать:

— Тонем! Спасайся кто как может!

Подобно спелым грушам многие за борт посыпались. Какая-то дама над рекой повисла, длинным подолом за острую часть галеры зацепившись, болтала в воздухе хорошенькими обнаженными ножками и молила ее снять, обещая большую награду за спасение своих прелестей. Ее сняли рекруты, правда оставшись без награды. В общей суматохе императрица не потеряла присутствия духа. Стоя на борту своей галеры, она кричала:

— Ни с места! Что за глупости! Мы не тонем! И обращалась к своему генерал-адъютанту Ангальту:

— Удостоверьте их, граф, что мы не тонем. Ведь мы не тонем?

— Да, ваше величество, мы не тонем. Мы идем ко дну.

— А в чем же разница, граф? — не поняла власть предержащая.

— Много приятнее, ваше величество, ко дну идти целеустремленно, нежели камнем тонуть. — И легко, как птица, выпрыгнул за борт.

За сим вскоре явившийся Потемкин весьма забавную картину узрел: пассажиры, на прибрежных кустах белье ради сушки развесив, сами у костров грелись, дамы отдельно, а господа отдельно. Галеры, уплывшие по течению, волокли обратно рекруты. Мужчины успели пропустить для сугрева по рюмке, были жизнерадостны и, происшествие вспоминая, хохотали. Прочих более потешалась Екатерина, довольная, что нелепый случай сам собой посрамил маловеров, в порядочности ее любимца усомнившихся.

Далее путешествие шло как по маслу. На берегах почти всегда дежурил народ. Мужики и бабы, согнанные за двести верст окрест, по команде махальника «Едут!» принимали добрые, гостеприимные, счастливые лица в соответствии со спущенным сверху наказом. Давалось им это нелегко, ибо улыбаться и смеяться они давно разучились. По разнарядке каждому двору полагалось выставить для встречи не менее одного счастливого лица и трех сытых тел, потому как сытость более веселия о благополучии свидетельствует. Поджидая высокую гостью, мужики учились улыбаться, глядясь в зеркало, выданное для этих целей исправником. Улыбки не получались, хоть плачь.

Исправник проводил репетиции.

— Вот, мужики, например, я ее императорское величество. Ваши действия?

Мужики бухались на колени. Исправник морщился.

— Этого не надо. Государыня наша либералка известная, с Европами якшается, так что на колени не обязательно. Поклона вполне достаточно. Вы ей улыбку выдайте. Ну, чего медведями глядите? К вам властительница едет, самая ласковая в мире, а вы ее такими взглядами насмерть запугаете, драться начнет. Ну-ка, Ложков, покажи этим остолопам, как на русскую царицу глядеть надобно.

Крестьянин Ложков, среднего роста, с острыми, колючими, хитроватыми глазами, весьма курносый, просился отпустить его с миром и освободить от встречи государыни, обещая подарить за это исправнику курицу.

Но исправник был неподкупен. Казакам приказал:

— Всыпьте ему полсотни розог, может, улыбаться начнет да от радости смеяться. Эх, разве русский мужик начальство встречать умеет? Где уж ему, темному. Сюда бы артистов из Петербургской итальянской оперы кликнуть, уж эти-то улыбаться и кланяться умеют. А заодно и режиссера знаменитого позвать. Пускай он этот спектакль ставит.

Обработанный розгами на славу, Ложков громко смеяться стал, зубы в улыбке обнажая. Был Ложков переселенцем с Дона. Учинил побег от воронежского помещика Ивана Максимовича Синельникова, генерал-майора. Стремясь возможно скорее новые районы заселить, дозволялись такие переселения на юг. И жил Ложков на Днепре свободным человеком целый год: сеял пшеницу, овес да ячмень, но государыня щедро раздавала новые земли своим любимцам, и по иронии судьбы деревня, где Ложков поселился, досталась все тому же генерал-майору Синельникову. Тут и состоялась встреча бывшего господина со своим беглым холопом. Обрадовался генерал-майор Ложкову более, нежели чем всей прочей деревне, ибо обожал дворянин сей с Ложковым в шахматы играть. В эту мудреную игру Ложкова никто сроду не обучал, сам он искусство игры постиг случайно, да так ловко насобачился, что не только барина своего обыгрывал, но и всех его знатных гостей. Другие крестьяне гнули на Синельникова спину, сеяли и жали, а Ложков нес шахматную барщину, его заставляли пять дней в неделю играть со своим барином в шахматы. То было похуже земледельческих работ, ибо барин в шахматах был туповат, и, хоть библиотека его ломилась от пособий, со всего мира свезенных, дальше двух ходов вперед он не видел, а Ложков зрил на пять — восемь ходов вдаль, и играть с таким противником ему было хуже горькой редьки. Он молил Синельникова перевести его на четырехдневную шахматную барщину, но тот отказал. Дабы строптивый шахматист меньше выигрывал, барин имел специально изготовленные железные орудия: рогатку весом в 18 фунтов, цепь в пуд, кандалы в 55 фунтов и тройную ременную плеть. Да еще Синельников грозился сдать его в рекруты вне очереди. Из Воронежской губернии Ложков именно от той шахматной барщины сбежал, но от чего ушел, к тому и пришел.

Закладка храма в Екатеринославе прошла на славу. В походной церкви, то есть в шатре, раскинутом на берегу Днепра, архиепископ екатеринославский и таврический Амвросий отслужил молебен, произнеся приветственное слово на тему, написанную для него самим Потемкиным, а позднее государи уделили время для слушания оратории, приготовленной к приезду Екатерины известным итальянским композитором Сарти, приглашенным Потемкиным в Екатеринослав, причем князь не раз бывал на репетиции, требуя от оратории большей торжественности. Поэты читали в честь прибытия Екатерины стихи собственного сочинения, специализируясь на одах, справедливо полагая, что оные, как никакой другой жанр в литературе, лучше всего кормят, поят, одевают, обувают, да еще в чины производят.

Храм, что заложили, должен был во всем походить на знаменитый собор св. Петра в Риме. Впрочем, честолюбие Потемкина взыграло, и он потребовал от архитектора «пустить на аршинчик длиннее, чем собор в Риме».

Архитектор что бык уперся:

— Ваше сиятельство, не смею больше, чем у римлян, делать. В Риме все-таки папа.

— А у нас мама. Матушка-государыня. И потом, ведь я тебя прошу чуточку сделать больше. Никто и не заметит.

— А зачем же, коли не заметят.

— Все равно приятно. Пусть об этом лишь я и ты знать будем, а все равно на душе музыка, что папу переплюнули.

— Отказываюсь, ваше сиятельство.

— Ты что, о величии России не печешься? — грозно вопрошал князь.

— Не в том суть подлинное ее величие, — бойкий архитектор ответствовал.

— Ах ты, такой-сякой! — взбеленился Потемкин. — Я что же, меньше твоего в величии разбираюсь? Строй!

Сразу после закладки храма и отбытия великой государыни из Екатеринослава постройка храма была приостановлена, а потом и вовсе забыта. Гораздо позже на том месте, где громадный собор — новое чудо света — соорудить предполагалось, построили церковь довольно скромных размеров, фундамент проектировавшегося собора, обошедшийся более 70 тысяч рублей, составил ограду той скромной церкви.

Пока императрица в Екатеринославе прохлаждалась, приготовления к ее дальнейшему путешествию повелись с еще большим размахом. Под управлением специально выписанного англичанина Гульда на берегах Днепра разбивали парки. Наша природа Гульда не устраивала, и он мечтал переделать ее на аглицкий лад. Гульду были по душе большие, ничем не засаженные луга, окаймленные красивыми группами деревьев и оживленные пасущимися стадами. Он смотрел на природу как на картину и сообразно этому избегал всего преувеличенного, резких контрастов. Если лесок или рощица на берегу, по его мнению, не смотрелись, он приказывал ее вырубить, а на ее место посадить другую. Деревья втыкались в почву на день-два, покуда государыня проедет, а потом они хоть и не расти. И они не росли. Вовсе упарилась правая рука Потемкина в наместничестве, барин крестьянина Ложкова генерал-майор Синельников, за всем наблюдая и до всего сам доходя. За малейшую нерасторопность он наказывал исправника, исправник сек сотского, сотский сек десятника, а десятник — уже Ложкова. Волшебные дворцы вырастали в одну ночь. Когда императрица только входила в вестибюль, на другом конце дворца еще достраивалась кухня, стучали молотки, визжали пилы, а генерал-майор Синельников раздавал подзатыльники мастеровым. Волшебные дворцы вырастали в одну ночь, и, к слову сказать, не все они были воздушные. Многие были нарисованные.

Артель художников на огромных длинных деревянных щитах рисовала сказочные деревни, утопающие в зелени. Те щиты призваны были стоять по берегам, создавая иллюзии богатых поселений. Там были просторные хаты, бегали, чуть не роняя куски сала, жирные свиньи. И все равно не угодили начальству.

— Вы что живописуете, дьяволы? — орал Синельников, топая ногами. — Где вы такие убогие хаты видели?

— Всюду, — ответствовали художники.

— Э, братцы, так не пойдет. На то вам господь и талант дал, чтоб вы не на серую жизнь ориентировались, а на то, какой она должна быть в сказке и мечтах. А посему старайтесь. Русский народ лучших домов достоин. Он заслужил. Хороший у нас народ. Терпеливый.

Артель заказ переделала, но воображения опять недостало. Стали хаты еще красивее, чем раньше, но топились так же, по-черному.

— Черт знает что! — матерился Синельников по-французски. — Вот наша государыня уже Вольтеру корреспондировала, что русский крестьянин курицу ест когда захочет, и ежели не ест, значит, не хочет, а вам для него жаль большого дома. Дайте ему его, не жадничайте. Больше зеленого, белого и голубого. Зелень деревьев, неба голубизна и хат белизна — это будет впечатлять.

Художники затылки чесали, туда-сюда ходили, охали, ахали, с этюдниками бегали, вдохновлялись. Теперь получилось. Дома стали легкие, удобные, вместительные. А кое-кто даже дерзал. К примеру, один, молодой да ушлый, допустив вольность, на одну из жирных свиней мальчишку усадил, где озорник восседая хлестал тупорылую скотину хворостиной по боку, как это делают деревенские ребятишки с времен сотворения мира.

Но Синельников вольностей в искусстве не терпел.

— Убрать! — распорядился он.

— Так ведь хорошо, — артель вступилась.

— Не спорю, хорошо. И мальчишка как живой, и все прочее вышло. Но именно поэтому убрать. Этот мальчишка на свинье отвлечет зрителя от главного, прикует к себе все внимание, а шикарных домов никто и не узрит.

Природа жила своей жизнью: утром восход, вечером заход. Лето наступило жаркое, листва на деревьях без дождей пожухла, и даже облака запылились. И Синельников приказал художникам красить листву зеленой краской, под малахит. Художники становились на лестницу, брали в руки кисточку, макали ее в ведро и красили деревья.

— Эх, хорошо бы и облака в перламутр подкрасить, — вздыхал Синельников. — Или в лазурит. А то голубизны мало. Да разве достанешь. Не ухватишь облака.

Послы иноземные стали шептаться, дескать, все кругом «липа», ничему и никому верить нельзя, богатых деревень нет и не было, Потемкин императрицу за нос водит. Слухи те ушей Екатерины никак миновать не могли, и изъявила она желание деревню посетить. Царица села в шлюпку, что в Стамбуле была заказана через посла Булгакова, точь-в-точь как султановская, к берегу поплыла. Деревня расположилась у Днепра на холме, белая ее церквушка стояла у самого обрыва подобно утесу. Сады уже стали осыпаться, лепестки груш и яблонь, сбитые речным ветерком, летели по воздуху, походя на метель, самую приятную на земле. Государыня явилась запросто, в сером суконном капоте, с черною атласною шапочкою на голове. Князь Потемкин, напротив, блистал в богато вышитом золотом мундире. Поддерживаемая под руку Потемкиным, царица направилась в гору. Идти было нелегко, часто отдыхала, но предложение князя внести ее в гору на руках отвергла.

— Хоть и могуч ты, папенька, силой да ростом удался, но я тоже женщина в теле. Слаб в коленках, чтоб меня носить.

Князь хохотнул, вдруг, словно пушинку, оторвал государыню от земли, взял на руки и понес, крупно вышагивая. Она шутя отбрыкивалась, колотила его кулаками в спину, охала:

— Пусти, изверг, уронишь!

Князь повиновался не ранее нежели подъем преодолел. Там поставил государыню на ноги, эффектно припав на колено, край ее капота поцеловал.

— Силен дамский угодник, — восторгалась императрица. — Отдам на всю Россию указ: тебя 25-летним юношей считать. Вполовину того меньше, что нынче имеешь.

Потемкин ту шутку сразу подобрал.

— На 25 не согласен, ваше величество. Ежели в 20-летнего превратишь, тогда другое дело. Тогда еще много дров наломать можно.

Пошли глядеть деревню. Восторгам числа не было. Дома были каменные, крытые, один в один деланные. На улицах росли пальмы, способные переносить русские морозы, вместо воды по трубам шло пиво, в с 11 до 19 часов и что покрепче. В потемкинской деревне не было клопов, их всех выслали по этапу, блохи, правда, еще прыгали, но глубоко подкованные. Общественные туалеты были выстроены из чистого серебра, их разрешалось посещать только по воскресеньям. Полицию в деревне за ненадобностью отменили, логично рассудив, чем меньше полицейских чинов, тем меньше преступность, затем шарахнулись в другую сторону, всех жителей целиком записали в полицейские, опять же исходя из разумного принципа: если все служат в полиции, то некому быть преступником.

У входа в село государыня увидела пугала, призванные гнать птиц с огородов. Были одеты они в короткополые суконные модные кафтаны, рубашки с кружевным жабо. Чулки и башмаки с пряжками дополняли туалет. На каждом чучеле был парик, шпага, а в руках трость и лорнет. В петлице — роза. На пугалах женского пола были платья, состоявшие из пышной юбки и узкого лифа с глубоким вырезом, пошитые из тканей тяжелых и шелковых, парчи, атласа и крепа разных тонов.

Староста Федор Стукачев встретил государыню у околицы, тоже одетый франтом, его шею украшали сразу два жабо.

— Добро пожаловать, матушка-государыня! — пробасил он, кланяясь лбом в землю.

Императрица его спросить изволила:

— Скажи, дружок, отчего у вас пугала такие чудные? Одеты уж очень как-то хорошо.

— А зачем нам рвань, матушка-государыня? Слава богу, кучеряво живем. Вот и одели их поприличнее, чтобы перед людьми стыдно не было. Особо перед иностранцами.

— Ну и как птицы? Боятся таких галантных пугал?

— Надо дырки прорезать, — сокрушенно заметил староста. — Не боятся, черти.

Вошли в деревню. Старики сидели на завалинках и клевали носами в жабо. Детишки бегали без штанов, но на шее у них тоже болталось жабо, которое они иногда применяли вместо носового платка. С вилами на загорелых плечах прошли три мужика, их мощные шеи душили кокетливые жабо. Старуха протащила на жабо упирающуюся козу. Староста Федор Стукачев крикнул бабке:

— Себе надо на шею, Матрена, а не корове. Эх, культурки тебе не хватает. Без жабо нельзя. Прибить могут.

В центре деревни играл сельский народный оркестр, а дирижировал им переодетый в крестьянина капельмейстер-итальянец Сарти. Исполнялось рондо Генделя.

