ПОТЕМКИНСКАЯ ДЕРЕВНЯ.

Князь Потемкин, молодцевато каблуками стуча, по ступенькам мраморной лестницы вбежал, анфиладой бесконечных комнат царского дворца прошествовал. Был он высок ростом, красив и своим единственным глазом глядел в оба. Унизанную бриллиантами шляпу свою он передал у входа адъютанту, столь тяжела она была, что гнулась шея.

Князь покашлял в дверь императрицыных покоев.

— Войди, князь! — послышался из-за двери голос.

— Войди, князь! — дурачась, ответствовал Потемкин точно тем же голосом.

Недоброжелатели, митрополит Платон в частности, уверяли, дескать, своим возвышением Потемкин обязан умению подделываться под голос государыни, чем смешил ее до слез, но не будем слушать недоброжелателей.

Стремительно войдя в дверь, Григорий Александрович швырнул на ковер шубу черного меха, к ручке припал.

Царскосельская Минерва приняла его со своей всегдашней улыбкой, сидя за маленьким выгибным столиком в белом гродетуровом капоте и немного набекрень чепце.

Ласково протянула руку, указуя на стул против себя, проронила:

— Садись, князь.

С поклоном изящным он подал ей плод ночных трудов своих (глаз не сомкнул!) — проект записки: «Об государственном оптимизме, на пользу отечества проистекающем, и о вреде пессимизма и скептицизма как таковых».

Царица бегло пролистала: князь проводил мысль, что скептицизм и пессимизм Россию к добру не приведут и могут ее дальнейшее плодотворное развитие притормозить.

— Это отчего же? — воскликнула Екатерина II.

— Как же, матушка! Пессимизм — суть неверие в будущее, а в оное державы нашей верить должно неукоснительно денно и нощно, в хорошую погоду либо плохую. А от неверия проку мало. Всякие нытики да хлюпики нам не по пути.

Екатерина проект захлопнула с улыбкой.

— Ведомо тебе, князь, чем оптимист от пессимиста отличие имеет?

— Чем, матушка?

— Пессимист хнычет да слезами заливается: «Ну и жизнь, хуже быть некуда», а оптимист супротив стоит и бодро утверждает: «Может быть хуже».

Потемкин зашелся хохотом, заколыхался всеми своими телесами, ох, остра умом государыня! Вот уже благополучно из царства красот по возрасту возвратилась, лучшие годы у нее природа отняла, а ум остался, да еще какой! Мигом самую суть любого прожекта уловит, да так повернет, что тебе самому яснее станет. Нет, не зря он бросил к ногам этой женщины жизнь свою целиком и без остатка, не зря холостым остался. Она этого стоила, даже если бы не была государыней. Сильно они когда-то любили друг друга, но с возрастом чувства остыли, лишь осталась любовь к отечеству.

На дворе шел 1784 год. Ей было 55 лет, он был только на десять лет моложе. И все-таки казался ей мальчишкой. Казалось, еще только вчера покинул он с матерью мелкое поместье свое под Смоленском и прибыл в Москву. Вынашивал тогда Григорий честолюбивые замыслы: лелеял проект — скупить множество домов за Яузой, поставить их один на другой, дабы получилось одно здание, но огромное-преогромное, этакая Вавилонская башня, самих небес достигающая, чтобы можно было ухватить бога за бороду. Здание то высочайшим в мире быть должно, иначе рук пачкать не стоит, и вящей славе России служить исправно. Этим строительством, по мнению юного Потемкина, он убивал сразу двух зайцев: Москва белокаменная от множества маленьких убогих домишек избавлялась, а еще — достопримечательность приобретала. На дом тот из-за тридевяти земель глядеть приедут любопытные человеки, опять же к государственной пользе — прибыль в казну рекой польется, будут глядеть людишки и охать, а сам Потемкин станет вокруг того дома важно расхаживать и время от времени, льстя самолюбие, приезжих вопрошать:

— Кто ж такой дом возвел?

А народ отвечать станет:

— Сам Потемкин выстроил.

— Тот самый?

— Ага.

И вот теперь он сидел перед царицей, увешанный бриллиантами, ее любимец Григорий, избалованный славой Потемкин, фельдмаршал, президент военной коллегии, генерал-губернатор Крыма и главнокомандующий Черноморским флотом (всех постов, званий и регалий не перечислишь!), самый недюжинный из ее помощников и способный администратор, богач, который не имеет стола, кроме своих колен, другого гребня, кроме своих ногтей, всегда лежит, но не предается сну ни днем ни ночью, беспокоится прежде наступления опасности и веселится, когда она уже настала; несчастен оттого, что счастлив, любит бога, но сатану почитает гораздо более, одной рукой крестится, а другою ласкает женщин, принимает бесчисленные награды и тут же их раздает, больше любит давать, чем платить долги, говорит о богословии с генералами, а о ратных делах с архиереями…

Царица встала. Прочь воспоминания! Видно, она стареет, если им предается. Займемся делами. Она сняла с лица улыбку.

— Вот что, князь. Намереваюсь я совершить вояж на юг, в новоприсоединенные земли.

Потемкин вздрогнул от этой новости и тут же стал отговаривать ее от такой затеи. Но с перепугу все никак не мог найти убедительные причины.

— Не езжай, матушка, не надо!

— Почему, мой друг?

— На юге… холодно.

— Здоров ли ты, мой друг? Как это, на юге холодно? Юг — благословенный край. Фрукты, вино, солнце. У меня будет отпуск. Я столько лет не отдыхала.

— Но если не холодно, то, значит, там слишком жарко. А скорее всего, там и холодно и жарко. Одновременно. И охота тебе, матушка, в такую даль плестись! Хочешь отдохнуть и развлечься — в Павловск езжай, и под боком, и красотища неописуемая. Одни парки и дворцы чего стоят. Мильоны!

— И все-таки, пожалуй, я съезжу на юг.

Потемкин еще сумрачнее стал.

— Скажи честно, матушка, недоброжелателям моим поверила?

— Каким?

