ВСЕЛЕННАЯ МАЙЛЗА.

Плетельщица снов[1].

Анайю Рюи, сочинительницу фили-снов, выдернуло из блаженного забвения, точно рыбу гарпуном. Она успела отметить краешком сознания, что, если бы такое вкралось в ее собственное творение, она бы его немедленно отредактировала. Более или менее проснувшись, она догадалась, что этим гарпуном стало мелодичное позвякивание видеофона. Расправив спутанные простыни, женщина перевернулась на другой бок и злобно впилась глазами в мигающий красный огонек. Безмозглый аппарат продолжал надрываться, и Анайя, в глубине души уверенная, что ее любопытство скорее всего будет наказано, а не вознаграждено, повернула к себе экран и прохрипела:

— Отвечай.

Дьявольская штуковина отказалась повиноваться. Пришлось кашлянуть и повторить команду нормальным тоном.

На экране появилось лицо Хельмута Гонзалеса, самого успешного дистрибьютора фили-снов Рио-де-Жанейро — крупного напористого мужчины. Общение с ним до первой утренней чашки кофе было истинным испытанием для Анайи.

— В чем дело? — поинтересовалась она, вложив в интонацию всю возможную нелюбезность.

— Сегодня первое число, Анайя, — ответил Гонзалес, хмурясь в ответ. — Где он?

— У тебя сегодня снова фаза импресарио? — спросила она, начиная атаку с фланга.

— Значит, он еще не закончен… — риторически изрек Гонзалес, расшифровав ее ответ с удручающей точностью. — А подписание контракта для тебя что-либо означает, или это просто развлечение вроде секса?

— У-у, вредина, — вздохнула Анайя. — Как я тоскую по золотым денькам, когда можно было ответить: «Уже отправила! Затерялось на почте!» Мы живем в нецивилизованный век, Хельмут.

Собеседник едва не улыбнулся, но вспомнил о цели разговора и взял себя в руки.

— Но ты его хотя бы начала?

— Да, начала. — Она пожала плечами. — Но потом стерла. Получилась какая-то ерунда.

Лицо собеседника явило зрительный эквивалент выжимания воды из камня.

— Если бы я получил его на текущей неделе, «Триада» принесла бы нам хорошие деньги. Если бы я его получил в прошлом месяце, как и планировал, мы были бы просто богаты. Знаешь, ведь эти задержки дорого обходятся не только мне, но и тебе.

— Ненавижу сериалы. Мне надоедает тема, — уклонилась Анайя.

— Чушь. Как может надоесть романтическая история? — упрямо возразил он. — К тому же ты профессионал — сама об этом разглагольствовала. Вот садись и работай как профессионал. К черту эмоции!

— Но ты же получил «Триаду», — напомнила она.

— А ты получила аванс за ее продолжение, — парировал он, не давая ей увильнуть. — Два месяца задержки — ты нарушила контракт. С сегодняшнего дня я начинаю удерживать все гонорары за «Триаду» в счет погашения аванса и буду делать это до тех пор, пока ты не выполнишь условия договора.

— Капиталистическая свинья!

— Ты мне когда-нибудь еще спасибо скажешь. Когда разбогатеешь. Кое-кому, — он фыркнул, — просто-напросто требуется больше дисциплины, чем прочим. — И решив, что ему хотя бы на этот раз удалось оставить последнее слово за собой, Хельмут отключился.

Анайя натянула простыни до подбородка и угрюмо нахмурилась. В глубине души она понимала, что Гонзалес имел право так с ней разговаривать. Благодаря его педантичности финансовые дела Анайи шли весьма сносно. Весьма полезно иметь под рукой бездушного и приземленного филистимлянина. Кроме того, компания Хельмута выпускала рыночные копии «ощущалок» высочайшего качества. Тем не менее несколько минут она отводила душу, продолжая мысленную перепалку с Гонзалесом.

Расставшись с надеждой снова заснуть, она выбралась из постели и побрела умываться. Зеркало в ванной, которое она привычно игнорировала, отразило хрупкую молодую женщину со скуластым и слегка грубоватым лицом того типа, который воспитанные люди называют необычным. Кожа на лице была мягкой, бледной и знающей о солнечных лучах не больше, чем только что проклюнувшийся шампиньон. Прямые черные волосы окаймляли лицо безжалостной рамкой, но ясные и блестящие темные глаза с лихвой компенсировали неприятный эффект.

Она небрежно оделась, заказала на пульте большую кружку кофе и уселась за рабочий стол. Взгляд скользнул за окно, успокаиваясь на геометрических изломах лабиринта зданий, обрезанного вдали сверкающим на солнце морским простором. Это зрелище напомнило ей, что за вид из окна с нее берут дополнительную плату, поэтому она ненадолго отвлеклась, вызвав на экран фона справку о своем финансовом положении. Как выяснилось, некоторые цифры еще можно подправить, но гнетущий итог это не изменит. Денег осталось в обрез.

— М-да-а-а… — протянула она на манер заклинания и изгнала призрака безденежья взмахом руки. — Пора браться за работу.

Она поудобнее расположилась в кресле и вытянула пару проводов, подключенных к очень дорогому синтезатору снов — аккуратной черной коробочке, похожей на антикварную книгу в мягкой обложке. Пять лет она билась над созданием фили-снов, чтобы расплатиться за столь дорогое и сложное устройство — исключительно за счет денег, заработанных с его же помощью. Этот факт был предметом ее особой гордости, тем самым она начислила себе еще одно очко в заочном состязании с бывшим женихом, тетушкой-хранительницей и прочими скептиками из ее прошлого. Анайя вставила в синтезатор чистый мастер-картридж и подключила провода к вживленным в кожу на висках металлическим кружочкам. Потом закрыла глаза и сосредоточилась.

Ее дыхание постепенно замедлилось и стало очень ровным. Со стороны она могла показаться спящей в кресле, если бы не напряженность позы, наводящая на мысль о трансе, чарах или экстатических видениях.