Староста Федор Стукачев, приставив ладонь к уху, послушал исполняемое рондо. Огорченно заметил:

— Кажись, Дуська на арфе фальшивит. Вот баба.

Далее императрице продемонстрировали корриду, дабы доказать, что быки местные ничуть не хуже гишпанских будут, страны с высокоразвитой корридой. Посрамить заграничных коллег призван был местный бык Альфонс, который в данный момент, к ограде привязанный, бил копытом и точил рога о дерево. Был он вымыт, причесан, набриолинен, на шею ему повязали голубое жабо. Мужики и бабы подходили проститься с Альфонсом, ибо подъемом животноводства его темпераменту в немалой степени обязаны были. Они плакали и бросали ему куски соли. Альфонс хоть и волновался перед боем, но аппетита не терял.

Царица приблизилась к одному из домов и даже потрогала его руками: всамделишный ли? Не муляж ли? Нет, дом был настоящий. Основательный и даже с балконом, а его подпирал руками могучий атлант. Скульптор создал шедевр: атлант был весьма похож на живого человека и даже дышал. Австрийский посол, принц де Линь, заметил, что атлант подмигнул ему глазом, а когда принц к скульптуре приблизился, то она ему шепнула:

— Сколько времени?

— Шесть вечера.

— Ого! Что ж сменщика нету?

— Кто вы? — спросил принц. — Ожившая, как у Пигмалиона, скульптура?

— Черта лысого. Человек я.

— Но почему вы здесь стоите?

— К приезду государыни Синельников поставил. Стой, говорит, а то без тебя вид скучный. Глянуть не на что.

— А вон та полуобнаженная кариатида в хитоне натуральная скульптура? — допытывался принц.

— Какая там скульптура? Это девка Устя стоит. Что ж нет сменщика? Опять небось запил, лодырь. Может, подержишь немного? Мне отлучиться на минутку надо. Я быстро. По-военному.

— Вы бросьте и идите.

— Ага, бросьте! Хочешь, чтобы балкон обвалился. Ну, шагай, шагай… А то вон государыня показалась.

Крестьянин Ложков гостеприимно распахнул перед государыней дверь. Навстречу государыне высыпала вся многочисленная его семья. Сам хозяин был в новом, с иголочки, камзоле, жена его была в шелковую поневу одета, а детишки под казачков оформлены. Паркетные полы сверкали, на стенах висели ковры персидские, стоял клавесин, старшая дочка Авдюша на клавесинах играла. Шкаф со стеклянной дверцей был сплошь набит книгами. Выделялось полное собрание сочинений Вольтера.

— Молодец, Ложков! — похвалила государыня. — Читаешь?

— А то как же, матушка-государыня! День и ночь читаю.

— И Вольтера?

— Его также. А супругу мою Настьку от него за волосы не оторвешь. До дыр зачитала. Даже хряка накормить забывает.

Императрица руками всплеснула.

— Ах, если бы у меня все такие были крестьяне. Обскакали Францию, посрамили Вольтером. Там его книги не то что крестьянин, сам Вольтер не читал. А ты, значит, грамотный?

— Я-то? Никак нет, — простодушно пояснил Ложков.

— А твоя жена?

— Настька? Тоже не разумеет. Откудова ей?

— А детишки твои?

— Сорванцы-то? Где им!

— А как же ты читаешь, ежели неграмотный?

— Так и читаю.

— Странно. Ну-ка, прочти мне вот эту страницу из Вольтера.

Ложков взял книжку вверх ногами и наизусть стал шпарить.

— А ну, отдай мне книгу, — потребовала императрица. — Теперь читай.

Ложков и без книги сыпал как по писаному, ибо по требованию Синельникова, имея память изрядную, всего Вольтера наизусть выучил. Ему читали, он запоминал.

— Вот это да! — дивились гости.

А иностранные послы отдали срочные депеши своим государям: дескать, смысла воевать с Россией не наблюдается, коли каждый русский мужик наизусть Вольтера знает. А Ложков все цитировать продолжал:

— «Самый нелепый из всех деспотизмов, самый унизительный для человеческой природы, самый несообразный и самый зловредный — это деспотизм священников…».

Государыня оборвала:

— Этого не надо, Ложков. Другое читай.

Ложков сменил пластинку:

— «Ни на что не годится тот, кто годится только для самого себя».

— Ну, это другое дело, — похвалила царица.

Ложков пригласил государыню к столу отобедать чем бог послал.

— Чай, проголодалась, ваше величество. Только не гневись. Еда-то у нас известно какая — крестьянская. Щи да каша.

— Пускай, Ложков. Отведаю. Будет другим государям упрек, что обычаев своего народа не чураюсь да нос свой кверху не деру.

— Настька, накрывай на стол! — заорал Ложков.

Жена загремела серебряной посудой. Засим на стол был подан черепаховый суп, который государыня пригубила и закатила глаза:

— Шарман! Как в Париже.

И не ошиблась: суп тот только что был доставлен из столицы Франции, и, чтоб успеть вовремя, десяток лошадей загнали. Потом были устрицы, рагу из куликов, зразы а-ля Нельсон, жареные рябчики, судак вареный под холодным соусом, паштет из свежей лососины, блины берлинские, а на десерт пюре из земляники, булочки с мармеладом, пломбир с белым вином, из напитков Настька подала холодный глинтвейн, а также пунш.

Сам Ложков почти не ел, а больше подкладывал императрице.

— Мы, матушка, не голодные, утром щей хлебавши.

Дивиться не уставая, Екатерина заявила:

— Хочу жить в такую деревню. Примут, Потемкин?

— Примут! — заулыбался князь. — Я перед старостой Федором Стукачевым за тебя словечко замолвлю.

Отобедав изрядно, государыня Ложкова поблагодарила, со своей руки перстень ему вручив. Ушла. Около дома ей попалась снова та однорогая корова с белым пятном на черном боку. Буренушка вернулась из дальнего вояжа, гремя костьми, и мычала, недоеная.

— Старая знакомая! — обрадовалась Екатерина. — Твоя?

— Моя, — ответствовал Ложков.

Настька, жена его, к шее однорогого животного припала, запричитала:

— Вернулась-таки, кормилица! Ой, лихо мне, лихо! Чего они с тобой сделали!

Едва государыня удалилась, как слуги Синельникова, к дому Ложкова бросившись, унесли ковры, клавесины, прочую мебель, а Синельников государыни подарок — перстень — с руки своего холопа содрал.

Тут на Днепр и ночь спустилась, темная, южная, пряная ночь.

Налетела гроза. Ветер дунул, целая улица вместе с домами опрокинулась, потому что, кроме дома Ложкова, все прочее было декорацией. Рухнули карточные домики. Еще одна улица воспламенилась от удара молнии, загорелись деревянные сухие щиты. Деревня сгорела начисто. Хлынул дождь, и то, что лилось с небес, было зеленым, так как краска с деревьев низвергалась на землю.

— Боже, зеленый дождь! — восторгалась императрица. — Первый раз в жизни вижу!

Вскоре костюмы стали зелено-голубыми, лица, парики такими же. Стали придворные похожи на домовых, леших, русалок и прочую нечистую силу. Жалкие, словно мокрые курицы, препровождены они срочно были обратно на галеры.

Когда все на галеры поднялись, виденными впечатлениями притомившись, государыня в большой чувствительности села писать в Петербург генерал-аншефу Еропкину письмо:

«Хорошо видеть сии места своими глазами, здесь все делается и успевает… здешние жители все без изъятия имеют вид свежий и здоровее, нежели киевские, и кажутся работящее и живее. Все эти примечания и рассуждения пишу к вам нарочно, дабы вы, знав оные, могли кстати и ко времени употребить сущую истину к опровержению предупреждений (слухов и разговоров о потемкинских деревнях. — В. К.), сильно действующих иногда в умах людских. Все вышеописанное оспаривать может лишь слабость, либо страсть или неведение…».

В распахнутый по случаю духоты иллюминатор кто-то снаружи поскребся, а потом показалась голова и влез в царицыну каюту, подтянувшись на руках, человек. Это изрядно напугало царицу, однако стражу звать она не стала, ибо узнала в том человеке крестьянина Ложкова.

— Чего тебе? — спросила она.

Он подал ей желтый одуванчик.

— Спасибо, Ложков. Ты переплыл реку, чтобы мне подарить цветок? Ты настоящий рыцарь.

— Красивый он?

— Очень.

— Ну-ка, дунь.

Царица дунула, и одуванчик облетел, лишь голый каркас остался.

— Ну и что? — уведомилась Екатерина.

— Так и та деревня, что тебе показали нынче. Тебя водят за нос, матушка.

Императрица гневно закусила губу.

— Ах, вот ты о чем. Поди вон, холоп. Не то я скажу Синельникову, чтоб он засек тебя до смерти. Не твоего ума дело.

Ложков выскользнул обратно в иллюминатор. Тут же поплыл на своей лодке к галере с иностранными послами и свои иносказания перед ними продолжил. Он выдал все до малейшей детали. Послы сразу же дали сообщения своим государям, что воевать с государством, где люди проживают в деревнях без улиц, где улицы без домов, а дома без крыш, окон и дверей, нет никакого смысла. Такие люди непобедимы.

Прознав об этом разоблачении, князь Потемкин весьма испугался, пришел к императрице, во всем ей покаялся и стал проситься в монастырь, уверяя, что ему пора подумать о душе.

— В какой ты монастырь вознамерился? Мужской или женский?

— Мужской.

— Зря. Тебе, светлейший, больше женский подойдет. Ну, чему ты испугался, князь? Чему?

— Так все открылось, матушка! Теперь позора не оберешься, пойдут по всей Европе языки чесать, дескать, князь Потемкин показывал то, чего нету.

— Чего нету, князь?

— Ох, многого, матушка. И парков, и деревень. Изобилия нету.

— Успокойся, князь. Испей воды. Теперь слушай внимательно. Всё есть. И деревни, и парки, и изобилие. И тучные стада коров. Я своими глазами видела. Что ж, по-твоему, я слепая?

— Ты зрячая, матушка, только все это я сильно приукрасил.

— Думаешь, я не поняла? Все поняла. И хвалю, потому как не о себе пекся, а о славе и величии отечества нашего. Пускай сейчас нету, но будет, будет! Я верю в это. Ты поспешил, конечно, обогнал время, но хуже, если б иностранные послы правду нашу кондовую увидали и по всему свету трезвонили, дескать, нищета, дескать, рабство.

— Но ведь шептаться будут: показуха.

— Пускай шепчутся злые языки. Скоро устанут. Истории до них дела нету. В ней часто все шиворот-навыворот. Порой деяние великое, а следа о нем в истории никакого. А почему? Вовремя не раструбили по миру, огласки не дали. А бывает наоборот: деяние с гулькин нос, а в анналы вошло, ибо люди не дремали, себя с лучшей стороны показали. Все хорошее выпятили, худшее спрятали. Что значит: видела я или не видела? Можно видеть то, чего нет, и не узреть то, что имеешь, все зависит от государственного интереса.

Князь в восторге глядел на эту женщину.

— Матушка, значит, ты давно догадывалась, ну, в смысле обмана…

— Знала.

— Так почему же меня не остановила?

— К чему? Наши интересы совпали.

Потемкин отступил на шаг и захохотал:

— Что же получается, матушка? Выходит, это не я тебя водил за нос, а ты меня?

— Будь точнее, князь: мы друг друга водили за нос.

— А поскольку ты меня вовремя не остановила, а должность твоя много моей выше, то это не потемкинская деревня, а екатерининская.

Она хитро улыбнулась:

— Нет уж, князь. Всю славу я тебе отдаю. Пускай деревня в историю под твоим именем войдет. Ныне, присно и во веки веков.

Они вышли вдвоем на палубу и простояли там рука об руку почти всю ночь. Вместе им было хорошо. Когда-то они любили друг друга, теперь сообща любили Россию.

На рассвете князь перешел на свою галеру и писарю продиктовал указ:

«О превращении деревни потемкинской в город. В связи с достигнутым прогрессом, развитием цивилизации и всеобщим умиротворением преобразовать деревню потемкинскую в город Потемкинский».

Прикатил Синельников, собрал людишек, объявил им:

— Вы теперь город. Поздравляю.

— Хоть горшком назови, только в печь не ставь, — буркнул староста Федор Стукачев.

* * *

В 1787 году в честь этого путешествия в Петербурге была отлита особая медаль. На ней вырезаны слова, избранные самой императрицей: «Путь на пользу».

МОСТ ВДОЛЬ РЕКИ.

Строится мост. Большой мост, большое строительство. Снуют машины, режут воздух искры электросварки, пьют песок землечерпалки. Энтузиазм, порыв, романтика. Бабы вбивают бабы. Все на этой стройке живут только мостом. Им кормятся, о нем мечтают, на него молятся. И правильно: мост не подведет, мост защитит. Мост в обиду не даст!

Начальника строительства Николая Ивановича Рогачева нету. Он в длительной командировке. Стройку возглавляет Матильда, его секретарша, разбитная, толковая бабенка, 35 лет, весьма соблазнительная, с незапамятных времен влюбленная в своего Рогачева, впрочем безнадежно, поскольку он раз и навсегда предан семье. Вся стройка знает, что хотя формально за Рогачева остался главный инженер, однако подлинные глаза и уши начальника вмонтированы в чуть пониже Матильдиной «авроры» — это у нее такая прическа.

Вот сидит, скажем, она в своей приемной. На машинке стучит, либо телефон крутит, либо от нечего делать свои большие чувственные губы красит. Врывается бригадир тетя Зоя, уже от двери кричит:

— Эй, Мотя, хватит штукатуриться!

— Сколько вам всем говорить: я не Мотя, а Матильда, — обижается секретарь директора.

— Все равно. Хватит краситься, говорю.

— Завидуете, тетя Зоя?

— Чему?

— Моей красоте и женственности. Каждому свое. Мне внешность, вам деньги.

— Эх ты, килька! Деньгами попрекнула. Я работаю за двоих.

— А получаете за троих.

— Ладно, помолчи, — машет натруженной мужицкой рукой тетя Зоя. — Что начальник? Не объявился?

— Рогачев? Не было. Нет. И не будет.

— А что же делать? Седьмую опору бетонировать?

— Бетонируй, голубушка. Николай Петрович всегда в таких случаях бетонировал.

— А в последнем пролете бык ставить?

— Ставь. Он их всегда ставил.

Тетя Зоя грозит мозолистым пальцем:

— Под твою ответственность, Мотька! Давай письменное распоряжение.

— Еще чего! Я вам кто? Обычная секретарша.

— Не прибедняйся. Все знают, кто ты. Вон какая расфуфыренная! Опять новая кофточка, гляжу. Он одарил? За что? За ласки, взоры?

Матильда выходит из-за стола, на цыпочках подходит к тете Зое и шепчет ей на ухо:

— Тсс… Стены имеют уши. Только по секрету. Только тебе. Без передачи общественности. Я аборт от него сделала.

Тетя Зоя ахает, охает, что-то причитает, спиной пятится к двери, скорее, скорее поделиться ошеломляющей вестью с общественностью.

— Ты поняла? Строго между нами.

— Само собой, само собой, — шепчет тетя Зоя и выбегает из приемной.

Матильда долго смеется, потом нажимает кнопку селектора:

— Валентина Егоровна, вы ко мне на минуточку не забежите? Вам Рогачев с оказией кофточку передал.