— Что жалеют о бородах, еще Петром I сбритых. Знаю: они тебя науськивают, дабы ты ехала и самолично в неисправности моей администрации убедилась. А ведь я недосыпаю, недоедаю. Все о благе государства Российского пекусь, преумножению твоей славы, матушка, забочусь. Крым тебе присоединил, Херсон построил, Севастопольскую гавань соорудил, флот на Черном море основал. А в армии какие преобразования: косы-шляпы, клапана, обшлага у солдат отменил. Завивать, пудриться, плести волосы, букли — солдатское ли сие дело? У них камердинеров нету!

— Спасибо, князь, за все. И за Херсон благодарствую, думаю, со временем вторым Амстердамом станет. И за флот кланяюсь, и за армию. Но слухи ходят, дескать, поставлен флот спешно и частью из негодного материала. А в первую бурю пойдет ко дну.

Вперед забегая, отметим, пророческие те были слова, так оно и случилось: флот русский почти целиком погиб в шторм, когда биться с турками вышел.

— Пустое болтают. Край южный стал цветущим. Многосторонняя и неусыпная моя деятельность.

— Наслышана об этом, светлейший князь. Но вот говорят, что мильоны, истраченные тобой на администрацию, оказались далеко не выгодною капитализациею. И присвоил ты немало.

— Клевещут! Чист перед тобой!

— Вот приеду, все на месте проверю. И отчета об истраченных тобой мильонах потребую.

Долго спорили, что это будет: инспекторский смотр или ревизия? Потемкин возражал против этих слов, поэтому было избрано слово более благозвучное, а именно «путешествие», каковым и вошел в историю визит императрицы на юг России в 1787 году.

Однако Потемкин просил отсрочить отбытие на чуть-чуть, скажем лет на 10—20.

— Ого! — хитро улыбнулась царица. — Доживу ли я, князь? Нет уж, братец, отбудем, когда я укажу. И как можно скорее.

* * *

Путешествие состоялось лишь три года спустя. Потемкин получил время, чтобы подготовить управляемый им край и показать его Екатерине в выгодном свете.

В 11 часов утра 2 января 1787 года императрица с камер-фрейлиной Анной Степановной Протасовой выехала из дворца при пушечной стрельбе с Адмиралтейской и Петропавловской крепостей. Остановились у Казанского собора, где императрица приложилась к иконе, облобызала крест, потом села опять в карету, приказав ехать через Обухов мост по земляному валу. В пути ее спутники в карете постоянно менялись, но всегда при царице оставались трое: Протасова, Дмитриев-Мамонов и Нарышкин.

Императрица была в длинном суконном кафтане на меху со шнурками впереди, на голове высокая соболья шапка. В этом костюме крепостной человек Потемкина, самоучка-живописец Шибаев, и написал ее портрет.

С нею следовало 20 лакеев, 2 метрдотеля с поварами, мундшенк, тафельдехер, два скорохода для экстренных сообщений и два арапа.

Императрица везла для подарков золотых и бриллиантовых вещей ценой на 197 тысяч рублей: для губернаторов предназначены были табакерки и перстни ценой от 1600 до 2700 рублей, для вице-губернаторов от 1200 до 1400 рублей, для губернских предводителей подарки были подешевле — от 90 до 100 рублей, для городничих и исправников табакерки, часы и перстни от 180 до 300 рублей. Обойдутся!

Сухопутным путем царице предстояло следовать через Великие Луки и Смоленск в Киев, где по вскрытии Днепра ото льда предполагалось пересесть на галеры да плыть в новоприсоединенный Крым.

Движение возков было плавное и покойное, как у гондол. По обеим сторонам дороги горели смоляные бочки и костры из хвои, освещая путь. Рядом с возком царицы скакали верховые с факелами. Ехали при колокольном звоне. Повсюду толпился народ, желая увидеть матушку-государыню. Купечество подносило хлеб-соль. Мещане бросали цветы под ее возок. Люди швыряли в воздух шапки и не спешили их надеть, несмотря на сопутствующие холода. Морозонеустойчивые иностранные дипломаты занимали три кареты, внутри обитые желтой кожей для тепла, на ногах у них были меховые шапки, и все равно послы крепко мерзли.

29 января прибыли в Киев с золочеными куполами церквей на высоких горах, где ее встретил Потемкин. Салютовали войска, гремела полковая музыка, никли в преклонении штандарты. Прогремел 71 выстрел с Печерской крепости.

Льды держали ее в Киеве три месяца. Потемкин тому втайне радовался. Выиграть время! Любой ценой! Пока Синельников — правая рука князя — наведет на южный край лоск да глянец.

27 марта, в страстную субботу, Днепр против Киева очистился, императрица вступила на специально выстроенную для нее по древнеримскому типу роскошную галеру «Днепр», а Потемкин занял предназначенную для него галеру «Буг». Путешествие по Днепру на юг началось. Галеры отличались огромными размерами и богатством убранства. Гребцы были подобраны молодец к молодцу, прекрасны собой и лицом, на правой стороне сидели брюнеты, на левой блондины. Флотилия имела очень величественный вид, если учесть, что со всех сторон шлюпками да челноками была окружена. Для иноземных послов ловкий Потемкин выстроил специальную галеру, окон не имеющую и без навесов на палубе, сообразуясь с расчетом, что иностранцы без окон поменьше недостатков разглядят, а при отсутствии тентов долго на палубе не пробудут и оттуда также ничего не узрят.

«Хорошо бы им глаза завязать да уши воском залить, а уж тогда пускай себе путешествуют, — мечтал Потемкин. — А то эти иностранцы вечно в каждую дырку свой длинный нос суют и всюду одно худое зрить тщатся. Я этих прохиндеев знаю».

Свою галеру без окон увидав, послы вопросили: тюрьма ли то либо корабль? — и жалобу Екатерине принесли. Та распорядилась окна соорудить. Выполняя ее указ, Потемкин окна соорудил, но меньше, нежели на других галерах, так что послы принуждены были глядеть в них по очереди, чуть ли драки у иллюминаторов не устраивая.

Плыли не спеша. В особливо живописных местах изволили причаливать, прогуливаться, из пушек стрелять. Казаки проводили свои маневры, дабы императрице мощь потемкинского гения, сделавшего уклон в пользу конницы, продемонстрировать. Бравые казаки громили с ходу любого супостата: турецкого, прусского, аглицкого и прочих — к вящей славе русского оружия. На маневрах любого супостата победить — раз плюнуть. Впрочем, Екатерине молодцеватые казаки нравились, она махала им августейшей ручкой. Однако число казаков было меньшим, чем ожидалось.