Принявшись за работу, она начала создавать сцену, увиденную глазами героини. Анайя тщательно подобрала ее эмоции при виде любимого: преданность, восхищение и страх. В комнату вошел герой — в костюме для верховой езды, высокий, бронзовый мускулистый красавец с ровными белыми зубами. От него исходил неотразимый мужской аромат хорошего одеколона, свежего ветра, кожи и лошадей. Его окружала ошеломляющая сексуальная аура, подобная электрическому заряду и дополнительно усиленная тем, что он пребывал в ярости.

— Итак, — произнес он звучным сочным басом, — вот как ты оправдала мое доверие!

— Я… тебя не понимаю, — пробормотала героиня, чье сердце трепетало от вины и смущения. В висках ее стучало, а откуда-то из середины тела волнами расходился жар. Пластины тесного корсета затрудняли дыхание.

— Ты ослица, а он осел! — Голос Анайи разбил сцену на осколки, подобно приговору, вынесенному человечеству в судный день. — Сдавайся! Вы явно созданы друг для друга.

Изумленного героя смыл поток вонючей навозной жижи. Анайя вздохнула, выпрямилась и потерла глаза.

— Зануда паршивый, — пробормотала она. — Сама не знаю, зачем я тебя вообще выдумала. — Она стерла запись и восстановила начало. — Дубль второй. Попробуем изменить диалоги.

Преисполненная решимости, она вновь принялась за дело. Звякнул фон. Анайя раздраженно отозвалась. На экране возник незнакомец с маслянистыми черными волосами и выдающейся вперед челюстью.

— Мисс Рюи? — любезно начал он. — Меня зовут Рудольф Кинси. Не могли бы мы договориться о встрече? У меня к вам важное деловое предложение.

— Важное? — переспросила Анайя и подозрительно добавила: — А вы, часом, не из страховой компании?

— О нет-нет. — Он отверг ее предположение, как-то по-акульи улыбнувшись. Возможно, подобный эффект возникал из-за того, что улыбались лишь его губы, а глаза оставались холодными. Возможно, причиной тому был подбородок. — Я имел в виду личную встречу. Гм… это деликатный вопрос.

Анайя обдумала его предложение. На поклонника или журналиста он не походил. В его манерах чувствовалось нечто скользкое, как у профессионального шантажиста или сутенера. Быстрая ревизия совести не выявила скандальных грехов; самым сенсационным в жизни Анайи было ее собственное воображение, которое она не только не прятала, но и выставляла на продажу в разбавленной и обузданной форме «ощущалок». Анайя с некоторым сожалением рассталась с этим довольно романтичным предположением (она не отказалась бы пообщаться с настоящим шантажистом, чтобы разобраться в психологии подобных типов) и пришла к выводу, что Кинси, вероятнее всего, хочет заказать ей частную «ощущалку», причем из некоей пакостной категории.

— Ладно, — согласилась она. — Вы знаете, где я живу?

Он кивнул.

— Тогда приходите… — совесть, посопротивлявшись, сдалась, — сегодня в четыре.

— Очень хорошо. — Кинси растаял, точно призрак в магическом зеркале.

В тот день работа шла из рук вон плохо. Персонажи, каждому из которых полагалось обладать собственным «я» и неординарными чувствами, упорно сбивались на штампованные монологи. Раздражение и скука Анайи, вынужденной работать в рамках опостылевшей темы, вырывались всплесками эмоций, что несколько раз вынуждало ее стирать сделанное и начинать сначала. Но едва у нее начинало что-то получаться, с роковой неизбежностью вякал видеофон.

Поэтому к четырем она успела позабыть о назначенной встрече и жужжание дверного звонка восприняла как очередную помеху. Она рывком вышла из мира создаваемого сна и очутилась в реальности, безвозвратно погубив хитроумно задуманную сюжетную цепочку, которую сплетала последние несколько минут. Едва не зарычав, Анайя выключила синтезатор.

Вспомнив, что гость может предложить денежную работу, причем принципиально иную, нежели ее нынешняя голгофа, она сняла с висков провода и укротила эмоции.

— Войдите!

Живьем Рудольф Кинси оказался еще менее привлекателен, чем на экране. Его рукопожатие напоминало прикосновение улитки. Однако в нынешнем своем состоянии Анайя восприняла его как более предпочтительную альтернативу создаваемому герою.

Усевшись, он сразу перешел к делу, и за это она его мысленно поблагодарила. Робеющие клиенты с экстравагантными просьбами могли до бесконечности ходить вокруг да около или, что еще хуже, сами толком не знали, чего хотят.

— Как мне говорили, вы иногда делаете сны по частным заказам — дополнительно к работе, выполняемой по контракту с компанией «Сладкие сны», — начал он. Анайя кивнула. — Мне также дали понять, что вы сохраняете определенную степень… как бы это сказать?., профессионального благоразумия по отношению к частным заказам. Это так?

Анайя кашлянула.

— Что ж, естественно. Когда меня просят воплотить чьи-то самые сокровенные мысли и желания, оживить их, то любой публичный показ личных чувств, заключенных в готовой работе, стал бы величайшей бестактностью, — ободряюще ответила она, имитируя его стиль. Ей уже стало интересно: окажутся ли просьбы Кинси слишком непристойными, чтобы выразить их вслух, или же слишком глупыми, чтобы в этом признаться. Над вторым вариантом она поработала бы с удовольствием и развлеклась бы от души, но, судя по его внешности, она была готова поспорить, что ее ждет первый вариант. Ну что ж, это тоже будет полезно.

— У меня с собой, — сказал он, доставая, к ее удивлению, стопку листков из дипломата, — сценарий сна, который я хочу заказать. Я желаю, чтобы он был воспроизведен в точности. Прошу вас, прочтите. Если вы сочтете, что сможете выполнить заказ, то у меня будут два требования. Во-первых, вы обязуетесь никогда и ни при каких обстоятельствах не обсуждать его с кем-либо. Во-вторых, единственный экземпляр работы и право на ее использование становятся моей абсолютной собственностью. За первоклассное воплощение задания и ваше согласие с упомянутыми условиями я готов заплатить двадцать тысяч песодолларов.