Жены начальников редко в хороших отношениях с секретаршами мужей. Склоки возникают, ревность, взаимная неприязнь, а тут все наоборот. Валентина Егоровна, женщина примерно сорока лет со следами былой увядшей красоты на лице, всегда приветлива с Матильдой и ни разу не обидела ее упреком по части интимной или еще какой-нибудь близости к супругу. Если на них посмотреть со стороны, когда они сидят за самоваром и гоняют чаи с вареньем, то можно подумать: закадычные подружки, заваркой не разольешь. А уж как начнут у трюмо вертеться, по очереди обновку мерить, то и вовсе можно слезу уронить, — вот бы всем женам начальников и секретаршам такое взаимопонимание, такое братание. Так вот и сейчас Валентина Егоровна разворачивает пакет, умиляется:

— Прелестная кофточка! Итальянская! Мотя, и на тебе такая же. Значит, он и тебе такую же передал? Да, фантазии у него кот наплакал, всем одно и то же шлет. Ну как на мне? Смотрится?

— На вас сидит, будто влитая. А у меня впереди морщит. Все потому, что у вас бюст больше.

— Не клевещи на свой бюст, Мотя. Он у тебя тоже на высоте. Кстати, мне сейчас тетя Зоя кое-что про вас с Рогачевым шепнула. Неслась от тебя как угорелая, чуть меня с ног не сбила. Это правда?

— Вам чаю налить?

— Налей. Зачем ты на себя наговариваешь?

— Вам покрепче?

— Признайся, любишь Рогачева? Вижу: любишь. Да и нельзя его не любить. Он такой. Настоящий. Хочешь, я тебе его подарю?

— Кто же мужей дарит?

— Какой он мне муж? Я меньше тебя его вижу. Всю жизнь он в разъездах.

— Сами знаете, стройка очень серьезная. Много чего надо. Одного бетона триста сорок три кубометра в сутки.

— Прямо не начальник, а толкач какой-то.

— Письма-то хоть приходят?

— Каждый день. На десяти страницах.

— Ого!

— Я сама ему условие поставила, — усмехается Валентина Егоровна. — Или десять страниц ежедневно, или дома сиди. Я подсчитала: если он каждый день будет писать мне такие длинные письма, то у него там, в столицах, не останется времени на рестораны, знакомство с женщинами, прогулки под луной и прочие трали-вали.

— И о чем же пишет, если не секрет? — с грустью в глазах спрашивает Матильда.

— О любви. О чем же еще? Слушай, Мотя, вызови Рогачева!

— Да вы что, Валентина Егоровна?! Он же в Москве профиля на последний пролет выколачивает.

— Молю, вызови! Хоть на ночку.

— Нельзя.

— Ну хочешь, я перед тобой на колени встану? Обоснуй какой-нибудь производственной необходимостью. Вызови, не могу я больше без него. Да и сама небось тоскуешь. По глазам вижу.

— И то! — признается Мотя.

— Зови! Если он не прикатит, если меня не обнимет, то я, назло ему, первому попавшемуся мужику на шею брошусь, хотя бы тому же Еремину, нашему главному активисту.

— Еремину? Какой же из него мужик? Но вызывать Рогачева все равно не буду.

— Из-за профилей?

— Зачем уточнять? Сами знаете.

— Знаю, к сожалению. Пойду я, Мотя. Поплакать хочу. А все-таки про аборт не надо. Это уж слишком.

— Буду! — с вызовом отвечает Матильда.

Кабинет главного активиста стройки Еремина завален чертежами, бумагами, стол засыпан пеплом от сигарет и перхотью. Не отрывая взгляда от стола, Еремин быстро просматривает какие-то бумаги, а скорее, путает их. У окна сидит бригадир тетя Зоя в своей неизменной парусиновой робе. Главный активист бурчит себе под нос:

— Ну, тетя Зоя, поведай, как идут дела на стройке.

— Хуже не бывает.

— Что так?

— Того берега никак не достигнем.

— Почему?

— А кто его знает? Запланированной длины достигли, а к тому берегу ближе не стали, все на этом топчемся.

— Может, плохо работаете?

— Грех вам так говорить. Люди трудятся с пониманием вопроса. А главное — мост-то этот ох-ох как народу нужен, все его заждались. И на том берегу, и на этом. Прямо беда. Сахзавод там, а свекла здесь. Элеватор, наоборот, у нас, а пшеница растет у них. Вот и приходится людям крюк в триста километров делать, бензин жечь, технику бить, время терять. А хуже всего нашему Великому Немому приходится.

— Это какому еще Великому Немому? Медведеву, что ли?

— Ему, ему, нашему лучшему сварщику. Который не говорит.

— И не слышит?

— Слышит, но не говорит. Так вот, у него на том берегу невеста живет. Она, значит, там, а он здесь. Решили они пожениться, когда мостом соединятся.

— Символично.

— Да, измаялся парень весь. Каждый вечер на обрыв выходит, на тот берег смотрит, а он все так же далеко, как и вчера, как и позавчера, как и неделю назад.

— Он у тебя в бригаде?

— Точно.

— Ну! Этот горы свернет.

— А не получается. Не идет мост к берегу, хоть плачь. Может, что-нибудь напортачили? Может, самого вызовешь?

— Рогачева?

— Да, пускай разберется.

— Нельзя. Он там, в столицах, последний пролет на мост выколачивает. Если уедет, то другая стройка перехватит. Останется незавершенка. А он этого не переживет. Он ведь всю жизнь мечтал построить именно такой мост: огромный, горделивый, какого ни у кого нет. Всякий мужчина мечтает построить в жизни хотя бы один такой мост. Добился наконец, чтобы ему доверили эту стройку, доказал, что не подведет, выхватил заказ у других из-под носа, украл объект, предназначавшийся совсем другому мостоотряду, себе на этом врагов нажил. В самом деле, какая-то чертовщина получается. Тот берег совсем рядом, рукой подать, а не ухватишь, телефонную трубку, кого-то распекал, перед кем-то сам оправдывался.

— А все из-за Варьки! — заявила тетя Зоя.

— Какой еще Варьки?

— Продавщицы из сельмага. Наши мужики к ней в магазин ныряют? Ныряют. А магазин где? Рядом. Эта Варька нам всю стройку срывает. Надо ее удалять. Иначе мост не одолеем.

— Удалять? Это каким же образом?

— Это уж ваше дело, — сказала тетя Зоя. — Вы начальство, пусть у вас голова болеет. Только одно знаю. Не удалим магазин — мост не построим. А чего если не так сказала, то извиняйте.

— Знаю! Знаю, куда магазин ставить! — вскричал Еремин. — На тот берег!

— И что будет?

— Убьем сразу двух зайцев. Удалим магазин, а мост сразу за ним двинется.

— Почему?

— Ну ты несмышленая, тетя Зоя. Да наши ребята все сделают, чтобы магазина достичь.

Продавщица Варька ненавидит забулдыг. Прежде чем дать клиенту бутылку, она ему сперва прочтет нотацию о вреде алкоголя, пошлет стенд почитать, где наклеены вырезанные из газет и журналов карикатуры. Нынче все шло как обычно. Она торговала постным маслом на розлив, копченой ставридой, пряниками, а злодейку с наклейкой оставляла на потом. Когда куранты пробили четырнадцать, раздался гул огромной машины, подкатили кран и панелевоз, выскочили из кабин здоровые веселые ребята в спецовках и касках. Не успела Варя глазом моргнуть, как ребята во главе с тетей Зоей обвязали толстыми канатами крест-накрест ее магазинчик. Снова зарычала машина, канаты натянулись, ларек дрогнул, приподнялся. В дверь посыпались перепуганные покупатели. Высунулась злая Варькина голова, завопила:

— Фулиганы! Паразиты! А ну, ставьте магазин на место! Люди добрые, ратуйте! Магазин белым днем крадут совместно с продавцом!

— Поехали, Варвара, — ржали ребята.

— Куда?

— На тот берег!

— Да вы что? Сдурели? Тут же мой дом, огород, скотина. Ну, гады! Ну, алкаши! Ох, сейчас уксусом ваши головы непутевые полью! Уж похмелю так похмелю!

Покупатели опасливо жались в сторону, издали вступались:

— Надо бы в милицию брякнуть. Это мостоотрядовские. Отчаянные. С ними лучше не связываться.

Стрела пошла вверх, магазинчик раскачивался над землей, будто маятник, в нем что-то загремело. Варвара запричитала:

— Ну, дьяволы! В тройном размере заплотите! Вы мне банки с зеленым горошком побили!

— Да?! А почему у тебя на витрине горошка не было? — спросила тетя Зоя.

— Не успела выставить.

— Заначка! Нарушение правил торговли.

Ларек совершил в небе почетный круг вместе с Варварой, и кран увез их на другой берег.

Через неделю-другую после переселения Варькиного магазина в мостоотряде состоялось экстренное собрание. Главный активист Еремин говорил глухим, треснутым, будто довоенная грампластинка, голосом. При этом все так же не поднимал голову и шуршал бумажками. Он даже вынужден был встать из-за стола, потому что за бумагами его не видно. Еремин сказал:

— Перенос магазина нам ничего не дал. Все сроки вышли, но ближе к тому берегу мы не стали. Ситуация угрожающая. Я хочу посоветоваться с народом, что нам делать?

Первой нашлась Матильда:

— Вот мы сидим, головы ломаем, а может, его вовсе нету?

— Кого?

— Того берега.

— Но у реки всегда два берега.

— А у нашей один.

— Брось ты! Тот берег хорошо виден, особенно по утрам, когда сойдет дымка. Он будто на картинке.

— У меня есть мысль! — высказалась тетя Зоя. — Основополагающая. Что, если не мост к берегу приблизить, а, наоборот, берег к мосту?

— К сожалению, это технически невыполнимо, — пояснил Еремин.

И тут поднял руку Медведев, высокий стройный парень, каждый древний греческий скульптор мечтал бы иметь такую модель, чтобы отобразить средствами искусства скульптуру какого-нибудь бога. Медведева все уважают и ценят, потому что он хорошо работает, а главное — помалкивает. Он немой. Обычно этот дефект делает людей злыми, а он весел, добр, открыт душой.

— Гляньте, гляньте, немой слова просит! — воскликнула Матильда. — А как говорить будет? На пальцах? Сядь!

Медведев не сел.

— Оратор! — улыбнулась тетя Зоя.

Валентине Егоровне стало жалко парня, она сказала:

— Не мешайте. Давайте его послушаем.

Еремин согласился с ней:

— А почему бы и нет? Немому всегда дать слово можно. Пусть говорит что хочет.

Медведев молчал.

— Эй, парень! У нас регламент. В прениях можно промолчать только пять минут. Очень красноречивое молчание! Всем досталось на орехи! Говори, а то могут подумать, что ты молчишь не о том, о чем надо.

Медведев откашлялся и заявил:

— Мы строим мост вдоль реки!

Наступило всеобщее изумление. Тревожно сверкнули очки Еремина в свете люстры.

— Что?! Медведев, вы умеете говорить? — сказала Валентина Егоровна.

— Чудо! Чудо свершилось! — заплакала от радости тетя Зоя. — Заговорил! Излечился! Дай я тебя обниму!

Со всех сторон к Медведеву потянулись руки, его обнимали, хлопали по плечу. Он и сам стоял удивленный, ошеломленный. Еще бы, столько лет молчать и вдруг заговорить! Пока еще все обратили внимание на сам факт превращения немого человека в говорящего, но потом стал доходить смысл сказанного. Еремин произнес:

— Это хорошо, что у тебя прорезался голос, теперь одним выступающим на собрании будет больше. Но повтори, что ты сказал.

— Мы строим мост вдоль реки! — твердо повторил Медведев.

Будто ужаленная, вскочила Матильда.

— Ну вот что, Великий Немой! Ты говори, да не заговаривайся.

— Типун тебе на язык! — присовокупила тетя Зоя. — А ну дыхни! Ты у Варьки, случаем, не был?

— Не был, — сказал Медведев.

— А вы радовались, что он заговорил, — покачал головой Еремин. — Конечно, в нашей работе еще немало недостатков. Да, у нас есть текучесть кадров, бывают прогулы, меня, к примеру, можно упрекнуть в кабинетном стиле руководства, но…

— Но направление не тронь! — заорала тетя Зоя и показала Медведеву увесистый кулак.

Медведев возразил:

— Надо в корень смотреть!

— Цыц, сопляк! — зашикали с разных сторон. — Молчи!

Медведев заявил, что никогда больше не замолчит. Что у него нет интереса называть черное белым, поскольку невеста на том берегу ждет, все глаза проглядела. А если они тут будут век ковыряться, то ее обязательно уведут.

— А ведь какой хороший парень был! — поджал губы Еремин. — Нарадоваться на него не могли. Работал себе и помалкивал. Друзьям не грубил, начальству не перечил, женщинам не хамил, по поводу отдельных недостатков не брюзжал. Глядел я на тебя, парень, и думал: вот бы все так рот бы закрыли и только бы работали. И зачем ты только заговорил?

— Тут поневоле заговоришь, даже закричишь.

Потом навалилась Матильда:

— Ишь, какой умник! Значит, он видит, что мост не туда идет, а мы нет? Значит, мы слепые котята? Это клевета!

— Да, конечно, это навет на наш мост, — сказал Еремин.

— Да за такое надо в шею гнать! За клевету привлечь. Такая статья есть в кодексе.

— Вы идете не туда! — упрямо твердил Медведев.

— Значит, будем оформлять за клевету? Надо оберегать мост от всяких недругов, — стал что-то быстро писать Еремин, скорее всего, заявление куда надо.

И тут встала Валентина Егоровна, жена Рогачева, плановик мостоотряда.

— Я против! Не надо клеить ярлыки. Это он по молодости лет сказал. Простим его на первый раз. Глупый еще! Несмышленыш! Зачем ему анкету портить?

Ее поддержала тетя Зоя:

— Правильно, майна! Легче, а то парня придавим!

— Бери его на поруки, тетя Зоя, — раздались голоса.

— И возьму! Всей бригадой возьмем! Перекуем!

Еремин остался доволен таким поворотом.

— Ну и правильно! Мы его строго осудили, пока этого достаточно. Но если еще раз повторится, пеняй на себя, парень. Мы никогда не против деловой, конструктивной критики, но поклеп возводить не дадим. Товарищи, что все-таки будем делать с мостом?

— А что? Он, считай, готов! — сказала тетя Зоя.

— Да, но не через реку.

— Пускай не через реку, но готов. И главное — вовремя! Комиссия явится принимать, а он в ажуре. Даже длиннее, чем нужно, на полкилометра. Взойдет комиссия на мост и пойдет, пойдет…

— Куда пойдет? — усмехнулась Валентина Егоровна печально.

— Куда захочет, туда и пойдет!

С собрания тетя Зоя и Великий Немой вместе пошли к реке. Солнце зашло, духота спа́ла, с реки тянуло холодком.

— Благодать! — вальяжно сказала тетя Зоя. — Посидим у воды минут пять. Подышим простором.

Они сели.

— Не знаешь, где яхту купить? — спросила тетя Зоя. — Есть у меня заветная мечта. Яхту хочу. Купить бы и двинуть на ней вдоль моста. Пускай все завидуют.

— Спасибо вам, тетя Зоя.

— За что?

— Спасли вы меня на собрании.

— А в другой раз помалкивай. Заварил кашу.

— Но взгляните сами. Вон река, вон мост. Куда он идет?