— А где еще пять полков, о которых ты, князь, мне письменно свидетельствовал? — по окончании смотра императрица спросила. — На плацу я их не вижу. Где они? В лагере? Почему ты их не вывел?

— Их нельзя вывести, матушка, — сказал Потемкин.

— Почему?

— Они на бумаге.

— Ты хочешь сказать, что они лишь числятся. Ну и как они там маршируют… на бумаге?

— Отменно, матушка. Мчатся ровными рядами. Интервал, дистанция — все соблюдено. Аллюр три креста. Господа офицеры впереди. Знамена на ветру вьются. Враг дрожит и с позором бежит.

— Фантазер! — оборвала императрица. — Однако потрудись объяснить, зачем эти части, в бумажном состоянии находясь, отмобилизованными числятся, а средства на их содержание ты аккуратно из казны получаешь?

— Военная хитрость, матушка. Эти части на бумаге пострашнее натуральных будут, потому как дислокация реальных частей врагу виднее, все их слабости и недостатки как на ладони, ведь повсюду шпионы и агенты кишат, зато фиктивные части приводят супостата в недоумение: мы об их существовании сообщили, а где они, как они, чем вооружены, каков боевой дух их, враг не знает. Ну, как это сильные полки, с которыми шутки плохи? Шпион их ищет, по всей России шарит, доискаться не может, а они хитро у меня на бумаге запрятаны. И покуда враг их не найдет, нас остерегаться будет и войну не учинит. Такова стратегия. Эти полки наша гордость и надежда, матушка. Они сильнее прочих. Пока они у нас есть, можешь спать спокойно.

— А зачем же в таком случае ты на эти войска деньги из казны берешь? — проворчала императрица.

— Для секретности. Не получи я денег, сразу все агенты догадаются, что этих частей нету. Я, государыня, хочу тебя об увеличении этих ассигнований вдвое просить.

— По какой такой причине?

— Дабы враг знал, что секретные части мои растут и крепнут…

Императрица смеяться изволила, грозила ему пальцем, но была незлобива, и плохое настроение ее улетучивалось ввиду прекрасных весенних погод, она выражала похвалу благорастворенному воздуху и вообще теплому климату. Подолгу часами простаивали они с Потемкиным у самого борта, любуясь всем окрест. Порой от полноты чувств она проводила дланью по его волосам, зная, что ему это нравится. Как-то выразила сожаление, что на холодной Неве, а не на берегах Днепра выстроен был Петербург.

Потемкин сразу спохватился:

— А что, матушка, перенесем сюда столицу? Погрузим дворцы да храмы на петербургские телеги и вмиг перетащим. Чего тебе там мерзнуть и лихорадиться? Да и ко мне поближе.

Днепр был широк, глубок, величав. Закаты были спокойные, тихие и чуточку грустные. Солнце всходило на востоке, а садилось на западе и никогда наоборот, в природе был образцовый порядок. Глядя на уходящее в тартарары солнце, императрица вздыхала:

— Ах, если бы крепостное право на Руси отменить. Как далеко бы наша Отчизна шагнула!

— И отмени, матушка, — подсказывал Потемкин.

За эту подсказку единомышленник и прогрессивно настроенный человек получил еще 500 душ крепостных. Пока шла территория Малороссии, подвластная Румянцеву-Задунайскому, спокоен был Потемкин, ибо за те края личной ответственности не нес. Но вот в Кременчуге, куда причалили через несколько дней, пошло наместничество, вверенное самому князю Потемкину, тут надо было резко подчеркнуть разницу между двумя администраторами в пользу, разумеется, последнего.

Однажды на горизонте гигантское облако пыли появилось. Государыня испугалась: пыльная буря.

— Отнюдь! — успокоил ее Потемкин.

И точно. Когда пыльная туча приблизилась, то оказалась небывалого размера стадом коров.

— Крестьянское стадо, — пояснил Потемкин.

— Коровки! Коровки! — радостно вскричала императрица, распорядилась высадить себя на берег, избрала однорогую корову с белым пятном на черном боку, подошла к ней и по шее погладила. Однорогая буренушка на ее величество печальным и утомленным взором глядела, словно хотела на князя Потемкина пожаловаться за долгие дни своих скитаний по дорогам, ведь когда по ночам императрица почивать изволила, ее, однорогую, гнали от села к селу, от одной остановки к другой, вкупе с другими коровами, дабы создать видимость благополучия края. Государыня ласково гладила однорогую пухлой белой рукой, а корова от удовольствия вытянула шею стрункой и закрыла глаза.

— Ну что ты, глупенькая, что? — допытывалась государыня, оттаявши душой.

На другой день снова вдали возникла пыльная туча, стадом коров оказавшаяся. И обратно государыня пошла смотреть буренушек и вот тут-то с той же однорогой снова столкнулась.

— Мне эта корова кажется удивительно знакомой, — заявила она Потемкину. — У меня такое впечатление, что я ее уже видела.

И хотя в душе фаворита закипела злость против помощников, не убравших из стада такую примечательную во всех отношениях корову, все же Потемкин, не моргнув глазом, соврал:

— Вы ошиблись, ваше величество. Все коровы на свете удивительно похожи друг на дружку.

Но государыня не совсем убежденная осталась. Уже галера в путь тронулась, а она все выглядывала в окошко, рассматривая однорогую, дожевывающую поднесенный царицей кусок пирога.

Потемкин сделал гневный выговор своим помощникам, приказав гнать ту однорогую в три шеи, но то ли по бестолковости слуг, то ли из-за общей неразберихи, с приемом связанной, но та однорогая еще попадалась Екатерине II, и всякий раз государыня удивленно терла глаза.

— Опять она?

— Отнюдь, — опровергал Потемкин.

— Как же! С одним рогом, черная, на боку пятно белое. А главное — взгляд. Такой взгляд не забывается.

— Однорогая и черная — это точно. Но та особь была тучной, а эта же худая, фараоновой корове подобная.

Однорогая в самом деле значительно похудела от бесконечной погони за царицей. Потемкин продолжал:

— Что же касается ее взгляда, то всяческая тварь, до букашки вплоть, завидев ваше величество, восторженно глядит и готова приветствовать свою государыню.