Глаза Анайи расширились, но она тщательно подавила всякие эмоции — например, желание прыгать и вопить от радости.

— Достойная сумма, — ухитрилась произнести нейтральным тоном Анайя. «Этот тип наверняка настоящий извращенец», — подумала она и после секундного внутреннего редактирования выдала второй вариант этой же фразы: — Задание настолько трудное?

— Увидите, — ответил гость, вручая ей листки.

— Почему на бумаге? — полюбопытствовала она, принимая их.

— Прошу вас не задавать вопросов. — Он игриво похлопал себя по губам и улыбнулся. Анайя решила, что лучше бы он этого не делал.

Она принялась читать, осторожно переворачивая страницы.

— Действительно, весьма подробно. Это поможет. — Краткое молчание. — Весьма странная структура. Больше напоминает кошмар, нежели сон по заказу. — Еще одна страница. — Определенно кошмар. — Она прочла дальше. — Вы правда хотите все это пережить? — Вспомнив о предложенном гонораре, она откровенно добавила: — Что ж, о вкусах не спорят. — Если подумать, то и эта фраза прозвучала несколько бестактно, но у Кинси, похоже, возражений не вызвала. — Тут есть несколько технических проблем. Та сцена, где играющие дети превращаются в стаю акул, а спящая проскальзывает в глотку одной из них — с переходом к сцене пыток, которая сменяется пистолетом, чей выстрел разносит голову… Вы хотите сделать переходы между сценами «наездами» или «наплывами»? Каков должен быть уровень боли? Какие запахи?

Она смолкла, уже прокручивая в голове возможные решения.

— Здесь я полагаюсь на ваше… э-э… чутье художника.

Она дочитала последнюю страницу.

— Не очень-то хорошее окончание, верно?

— Если оно для вас слишком трудно, то я могу отыскать и другого…

— Нет-нет. Должна признаться, для меня это вызов. Мне почти не приходилось работать в жанре ужасов.

Этот странный и неприятный сон уже всколыхнул ее артистическое воображение. В любом случае он не был тривиальным. Муза попахивала серой, но, в конце концов, именно муза, а не деньги повлияла на ее решение.

— Хорошо. Я попробую. Могу я оставить сценарий? — Она пошуршала листками.

— Да, конечно, — отозвался Кинси, вновь улыбаясь. — Надеюсь, не стоит напоминать, что их нельзя копировать или… э-э… потерять. Когда, по-вашему, заказ может быть готов?

— Что ж, — задумчиво проговорила она, потирая кончик носа, — задание сложное, но не очень трудоемкое. Возможно, две недели, если я брошу все остальное ради работы над ним. Быть может, чуть дольше, — добавила она для подстраховки. — Мне вам позвонить?

— О нет. Я к вам зайду. Скажем, в это же время через две недели, начиная с сегодняшнего дня.

Он встал.

— Согласна.

Кинси церемонно пожал ей руку и ушел. Хозяйка проводила его до двери и, рассеянно вытирая ладонь о домашние брючки, нахмурилась.

Заверещал фон. Анайя вздохнула.

— Если я хочу над тобой поработать, — заявила она сценарию, — то придется выдрать эту проклятую штуковину из стены. — Она шагнула к аппарату, думая о своем друге и иногда любовнике, который имел привычку почти никогда не отвечать на звонки. — А это мысль, — пробормотала она, резко останавливаясь. — Заявлюсь-ка я на пару недель к Чалмису. Никто и не догадается, что я у него, а если и догадается, то нарвется на его невозмутимый автоответчик. Отличная еда, никаких помех… идеально!

Вдохновленная столь блестящим планом, она встала перед фоном и скомандовала:

— Отвечай!

На экране показался Хельмут Гонзалес. Не успел он раскрыть рот, как Анайя произнесла:

— Это запись. Я уехала. Если хотите оставить сообщение, у вас есть пятнадцать секунд.

Улыбаясь и помаргивая, Анайя простояла еще секунд пять, глядя на экран, где ошарашенный Хельмут пытался связать несколько слов, и отключила его на половине фразы.

Чалмис Дюбаор однажды назвал себя изгнанником во времени. Более инженер, чем поэт, он говорил точными фразами, без метафор. Около двадцати пяти субъективных лет он прослужил на древних атомных буксирах, летавших с околосветовой скоростью между Землей и ее единственной — до эпохи, когда были обнаружены «червоточины», — колонией. Это соответствовало почти ста шестидесяти объективным годам, прошедшим на Земле и Колонии Бета, и навсегда лишило его синхронизации с историей любой из этих планет. Он трижды проходил интенсивнейшую техническую переподготовку — и всякий раз безнадежно отставал за время полета. Жену и детей он оставил на Бете, когда его призвали младшим офицером для участия в экспедиции по возвращению в Америку — тогда до колонистов дошло устаревшее на двадцать четыре года известие о большой войне. Семью поглотило время еще до его затянувшегося возвращения теперь уже в должности капитана корабля. Судно принадлежало правительству, которого и в помине не было, когда он впервые покинул Землю. Колония Бета, куда он вернулся, достигла небывалого расцвета. Он повел достаточно приятную жизнь, поселившись у своего единственного дожившего до его возвращения ребенка — дочки, ныне превратившейся в морщинистую, хрупкую и благодушную прабабушку, взирающую на него с изумлением, как на какого-нибудь лепрехуна. А когда отец смотрел на нее, то ощущение, что здесь он не на своем месте, охватывало его с такой силой, что у него начинала кружиться голова. Позднее, когда Чалмис в последний раз возвращался на Землю, открытие и быстрое развитие новой технологии «червоточин», позволяющей мгновенно переноситься через бездны пространства, лишили все принесенные им жертвы последних остатков смысла.