Тетя Зоя спокойно ответила:

— Вдоль берега.

— Значит, и вы прозрели наконец!

— Давно увидела.

— А что же молчали?

Тетя Зоя зачерпнула ладонью воду, швырнула ее далеко в реку.

— Вижу, но соплю в тряпочку.

— Почему?

— А чего зря орать-то? Мое дело работать без брака. Тут ко мне не подкопаешься. Швы варю — комар носа не подточит.

— А почему другие не видят? Слепые, что ли? Еремин, например?

— Главный активист-то? Может, и не видит. Как страус, вся голова в бумагах.

— А Матильда?

— Секретарша-то? Она, кроме своего начальника, ничего не видит. Как кошка влюблена.

— А Валентина Егоровна?

— И ей Рогачев свет застит. Сильная любовь, килька, она иногда будто тюрьма.

— А что проектировщики? Где их контроль?

— С них-то вся ахинея и началась. Плохо мост к месту привязали, а мы, когда сюда прикатили, тоже долго не всматривались. Давай, давай! Темпы, темпы! А тут туманы по полгода стоят. Когда хватились, видим, полкилометра отмахали. Вдоль берега оно даже с руки строить. Земля под боком, стройматериал подавать легче. Ну, я пошла, и ты ступай, а то завтра на работу рано. — И тетя Зоя легко поднялась.

— Я не выйду.

— Прогуляешь денек? Лады, отдохни, так и быть, восьмерку обеспечу. Но послезавтра чтоб как штык.

— Я и послезавтра не выйду.

— Ого! Загул, что ли?

— Вообще такой мост строить не буду. И Рогачеву телеграмму дам. Пусть знает, что здесь творится.

— Себе хуже сделаешь, понял? Ну все, я пошла. Покудова! А все-таки где бы мне яхту купить? Хочется, аж душа замирает!

Получив телеграмму, Рогачев долго летел на самолете, потом его сутки трясло в поезде, далее пересел в персональную машину, которая встретила его у вокзала, и вот он подъезжает к мосту. Сельская дорога петляет между холмами, будто путает следы, то нырнет вниз, то вверх пойдет, как кривая достижений, то вообще сделает какой-нибудь немыслимый поворот в обратную сторону. В столице, в гостиничном номере, измотанный донельзя беготней по разным инстанциям, толкотней в высокопоставленных передних, то бишь приемных, лежа на койке и смежив веки, Рогачев воображал себе свой мост. Воочию не видел он его ни разу, но хорошо представлял себе его легкие арки, могучие быки, стремительные контуры. Вот он мысленно входит на свой мост, крупно шагает, его широкое квадратное лицо гладит ветерок с того берега, как ладони любимой, вода с монотонным брюзжанием обтекает опоры, ей, свободной от века, не по вкусу, что люди поставили преграды на ее пути, вот шагает Рогачев и шагает, а мост такой длинный, что конца ему нету, уже и ноги ломит и в теле приятная усталость. И вдруг на полпути мост обрывается почему-то, и Рогачев летит в воду. Такие были ему видения, такие были сны.

И вот наконец он увидел свой мост воочию, а возле него массу машин, толпу нарядно одетых людей. Дети держали в руках яркие воздушные шарики, реяли по ветру флаги. Рогачев прочел транспарант: «Мост сдан досрочно!».

И вот уже бежит к машине супруга Валентина Егоровна, Матильда, тетя Зоя, степенно подходит Еремин, медленно, держась от всех в стороне, приближается Великий Немой. Рогачев вышел из машины. За годы скитаний в столице он приобрел некоторый лоск в провинциальном исполнении. К примеру, он в джинсах, но при галстуке, в кроссовках, а на голове шляпа, этакая смесь французского с нижегородским. Жена бросилась ему на шею.

— Коленька приехал! Радость моя!

— Ой, пусти, Валя. Задушишь. Подарок принимай!

— Сапоги! Какие роскошные!

— Французские.

— Спасибо, милый!

— А это тебе, Матильда.

— Ой, спасибо, Николай Петрович. А что тут? Господи! В точности такие же сапоги, как и у Валентины Егоровны. Вот спасибо!

— Да, Николай, фантазии явно тебе не хватает. Всем одно и то же везешь, — улыбнулась Валентина Егоровна.

— До фантазии ли тут, Валя? Времени было в обрез и денег тоже. На командировочные не пофантазируешь. Перед отъездом засуетился, что купить? В ЦУМ зашел. Вижу: длинная очередь. Простоял полдня, взял одну пару. Еще полдня простоял, взял другую. А ты что, Матильда, тоже на меня в обиде?

— Да вы что, Николай Петрович? Рада без ума! Не огорчайтесь, Валентина Егоровна, мы с вами их будем через день надевать, чтобы людей не смешить. День я, день вы.

— Нет, только вместе, — сказала Валентина Егоровна. — Пусть все видят.

— Побежали в контору мерить, Валентина Егоровна!

— Пошли, Мотя!

Начальник хохотнул им вслед:

— Вот свистушки! Год меня не видели, а убежали, на сапоги променяли. Ну, привет, тетя Зоя, мой лучший бригадир. А ведь я и про тебя не позабыл. Это тебе подарок.

— Зажигалка!

— Ты курить-то не бросила?

— Бросила. Врачи не велят. Но по такому случаю начну. Фу, как ты смачно пахнешь, Петрович!

— Иностранный одеколон, тетя Зоя.

— Сколько градусов?

— Не знаю. Нюхай на здоровье! Ну, как тут наши дела? Как мост? Какое у вас тут нынче торжество?

— Мост готов. Открытие.

— Значит, открытие? Постой, постой… Дай мне сориентироваться… Минутку! Если река течет так, значит, мост должен идти вот так… И наоборот: если река так, то мост вот так… Тетя Зоя, вы же не в ту степь заехали!

— Не в ту, Петрович!

— Да как же так?! Ты-то куда глядела?

— В ведомость на зарплату.

— Какой ужас! А я ведь так мечтал его увидеть. Нет, лучше бы я никогда сюда не приезжал, никогда не возвращался.

Рогачев схватил Еремина за грудки:

— Ты почему от направления отклонился?

— Я строго по проекту строил.

— Но ты же видел, что проект с браком?

— Видел. А если бы от проекта отступил, за это бы вообще голову сняли. Он в министерстве утвержден. Не волнуйся, Петрович, выкрутимся, не впервой. Доложим, что виной всему магнетизм.

— Какой? — не понял Рогачев.

— Земной. Мост-то ведь у нас железный, а магнитная аномалия вниз по реке. Вот он и уклонился по течению. Да не бери в голову! Какая разница — куда? Главное — есть! Вон он, наш мост, — стоит! Нас еще похвалят, еще премию дадут. Вдоль реки мост строить дешевле, водолазы не нужны, ведь мелко, не так опасно, не надо висеть над бездной, вбивая тысячи заклепок. Мы тут такие рекорды показали! В скорости! Сварка высочайшей точности! В те же сроки из сэкономленных материалов и на полкилометра длиннее. Будут люди по мосту ездить и нас добром вспоминать.

— Да кто по такому мосту ездить будет? Кто? Куда?

— А будут меньше ездить, дольше простоит. Все обоснуем, все докажем, по полочкам разложим. А если не получился мост, то пусть это будет эстакада. Так и доложим: построили эстакаду.

— А на кой леший она в этой глухомани? Тут мост нужен!

— Тогда… Тогда пусть это будет набережная, — нашелся Еремин. — Пора село благоустроить.

— Глупо! Где тот паренек, что мне телеграмму дал? Хочу ему руку пожать.

Тетя Зоя махнула Медведеву:

— Эй, Немой! Сюда шагай!

Великий Немой осторожно приблизился. Неприятности последних дней наложили на него свой отпечаток. Он осунулся, побледнел, сгорбился, стал как бы меньше ростом.

— Спасибо, — сказал ему Рогачев.

— М-м-м…

— Ты что мычишь?

— М-м-м…

— Тетя Зоя, что с парнем творится?

— Опять замолчал. Ему тут язык прищемили.

— Что? Расправа за критику?

— Он сор из избы вынес, — доложил Еремин.

— Да? А что хуже? Выносить сор из избы или в ней сорить?

— Выносить хуже.

— Но ведь люди сперва сорят, а потом выносят.

— А как же без сора? В избе живут — значит, и сорят. Надо убирать.

— Убирай, но сор не выноси.

— Как же убирать, если не выносить?

— Можно, — пояснил Еремин. — Ты выноси сор крошечными дозами. Лучше ночью, когда все спят. И на вопрос соседа, что несешь, отвечай: шоколадные конфеты, надоели — объелся. А сам при этом зорко следи, что выносит из своего дома сосед, и, чуть что, истошно вопи: «Сор! Сосед сор развел!».

— Философ! Схоласт! Сегодня же сообщу обо всем в министерство! Пора тут все менять. В корне!

Тетя Зоя испуганно запричитала:

— Петрович, да ты что? Дай сперва мост сдать. Мы же тут в поте лица вкалывали, себя не жалели, не прохлаждались, как некоторые в столицах. А он, видишь, явился на все готовенькое. То ему не так, это не так. Ты глянь на мои ладони, какие мозоли, Петрович. Да разве это бабские руки? Разве такими руками мужика обнимать? Поцарапаешь.

— И все равно пора взглянуть факту в лицо, — упорствовал Рогачев. — Мост вдоль реки!

— А ты попробуй скажи об этом работягам. Скажи, что они столько лет трудились зря, а потом что будет? Разочарование. Особенно у молодежи. Уж такого порыва больше не жди, люди должны во что-то верить.

— Во что? В кривой мост?

— А хотя бы. Оно, Петрович, конечно. Сказать об этом когда-нибудь придется, куда денешься, но не время. Сам видишь, какая нынче международная обстановка. Чего еще сами себя будем изнутри стегать. Нет, мост мы в обиду не дадим!

— Не дадим! Не дадим! — раздались голоса. — Да, он вдоль реки, но зато единственный в мире. Есть длиннее нашего, есть шире, но все они через реки, а наш вдоль. И этим оригинален.

Еремин рванул на себе рубаху:

— Его люди смотреть приедут. Его по телевизору покажут. В программу экскурсий включат. Про Пизанскую башню слыхали. Вон к ней сколько народу едет со всего света, потому что падает. А не падала бы, кому бы нужна? Да одни туристы нам все затраты на строительство окупят, когда сюда народ хлынет. Подведут к мосту асфальтную дорогу, построят здесь гостиницу, кемпинг, ресторан, аэропорт. Иностранная речь на каждом шагу. Пардон, мадам, ай лав ю, мадам, се ля ви, мадам. Весь этот край расцветет благодаря нашей ошибке.

— Поэты будут про наш мост стихи слагать! — воскликнула Матильда.

— А музыканты песни, — добавила тетя Зоя.

Голос Еремина ушел ввысь, в заоблачные дали:

— И мы его достроим! Нам никто не помешает!

Щелкнули ножницы, упала ленточка, ее подхватил ветер и брачными кольцами закрутил на перила моста. Ухнул духовой оркестр. Раздались аплодисменты. Пионеры поднесли цветы, кто-то зачитал поздравительную телеграмму из министерства. Выстрелила бутылка шампанского.

Великий Немой вышел на мост сперва нерешительно, будто ступил в воду, но постепенно его поступь стала тверже.

— Эй, куда идешь? — крикнула тетя Зоя.

— М-м-м…

— На тот берег? К невесте? Ну иди, иди, соединяйся, только на свадьбу не забудь позвать. Не зажиль!

Рогачев все еще не мог осознать реальность во всем ее объеме. Он стоял на мосту, машинально щелкая этими дурацкими ножницами, понурив голову. Вдруг раздался истошный вопль тети Зои:

— Беда-а-а! Немой с моста бросился! Каска плавает, а самого нету! Утоп! Утоп!

Ждали куратора из министерства. Знали, что по головке не погладят. Страсть господня! И слово-то какое — куратор! Мороз по коже. Уполномоченных видали, они любят сало и свежий помидорчик под водочку, ревизоры обожают кур и коньячок, а вот что любят кураторы, никто не ведал. И вот он прибыл. Им оказалась элегантная молодая женщина, Анна Тихоновна Карпова, не ускользнуло от внимания и то обстоятельство, что сапоги и кофточка на ней были такие же, как у Валентины Егоровны и Матильды. Тетя Зоя присвистнула, дескать, вас что, под копирку делают? Происшествием на мосту она решила заняться сразу же, даже не отобедав и не отдохнув с дороги. Цветы не приняла, сказала, чтобы пощады не ждали, мол, сам мечет громы и молнии. Все поняли, что теперь им — крышка.

Куратора устроили в кабинете Еремина, поэтому главному активисту пришлось впервые надолго покинуть кабинет, что он сделал с явной неохотой. В сторонке с блокнотом в руке расположилась Матильда. Карпова забросила ногу на ногу, положила на стол сигареты, сказала:

— В старину молодые женщины, волнуясь, пудрили вспотевший нос. Теперь они закуривают. Матильда Ивановна, вы будете записывать нашу беседу.

— Вести протокол?

— Ну зачем такое слово? Пока просто запись.

Первым был опрошен начальник стройки Рогачев. Он сильно сдал, с него сошел столичный лоск, джинсы и кроссовки уступили место ширпотребовскому костюму и туфлям местного производства, уже не несло от него за версту заграничным одеколоном.

— Итак, Николай Петрович, сколько лет вы командуете этим мостоотрядом? — задала вопрос Карпова.

— Лет десять. А вообще-то мосты строю всю жизнь.

— И какие получались мосты? Как этот?

— Нет. Такой впервые.

— А что же с этим стряслось?

— Все наша спешка, знаете ли, неразбериха. Авось-небось.

— Вы отсутствовали целый год. Почему?

— В роли добытчика был. Слишком стройка серьезная, много надо.

— Да, если вдоль реки строить, — съязвила Карпова.

— Того не дадут, другого не поставят. Сам, мол, изворачивайся. Возьмешь суму и пойдешь по свету с протянутой рукой. Граждане начальники, замы, плановики, хозяйственные органы! Подайте, кто что может. Вот заявка.

— И подают?

— Говорят: нищих к богу, госснаб подаст. Иногда милицию зовут. Тут важно психологию знать. Одного возьмешь жалостью, другого рубищами, третьего страхом, мол, сам когда-нибудь по миру пойдешь. Я в театре люблю просить, в антракте, когда народ гуляет. Подловишь там какого-нибудь деятеля и заявку ему подсунешь. Ему неудобно отказать, если он с женой, особенно с чужой. Подпишет. Я как-то на премьере «Гамлета» фонды на лесоматериалы выбил.

Карпова подвинула Рогачеву сигареты:

— Курите.

— Я американские не курю.

— Наши. «Мальборо».

— Другое дело. Сенк ю.

Рогачев жадно затянулся.

— Николай Петрович, я выяснила во всех отделах и главках нашего министерства. Ваше присутствие в Москве было не столь уж обязательным. Так что же вас заставило жить вдали от работы и семьи, Николай Петрович? Целый год!

Матильда поправила:

— Полтора.

— Тем более. Как там говорят французы? Ищите женщину? Может быть, поищете, Николай Петрович?

Матильда сразу насторожилась:

— Анна Тихоновна, мне как записывать? Все подряд или с купюрами?

— Подряд. У Николая Петровича нет секретов от широкой общественности. Я жду исповеди, Николай Петрович.