Изъяснялся Потемкин ангельским тоном, а внутри у него все кипело и пузырилось. Мысленно уже он резал эту треклятую корову и пожирал ее филейную часть. «Ничего, я еще из тебя такой бифштекс велю приготовить и подать на стол государыне. Будет только есть да нахваливать».

Немедленно отдал приказ однорогую прирезать да на ужин подать, но прирезали и подали по русской расхлябанности совсем не ту корову, а однорогая уцелела, будто заколдованная, и снова попалась императрице на глаза, окончательно выведя из себя царского сатрапа. Ночью эта однорогая снилась ему во сне как черный однорогий кошмар, он просыпался в холодном поту, ожидая разоблачений и последующих возмездий. Немало нервов попортили ему хлеб-соль. На первой остановке государыню встретили по русскому обычаю хлебом-солью. Она приняла поднос, понюхала корочку, но, поскольку была неголодна, того хлеба не отведав, передала подношение Потемкину. Он отдал своему помощнику Синельникову. Последний еще кому-то сунул. И хлеб-соль пошли вниз по инстанции, в конце концов вернувшись к тому, кто хлеб испек и соли в солонку насыпал. Кухмистер тот, оглядев хлеб, нашел его вполне пригодным для повторного употребления и, дабы не утруждать себя новым испечением, по врожденной лености, на новую церемонию подал те самые хлеб-соль.

— Авось-небось не заметят.

И сошло. Хлеб-соль вновь властительницу в умиление привели, изрядные чувствования вызвав. Она распорядилась наградить человека, столь славный хлеб испекавшего, яловыми сапогами. Получив сапоги со скрипом и надев их, кухмистер тот вовсе обнаглел, дела свои совсем забросил, а лишь вышагивал туда-сюда по галере, изрядным скрипом наслаждаясь. А хлеб-соль вновь неоднократно попадали в державные длани, причем зерно испрашивать для новых хлебов и новую соль кухмистер случая не упускал, спустив за это время налево амбар зерна и три мешка соли. Вперед забегая, скажем, чем кончилось все для проказника кухмистера. В самом конечном пункте путешествия императрица, приняв подношение, машинально отломила кусочек от хлеба, положила в рот и вскрикнула от боли, чуть не сломав августейший зуб.

— Что мне подали? — спросила она в ужасе. — Испробуй, князь.

Он тоже откусил, и если зуб его остался цел, то лишь по причине особой крепости, могущей перетереть корабельный канат. Однако князь немедля разыскал того кухмистера и изрядно афериста теми сапогами со скрипом отдубасил, навечно от кухонных дел отлучив. Однако сей факт имел благотворное международное значение, ибо послы иностранные дали своим государям срочные депеши: воевать с русскими возможности нет, поскольку они такой черствый хлеб едят, а значит, могут потреблять и дерево и, выходит, непобедимы.

Путешествие между тем протекало в полном спокойствии. Однако прошел слух, что галеры выстроены Потемкиным наспех, из негодного дерева, могут затонуть, и, когда галеры в мель уткнулись, среди пассажиров паника началась. Кое-кто стал истошно кричать:

— Тонем! Спасайся кто как может!

Подобно спелым грушам многие за борт посыпались. Какая-то дама над рекой повисла, длинным подолом за острую часть галеры зацепившись, болтала в воздухе хорошенькими обнаженными ножками и молила ее снять, обещая большую награду за спасение своих прелестей. Ее сняли рекруты, правда оставшись без награды. В общей суматохе императрица не потеряла присутствия духа. Стоя на борту своей галеры, она кричала:

— Ни с места! Что за глупости! Мы не тонем! И обращалась к своему генерал-адъютанту Ангальту:

— Удостоверьте их, граф, что мы не тонем. Ведь мы не тонем?

— Да, ваше величество, мы не тонем. Мы идем ко дну.

— А в чем же разница, граф? — не поняла власть предержащая.

— Много приятнее, ваше величество, ко дну идти целеустремленно, нежели камнем тонуть. — И легко, как птица, выпрыгнул за борт.

За сим вскоре явившийся Потемкин весьма забавную картину узрел: пассажиры, на прибрежных кустах белье ради сушки развесив, сами у костров грелись, дамы отдельно, а господа отдельно. Галеры, уплывшие по течению, волокли обратно рекруты. Мужчины успели пропустить для сугрева по рюмке, были жизнерадостны и, происшествие вспоминая, хохотали. Прочих более потешалась Екатерина, довольная, что нелепый случай сам собой посрамил маловеров, в порядочности ее любимца усомнившихся.

Далее путешествие шло как по маслу. На берегах почти всегда дежурил народ. Мужики и бабы, согнанные за двести верст окрест, по команде махальника «Едут!» принимали добрые, гостеприимные, счастливые лица в соответствии со спущенным сверху наказом. Давалось им это нелегко, ибо улыбаться и смеяться они давно разучились. По разнарядке каждому двору полагалось выставить для встречи не менее одного счастливого лица и трех сытых тел, потому как сытость более веселия о благополучии свидетельствует. Поджидая высокую гостью, мужики учились улыбаться, глядясь в зеркало, выданное для этих целей исправником. Улыбки не получались, хоть плачь.

Исправник проводил репетиции.

— Вот, мужики, например, я ее императорское величество. Ваши действия?

Мужики бухались на колени. Исправник морщился.

— Этого не надо. Государыня наша либералка известная, с Европами якшается, так что на колени не обязательно. Поклона вполне достаточно. Вы ей улыбку выдайте. Ну, чего медведями глядите? К вам властительница едет, самая ласковая в мире, а вы ее такими взглядами насмерть запугаете, драться начнет. Ну-ка, Ложков, покажи этим остолопам, как на русскую царицу глядеть надобно.

Крестьянин Ложков, среднего роста, с острыми, колючими, хитроватыми глазами, весьма курносый, просился отпустить его с миром и освободить от встречи государыни, обещая подарить за это исправнику курицу.

Но исправник был неподкупен. Казакам приказал:

— Всыпьте ему полсотни розог, может, улыбаться начнет да от радости смеяться. Эх, разве русский мужик начальство встречать умеет? Где уж ему, темному. Сюда бы артистов из Петербургской итальянской оперы кликнуть, уж эти-то улыбаться и кланяться умеют. А заодно и режиссера знаменитого позвать. Пускай он этот спектакль ставит.