Поэтому он ушел в отставку. Построил себе старомодный дом в стиле лучших образцов времен его детства, возвел его на огромном участке в той географической зоне, где родился, и укрылся в нем, как укрывается в раковине краб-отшельник. Журналисты и историки на некоторое время сделали капитана Дюбаора объектом преследования, но он защищал свое уединение с непреклонной последовательностью.

В его-то уединенное убежище Анайя и направилась на следующий день после разговора со странным заказчиком.

Возле ворот в силовом экране никого не оказалось. Впрочем, в этом не было ничего необычного, поэтому она спокойно вошла и отправилась на поиски хозяина, которого так и не смогла предупредить о своем приезде. День стоял ясный и жаркий, поэтому женщина принялась обыскивать окрестности дома. Чалмис часто повторял, что годы, проведенные взаперти в металлических коробках, несущихся в пространстве, наградили его клаустрофобией. Анайя подметила, что это состояние проявлялось у него в хорошую погоду и исчезало в пасмурную; его страсть к прогулкам никогда не оказывалась настолько сильна, чтобы терпеть дискомфорт. Минут через пятнадцать систематических поисков Анайя обнаружила его в уголке сада среди цветов изумительной красоты.

Сад Чалмиса тонул в сиянии летнего дня, напоминая коралловый риф, экзотический по форме и расцветке. Жужжание насекомых, пронизывающее мягкую и теплую атмосферу, подчеркивало тишину и делало ее почти осязаемой. Дорожка, выложенная белыми до боли в глазах мраморными плитками, вилась мимо клумб высоких летних цветов в направлении группы старых дубов, что башнями возвышались в дальнем конце участка и создавали островок прохладного полумрака. Чалмис сидел на скамейке в их тени, невозмутимый как ламантин, и наблюдал за гостьей, идущей к нему по белым плиткам. Это был мужчина крепкого сложения, среднего роста и возраста. Поседевшие на висках светлые волосы он зачесывал назад над широким лбом. Округлое лицо казалось бы мягким, если б не проницательные до мурашек серые глаза.

В сверкающем красками саду Анайя смотрелась как нечто чужеродное, напоминая ночное существо, внезапно извлеченное из укрытия на яркий дневной свет. Эффект усиливала ничем не смягченная чернота ее одежды: поблескивающий антрацитом комбинезон и кожаные сапожки. Все это вполне соответствовало кондиционированному помещению, которое она покинула сегодня утром.

— Итак, — буркнул Чалмис, не потрудившись встать при ее приближении, — откуда ты взялась и как вошла?

— Из Рио, сегодня утром, — ответила она, нимало не смутившись подобным приемом. — Как я поняла, ты не стер отпечаток моего голоса из аппаратуры ворот после моего последнего визита. И это хорошо, иначе я, наверное, до сих пор стояла бы там, ругалась и ждала, пока твой повар ответит, если услышит. — Она уселась рядом, и он извинился за холодную встречу поцелуем. — Я оставила на твоем автоответчике сообщение, что приезжаю, но, как видно, зря. Прилетела на шаттле в Торонто, а там наняла легкий флайер, чтобы добраться сюда.

— Тебе повезло с погодой, — заметил он.

— Да, полет был приятным. Слушай, я заметила много новых полей на той радиоактивной полосе к северу…

— Кливленд, — сухо прервал он. — Там сейчас выращивают много масличных культур, используя устойчивые к радиации гибриды. Подсолнечник, который воистину светится.

Он по-крокодильи моргнул и принялся ждать, когда гостья объяснит причину своего появления. Анайя обвела взглядом пышный сад.

— А твоим цветам неплохо живется, — позавидовала она.

Послышалось негромкое жужжание, и на ее ногу опустился кузнечик.

— Ай! — взвизгнула она, стряхивая насекомое.

— Они не кусаются, — улыбнулся Чалмис.

— А выглядят так, точно могут укусить. Зачем ты развел в саду столько живности? Тебе и так приходится постоянно держать силовое поле включенным, чтобы не пробрались москиты.

— Ты рассуждаешь в точности как мой садовник. — Он задумчиво помолчал. — Ностальгия, наверное. Когда я рос в этих краях, кузнечики и лето были неразделимы. Но, должен признать, послевоенные насекомые — явление совершенно иное.

Несколько минут никто из них не нарушал тишины. Чалмис заговорил первым, облегчая ей объяснение:

— Как нынче идут «ощущалки»? Ты небось от кредиторов сбежала?

— И да, и нет, — улыбнулась она. — Вообще-то бизнес идет неплохо. «Триада» продается хорошо. Перуанская «Лига морали» ее запретила, и это здорово оживило продажу. Мой дистрибьютор в Рио был этим весьма доволен — не удивлюсь, если узнаю, что он сунул кому-то взятку, чтобы ее включили в «черный» список. Теперь он хочет, чтобы я сделала продолжение. Я даже подписала контракт.

— А я думал, что все «ощущалки» — порнография, — сообщил изумленный Чалмис.

— Нет. Некоторые сочинители работают для подростков, — серьезно пояснила она, сразу усевшись на любимого конька. — Но приставки для воспроизведения снов есть лишь у немногих детей, так что этот рынок ограничен. Я сама подумываю сочинить нечто подростковое о Колонии Бета — если сумею выкачать из тебя достаточно подробностей для общего фона.

— Любопытная идея. А сможешь ли ты сочинить четко детализированный сон о месте, где никогда не была и вряд ли когда будешь?

Она пожала плечами.

— Будущие зрители тоже там не были, поэтому никто не станет придираться к подробностям. Ты единственный, кто сможет меня раскритиковать, но ты снов не сочиняешь. И даже не смотришь.

— И слава Богу! Я испытываю непреодолимое отвращение к мысли напичкать свои мозги электродами. — Он указал на два серебряных кружка на висках Анайи. — Тут, несомненно, сказывается мое древнее американское воспитание.