— Ладно. Скажу. Я в Москве влюбился, будто мальчишка. Последний раз в жизни. Знал, что глупо, но ничего не мог с собой поделать.

— Но ведь целый год! А у вас такая ответственная стройка.

— Как там поется? В любви и ласках время незаметно шло. У меня в Москве практически новая семья, Анна Тихоновна.

У Матильды отвисла челюсть, не удержалась от восклицания:

— И здесь тоже! Не многовато ли? Что же вы теперь делать будете, Николай Петрович? В личном плане?

— Не знаю. Совсем запутался, — ответил Рогачев.

Карпова недоуменно пожала плечами:

— Неужели та москвичка столь хороша, что вы забыли обо всем на свете?

— На вас похожа.

— Молодая?

— Примерно ваших лет.

— Какая-нибудь смазливая вертушка?

— Нет, умница. Вроде вас.

— С вами все ясно. Больше вас не задерживаю. Впрочем, можно мне еще один вопросик задать, Николай Петрович? Говорят, ваша супруга ежедневно получала письма на десяти страницах. Когда вы успевали их писать, если были так заняты?

— Я их дома заготовил. До отъезда. Писал тайком на работе.

Еремин вошел в кабинет на ощупь, палкой простукивал дорогу. Так слепые ходят по улицам. Впрочем, он и был в черных очках.

— Товарищ Еремин, садитесь, пожалуйста, — предложила Карпова.

— Куда?

— На стул.

— Где он?

— Перед вами.

— Не вижу.

— И давно вы ослепли? Вы меня еще вчера зрячим встречали.

— Притворялся.

— Какое у вас образование? Что вы кончали?

— Исторический факультет. Я дипломную защищал по Ивану Грозному.

— А какое это отношение имеет к мостам?

— При Грозном много мостов строили.

— Признайтесь, товарищ Еремин, вас тут недооценивают? Вы способны на большее? Так вам кажется?

— Это каждому кажется, — хмыкнул Еремин.

— Значит, самому хочется быть начальником мостоотряда?

— А кому не хочется?

— Слепота-то, выходит, у вас хитрая. Если не ошибаюсь, расчет у вас был такой: мост с браком — лучший повод для отстранения Рогачева от должности, а вы на его место. Вот почему молчали, что мост неправильно строится.

— Ошибаетесь. Я за брак тоже несу ответственность, — возразил Еремин.

— Да, но вина Рогачева все-таки больше. К тому же у него в столице любовница. Ведь вы знали про ту москвичку?

— Я слепой, не видел, куда мост идет.

— Из вас двоих убрали бы Рогачева. Бракодел, да еще с аморалкой. Этого у нас не любят. Такой у вас был замах?

— У меня алиби. Я слепой. Мы люди темные.

Еремин пошел к двери, ощупывая воздух руками, по дороге свалил тумбочку. Матильда вскричала:

— Осторожнее! Вы что, слепой, что ли?

Следующей вошла тетя Зоя. В своей обычной скрипящей робе.

— Садитесь, — сказала Карпова.

— Ась?

— Садитесь, — повторила Карпова.

— Что, что?

— Вы что, не слышите?

— Не слышу.

— Кого не слышите?

— Всех.

— А меня?

— Вас больше всех.

— Прямо какая-то инвалидная команда. И давно оглохли?

— Как мост начали строить, так уши будто ватой заложило.

Матильда подошла к тете Зое поближе, посмотрела в уши.

— У нее там вата! А ну, вынимай!

Тетя Зоя поспешно вынула вату.

— Ой, и правда лучше стало! И кто мне ее туда напихал?

— Значит, не слышали, когда люди говорили, что мост не туда идет? — спросила Анна Тихоновна.

— Не слышала.

— И сказать нам вам нечего по существу вопроса?

— Парня жалко, — вздохнула тетя Зоя. — Вот что.

— Сварщика Медведева? Что же вы его раньше не жалели? Как же вы мост проглядели, тетя Зоя? Ведь вы же передовой бригадир.

— А все из-за этих починов. Только начнешь работать, Еремин бежит, кричит: «Вы как работаете?» Мы отвечаем ему: «Хорошо». Он говорит: «Этого мало, надо работать по саратовскому методу». «А мы и так по саратовскому», — отвечаем. «Значит, на львовский переходите. А лучше и на львовский и на саратовский одновременно». А они друг друга исключают. Едва ему это растолкуешь, он опять за грудки берет: «В таком случае сама выступи застрельщицей какого-нибудь почина. Поведи за собой куда-нибудь массы». Я спрашиваю: «А куда?» «Не знаю, — говорит. — Ставь рекорд по случаю победы нашей футбольной команды». — «Уже ставили». — «Боритесь за досрочный прилет кометы Галлея». — «Боролись». Стали думать. Мы уже и работать разучились, только соревноваться, в крайнем случае сражаться. Как на войне живем. Бой за качество, битва за пятилетку, штурм плана, штаб стройки. Тут кто-то спрашивает: «А сколько до получки осталось?» И тут меня осенило. Говорю: «Будем соревноваться в честь получки. Кто больше всех заработает, тот и победит». Быстренько сочинили обязательства, потом три дня их согласовывали где надо, еще день лозунги и транспаранты писали. Не успели высохнуть буквы, с телевидения нагрянули. Так и сяк нас вертели, даже на попа ставили. И вот получка. Взяли мы кошельки, какие побольше, а кто и чемодан. Пошли к кассе, а кассир говорит: «Братцы, вам ничего не причитается. Вы не работали, вы только соревновались». Расписались мы в ведомости и ушли с пустыми руками, да еще по целковому за краску и материю должны остались…

Матильда бросила записывать, швырнула ручку на тумбочку.

— Зря прибедняешься, тетя Зоя! Ты вон на яхту копишь.

— А тебе завидно, килька? И коплю. А где купить, не знаю.

— Знаю, заработки у вас хорошие, — сказала Карпова. — Из-за них-то вы мост-то и просмотрели. И потом воды в рот набрали. Знали, что если поднимется шум, то придется мост перестраивать. А тогда большим доходам крышка. На год-два все премии и доплаты накроются.

— Я не жадная, товарищ следователь. Я вон в Фонд мира тыщу отвалила, глазом не моргнула.

— Слыхала. Читала в газетах, — сказала Карпова.

Тетя Зоя снова заложила уши ватой, заскрипела робой к двери.

— Нет, так все-таки лучше. Спокойнее. — И ушла.

— Маски! Сплошные маски! — заломила руки Карпова. — Стоит мост как абсолютно бесполезное деяние человеческих рук, как памятник головотяпству. Вина есть, но чья? Никого не ухватишь, не прищемишь. Начальник год не был на объекте, зато бесперебойно шли материалы, а его столичную даму сердца к делу не подошьешь. Еремин? Был погребен в кабинете бумагами. Да и не первое он здесь лицо. Тетя Зоя? Швы варила на совесть. Атомную бомбу выдержат.

— Тут Варвара, продавщица из сельмага, здорово навредила своим зельем, — пояснила Матильда.

— Знаю, но не она это зелье в несметных количествах выпускает. Ладно, зовите Валентину Егоровну.

Точно в такой же кофточке и в таких же сапогах, как Матильда и Карпова, вошла Валентина Егоровна. Карпова сказала:

— Садитесь, Валентина Егоровна. И пожалуйста, снимите черные очки.

— У меня их нет.

— Тогда вату из ушей выньте.

— Не держу.

— Что же у вас? Кляп во рту?

— Ничего нету.

— Странно! Как же вы живете? У вас тут вывелась целая порода людей, которые не видят, не слышат и не говорят.

— И вижу, и слышу, и говорю.

— Вот и чудесно. Что вы нам скажете, Валентина Егоровна? Вы работаете здесь же, в мостоотряде?

— Да, плановиком.

— И вам нравится строить мосты?

— Самое стоящее дело: соединять мостами берега и людей.

— И сжигать в случае надобности?

— Наши мосты железные, не горят.

— Горят! — покачала головой Карпова. — Синим пламенем. Не возражаете, если я вас по интимной части спрошу?

— Ваше дело.

— Вы знали, что у вашего мужа в столице амуры?

— Догадывалась.

— Значит, и вы были против моста. В такой ситуации было бы странно, если бы он пришел к другому берегу. Значит, вы мужу мстили? Поэтому про мост молчали? Месть за казенный счет?.. Накладно для государства. Если не секрет, почему в вашей семейной жизни появилась трещина?

— Да все эта… суета сует. Не успели на свадьбе бокалы с шампанским отзвенеть, как Рогачева к телефону позвали. Приказали срочно ехать в Пермь и забрать дорогостоящее оборудование. Он говорит: «Ладно, дня через три поеду». А начальство требует ехать немедленно, а то уплывет оборудование. Ничего не попишешь, пришлось ехать. Укатил прямо в свадебном черном костюме с белой розой в петлице. А в аэропорт его увезла «Волга» с кольцами на кабине. Вернулся он через неделю, а я навстречу ему с чемоданом выхожу. Меня в Курск вызвали на сессию. Если не полечу, могу из института вылететь. Вернулась я через месяц, у него конец квартала, день и ночь на стройке штурмует. Потом меня в село угнали, на свеклу, а его в Ленинград, на шестимесячные курсы повышения квалификации. Стала и я на эти курсы проситься, меня послали, но только во Владивосток. Однажды мы с ним все-таки встретились. В Одессе. Совершенно случайно. Я прилетела на какое-то экономическое совещание, а он на конференцию по НОТу. Сперва, правда, я его не узнала, потому что давно не видела. Идет такой высокий красивый мужчина, чем-то очень знакомый. Подошел ко мне, спрашивает: «Вы, случайно, не из Воронежа?» «Из Воронежа», — отвечаю. Он дальше интересуется: «А вы не на Лесном переулке живете?» «На Лесном», — отвечаю. «Вот совпадение! В доме номер двадцать шесть?» — «А вы откуда знаете?» — «Да ведь и я там живу!» Всмотрелись мы друг в друга, узнали, обнялись, немного так постояли, потому что я только прилетела, а у него уже был билет на руках.

Карпова вытерла надушенным платочком слезу со щеки.

— Как трогательно! И вот так всю жизнь врозь? Даже детей не завели?

Валентина Егоровна ответила грустно:

— Не успели. Вот выйдем на пенсию, тогда. Может быть. Я надену белое подвенечное платье, молью тронутое, он облачится в тот самый черный костюм, который хранит как реликвию, выпьем по бокалу шампанского, закусим валидолом, он отворит двери спальной, скажет: «Прошу!» «Нет, — отвечу. — Неси. По традиции». Он попробует и не сможет. Силы не те, и вес не тот. Под руку отведет. Скажет мне: «Спокойной ночи, дорогая». «Спокойной ночи, дорогой», — скажу я. Мы отвернемся друг от друга и крепко уснем. Навсегда.

— Печальная повесть. Он всегда был такой?

— Какой?

— Как сейчас.

— Нет, нет. Когда я за него выходила, он был самый, самый, самый. Да в принципе он и сейчас неплохой.

— До свидания, Валентина Егоровна. Как я вас понимаю!

Когда Валентина Егоровна ушла, Карпова снова закурила и предложила сигареты Матильде.

— Я не курю, — отказалась Матильда.

— Матильда Ивановна, почему вы в актрисы не пошли? Вам бы в кино сниматься. Вон вы какая у нас красавица.

— Таланта нету.

— Неправда, есть у вас талант, есть. Вон как у вас здорово получилась роль молодой влюбленной наивной секретарши.

— Это не роль, я и есть молодая влюбленная секретарша.

— Прямо не мостоотряд, а театр. Все не те, за кого себя выдают. Но, говорят, что вы здесь заменяли Рогачева. Были первой леди стройки.

— Разве чуточку покомандуешь. Иногда, — рассмеялась Матильда. — Потешишь бабье самолюбие. Но по пустякам. В корень я не лезла.

— Какие у вас были отношения с Рогачевым?

— Кому это интересно?

— Мне. Вернее, делу.

— Безответное чувство. С его стороны.

— А как же аборт?

— Какой аборт, если я Рогачева полтора года не видела.

— А слухи?

— Сама про себя распускала.

— Зачем?

— Престижно считаться его любовницей.

— Значит, и вы ему мстили за равнодушие к вашей особе. Кривым мостом ему по голове! И ей!

— Кому ей?

— Той москвичке.

Раздался стук в дверь.

— Кто там еще? Мы ведь вроде всех опросили, — всполошилась Матильда.

Вошел Медведев. Матильда попятилась.

— Медведев?! Ты живой?!

— Почти.

— Если не ошибаюсь, это тот самый паренек, который бросился с моста? — догадалась Карпова.

Медведев кивнул в ответ:

— Да, тот самый утопленник. Только почему бросился? Столкнули.

— Кто?!

— Не заметил.

— Какое счастье, что вы не утонули.

— Как же утонешь, если там по колено? Ведь у берега мост-то. Там утонуть — чистая утопия. Я нырнул, а потом уплыл.

— Но зачем? Вернулись бы на стройку, коли остались живы.

— Я на тот берег уплыл.

— Но зачем вы инсценировали самоубийство?

— Чтобы внимание к мосту привлечь. Смерть — это ведь настоящее ЧП.

— И чего же вы добились?

— Вас прислали.

— Понятно. Все свободны. Спасибо. И вы идите, Матильда Ивановна. Благодарю вас за помощь. А мне пригласите, пожалуйста, Рогачева. И без моего ведома никого к нам не пускайте. Слышите, никого!

Рогачев ворвался в кабинет радостный, с раскрытыми объятиями, крепко прижал к себе Карпову.

— Аня! Наконец-то мы одни! Ну, здравствуй!

— Привет, герой дня!

— Нет, это ты героиня. Какой спектакль устроила! И ни в чем себя не выдала! А как вела расследование! Полное беспристрастие! Вот только зря позволила Матильде расспрашивать про Москву и личную жизнь говорили.

— Чего скрывать, Коля? Они давно всё знают.

— Ну?! И Валентина?

— Да, и твоя жена. Кстати, она очень приятная женщина.

— Что теперь будет? Тебя прислали или сама напросилась?

— Прислали.

— И какое впечатление?

— Они тебя потопят. И себя вместе с тобой. И меня заодно.

— Ты-то тут при чем?

— Забыл? Я этот проект подписала без выезда на место. Только глянула в старую карту, и конец. А река, оказывается, русло сменила. Откуда я знала, что эта паршивая речушка меняет свое русло, будто какая-нибудь своенравная Амударья или Амазонка. Тучи над нашими головами, Коля! Надо что-то срочно с мостом делать.

— Нам поможет только чудо.

— Чудо нам не поможет, если мы не поможем чуду. Имеется идея. Мост есть, — значит, под ним должна быть и река.

— Что, хочешь мост развернуть, — усмехнулся Рогачев.

— Не угадал.

— А что?

— Подумай.

— Ума не приложу.

— Надо исправить ошибку природы. Мост мы не тронем, а реку под него завернем.

Рогачев воскликнул с иронией:

— Это что-то новенькое! Гениально! Реку под мост… Если использовать твою идею, то мосты можно строить где угодно, а потом бери реку за горло и толкай ее под мост.

— Да, направление уже не играет роли, — вполне серьезно сказала Карпова.

— Новый способ возведения мостов! Метод Карповой!

— Зачем же Карповой? Только Рогачева.