Обработанный розгами на славу, Ложков громко смеяться стал, зубы в улыбке обнажая. Был Ложков переселенцем с Дона. Учинил побег от воронежского помещика Ивана Максимовича Синельникова, генерал-майора. Стремясь возможно скорее новые районы заселить, дозволялись такие переселения на юг. И жил Ложков на Днепре свободным человеком целый год: сеял пшеницу, овес да ячмень, но государыня щедро раздавала новые земли своим любимцам, и по иронии судьбы деревня, где Ложков поселился, досталась все тому же генерал-майору Синельникову. Тут и состоялась встреча бывшего господина со своим беглым холопом. Обрадовался генерал-майор Ложкову более, нежели чем всей прочей деревне, ибо обожал дворянин сей с Ложковым в шахматы играть. В эту мудреную игру Ложкова никто сроду не обучал, сам он искусство игры постиг случайно, да так ловко насобачился, что не только барина своего обыгрывал, но и всех его знатных гостей. Другие крестьяне гнули на Синельникова спину, сеяли и жали, а Ложков нес шахматную барщину, его заставляли пять дней в неделю играть со своим барином в шахматы. То было похуже земледельческих работ, ибо барин в шахматах был туповат, и, хоть библиотека его ломилась от пособий, со всего мира свезенных, дальше двух ходов вперед он не видел, а Ложков зрил на пять — восемь ходов вдаль, и играть с таким противником ему было хуже горькой редьки. Он молил Синельникова перевести его на четырехдневную шахматную барщину, но тот отказал. Дабы строптивый шахматист меньше выигрывал, барин имел специально изготовленные железные орудия: рогатку весом в 18 фунтов, цепь в пуд, кандалы в 55 фунтов и тройную ременную плеть. Да еще Синельников грозился сдать его в рекруты вне очереди. Из Воронежской губернии Ложков именно от той шахматной барщины сбежал, но от чего ушел, к тому и пришел.

Закладка храма в Екатеринославе прошла на славу. В походной церкви, то есть в шатре, раскинутом на берегу Днепра, архиепископ екатеринославский и таврический Амвросий отслужил молебен, произнеся приветственное слово на тему, написанную для него самим Потемкиным, а позднее государи уделили время для слушания оратории, приготовленной к приезду Екатерины известным итальянским композитором Сарти, приглашенным Потемкиным в Екатеринослав, причем князь не раз бывал на репетиции, требуя от оратории большей торжественности. Поэты читали в честь прибытия Екатерины стихи собственного сочинения, специализируясь на одах, справедливо полагая, что оные, как никакой другой жанр в литературе, лучше всего кормят, поят, одевают, обувают, да еще в чины производят.

Храм, что заложили, должен был во всем походить на знаменитый собор св. Петра в Риме. Впрочем, честолюбие Потемкина взыграло, и он потребовал от архитектора «пустить на аршинчик длиннее, чем собор в Риме».

Архитектор что бык уперся:

— Ваше сиятельство, не смею больше, чем у римлян, делать. В Риме все-таки папа.

— А у нас мама. Матушка-государыня. И потом, ведь я тебя прошу чуточку сделать больше. Никто и не заметит.

— А зачем же, коли не заметят.

— Все равно приятно. Пусть об этом лишь я и ты знать будем, а все равно на душе музыка, что папу переплюнули.

— Отказываюсь, ваше сиятельство.

— Ты что, о величии России не печешься? — грозно вопрошал князь.

— Не в том суть подлинное ее величие, — бойкий архитектор ответствовал.

— Ах ты, такой-сякой! — взбеленился Потемкин. — Я что же, меньше твоего в величии разбираюсь? Строй!

Сразу после закладки храма и отбытия великой государыни из Екатеринослава постройка храма была приостановлена, а потом и вовсе забыта. Гораздо позже на том месте, где громадный собор — новое чудо света — соорудить предполагалось, построили церковь довольно скромных размеров, фундамент проектировавшегося собора, обошедшийся более 70 тысяч рублей, составил ограду той скромной церкви.

Пока императрица в Екатеринославе прохлаждалась, приготовления к ее дальнейшему путешествию повелись с еще большим размахом. Под управлением специально выписанного англичанина Гульда на берегах Днепра разбивали парки. Наша природа Гульда не устраивала, и он мечтал переделать ее на аглицкий лад. Гульду были по душе большие, ничем не засаженные луга, окаймленные красивыми группами деревьев и оживленные пасущимися стадами. Он смотрел на природу как на картину и сообразно этому избегал всего преувеличенного, резких контрастов. Если лесок или рощица на берегу, по его мнению, не смотрелись, он приказывал ее вырубить, а на ее место посадить другую. Деревья втыкались в почву на день-два, покуда государыня проедет, а потом они хоть и не расти. И они не росли. Вовсе упарилась правая рука Потемкина в наместничестве, барин крестьянина Ложкова генерал-майор Синельников, за всем наблюдая и до всего сам доходя. За малейшую нерасторопность он наказывал исправника, исправник сек сотского, сотский сек десятника, а десятник — уже Ложкова. Волшебные дворцы вырастали в одну ночь. Когда императрица только входила в вестибюль, на другом конце дворца еще достраивалась кухня, стучали молотки, визжали пилы, а генерал-майор Синельников раздавал подзатыльники мастеровым. Волшебные дворцы вырастали в одну ночь, и, к слову сказать, не все они были воздушные. Многие были нарисованные.

Артель художников на огромных длинных деревянных щитах рисовала сказочные деревни, утопающие в зелени. Те щиты призваны были стоять по берегам, создавая иллюзии богатых поселений. Там были просторные хаты, бегали, чуть не роняя куски сала, жирные свиньи. И все равно не угодили начальству.

— Вы что живописуете, дьяволы? — орал Синельников, топая ногами. — Где вы такие убогие хаты видели?

— Всюду, — ответствовали художники.

— Э, братцы, так не пойдет. На то вам господь и талант дал, чтоб вы не на серую жизнь ориентировались, а на то, какой она должна быть в сказке и мечтах. А посему старайтесь. Русский народ лучших домов достоин. Он заслужил. Хороший у нас народ. Терпеливый.

Артель заказ переделала, но воображения опять недостало. Стали хаты еще красивее, чем раньше, но топились так же, по-черному.