— Ты неисправимо старомоден, — ответила она, ничуть не обидевшись. — Но все же… операция по вживлению имплантата для воспроизведения записей намного проще, чем вживление имплантата для сочинителя. И совершенно безболезненна. Зато потом ты сможешь покупать мои работы.

— Умоляю, не искушай меня. Я возражаю вовсе не против боли, тут дело принципа.

— Как хочешь. В любом случае я прилетела в такую даль не для того, чтобы рекламировать аппараты для просмотра «ощущалок». Я задумала одно исследование…

— Для эротического сна? Дорогая, так это здорово! Буду счастлив тебе помочь.

Он церемонно поцеловал ей руку. Она улыбнулась и отняла ее.

— Сумасшедший. Впрочем, мы можем заняться и этим. На самом же деле я хотела спросить, не могу ли остаться здесь на неделю или две, чтобы закончить одну работу? Дома мне буквально не дают покоя.

— Ага. Значит — не кредиторы. Так ты сильно просрочила контракт?

— Есть немного. Если честно… на несколько месяцев. И мой дистрибьютор уже грозится принять меры. — Она попыталась изобразить невинную жертву.

— И аванс ты, разумеется, потратила…

— Разумеется. — Она уставилась на носки своих сапожек. — Но причина не в этом. Мне сейчас просто не хочется сочинять продолжение того сна или что угодно в том же духе. То была ерунда, пустышка. А я хочу испробовать совершенно новую область. И поработать над новыми идеями.

Она подумала, что условия необычного контракта не позволяют ей излишнюю откровенность. А жаль. Ни с кем она не обсудила бы его столь охотно, как с Чалмисом. Его мнение она ценила наиболее высоко, поскольку на него не влияли мода или мнение друзей. Эта его особенность компенсировала в глазах Анайи безразличие к современной культуре, порой доводящее ее до бешенства.

— Разумеется, дорогая. Прогуливай сколько душе угодно. — Чалмис не стал напоминать, что она была здесь незваной гостьей. — Расположиться можешь в той же комнате, где жила в прошлый раз, если она тебе понравилась; ею с тех пор никто не пользовался. Поговори с Чарлзом насчет постельного белья, еды и всего прочего. А потом я покажу тебе новейшие музейные экспонаты.

Кроме садов и эпикурейской жизни, у Чалмиса было еще одно хобби — восстановление старинной техники для музеев. В его распоряжении имелась прекрасно оборудованная мастерская, где он, позабыв обо всем, мог часами ковыряться в микроскопической филиграни всевозможных плат и схем. Некоторые образцы датировались временами его молодости; постепенно он стал таким экспертом, что брался за любую конструкцию. Зато Чалмис совершенно не разбирался в современной бактериальной электронике, где компьютеры выращивались, а не создавались. Его усилия очень высоко ценились несколькими историками науки и оставались совершенно неизвестными для простых смертных.

Анайя понимала в его работе еще меньше, чем он в ее, но у них имелось и нечто общее — страстная ненависть ко всяческого рода помехам. Каждый проявлял такое же уважение к рабочему времени другого, какое желал получать сам, и это взаимное невмешательство сильно их сближало.

В последующие дни Анайя, с головой погрузившись в работу, могла пропустить обед или ужин, нисколько не тревожась, что кто-то придет ее искать и тем самым оторвет от дел. Чалмис в свою очередь снимал с себя обязательства хлебосольного хозяина. Когда же их орбиты случайно пересекались, эти встречи наполняла взаимная благодарность за предыдущее отсутствие другого.

Такая встреча произошла как-то вечером примерно через неделю после приезда Анайи. Гостья и хозяин блаженно расположились возле дома в уличных креслах — мягких, как кушетки. Они полулежали рядом, глядя в небо. Горизонт на западе полыхал багрянцем и лимоном, чистая зелень по краям плавно переходила в ультрамарин. Над закатившимся солнцем сверкала искорка Венеры, кое-где уже замерцали самые яркие звезды. Деревья и трава вокруг дышали теплым и незабываемым сенным ароматом лета Среднего Запада. Анайя подсчитывала похожие на падающие звезды вспышки — в сотне футов над их головами сгорали москиты, натыкаясь на автоматический силовой барьер.

— …семь, восемь… Слышишь, Чалмис, а это правда, что они могут высосать из человека всю кровь за пятнадцать минут?

— Сомневаюсь, — лениво отозвался он. — Полагаю, если на тебя нападет целая стая, то можно потерять много крови. Но хотя они и пяти дюймов в длину, в основном это крылья и ноги. Вряд ли москит сможет высосать больше пяти миллилитров зараз. А вот их яд — это настоящая проблема. — Он отпил из высокого бокала глоток лимонада со льдом. — Особенно если эти твари из районов с высокой радиацией — такие могут наградить и лучевым ожогом.

— Берегись тех, кто светится в темноте, да? Двенадцать, тринадцать… ух, смотри, какой красавец полетел!

Некоторое время они молчали, потягивая лимонад.

— Как — получается новый сон? — спросил наконец Чалмис. — Сделала столько, сколько надеялась?

Анайя помедлила с ответом.

— Да, актуализация идет очень гладко.

— И тем не менее у тебя нет желания похвастаться успехами. Что тебя тревожит? Но если я лезу не в свое дело…

— Нет-нет… А что, я выгляжу встревоженной? — обеспокоенно спросила она.

— Ты, конечно, не совсем прозрачна, — успокоил Чалмис. — Но для того, кто наблюдает за тобой достаточно пристально… гм… похоже, то, над чем ты работаешь, влияет на твое поведение. Либидо, например.

Анайя поморщилась.

— Да… Ты прав, конечно. — Она протянула руку и слегка коснулась Чалмиса. — Этот сон скорее… антиафродизиак.

— Для начала сойдет. На какую тему?

Анайя заколебалась, борясь с искушением, но через некоторое время поддалась ему.