— Я отказываюсь от такой сомнительной славы. К тому же все это не так просто. Реку под мост завернуть. Тут могут быть возражения. Речное пароходство крик поднимет. Для них лишний поворот — это потеря времени, зря сожженное горючее. Общество охраны природы может расшуметься, что реку обидели. Да мало ли кто. У местного колхоза там трубы для полива лежат, а мы их затопим.

Карпова решительно встала.

— Всех поставим перед фактом. Сделать надо все быстро! В одну ночь! Нагнать техники. Утром люди проснутся, а река под мостом. Скажем, сама завернула, опять русло сменила. Для убедительности камыш воткнешь, рыбаков с удочками посадишь.

— Рыбы давно нет.

— Пустишь.

— Церквушка на пути стоит.

— Перенесешь!

— Аня, на что ты меня толкаешь? Опять вранье? Опять ложь?

— Это приказ, Николай!

— Чей?

— Самого.

— Самого?! Что, он тоже боится скандала?

— А как ты думал? Если про твой мост просочится информация, всем будет несладко. Заворачивай реку, Николай!

Рогачев нажал кнопку селектора.

— Матильда, дай команду: заворачивать реку! «Куда», «куда»… За кудыкину гору, вот куда. Под мост!

Карпова бросилась к Рогачеву на шею:

— Спас! Спас! Спасибо, Коля!

И в этот момент вошла Валентина Егоровна:

— Не помешала?

Карпова поспешно отстранилась от Рогачева.

— Кто вас сюда впустил? Я же запретила.

— Матильда. Даже сама втолкнула. Ну что, Анна Тихоновна, разобрались, из-за кого мост не в ту сторону пошел?

— Нет еще… Все так сложно… Столько нюансов, — стушевалась Карпова.

— Из-за вас, Анна Тихоновна…

…Супруга разбудила Рогачева в полночь, нежно дергая за уши:

— Вставай, Коля!

— Дай поспать, — отмахивался он.

— Опоздаешь.

Рогачев долго сидел на койке, соображая, с какого ботинка начать обуваться — с левого или правого. Решив эту проблему, он спросил:

— Во сколько сегодня восход?

— Не знаю, — ответила Валентина Егоровна.

Натыкаясь в темноте на мебель, он побрел к календарю.

— В пять утра, — сказал он. — Черт подери! Боюсь, не успеем.

Внизу его уже ждал автомобиль. Он приказал шоферу гнать к мосту на все лошадиные силы. За километр до реки заглох мотор. Рогачев не стал дожидаться, пока его починят, бросился бежать лесом. У реки чиркнул спичкой, озабоченно посмотрел на часы. Его уже ждали. Все было готово к повороту реки.

— Можно начинать! — махнул он рукой.

И началась эпопея с поворотом. Тоже не все просто. Сперва в спешке повернули реку не в ту сторону, завели слева под мост, а надо было справа. Переделали. Река не сразу пошла, куда ей было приказано, капризничала, вырывалась на волю, выскальзывала из рук. Укротили. Опять же берега впопыхах перепутали. Надо было сделать левый берег пологим, а правый обрывистым, а они поставили наоборот. Когда поменяли берега, то с течением напортачили, его вспять пустили, а в середине реки, на быстрине, где должно было крутить, почему-то не крутило, хоть плачь.

— Крути! — кричал Рогачев в мегафон с моста. — Бакены ставь!

— Уже поставили!

— Рыбу запускай!

— Запустили!

— Какую?

— Камбалу. Другой в магазине не было.

— Черти! Это же вам не море! Голавлей запускайте! Диких уток посадили?

— Домашних. И не уток, а гусей.

— А рыбак есть?

— Ой, а про рыбака мы забыли!

— Срочно посадите тетю Зою с удочкой. Да шевелитесь, рассвет скоро!

Горизонт порыжел, будто выкрасился хной, а самая кромка у земли заалела, словно кто-то вытянул небо кнутом. Звезды выключились, луна ушла на заслуженный отдых.

Устраняли последние недоделки. Рогачев постепенно успокаивался — кажется, успели. Но в последний момент схватился за голову:

— А этого в воду запустили?

— Кого?

— Ну, как его… Ну, из чего у меня шапка. Бобра.

— Пробовали. Кусается.

— А вы его по сусалам, по сусалам! Что, сбежал бобер? Давайте хоть русалку организуем. Пускай Матильда плавает.

— Матильда отказывается лезть голой в холодную воду!

— Пусть оденется потеплее. Эх, все-таки чего-то не хватает! Какой-то главной детали. Ах, да! Швыряйте в воду консервные банки и покрышки! Лейте солярку, чтобы рыба вверх животом всплыла. Где вы сейчас видели чистые реки?.. Вот теперь все правильно. Не придерешься. Убедительно.

Рассвет был оформлен хоть и без наглядной агитации, но в общем удачно. Еще пар клубился над водой, но как все преобразилось! Хорошо отрепетированные пернатые устроили концерт художественной самодеятельности. Это была мобилизующая увертюра к трудовому дню. Под эту музыку заплясали цветы, трудолюбивые муравьи сцепились в бесконечные летки-енки. Легкомысленные бабочки, конечно, сразу же бросились в шейк. Солнце вывалилось огромное, без единого пятнышка, наверно, только что из химчистки. И оно увидело, что река течет под мостом.

Это было еще одно открытие моста. Теперь настоящее. Люди поднялись на мост радостные, нарядные, даже тетя Зоя была в туфлях на высоком каблуке, хотя и в робе. Лишь Великий Немой безучастно сидел у воды.

— Вот мы и исправили ошибку природы, товарищи, — сказала куратор Анна Тихоновна Карпова. — Мост через реку! А какой с него вид! Какие тут дали и горизонты! А перспективы!

Матильда вынула из сумки бутылку шампанского и бокалы.

— Такой мост и обмыть не грех. Я прихватила.

— За наш мост! — раздались голоса.

— Чтобы сто лет стоял!

— Тысячу!

— Чтобы наши внуки и правнуки видели, как мы умели строить!

— Эй, Медведев! К нам! Шампани пригуби! — пригласила тетя Зоя. — Что, не хочешь? Опять отрываешься от коллектива, килька!

Валентина Егоровна потянула мужа за рукав:

— Коля, можно тебя на минутку.

— Да, да.

— В сторонку, ладно? Я тебя кое о чем спросить хочу. Длинные письма про любовь… Ну, те самые… Ты и правда их заготовил еще дома, до отъезда?

— Нет, Валюша, писал я их там, в Москве, и совершенно искренне. Это была моя единственная отдушина.

— Тогда я ничего не понимаю. Зачем тебе она, Анна Тихоновна?

— Ради моста, Валя! Без Карповой мы бы еще здесь года два проваландались. А так нам все шло с колеса. Отказа ни в чем не было.

— Господи! И все ради кривого моста! — прошептала Валентина Егоровна.

— Лучше такой, чем никакой!

Рогачев и Валентина Егоровна вернулись к толпе.

— Ну, кто со мной на тот берег пойдет? — спросил Рогачев. — Первая прогулка по новому мосту. Вы, Анна Тихоновна?

— С удовольствием разомну ноги.

— Я с вами, — попросился Еремин.

— И меня прихватите, — сказала тетя Зоя.

— Пошли! Все пошли! — закричал Рогачев. — А ты, Валя?

— Куда иголка, туда и нитка, — вздохнула Валентина Егоровна и взяла мужа под руку.

Тетя Зоя сложила рупором ладони:

— Эй, Медведев! Ты с нами на тот берег пойдешь? Нет? Опять противопоставляешься? Зря, килька!

Все, кроме Медведева, пошли по мосту. Шаг становился все тверже, все четче.

— Хорошо идем! — радостно сказала Матильда.

— В ногу! — поддержала ее тетя Зоя.

— И отстающих нету! — добавила Варвара.

Еремин надел черные очки.

— А в очках наш мост еще лучше виден.

— Да?! — спросила Матильда. — Я тоже попробую.

Она тоже надела черные очки. Изумилась:

— И правда! Лучше.

— И я надену! — сказала Варвара.

— И я как все, — сказала тетя Зоя.

Все надели черные очки.

— Иногда хорошее зрение мешает хорошо видеть, — грустно высказалась Валентина Егоровна.

— Тверже шаг! — командовал Рогачев. — Тетя Зоя, почему хромаешь?

— Ась?

— Почему хромаешь, спрашиваю?

— А… С непривычки. Каблук высокий.

— Разуйся! Выше голову, Варвара! Чего в землю смотришь? Чего потеряла?

— Капусту.

— Вперед смотри! В будущее! Раз-два! Раз-два!

Медведев снизу испуганно замахал руками и закричал:

— Стойте! На мосту нельзя в ногу!

— Опять в ногах у народа путаешься? — упрекнула Матильда.

— Сил нету, как надоел, — запричитала Варвара. — Тетя Зоя, дай мне ваты, не хочу его слышать.

Она заткнула уши ватой, удовлетворенно сказала:

— Совсем другое дело. Теперь пусть орет что хочет.

— И я не желаю слышать всяких демагогов, которые нам мешают идти вперед в ногу, — изрек Еремин.

Тоже заткнул уши.

— И мне дайте! — попросила Карпова. — Так будет спокойнее.

Все заткнули уши. Матильда опять восхитилась:

— Как стало хорошо слышно! Ни звука! Теперь кричи громче, Медведев. Ну!

— На мосту нельзя в ногу! — заорал Медведев.

— Еще громче!

— Нельзя в ногу-у-у!

— Не слышим.

— Хороший слух мешает хорошо слышать, — не без иронии опять вымолвила Валентина Егоровна. — Давно нужны курсы, где людей научили бы не видеть и не слышать, где изучали бы слепоту и глухоту в историческом аспекте. Обучение за государственный счет, питание четырехразовое.

Рогачев командует:

— Раз-два! Раз-два! Идут творцы моста! Созидатели! Проектировщики, администрация, планово-экономический отдел, бухгалтерия, класс-гегемон, торговля! Раз-два! Раз-два! В едином порыве!

— Стойте! Закон физики! На мосту нельзя в ногу! Резонанс!

Печатая шаг, все продолжают идти по мосту. Их уже не может остановить никакая сила. Слышится грохот.

Мост рухнул!

СИЗИФ ПОШЕЛ В ГОРУ.

I.

Дворец стоял на вершине скалистой горы, с террасы были видны зеленые холмы, поросшие лесом, чуть в стороне от них залив моря, дальше — прямые белые улицы города Коринфа, сбегавшие к морю. Долетал звон кузниц из мастерских, словно муравьи, суетились в порту матросы, город жил обычной деловой жизнью.

Настроение у Сизифа в то утро было отличное, ничто не предвещало беды, будущее казалось простым и надежным, будто скала, на которой стоял дворец.

И вот тут явилась Смерть.

Она уселась в кресло без приглашения, открыла свою приходную книгу.

— Сизиф, царь Коринфа?

— Он самый.

— Сын бога ветров Эола и Энареты, муж Меропы?

— Все точно.

— Собирайся.

— Куда?

— На тот свет. Я пришла за тобой.

— Но мне рано. Мне только сорок пять.

— Знаю, однако таково предписание Зевса.

— За что я попал в немилость к богам?

— За свой длинный язык, Сизиф. Зачем ты рассказал богу рек Асопу о том, что Зевс похитил его дочь Эгину?

— Но девушка была еще такой юной, она так беззаботно порхала по лугу, она пела — и в это время налетел старый Зевс, схватил ее и унес. Она так плакала, так звала на помощь.

— Значит, она понравилась Зевсу.

— Мало ли ему кто нравится! Старый блудливый козел наш любимый Зевс… тысяча лет ему жизни.

— Сизиф, ты стал невольным свидетелем похищения, так почему же ты, как и прочие обыватели, не держал язык за зубами? Зачем донес ее отцу, Асопу?

— Но он так убивался! Это была его любимая дочь. Он ее искал день и ночь, облетел трижды землю, щедро лил скупые мужские слезы. И я ему указал, где его дочь Эгина.

— Лучше ты ничего не мог придумать, Сизиф? Ведь разгневанный отец явился на Олимп и устроил Зевсу скандал. Он на весь мир кричал о низком моральном уровне нашего громовержца, пусть живет он и здравствует тысячу лет!

— Пусть, — вяло согласился Сизиф.

Солнце поднялось высоко, и тени от кораблей укоротились, свернулись клубком и залегли у мачт. Вошла супруга Сизифа, Меропа, внесла на подносе лепешки и напитки. В это утро она была ослепительно хороша. Увидев костлявую, женщина вздрогнула.

— Кто это, Сизиф?

— Смерть.

Меропа уронила поднос.

— Не волнуйся, Меропа, она пришла не за тобой, а за мной.

Меропа бросилась к мужу, заслонила его своим телом:

— Не дам. Пусть она лучше заберет меня.

Смерть открыла амбарную книгу.

— Плеяда Меропа? Относительно тебя указаний свыше не было. Ты, конечно, умрешь, но в свое время. Со мной уйдет Сизиф. Так повелел Зевс.

Супруга воздела руки к небу:

— О наш дорогой, любимый Зевс! Как я тебя ненавижу!

Смерть захлопнула свою страшную книгу, поднялась, давая понять, что вопрос окончательно решен.

— Сизиф, мы заболтались, а у меня много работы. Идем.

— Не хочу.

— Никто не хочет. Идем, Сизиф. Тебя ждет Аид, подземное царство, а старик Харон уже причалил к берегу, чтобы перевезти твою душу через реку.

— О нет!

— Сизиф, ты глуп. Неужто тебе так нравится жизнь, что ты не можешь с ней расстаться?

— Не очень нравится. Иногда совсем не нравится. Но я люблю по утрам стоять вот на этой террасе и любоваться морем. Ради одного этого стоит жить.

Сизиф хлопнул в ладоши, бесшумно вошли два воина.

— Посадите эту ветхую старуху на цепь и не спускайте с нее глаз. Вы мне отвечаете за нее головой.

Два месяца сидела в заточении Смерть. Она уже изгрызла зубами не одну цепь, но всякий раз их меняли на более прочные. Сизиф, как и прежде, каждое утро купался в Эгейском море, любовался восходом, ел свои любимые лепешки, испеченные женой.

Вот и сегодня утром они сидят с молодой женой на террасе возле огромной вазы со знаменитой коринфской росписью.

Жена, преданно глядя Сизифу в глаза, говорит о том, что ей страшно.

— Почему, Меропа?

— Люди перестали умирать.

— Но это прекрасно!

— Боги тебе этого не простят.

— Ты считаешь?

— О да! Они сочтутся с тобой за самоуправство. Ты вступил в конфликт с богами, Сизиф.

— Посмотрим, посмотрим. А пока взгляни на эти холмы. Тебе не кажется, что они плывут мягкими волнами в чистом влажном воздухе?

— Кажется, но мне страшно, Сизиф. Что-то с тобой произойдет. У меня плохое предчувствие.

— В такое утро со мной ничего произойти не может. Утро — мой верный советник. Ночью — да, даже вечером — допускаю, но только не утром.

— По городу ходят слухи, что Зевс взбешен твоей неявкой на тот свет и арестом Смерти. Он собирается прислать за тобой Ареса. Ты знаешь, кто такой Арес?

— Еще бы! Бог войны.

— Люди болтают, что он возьмет тебя за шиворот и отведет в преисподнюю.

— Не надо слушать сплетни, моя лапочка.

— Но ведь они боги, а ты простой смертный, хоть и царь. Я плохо сплю ночами, я прислушиваюсь к каждому шороху. Мне кажется, что дом наполнен шпионами, что они на каждом шагу. Я их чувствую кожей. Вот и сейчас у меня такое ощущение, будто нас кто-то подслушивает.