— Черт знает что! — матерился Синельников по-французски. — Вот наша государыня уже Вольтеру корреспондировала, что русский крестьянин курицу ест когда захочет, и ежели не ест, значит, не хочет, а вам для него жаль большого дома. Дайте ему его, не жадничайте. Больше зеленого, белого и голубого. Зелень деревьев, неба голубизна и хат белизна — это будет впечатлять.

Художники затылки чесали, туда-сюда ходили, охали, ахали, с этюдниками бегали, вдохновлялись. Теперь получилось. Дома стали легкие, удобные, вместительные. А кое-кто даже дерзал. К примеру, один, молодой да ушлый, допустив вольность, на одну из жирных свиней мальчишку усадил, где озорник восседая хлестал тупорылую скотину хворостиной по боку, как это делают деревенские ребятишки с времен сотворения мира.

Но Синельников вольностей в искусстве не терпел.

— Убрать! — распорядился он.

— Так ведь хорошо, — артель вступилась.

— Не спорю, хорошо. И мальчишка как живой, и все прочее вышло. Но именно поэтому убрать. Этот мальчишка на свинье отвлечет зрителя от главного, прикует к себе все внимание, а шикарных домов никто и не узрит.

Природа жила своей жизнью: утром восход, вечером заход. Лето наступило жаркое, листва на деревьях без дождей пожухла, и даже облака запылились. И Синельников приказал художникам красить листву зеленой краской, под малахит. Художники становились на лестницу, брали в руки кисточку, макали ее в ведро и красили деревья.

— Эх, хорошо бы и облака в перламутр подкрасить, — вздыхал Синельников. — Или в лазурит. А то голубизны мало. Да разве достанешь. Не ухватишь облака.

Послы иноземные стали шептаться, дескать, все кругом «липа», ничему и никому верить нельзя, богатых деревень нет и не было, Потемкин императрицу за нос водит. Слухи те ушей Екатерины никак миновать не могли, и изъявила она желание деревню посетить. Царица села в шлюпку, что в Стамбуле была заказана через посла Булгакова, точь-в-точь как султановская, к берегу поплыла. Деревня расположилась у Днепра на холме, белая ее церквушка стояла у самого обрыва подобно утесу. Сады уже стали осыпаться, лепестки груш и яблонь, сбитые речным ветерком, летели по воздуху, походя на метель, самую приятную на земле. Государыня явилась запросто, в сером суконном капоте, с черною атласною шапочкою на голове. Князь Потемкин, напротив, блистал в богато вышитом золотом мундире. Поддерживаемая под руку Потемкиным, царица направилась в гору. Идти было нелегко, часто отдыхала, но предложение князя внести ее в гору на руках отвергла.

— Хоть и могуч ты, папенька, силой да ростом удался, но я тоже женщина в теле. Слаб в коленках, чтоб меня носить.

Князь хохотнул, вдруг, словно пушинку, оторвал государыню от земли, взял на руки и понес, крупно вышагивая. Она шутя отбрыкивалась, колотила его кулаками в спину, охала:

— Пусти, изверг, уронишь!

Князь повиновался не ранее нежели подъем преодолел. Там поставил государыню на ноги, эффектно припав на колено, край ее капота поцеловал.

— Силен дамский угодник, — восторгалась императрица. — Отдам на всю Россию указ: тебя 25-летним юношей считать. Вполовину того меньше, что нынче имеешь.

Потемкин ту шутку сразу подобрал.

— На 25 не согласен, ваше величество. Ежели в 20-летнего превратишь, тогда другое дело. Тогда еще много дров наломать можно.

Пошли глядеть деревню. Восторгам числа не было. Дома были каменные, крытые, один в один деланные. На улицах росли пальмы, способные переносить русские морозы, вместо воды по трубам шло пиво, в с 11 до 19 часов и что покрепче. В потемкинской деревне не было клопов, их всех выслали по этапу, блохи, правда, еще прыгали, но глубоко подкованные. Общественные туалеты были выстроены из чистого серебра, их разрешалось посещать только по воскресеньям. Полицию в деревне за ненадобностью отменили, логично рассудив, чем меньше полицейских чинов, тем меньше преступность, затем шарахнулись в другую сторону, всех жителей целиком записали в полицейские, опять же исходя из разумного принципа: если все служат в полиции, то некому быть преступником.

У входа в село государыня увидела пугала, призванные гнать птиц с огородов. Были одеты они в короткополые суконные модные кафтаны, рубашки с кружевным жабо. Чулки и башмаки с пряжками дополняли туалет. На каждом чучеле был парик, шпага, а в руках трость и лорнет. В петлице — роза. На пугалах женского пола были платья, состоявшие из пышной юбки и узкого лифа с глубоким вырезом, пошитые из тканей тяжелых и шелковых, парчи, атласа и крепа разных тонов.

Староста Федор Стукачев встретил государыню у околицы, тоже одетый франтом, его шею украшали сразу два жабо.

— Добро пожаловать, матушка-государыня! — пробасил он, кланяясь лбом в землю.

Императрица его спросить изволила:

— Скажи, дружок, отчего у вас пугала такие чудные? Одеты уж очень как-то хорошо.

— А зачем нам рвань, матушка-государыня? Слава богу, кучеряво живем. Вот и одели их поприличнее, чтобы перед людьми стыдно не было. Особо перед иностранцами.

— Ну и как птицы? Боятся таких галантных пугал?

— Надо дырки прорезать, — сокрушенно заметил староста. — Не боятся, черти.

Вошли в деревню. Старики сидели на завалинках и клевали носами в жабо. Детишки бегали без штанов, но на шее у них тоже болталось жабо, которое они иногда применяли вместо носового платка. С вилами на загорелых плечах прошли три мужика, их мощные шеи душили кокетливые жабо. Старуха протащила на жабо упирающуюся козу. Староста Федор Стукачев крикнул бабке:

— Себе надо на шею, Матрена, а не корове. Эх, культурки тебе не хватает. Без жабо нельзя. Прибить могут.

В центре деревни играл сельский народный оркестр, а дирижировал им переодетый в крестьянина капельмейстер-итальянец Сарти. Исполнялось рондо Генделя.

Староста Федор Стукачев, приставив ладонь к уху, послушал исполняемое рондо. Огорченно заметил:

— Кажись, Дуська на арфе фальшивит. Вот баба.