— В основном о смерти. Это частный заказ. И довольно зловещий. Слушай, вообще-то мне не разрешено об этом говорить, но…

— Но? — иронично повторил Чалмис. — Кажется, я знаю, что означает «но». Сейчас ты заставишь меня поклясться хранить молчание, а потом все выложишь.

— Если ты добавишь: «Это так по-женски», я тебе врежу, — пообещала Анайя. — Но… Чалмис, это действительно леденящая кровь история, и дело не только в образном ряде сценария. И чем дольше я над ним работаю, тем более зловещим все становится.

Она описала ему визит Рудольфа Кинси, а завершила рассказ тем, что принесла Чалмису сценарий и переносную лампу.

Анайя с тревогой наблюдала, как ее друг читает страницу за страницей. Закончив, Чалмис перевернул пачку листков и углубился в сценарий снова. Она уже внутренне сжалась, ожидая услышать упреки в том, что согласилась на такой заказ, но первые слова Чалмиса, когда он закончил чтение в третий раз, застали ее врасплох:

— Ты заметила, что эта штука задумана в виде бесконечной петли?

— Что? Не могу представить, кому такое может понадобиться… Разумеется, сюжет идет по кругу — тут я с тобой согласна. Прежде мне казалось, что это нечто вроде художественной аффектации. Может, этот тип начитался романов двадцатого века?

— Это лишь впечатление. Но все же… что ты знаешь о заказчике?

— Только то, что уже сказала. Напоминает жуликоватого адвоката. Но кто я такая, чтобы судить других?

— О, ты бываешь весьма восприимчивой и наблюдательной, когда перестаешь витать в облаках. Впрочем, для тебя это процесс не вполне осознанный.

Анайя задумалась: считать ли его слова комплиментом?

— Итак, ты не сможешь с ним связаться, если захочешь, — размышлял вслух Чалмис. — Ни адреса, ни номера фона, а контракт у вас устный — кстати, ты уверена, что тебе вообще заплатят?

До сих пор такая жуткая мысль даже не приходила ей в голову.

— Короче, ты даже не знаешь, действительно ли это его настоящее имя. Твоя проблема в том, дорогая моя, что ты слишком честна. Даже не представляю, откуда у тебя подобное прямодушие. Воспитание тут явно ни при чем.

Анайя выпрямилась.

— Что еще за оскорбления?! А ты сам кто такой? Преступный гений, затаившийся в центре паутины интриг?

Чалмис ухмыльнулся:

— А что ты предпочтешь услышать?.. Ладно, вернемся к сути. Да, я согласен, заказ очень необычный и зловещий, но то, что тревожит меня больше всего, тебе, похоже, даже в голову не приходило. Но ты была там, а я нет. Не надо отдаваться во власть предположений.

— Чалмис, как по-твоему, стоит мне этим заниматься? — серьезно спросила Анайя.

— О небо, ну и вопросики ты мне задаешь! Это же твоя работа. Мне-то не нужно зарабатывать на жизнь, так какое я имею право давать советы тем, кому это требуется? Но…

— Но? — передразнила его Анайя.

— Можно причинить человеку вред, используя фили-сон? Тут у тебя преимущество, ведь я не представляю, что это такое.

— Конечно, есть такие, кто смотрит сны слишком часто, потому что не может оторваться от полюбившихся кассет. Но я не вижу, чем «ощущалки» в этом отношении отличаются от прочих развлечений. На мой взгляд, даже самые отвратительные фили-сны приносят больше пользы, чем вреда: во сне можно вести себя как угодно, и никто от этого не пострадает.

— За исключением воздействия надушу, которое могут оказать подобные видения.

— А как такое можно измерить? Нет, я все же думаю, что «ощущалки» есть лишь новый способ заниматься все тем же старым и привычным.

— Тогда ты ответила на собственный вопрос.

— Могла бы и догадаться, что ты не станешь на него отвечать.

Он вернул ей сценарий и с любопытством спросил:

— А этот твой мистер Кинси не произвел на тебя впечатления человека, для которого все это, — он показал на листки, — любимейшее развлечение?

— Нет, — задумчиво ответила Анайя. — По-моему, для него подобное — слишком большая роскошь. У меня создалось впечатление, что он чей-то агент.

— Я тоже так подумал. Любопытная головоломка. Мне будет интересно узнать, чем эта история закончится. Позвони мне, когда вернешься в Рио.

— Неужели ты подойдешь к фону? — рассмеялась Анайя.

— Только если позвонишь ты, дорогая.

Анайе наконец удалось уговорить себя отбросить сомнения, и за следующую неделю она завершила сочинение сна. Обычно окончание работы приносило ей облегчение, но сейчас она ощущала себя скорее вымотанной, чем удовлетворенной, подобно ныряльщику, глотнувшему воздуха после слишком долгого пребывания под водой. Прекращение боли вовсе не равнозначно удовольствию. И все же она гордилась своим мастерством. Анайя обладала ясным и образным воображением, полным поэтической силы, и щедро приправила этой силой получившийся сон. Кроме того, ее ждали деньги.

Положив мастер-картридж в нагрудный карман, она попрощалась с Чалмисом, нагло одолжила у него денег на флайер и начала возвращение к цивилизации. Путешествие было омрачено мелкими неприятностями: скверной погодой в Торонто и потерей багажа после приземления шаттла в Рио. Потребовался целый час упорства и ругани, чтобы служащие наконец-то отыскали ее чемодан в каком-то дальнем углу багажной зоны. Анайя вошла в свою квартиру злая и голодная. Похоже, жизнь затворницы привлекает ее все больше и больше.

Торопливо распаковав вещи и проглотив состряпанный роботом ужин, показавшийся ей особенно гадким после двух недель гостеприимства у Чалмиса, она обнаружила самую серьезную из приключившихся сегодня неприятностей. Ее синтезатор снов, точнее, та его половина, что находилась за пределами ее головы, исчез. Она трижды перевернула квартиру вверх дном и пришла к неутешительному выводу, что забыла его у Чалмиса. Она позвонила ему и, не дождавшись ответа, оставила сообщение с просьбой поискать синтезатор.