Сизиф смеется:

— Выбрось ты эту чушь из головы, голубка. Только стены имеют уши, а мы с тобой на террасе. Стен нет.

— Нас слышат, Сизиф. Посмотри под стол. Кто там?

— Посмотрел. Пусто. Только твои божественные ноги.

— Взгляни под кресло.

— Взглянул. Никого.

— Сунь голову в ту огромную вазу, что вчера поднесли тебе коринфские богачи.

— Смешно! С какой это поры шпики стали прятаться в вазах? Иди поспи, дорогая. Ты провела дурную ночь.

— Молю тебя, исследуй вазу. Иначе я не успокоюсь.

— Если ты настаиваешь…

Сизиф идет к вазе, всовывает в нее голову и громко кричит:

— Что такое? Проклятье! Там и в самом деле кто-то есть. А ну вылазь!

— Не вылезу! — раздался из вазы голос.

— Живо!

— Не вылезу, Сизиф. И не проси.

— Дай мне меч, Меропа. Я немного пощекочу этого мерзавца.

Ваза задрожала в испуге. Из нее показалась голова в шлеме.

— О боги! Кого я вижу! Ты ли это, Арес?

— Ну я.

Сизиф долго хохочет, взявшись за бока.

— Арес, с каких это пор ты стал богом чужих ваз? Как же ты туда забрался? С твоей-то комплекцией?

— Прикажут, куда хочешь полезешь, — бурчит Арес. — В любую щель всунешься.

— Да, измельчали нынче боги. В прямом и фигуральном смысле.

— Типун тебе на язык, Сизиф. Мы настолько велики, что можем стать какими угодно мелкими.

— Значит, тебя подослал Зевс?

— Выбирай выражения. Не подослал, а командировал.

— Почему же ты не вошел открыто в дверь, как подобает?

— Чтобы ты посадил меня на цепь, словно Смерть?

— Зачем тебя прислали?

— Плеяда тебе сказала правду: меня прислали освободить Смерть.

— Кому она понадобилась? Зевсу?

— Хотя бы. Став бессмертными, люди перестали бояться богов. Их нечем припугнуть. Они неуправляемы.

— А Зевс не пробовал править с помощью доброты и справедливости?

— Пустое! Ничто не заменит людям страх, Сизиф. Люди вышли из-под контроля. Они богохульствуют, они рассказывают о богах анекдоты. В открытую, на площадях поют про нас куплеты. Но больше всех лично я на тебя в обиде. Оставил ты меня без работы. Был я бог войны, один из первых, а теперь… Люди больше не воюют, и бог войны им не нужен. Я их понимаю: какой смысл воевать, если нельзя убить, если невозможно предать противника смерти?

Сизиф усмехнулся:

— Пусть воюют без смертельного исхода.

— Это игра, а не война. Приятно воевать, когда текут реки вражеской крови, когда тела со стоном падают направо и налево…

Вошел раб и доложил, что явилась группа граждан Коринфа.

— Впусти их.

На террасу поднялась группа степенных, хорошо одетых людей. Заслышав шаги, Арес втянул голову в кувшин.

Гости пошептались между собой и вытолкнули вперед Клеона, оружейника по профессии, главного поставщика многих армий. Это был тучный, лысый человек, мирный и трусливый.

— О наш славный царь Сизиф! Коринф славился своими шлемами, мечами, щитами. Их охотно покупали другие города, принося доходы мне и казне. Теперь спроса нет. Зачем оружие, если нет Смерти? Доходы упали. Резко упали.

— Делай бронзовые сосуды, переключись на амфоры.

— Э, Сизиф, какой от них навар?

— Кстати, Клеон! Поздравляю тебя с большим успехом. Тебе удалось освоить выпуск вазы с оригинальной начинкой…

— О чем ты, Сизиф? — покраснел Клеон.

Сизиф подошел к вазе, постучал в нее ногой:

— Эй, дружище, покажись!

Кувшин молчал.

— Если ты не покажешься, я велю Меропе принести кипятку и вылить его в вазу.

Внутри ее что-то заохало, заухало, заныло, и, будто бог из машины, показалась черная бородатая голова с растрепанными, жесткими волосами. Глаза безумно вращались по часовой стрелке.

— Арес! Сам Арес! — раздались испуганные голоса.

Сизиф усмехнулся.

— Хорош гусь! Вот бы сейчас увидала этого храброго вояку его супруга, вечно юная, вечно прекрасная Афродита. Уж она бы от души посмеялась. Так откуда взялась эта начинка, Клеон?

— Я не знаю… Я не ведаю… Уж не подозреваешь ли ты заговор с моей стороны?

— А с чего это тебе вздумалось дарить мне вазу? Ты никогда не был щедр.

— Гм… Это… От избытка чувств к тебе. А этого типа я впервые в жизни вижу. Он мне как шел, так и ехал. Дороже Сизифа на свете не бывает. Я богов не боюсь, я боюсь только начальство. А ты мое начальство, Сизиф.

— Ну, хорошо. Потом разберемся. Ты всегда был слишком мне предан, Клеон. А это плохо, пахнет предательством. Кто следующий оратор? Ты, Тригей?

Из толпы вышел Тригей, человек желчный, престарелый, худой настолько, что вполне годился бы на мачту для корабля. Кстати, он и был корабелом. Тригей развернул бумажный свиток, показал чертеж.

— Что это, Тригей?

— Новый трехпалубный военный корабль. Трирема. Принципиально новая схема. Самое быстрое судно в мире.

— А что у него на носу — такое длинное и острое?

— Таран, Сизиф.

— Остроумно.

— Но убыточно, Сизиф. Полгода назад я получил заказы на серию таких кораблей для флотов Спарты и Афин, а также от персов. И вот теперь они разорвали контракт. Какой смысл покупать военные суда, если нельзя убить противника?

— Переоборудуй их в торговые суда. Для этого достаточно снять вот эту острую штуковину с носа.

— Ты мудр, Сизиф, но в твоих словах мало смысла. Военное судно продается в три раза дороже торгового, хотя себестоимость постройки примерно равна.

— Ого! Дороговато обходится заказчикам эта штуковина на носу, — усмехнулся Сизиф. — Что ж, послушаем следующего оратора. Кто он? Ты, Кастор, наш бесценный городской палач? Какие у тебя ко мне претензии?

Заговорил с иголочки, по последней моде одетый, аккуратно подстриженный и выбритый человек. Его манеры изысканные — это во всех отношениях приятный человек.

— Ах, Кастор! У тебя снова новое платье. Вероятно, из Афин?

— Разумеется! Не стану же я носить местный ширпотреб. Палач должен производить на людей приятное впечатление, это улучшает настроение жертвы в последнюю минуту. Я на тебя в обиде, Сизиф. Моя профессия наследственная: мои дедушка и бабушка, папа и мама были палачами, только бабушка и мама обслуживали слабый пол, а дедушка и папа — сильный. И вот фамильная традиция прервалась. С арестом Смерти исчезла смертная казнь. Я рублю приговоренным голову, а они живут, я душу их вот этими чистыми, холеными руками в белых перчатках, но головы поют песни, я вбиваю людям гвозди в тела, но это им словно щекотка. Кажется, пришел конец моей профессии, Сизиф.

— Кажется, Кастор!

— Но это несправедливо. Ведь я столько лет учился, получил высшее палаческое образование, ездил в другие города и страны перенимать опыт. Государство истратило на мое усовершенствование немалые деньги. Я требую дать мне работу, Сизиф.

— А что требуешь ты, Гелис? — спросил Сизиф у человека незаметного, без всяких примет, наемного убийцы.

— Я требую справедливости! — воскликнул тот. — Меня обидели. Я тоже не могу исполнять свои почетные обязанности. На днях я подсыпал одному человеку в пищу ложку яду, но тот остался жить. Я удвоил порцию, а потом утроил, этой дозы хватило бы, чтобы прикончить слона, а моя жертва живет и еще надо мной потешается: «Неси, Гелис, хоть целый мешок, очень вкусно». Надо мной смеются, Сизиф! Потешается весь город. Насмешки я бы пережил, но как пережить убытки. Ведь у меня семья, трое славных розовощеких ребятишек, всем надо дать образование, я у них единственный кормилец. Настроение такое, хоть топись. Ты слышишь, Сизиф?! Я, профессиональный убийца, помышляю о самоубийстве, Сизиф. Но, увы, и это меня не спасет. Я не смогу себя прикончить. Смерти нет.

Сизиф подошел к толпе гостей.

— Среди вас я вижу похоронных дел мастера Терея. Его профессия тоже, видно, оказалась лишней?

— Я обанкротился, никто больше не справляет пышных похорон. Никому не нужны мои услуги, мои знания, умение, опыт, мой такт, обходительность, а главное, мои саваны. Ведь я изготовил их на двадцать лет вперед. Кто знал, что так обернется. Ведь Смерть — это самое надежное, что было в этом мире.

Сизиф сказал:

— Когда я сажал костлявую на цепь, то полагал, что мне будет благодарен и признателен весь мир. Оказывается, я глубоко заблуждался. Среди вас я вижу поэта и философа Итиса, кстати, моего друга. Что тебя привело ко мне, любимец муз? У тебя мирный труд, какие же у тебя убытки?

Импозантный мужчина, бывший актер, предмет вздохов и обожании местных матрон, отдал своему царю изящный поклон.

— О Сизиф! Я пишу трагедии. Они очищают душу, острят ум, учат людей жить. Но трагедии, как ты знаешь, без Смерти не бывает. Чем я заменю Смерть в сюжете? Уколом пальца иглой? Болезнью горла? Пожаром? Эсхил, Софокл, Еврипид — эти великие трагики, разве они прославились бы своими трагедиями, если бы в арсенале их художественных средств не было Смерти? Верни людям Смерть, Сизиф! Даже Афродита и Дионисий не рады, что ты посадил костлявую на цепь.

— Им-то какая беда?

— Афродита — богиня любви, а разве настоящая любовь бывает без Смерти? Обычная схема такова: он любит ее, она любит другого, он умирает от горя. А теперь разыграем современный вариант: он любит ее, она — другого, он живет как ни в чем не бывало и глушит виноградное вино. Разве это любовь, достойная мужчины? Тьфу!

— А что Дионис? Он ведь бог виноделия и веселья, неужто я и ему дорогу переступил?

— Само собой. Веселье тогда хорошо, когда противопоставляется чему-то мрачному. Они идут рука об руку. Веселье — скорбь, жизнь — Смерть. Это как единство противоположностей, Сизиф. Став вечными, люди не радуются жизни. Освободи Смерть!

Толпа дружно вскричала:

— Да, верни Смерть! Освободи ее от пут! Сделай людям добро!

Из вазы вновь высунулась смуглая голова и, вращая огромными глазами, закричала:

— А также освободи Ареса!

Сизиф гневно воскликнул:

— Опомнитесь! Если я освобожу Смерть, она унесет меня в Аид. А потом и всех вас. Рано или поздно.

— Унесет, но не скоро. А пока без Смерти нам нет жизни. Если ты ее не освободишь, мы это сделаем сами.

Сизиф грудью загородил лестницу, ведущую в подвал, выхватил меч.

— Только через мой труп!

Гости тоже вынули мечи, пронзили ими своего царя. Но мечи не помогли. Сизиф жил. Кто-то крикнул:

— Его не убить, пока не освободим Смерть!

Они бросились в подвал, сбили оковы с рук и ног Смерти.

Сизиф упал замертво.

II.

Освободившись, Смерть наверстывала упущенное. Целыми колоннами шли души в Аид. Среди прочих в колонне шагал и Сизиф. Злые богини Эринии грозно щелкали бичами, заливался хриплым лаем пес Цербер, хватая узников за ноги. У мрачных вод реки Ахеронта колонны остановились для переправы. Суровый старый Харон, сын Ночи, перевозчик душ, требовал за место в лодке медную монету и грубо отталкивал длинным шестом тех, кто ее не имел. Сизиф нашел в кармане заветную монетку, предусмотрительно положенную женой Меропой. Дрожащая, испуганная толпа лезла в лодку. На том берегу было царство Аида, брата Зевса, — холодная и мертвая равнина, поросшая черными вербами и тополями. Вдали возвышалась железная башня замка резиденции Аида, бога подземного царства. Под этим замком святая святых подземного царства — Тартар. В колонне о нем не решались говорить даже шепотом, чтобы не накликать еще большей беды, ведь у человека даже там, где никаких надежд, остается какая-то надежда. О Тартаре ходили жуткие слухи, никто не знал, что там в самом деле, ибо оттуда еще никогда никто не возвращался.

У ворот чертога Аида колонну остановили.

— Сизиф, выйди! — прокричали Эринии, три чудовищные сестры, с синих губ которых стекала пена бешенства.

Сизиф повиновался. Его повели к Аиду. В черном зале на золотом троне с жезлом в правой руке восседал бог мрака Аид. Он сказал:

— Так вот он какой, Сизиф! Добро пожаловать, анархист и индивидуалист, бросивший вызов богам! Значит, ты считаешь себя героем?

— О нет, Аид. Герой — Прометей. Он дал людям огонь. Ты прав: я только бунтарь и строптивец.

— Я тебя заждался. Вот сижу на троне и думаю: какую казнь тебе избрать? Должен поделиться с тобой своими затруднениями: долго, очень долго ничего путного мне в голову не приходило. Все какие-то пустяковые варианты. Что предпочесть? Отдать тебя на растерзание исчадиям ада, вечно жаждущим крови? Подарить тебя демону Эврину, тоже, между прочим, довольно кровожадному малому? Бросить на съедение Церберу? Все кровь, кровь. Ты заслужил нечто особенное. И могу тебя порадовать: все-таки придумал. Варит, оказывается, голова у старикана, хотя некоторые и обвиняют меня в шаблоне. Во-первых, могу тебя поздравить — я отправляю тебя в Тартар.

— Все-таки в Тартар, — вздохнул Сизиф.

— А куда же еще, голубчик. Специально для тебя там подыскали высокую гору. И ждет тебя у ее подножия тяжеленный камень, который ты день и ночь будешь катить на гору. День и ночь, Сизиф. Зимой и летом. В зной и холод. И никогда не вкатишь.

— А если вкачу?

Аид прыснул.

— Ха-ха! Исключено. Камень не удержится на вершине и помчится вниз, все предусмотрено, Сизиф. Вершина меньше камня. Вот такой тебе уготован труд.

— А какой же смысл в этой работе?

— В том-то вся и штуковина, мой милый, мой бесценный, долгожданный Сизиф, что никакого смысла, абсолютное его отсутствие. Только труд — каторжный и бесконечный, изнуряющий душу, отупляющий ум. Труд настолько бесполезный, что со временем люди назовут его твоим именем. А теперь ступай и выполняй приговор. И смотри, чтобы на тебя не было жалоб. Будь образцом для прочих. Твоя рубашка всегда должна быть мокра от пота, под мышками должна выступать недоступная лодырям соль, руки пухнуть от мозолей. Я верю в твою высокую бесполезную сознательность, Сизиф. Желаю успеха. Увести его.

Скала была высокой и крутой, а камень тяжелый и шершавый. Сизиф снял хитон, словно на Олимпийских играх, поплевал в ладони, уперся ногами в землю, сделал рывок. Камень лишь слегка подался.