Далее императрице продемонстрировали корриду, дабы доказать, что быки местные ничуть не хуже гишпанских будут, страны с высокоразвитой корридой. Посрамить заграничных коллег призван был местный бык Альфонс, который в данный момент, к ограде привязанный, бил копытом и точил рога о дерево. Был он вымыт, причесан, набриолинен, на шею ему повязали голубое жабо. Мужики и бабы подходили проститься с Альфонсом, ибо подъемом животноводства его темпераменту в немалой степени обязаны были. Они плакали и бросали ему куски соли. Альфонс хоть и волновался перед боем, но аппетита не терял.

Царица приблизилась к одному из домов и даже потрогала его руками: всамделишный ли? Не муляж ли? Нет, дом был настоящий. Основательный и даже с балконом, а его подпирал руками могучий атлант. Скульптор создал шедевр: атлант был весьма похож на живого человека и даже дышал. Австрийский посол, принц де Линь, заметил, что атлант подмигнул ему глазом, а когда принц к скульптуре приблизился, то она ему шепнула:

— Сколько времени?

— Шесть вечера.

— Ого! Что ж сменщика нету?

— Кто вы? — спросил принц. — Ожившая, как у Пигмалиона, скульптура?

— Черта лысого. Человек я.

— Но почему вы здесь стоите?

— К приезду государыни Синельников поставил. Стой, говорит, а то без тебя вид скучный. Глянуть не на что.

— А вон та полуобнаженная кариатида в хитоне натуральная скульптура? — допытывался принц.

— Какая там скульптура? Это девка Устя стоит. Что ж нет сменщика? Опять небось запил, лодырь. Может, подержишь немного? Мне отлучиться на минутку надо. Я быстро. По-военному.

— Вы бросьте и идите.

— Ага, бросьте! Хочешь, чтобы балкон обвалился. Ну, шагай, шагай… А то вон государыня показалась.

Крестьянин Ложков гостеприимно распахнул перед государыней дверь. Навстречу государыне высыпала вся многочисленная его семья. Сам хозяин был в новом, с иголочки, камзоле, жена его была в шелковую поневу одета, а детишки под казачков оформлены. Паркетные полы сверкали, на стенах висели ковры персидские, стоял клавесин, старшая дочка Авдюша на клавесинах играла. Шкаф со стеклянной дверцей был сплошь набит книгами. Выделялось полное собрание сочинений Вольтера.

— Молодец, Ложков! — похвалила государыня. — Читаешь?

— А то как же, матушка-государыня! День и ночь читаю.

— И Вольтера?

— Его также. А супругу мою Настьку от него за волосы не оторвешь. До дыр зачитала. Даже хряка накормить забывает.

Императрица руками всплеснула.

— Ах, если бы у меня все такие были крестьяне. Обскакали Францию, посрамили Вольтером. Там его книги не то что крестьянин, сам Вольтер не читал. А ты, значит, грамотный?

— Я-то? Никак нет, — простодушно пояснил Ложков.

— А твоя жена?

— Настька? Тоже не разумеет. Откудова ей?

— А детишки твои?

— Сорванцы-то? Где им!

— А как же ты читаешь, ежели неграмотный?

— Так и читаю.

— Странно. Ну-ка, прочти мне вот эту страницу из Вольтера.

Ложков взял книжку вверх ногами и наизусть стал шпарить.

— А ну, отдай мне книгу, — потребовала императрица. — Теперь читай.

Ложков и без книги сыпал как по писаному, ибо по требованию Синельникова, имея память изрядную, всего Вольтера наизусть выучил. Ему читали, он запоминал.

— Вот это да! — дивились гости.

А иностранные послы отдали срочные депеши своим государям: дескать, смысла воевать с Россией не наблюдается, коли каждый русский мужик наизусть Вольтера знает. А Ложков все цитировать продолжал:

— «Самый нелепый из всех деспотизмов, самый унизительный для человеческой природы, самый несообразный и самый зловредный — это деспотизм священников…».

Государыня оборвала:

— Этого не надо, Ложков. Другое читай.

Ложков сменил пластинку:

— «Ни на что не годится тот, кто годится только для самого себя».

— Ну, это другое дело, — похвалила царица.

Ложков пригласил государыню к столу отобедать чем бог послал.

— Чай, проголодалась, ваше величество. Только не гневись. Еда-то у нас известно какая — крестьянская. Щи да каша.

— Пускай, Ложков. Отведаю. Будет другим государям упрек, что обычаев своего народа не чураюсь да нос свой кверху не деру.

— Настька, накрывай на стол! — заорал Ложков.

Жена загремела серебряной посудой. Засим на стол был подан черепаховый суп, который государыня пригубила и закатила глаза:

— Шарман! Как в Париже.

И не ошиблась: суп тот только что был доставлен из столицы Франции, и, чтоб успеть вовремя, десяток лошадей загнали. Потом были устрицы, рагу из куликов, зразы а-ля Нельсон, жареные рябчики, судак вареный под холодным соусом, паштет из свежей лососины, блины берлинские, а на десерт пюре из земляники, булочки с мармеладом, пломбир с белым вином, из напитков Настька подала холодный глинтвейн, а также пунш.

Сам Ложков почти не ел, а больше подкладывал императрице.

— Мы, матушка, не голодные, утром щей хлебавши.

Дивиться не уставая, Екатерина заявила:

— Хочу жить в такую деревню. Примут, Потемкин?

— Примут! — заулыбался князь. — Я перед старостой Федором Стукачевым за тебя словечко замолвлю.

Отобедав изрядно, государыня Ложкова поблагодарила, со своей руки перстень ему вручив. Ушла. Около дома ей попалась снова та однорогая корова с белым пятном на черном боку. Буренушка вернулась из дальнего вояжа, гремя костьми, и мычала, недоеная.

— Старая знакомая! — обрадовалась Екатерина. — Твоя?

— Моя, — ответствовал Ложков.

Настька, жена его, к шее однорогого животного припала, запричитала:

— Вернулась-таки, кормилица! Ой, лихо мне, лихо! Чего они с тобой сделали!

Едва государыня удалилась, как слуги Синельникова, к дому Ложкова бросившись, унесли ковры, клавесины, прочую мебель, а Синельников государыни подарок — перстень — с руки своего холопа содрал.