На следующий день у нее была назначена встреча с Кинси. День этот тянулся медленно. Хельмут Гонзалес каким-то образом пронюхал, что она вернулась в город, и вновь предпринял попытку заставить ее закончить работу. Как ни странно, теперь она с большей благосклонностью смотрела на костюмированные романтические бредни и не стала лишать его надежд.

Отделавшись от Гонзалеса, она принялась бесцельно бродить по квартирке, перебирать наброски полузабытых проектов и вспоминать заброшенные хобби, пока ровно в четыре не прожужжал дверной звонок.

То был Кинси — скользкий, как и прежде, но старательно подавляющий возбуждение. Это навело Анайю на мысль, что сон он все-таки заказал для себя. Гость уселся на кушетку и поставил на колени большую сумку.

— Я принес свой плейер, — пояснил он, доставая аппарат. — Вы, разумеется, понимаете, что мне хочется… э-э… проверить продукт перед тем, как оплатить заказ.

— Естественно.

Анайя протянула ему картридж. Кинси вставил его в плейер и прикрепил единственный провод к металлическому кружочку за левым ухом. Потом включил плейер и закрыл глаза.

Через несколько минут он выключил аппарат — как ей показалось, довольно торопливо. Выпрямившись, Кинси долго смотрел на нее с неким уважением крокодила.

— Это просто… замечательно, — проговорил он наконец. Анайя мысленно расцвела, но сохранила невозмутимость.

— Не стесняйтесь, досмотрите сон до конца, — щедро предложила она.

— О, не стоит. Я вполне удовлетворен, — заверил ее Кинси. — И мне действительно пора. Мое время ограничено. Мне осталось лишь забрать сценарий и расплатиться.

Анайя насторожилась.

— Можете перевести деньги, воспользовавшись моим фоном, — предложила она.

— Я принес оплаченный чек. Так вас устроит? — с тревогой спросил он. — Пусть это немного старомодно, но совершенно надежно, уверяю вас. Вам надо лишь прийти в банк и удостоверить свою личность отпечатком голоса. Знаете, в последнее время было столько махинаций с электронными платежами… вот я и решил, что так будет безопаснее.

Кинси достал прямоугольник бумаги, снабженный магнитной полоской.

— А вы любитель бумаги, — заметила Анайя, принимая чек и рассматривая его гораздо внимательнее, чем обычно. Похоже, чек в полном порядке. Он был выписан к погашению в городском банке, оплачен и, вероятно, не мог быть отозван клиентом. А подобная мысль у нее в голове мелькнула, потому что завтра в банке был выходной. Она вернула Кинси несколько измятые листки сценария, и тот изучил их с тем же вниманием, с каким она разглядывала его чек.

— Да, все в порядке. — Он встал, собравшись уходить, но возле двери остановился и посмотрел на нее с некоторой хитрецой. — Могу я попросить вас о небольшой услуге? Не бесплатной, разумеется.

— Спросить всегда можно, — пожала плечами Анайя. — Валяйте.

— Завтра день рождения моей тетушки. А она ваша большая поклонница. Вот я и подумал, не согласитесь ли вы сделать для нее очень короткую вещицу — нечто вроде поздравительной открытки? Ей очень нравится поэма «Подарок Дорин». И если вы сможете переложить ее на сон, тетушка будет в восторге.

Анайю поразила сама мысль о том, что у Кинси есть тетушка. Он казался ей существом, вылупившимся из яйца, причем кожистого. А «Подарок Дорин» — очень популярная нынче слащавая поэма. Переведенная в версии для всех видов масс-медиа, она насытила коммерческую культуру задолго до приближения Рождества.

Очевидно, Кинси прочитал сомнение на ее лице, потому что привел более веский аргумент:

— Я вам щедро оплачу затраченное время.

— Что ж, — ответила Анайя, не желая показаться неблагодарной, все еще держа чек, делающий ее свободной на год, — в принципе это нетрудно. Но я забыла синтезатор в доме друга. И вряд ли успею вернуть его до завтра.

— Ах, вот как… Но вдруг вы все же успеете? И если успеете… давайте я зайду завтра во второй половине дня. К тетушке я пойду вечером. Если сможете выполнить мою просьбу — прекрасно, а если нет, то подыщу ей другой подарок.

Они снова обменялись церемонным рукопожатием. Кинси улыбнулся.

— До свидания, мисс Рюи, — попрощался он и выскользнул за дверь.

Анайя закрыла дверь и вернулась в комнату, которую обычно считала своим гнездышком, но сегодня воспринимала как клетку. Она задумалась, не сходить ли ей развлечься на пляж — все равно раньше чем послезавтра она не сможет получить деньги и кутнуть, — но решила пойти на компромисс и потратить избыток энергии на давно откладываемую уборку. И по ходу дела наткнулась под, кушеткой на синтезатор.

— Ура и аллилуйя! — завопила она, прижимая свою драгоценность к груди. — А я-то решила, что позабыла тебя в дикой глуши. Прекрасно, прекрасно!

И она со счастливой улыбкой поставила его на привычное место на рабочем столе.

— Вот теперь я смогу по-настоящему развлечься. — Она задумалась, за что взяться в первую очередь — романтический сон для Гонзалеса, «поздравительную открытку» для Кинси или подростковую приключенческую вещь, идеи для которой неприкаянно бродили у нее в голове уже несколько недель. Но пока она размышляла над столь роскошным выбором, ее охватило легкое беспокойство.

— Как ты мог оказаться под кушеткой, черт побери? — вопросила она. — Если бы я тебя уронила, когда распаковывала вещи, то это произошло бы в спальне.