Подставив под него плечо, Сизиф преодолел первые метры, может быть, самые трудные. Ноги не находили опоры, грудь тяжело вздымалась. Где-то на половине пути он едва не упустил камень, но успел лечь под него. Остальной путь он преодолел, призвав на помощь щемящий душу образ волоокой жены — красавицы Меропы. Он катил руками, плечами, головой, боком, спиной, пядь за пядью, с упорством муравья все вверх и вверх. Когда до вершины оставалось совсем чуть, силы окончательно иссякли. Сильно болел низ живота, мышцы стонали, словно канаты корабля в бурю, Сизиф думал, что умрет на вершине. Внизу стояла стража и потешалась, подавая глупые советы.

— Сизиф пошел в гору! Ха-ха-ха!

— Сизиф, попробуй катить задним местом. Оно у тебя самое сильное.

— Сизиф, а если попробовать языком? Он у тебя такой длинный, обвяжи им камень, будто веревкой, и тащи за собой.

Насмешки придали ему злости, а злость силы. Одним рывком он впихнул камень на вершину и закричал на весь мир:

— Я вкатил!

В этот миг не было человека счастливее! Он победил камень! Он победил судьбу!

Однако камень тут же сорвался и, подняв облако пыли, помчался вниз. Стража в испуге разбежалась.

Спустившись вниз, Сизиф слегка отдышался и вновь подставил камню плечо. Он не предался стенаниям и не попросил пощады. Он презирал своих палачей.

Со временем Сизиф привык к этой работе. Катил и катил камень, а когда пообвык и присмотрелся, то сочинил обращение к богу Аиду в полном соответствии со своей врожденной предприимчивостью.

«Многочтимый Аид! — писал он. — Нельзя катить всю жизнь камень по старинке, нужны нововведения. Подъем на гору занимает у меня сейчас 10 минут, спуск 30 секунд. Итого весь цикл — 10 с половиной минут. Но это очень много, если учесть, что в одну минуту в Древней Греции рождается добрая сотня младенцев, спускается со стапелей три корабля, куется полсотни мечей, выделывается три тысячи литров вина. Такова цена минуты. Необходимо сократить цикл подъема и спуска камня. Резервы имеются, они в ускорении спуска. Я прошу выдать мне камень тяжелее теперешнего на 10 килограммов, и тогда он будет скатываться с горы быстрее на целых пять секунд. Таким образом, я сделаю за смену не 50 ходок, как сейчас, а 60».

Заявка долго ходила по инстанциям вверх-вниз, вправо-влево, вся была исписана вдоль и поперек красными, синими, желтыми чернилами. «Рекомендовать», «Внедрить», «Обосновать», «Извлечь рациональное зерно».

Вскоре Сизифа вызвали в руководящий чертог к Аиду. Бог того света сказал:

— Мне нравится твой беспокойный, пытливый ум. Итак, ты требуешь выдать тебе камень тяжелее? Что ж, это твое законное право требовать себе казнь тяжелее, чем предписана богами. Мы не сковываем инициативу. Однако вот что сомнительно: выиграешь ли ты драгоценные секунды, если камень будет тяжелее? Я понимаю, я не настолько глуп: он спустится быстрее, но ведь и поднять его труднее, значит, путь в гору ты проделаешь медленнее. Таким образом, на подъеме ты потеряешь время, выигранное при спуске. Так?

— Конечно. Выигрыш будет только в том случае, если ты дашь мне помощника.

— Гм… Помощника… А как это будет смотреться с юридической стороны. Не явится ли это нарушением наказания? Не облегчит ли твою работу?

— Нет, конечно. Ходок в смену будет больше, а значит, и с помощником я буду работать не меньше, чем положено приговором.

— Тогда какой смысл во всей твоей затее?

— А рекорд?!

— Ах, да. Рекорд, конечно же рекорд! Он нам нужен как воздух, чтобы встряхнуть все это болото — Тартар. А то эти каторжники делают свое дело как-то без энтузиазма, спустя рукава, нет творческого огня, задора, изюминки. Рекорд нужен. Он зажжет людей, воспламенит их сердца. Согласен. Кого хочешь в помощники?

— Поэта и философа Итиса.

— Гм… Но ведь он, так сказать, еще не здесь, еще на том свете…

— Ну и что? Тот свет, этот, все относительно. Когда я был жив, этот свет для меня был тем. А теперь тот этим. Или наоборот. Впрочем, я запутался.

— Я тоже. Хорошо, получишь философа. Я пошлю за ним Смерть.

И они стали работать вместе. Сперва философ Итис был плохим помощником, больше говорил, чем делал. На чем свет стоит крыл античное мировоззрение, пантеистические взгляды, мифологию, жертвоприношения, храмовые порядки, тотемизм, фетишизм и посылал куда подальше всех богов, вместе взятых. Но потом пообвык в работе, и однажды они дали, как обещал Сизиф, 60 ходок вместо 50. Это был праздник для всего Аида. Всем выдали порцию амброзии, а Сизифу пришла персональная благодарность с Олимпа. Разрешили чуточку передохнуть.

Во время краткого отдыха они беседовали с философом Итисом о смысле жизни. Сизифа более всего угнетала бесполезность труда, но Итис уверял, что его друг заблуждается, труд не столь уж бесполезен.

— Восхождение к вершине само по себе способно наполнить жизнь смыслом. Вверх! Это не то что вниз. Мало ли на свете людей, которые за всю жизнь ни разу не достигли вершины. Когда ты там, вверху, пусть какое-то мгновение ты выше всех, выше своих тюремщиков, выше себя, ты возвысился над своей судьбой.

— Зачем ты это говоришь, Итис? Ты хочешь, чтобы я делал эту проклятую работу и еще воображал себя счастливым?

— Сизиф, ты не одинок. У каждого свой камень, и каждый его катит в гору ежедневно. Возьми твою жену, по которой ты так тоскуешь. Ведь она каждый день поднимается в пять утра, готовит еду, воспитывает детей, следит за рабынями, за чистотой в доме, за покупками, крутится словно белка в колесе, а когда, казалось бы, все сделано, приходит новое утро и новая работа. Только осознание страшно. А если не думать, вернее, думать не о том — все иначе. Твоя работа, Сизиф, не хуже других. Ты сам должен стать камнем, и тогда никакой большой камень тебя не раздавит. Ведь помимо восхождения у тебя еще и спуск, и если подъем — страдание, то спуск — радость. Это как свет после ночи.

Однажды Сизиф демонстративно отказался катить свой камень. Аид всполошился:

— Мятеж? Бунт?

— Отнюдь, — заявил Сизиф. — Нет перспективы. Слишком мал камень, а я мечтаю катить еще более тяжелый камень, а гора должна быть круче. Ну что за гору вы мне подсунули? Разве это гора? Смех!

Начались переговоры с начальством об увеличении горы и веса камня. С помощью чертежей и расчетов Сизиф доказал, что увеличение штата на пять человек при одновременном утяжелении камня в три раза даст выигрыш во времени на три драгоценные минуты. Ходок будет уже не 60, а 80.

Передачу в распоряжение Сизифа пяти человек Аид не мог решить самостоятельно, а посему бог подземного царства отправился на Олимп, к своему единоутробному брату Зевсу.

— Я пришел, брат, посоветоваться с тобой относительно Сизифа.

— Ах, снова о том строптивце, что бранил мой низкий моральный уровень. Как он мне надоел! Со всех сторон только и слышишь: Сизиф, Сизиф… Обо мне и то меньше говорят. Что он там у тебя еще затеял?

— Хочет делать в смену на двадцать ходок больше, чем прежде.

— Что-то я не понимаю. Тебе-то какой навар от этих двадцати ходок?

— Могу сказать. Это будет невиданный рекорд! Слава! Вырастет авторитет преисподней.

Зевс почесал бороду.

— Авторитет — это хорошо. Говоришь: восемьдесят ходок? А почему не девяносто? Девяносто больше, чем восемьдесят.

— Ты прав, Зевс.

— И вообще пусть будет сто. Уж прогремим так прогремим. Выдели ему помощников, сколько требует.

Теперь у этой бессмысленной работы появился смысл: катить камень лучше и быстрее других. В штатное расписание Сизиф первым делом включил оружейника Клеона, корабела Тригея, палача Кастора, наемного убийцу Гелеса.

— Ты, пожалуй, перегнул, — сокрушался Аид. — Как я могу их тебе дать, если они в некотором роде живы?

— Пошли за ними Смерть.

— Всему свой черед.

— Тогда я умываю руки. Сами ставьте рекорды. Верни мне мой самый первый камень и самую первую гору. Буду катить себе потихоньку, как и все. Чего, мне больше других надо, да?

— Как и все? Но так, Сизиф, может рассуждать только обыватель. Не надо, как и все, — испугался Аид. — Я сделаю все, что ты просишь.

Вскоре прибыли обидчики из Коринфа.

— Привет! — с насмешкой сказал Сизиф. — Привет освободителям Смерти. Как настроение? Ну, впрягайтесь. И чтобы мне не халтурить. Видите гору? Видите камень?

— Но этот камень для нас слишком тяжел, а гора чересчур высока, — заохали новенькие.

— Да, он тяжел, но это наш, родной камень. И мы должны быть ему преданы до мозга костей.

Сизиф не давал им спуска: вверх поднялся — распишись, вниз спустился — распишись. И рекорд состоялся: 100 ходок. Ликованию не было предела. Даже Зевс, не любивший царство теней, снизошел до его посещения, чтобы поздравить брата Аида с успехом. С интересом осмотрел камень и гору. Размеры впечатляли. Познакомился с бригадой Сизифа. Похвалил:

— Вот на таких простых тружениках, как вы, и земля стоит. Нет, не на черепахах, не на слонах, а именно на таких, как вы. Все остальное — миф! Сизиф, какие дальнейшие творческие планы? Неужто ты остановишься на достигнутом?

— Увы, Зевс. Есть предел человеческим возможностям.

— Что я слышу? Рекордов больше не будет?

— Нет на свете такого большого камня, какой нам нужен для нового рекорда. Если ты всемогущ, то создай такой камень, который сам не сможешь поднять.

— Я создам такой камень! — пообещал Зевс.

Началась подготовительная суетня. Сизиф снова бегал с чертежами, выбивал материалы, бранился с поставщиками, Сизифов труд становился все популярней, отменялись другие пытки и казни, узники спешно перебрасывались с других объектов на камень и гору. Скоро все грешники катили этот камень. Однажды, в отсутствие Сизифа, камень вдруг застрял на вершине горы.

Всполошилась вся преисподняя. Как? Почему? Зачем он остановился? Какой смысл без него жить дальше? Философ Итис всплакнул, а эмоциональный и впечатлительный палач Кастор хотел покончить с собой от огорчения, но лишенный жизни не может лишаться ее вновь.

Тут стало известно, что камень остановил Аид. Он сказал:

— Все, баста. Надоела эта треклятая каменюка. Сизиф превратил мою жизнь в пытку. Я ничего, кроме камня, не вижу и не знаю. Камень ради камня. Кто кого наказал? Я Сизифа или он меня?

К Сизифу прибежал испуганный, бледный, словно песок, корабел Тригей. Еще издали он закричал:

— Беда! Беда! Камень застрял!

— Где?

— На горе.

Сизиф вбежал на вершину горы и столкнул вниз камень. Сизифов труд продолжался.

И вот прошло время, и Зевс создал камень, который и сам не смог сдвинуть с места. В камень впряглись все обитатели царства теней.

Но каторжники оказались бессильными даже стронуть камень с места.

Аид вызвал старика Харона, перевозчика душ через реку подземного царства, и приказал ему впрягаться. Старик сперва раскипятился:

— Я? Категорически отказываюсь. Это бездушие!

— Уволю, — тихо пригрозил Аид. — Всю душу из тебя вытрясу.

— А кто будет возить души через реку?

— Сами пусть плывут.

Помощь Харона ничего не дала. Аид распорядился придать Сизифу в помощники Смерть. Та захныкала:

— У меня много работы. Целый список.

— Убью! — цыкнул Аид.

Потом под команду Сизифа отдали богинь мщения Эриний, лишавших людей рассудка. Аид вызвал главных судей царства мертвых Миноса и Радаманта. Указал на камень:

— Катите.

— Не имеете права! Это форменное безобразие! Мы будем жаловаться!

— Кому?

— Тебе.

— Ну жалуйтесь. Только в строго установленном порядке и в указанные сроки.

Потом к камню были прикованы страшилища Керы и бог сна Гипнос.

— На работе не спать, — приказал ему Сизиф.

Ужасное привидение Эмпуса, высасывающее кровь из прекрасных юношей, своими ослиными ногами уперлось в камень снизу. Чудовищная Ламия, кравшая чужих детей, получила новое детище — камень. Хорошую помощь оказала богиня Геката, которая имела три тела, три головы, а значит, шесть хоть и женских, но все же рабочих рук.

Камень оставался недвижным. Спустился с Олимпа и озабоченный Зевс.

— Перестарался ты, Зевс, — сказал Сизиф. — Не осилим.

— Осилим. Или он нас, или мы его. Кто у нас еще не задействован в работе?

— Аид.

— Аид, ты бы помог людям. Все бы члены размял. Организму польза.

— Ни за что! — вскипел Аид.

— А кто старший брат? Я или ты?

— Ты, но мы равны.

— Я равнее.

Известие о том, что Аид катит камень вместе со всеми, вызвало у каторжан бурю восторга, неприятности начальства всегда доставляют удовольствие и прибавляют терпения.

А камень все-таки не двинулся. И тут Зевс приказал подключаться богам-олимпийцам. Они пришли стройными рядами. Не принимались во внимание никакие уважительные причины. Бог войны Арес взроптал:

— Что? Мирное занятие? Это впервые! А как же война?

— Будешь воевать за мир.

Из морских глубин на дельфине приплыл морской бог Посейдон, уперся в камень трезубцем. Примчался быстрый Гермес, посланец богов, стал к камню, даже не отдышавшись.

Мыча, пришагала тучная корова.

— Это еще зачем? — спросил Сизиф. — Пошла вон!

Корова больно боднула Сизифа в бок и сказала:

— Сам ты корова! Я прекрасная Ио, очень хорошая знакомая Зевса. В животное меня превратила из ревности Гера, жена Зевса.

Корова поддела камень рогами.

У Афины Паллады, богини мудрости, хватило мудрости прийти самой. Эрот бросил свой эротизм, перевоспитался и засучил рукава. Бог-кузнец Гефест предложил пусть примитивную, но полезную механизацию: выковал огромный обруч, которым перехватили камень, а в обруч впрягли корову Ио.

Призвали всех героев, в том числе Пандору. Пригласили горгону Медузу, Европу и прочих. Геракл к этому времени закончил битву с кентаврами, взял их в плен и тоже пригнал к камню.

— Геракл, соверши свой тринадцатый подвиг, — приказал Зевс.

Вцепились в камень узники, толкали боги. Пыхтели герои. Напрягся Геракл.

И все-таки камень не тронулся с места. Сизиф подошел к Зевсу.

— Эх, громовержец! Придется и тебе упереться. Подай пример, вдохнови!

И камень двинулся.

— Пошел! Пошел! — закричал Сизиф. — Ну, ребятки, поднажмите. Сейчас я вам помогу.

— Не надо, Сизиф, мы сами. Отдохни.

Он отошел в сторонку, сел на землю, пригубил вино из бурдюка, улыбнулся самому себе: «Ну, пусть катят. Опять ты, Сизиф, перехитрил богов».