Тут на Днепр и ночь спустилась, темная, южная, пряная ночь.

Налетела гроза. Ветер дунул, целая улица вместе с домами опрокинулась, потому что, кроме дома Ложкова, все прочее было декорацией. Рухнули карточные домики. Еще одна улица воспламенилась от удара молнии, загорелись деревянные сухие щиты. Деревня сгорела начисто. Хлынул дождь, и то, что лилось с небес, было зеленым, так как краска с деревьев низвергалась на землю.

— Боже, зеленый дождь! — восторгалась императрица. — Первый раз в жизни вижу!

Вскоре костюмы стали зелено-голубыми, лица, парики такими же. Стали придворные похожи на домовых, леших, русалок и прочую нечистую силу. Жалкие, словно мокрые курицы, препровождены они срочно были обратно на галеры.

Когда все на галеры поднялись, виденными впечатлениями притомившись, государыня в большой чувствительности села писать в Петербург генерал-аншефу Еропкину письмо:

«Хорошо видеть сии места своими глазами, здесь все делается и успевает… здешние жители все без изъятия имеют вид свежий и здоровее, нежели киевские, и кажутся работящее и живее. Все эти примечания и рассуждения пишу к вам нарочно, дабы вы, знав оные, могли кстати и ко времени употребить сущую истину к опровержению предупреждений (слухов и разговоров о потемкинских деревнях. — В. К.), сильно действующих иногда в умах людских. Все вышеописанное оспаривать может лишь слабость, либо страсть или неведение…».

В распахнутый по случаю духоты иллюминатор кто-то снаружи поскребся, а потом показалась голова и влез в царицыну каюту, подтянувшись на руках, человек. Это изрядно напугало царицу, однако стражу звать она не стала, ибо узнала в том человеке крестьянина Ложкова.

— Чего тебе? — спросила она.

Он подал ей желтый одуванчик.

— Спасибо, Ложков. Ты переплыл реку, чтобы мне подарить цветок? Ты настоящий рыцарь.

— Красивый он?

— Очень.

— Ну-ка, дунь.

Царица дунула, и одуванчик облетел, лишь голый каркас остался.

— Ну и что? — уведомилась Екатерина.

— Так и та деревня, что тебе показали нынче. Тебя водят за нос, матушка.

Императрица гневно закусила губу.

— Ах, вот ты о чем. Поди вон, холоп. Не то я скажу Синельникову, чтоб он засек тебя до смерти. Не твоего ума дело.

Ложков выскользнул обратно в иллюминатор. Тут же поплыл на своей лодке к галере с иностранными послами и свои иносказания перед ними продолжил. Он выдал все до малейшей детали. Послы сразу же дали сообщения своим государям, что воевать с государством, где люди проживают в деревнях без улиц, где улицы без домов, а дома без крыш, окон и дверей, нет никакого смысла. Такие люди непобедимы.

Прознав об этом разоблачении, князь Потемкин весьма испугался, пришел к императрице, во всем ей покаялся и стал проситься в монастырь, уверяя, что ему пора подумать о душе.

— В какой ты монастырь вознамерился? Мужской или женский?

— Мужской.

— Зря. Тебе, светлейший, больше женский подойдет. Ну, чему ты испугался, князь? Чему?

— Так все открылось, матушка! Теперь позора не оберешься, пойдут по всей Европе языки чесать, дескать, князь Потемкин показывал то, чего нету.

— Чего нету, князь?

— Ох, многого, матушка. И парков, и деревень. Изобилия нету.

— Успокойся, князь. Испей воды. Теперь слушай внимательно. Всё есть. И деревни, и парки, и изобилие. И тучные стада коров. Я своими глазами видела. Что ж, по-твоему, я слепая?

— Ты зрячая, матушка, только все это я сильно приукрасил.

— Думаешь, я не поняла? Все поняла. И хвалю, потому как не о себе пекся, а о славе и величии отечества нашего. Пускай сейчас нету, но будет, будет! Я верю в это. Ты поспешил, конечно, обогнал время, но хуже, если б иностранные послы правду нашу кондовую увидали и по всему свету трезвонили, дескать, нищета, дескать, рабство.

— Но ведь шептаться будут: показуха.

— Пускай шепчутся злые языки. Скоро устанут. Истории до них дела нету. В ней часто все шиворот-навыворот. Порой деяние великое, а следа о нем в истории никакого. А почему? Вовремя не раструбили по миру, огласки не дали. А бывает наоборот: деяние с гулькин нос, а в анналы вошло, ибо люди не дремали, себя с лучшей стороны показали. Все хорошее выпятили, худшее спрятали. Что значит: видела я или не видела? Можно видеть то, чего нет, и не узреть то, что имеешь, все зависит от государственного интереса.

Князь в восторге глядел на эту женщину.

— Матушка, значит, ты давно догадывалась, ну, в смысле обмана…

— Знала.

— Так почему же меня не остановила?

— К чему? Наши интересы совпали.

Потемкин отступил на шаг и захохотал:

— Что же получается, матушка? Выходит, это не я тебя водил за нос, а ты меня?

— Будь точнее, князь: мы друг друга водили за нос.

— А поскольку ты меня вовремя не остановила, а должность твоя много моей выше, то это не потемкинская деревня, а екатерининская.

Она хитро улыбнулась:

— Нет уж, князь. Всю славу я тебе отдаю. Пускай деревня в историю под твоим именем войдет. Ныне, присно и во веки веков.

Они вышли вдвоем на палубу и простояли там рука об руку почти всю ночь. Вместе им было хорошо. Когда-то они любили друг друга, теперь сообща любили Россию.

На рассвете князь перешел на свою галеру и писарю продиктовал указ:

«О превращении деревни потемкинской в город. В связи с достигнутым прогрессом, развитием цивилизации и всеобщим умиротворением преобразовать деревню потемкинскую в город Потемкинский».

Прикатил Синельников, собрал людишек, объявил им:

— Вы теперь город. Поздравляю.

— Хоть горшком назови, только в печь не ставь, — буркнул староста Федор Стукачев.

* * *

В 1787 году в честь этого путешествия в Петербурге была отлита особая медаль. На ней вырезаны слова, избранные самой императрицей: «Путь на пользу».