Когда дело касалось мелочей, Анайя своей памяти не доверяла. Она частенько забывала, приняла ли утреннюю таблетку витаминов, еще не завинтив колпачок флакончика, и даже по влажности щетины зубной щетки проверяла, почистила ли зубы. В то же время, готовясь к работе над очередным сном, она умудрялась запоминать длиннейшие диалоги героев, поэтому не считала, что у нее проблемы с памятью, и причина таких провалов лишь в сосредоточенности на главном. А синтезатор никак не относился к категории витаминов и зубной щетки.

Вчера ее некоторое время изводила параноидальная мысль о том, что синтезатор украден, но логика настаивала, что она наверняка его забыла. Синтезатор нельзя было провезти через границу, не предъявив на таможне, и Анайя не могла представить, зачем кому-то было его красть — разве что ради весьма экзотической попытки выкупа. Она потянулась было к проводам, собираясь подключиться, но ее остановила новая мысль.

— Что за дурацкая идея. Ты позволила себе поддаться влиянию Чалмиса, дорогая, — пробормотала она. Его всегда беспокоили провода в ее голове, потому что ему вечно мерещилось архаичное зрелище неожиданного короткого замыкания. Фактически же на контактных разъемах синтезатора попросту не могло появиться опасное напряжение — они сгорели бы первыми. Тем не менее она купила диагностический набор и куда-то его сунула. У нее никогда не возникало проблем с синтезатором, поэтому случай воспользоваться покупкой так и не представился. По сути, этот набор был совершенно не нужен, потому что для любого ремонта синтезатор все равно полагалось отправить изготовителю, и теперь он служил для Анайи наглядным примером ее уступчивости навязчивой торговой рекламе. Для очистки совести она встала и занялась его поисками.

Приборчик оказалось найти почти столь же трудно, как и синтезатор, но в конце концов она откопала его в дальнем углу ящика стола под кучей всякой всячины. Она поставила его рядом с синтезатором и подготовила к работе. Потом вытянула из синтезатора провода, вставила их в разъемы и включила прибор.

Мгновенно послышался громкий треск, сверкнула яркая голубоватая вспышка, и по пластику на секунду пробежало оранжевое пламя. Запахло горелым. Анайя отшатнулась, руки ее затряслись. Она кое-как встала и глотнула воздуха. Сердце бешено колотилось.

— Боже мой, — выдохнула она, потрясенная до такой степени, словно в нее выстрелил любовник. Потом еще минут десять она уговаривала себя, что страхи ее глупы и что ожидала она вовсе не такого подтверждения. Она долго смотрела на груду дымящихся обломков на столе.

— Мой синтезатор! — всхлипнула она, резко села, протянула к нему руку, отдернула ее и разревелась.

Через некоторое время она перестала всхлипывать, заперла дверь и позвонила в полицию. Завершив разговор, набрала новый номер. К ее удивлению, Чалмис ответил почти сразу.

— Должно быть, у меня сегодня счастливый день, — поприветствовала она его.

— Просто я случайно проходил через кабинет, — пояснил он. — Ты в порядке? — добавил он, увидев выражение ее лица.

— Мой синтезатор только что сгорел. Я до смерти перепугалась. Чалмис, он никак не мог сгореть!

— Ты была подключена? — с тревогой спросил он.

— Нет. Я его тестировала. Вот взгляни. — Она развернула экран фона, чтобы Чалмис увидел стол. — Окажись я подключена, так сейчас выглядела бы моя голова.

Анайя, последовав за своим воображением, представила, как вся паутина тончайших проводков, тянущихся от имплантата через мозг, мгновенно вспыхивает, и точно в замедленном фильме увидела, как умирает от электрического разряда, взрывающего и сжигающего ее клетки.

— Но почему, Анайя? — спросил потрясенный Чалмис. На его лице, как и на лице Анайи, появилось то странное напряжение, которое обычно описывают словами «выглядел довольно бледно».

— Первое, что пришло мне на ум, — угрюмо предположила она, — так это то, что покойники не могут подтвердить голосом свою личность, получая деньги по чеку. — Она показала ему чек. — Его оставил сегодня мой скользкий заказчик. А отнести эту бумажку в банк я могла лишь послезавтра. И отыскался мой синтезатор сразу после ухода визитера.

Она описала ему вчерашнюю историю с багажом, увенчавшуюся потерей любимого синтезатора.

— Ты думаешь, что он обрек тебя на смерть только ради денег? — спросил Чалмис.

— Не знаю. В этом нет смысла. Я выполнила бы его заказ и за гораздо меньшую сумму. Он даже не пытался торговаться. — Анайя вспоминала недавние события, постепенно успокаиваясь. — И еще эта история с его тетушкой…

— Его тетушкой? — переспросил удивленный Чалмис.

— Готова поспорить, что у него нет никакой тетушки. И даже матери нет, — гневно добавила Анайя.

Чалмис рассеянно почесал верхнюю губу.

— Ты сообщила в полицию?

— Сразу же, как только заперла дверь.

— Думаешь, он попробует снова?

— Возможно. — Последние несколько минут ее воображение с поразительной скоростью выдавало всевозможные варианты убийств, описанные в романах. — Я немного нервничаю, потому что живу одна.

— Понимаю. Только не надо вздрагивать от каждого шороха. Он наверняка думает, что добился успеха или вот-вот добьется. И у него нет необходимости что-либо предпринимать, пока он не поймет, что разоблачен. Надеюсь, это произойдет, когда его арестуют. Но послушай, почему бы тебе не завершить дела с полицией, а потом прилететь ко мне ближайшим шаттлом? У меня ведь не дом, а настоящая крепость. Я даже могу попросить Чарлза встретить тебя в аэропорту.

Анайя благодарно улыбнулась.

— А я тем временем попробую по своим каналам убедить полицию отнестись к твоему делу с максимальной серьезностью. Позвони мне еще раз, когда будешь готова выехать. Буду ждать.

— Спасибо тебе, Чалмис.

Полиция прибыла довольно быстро. Офицер-детектив и специалист по взрывным устройствам наполнили ее квартирку ощущением реальности, подобно порыву ветра, ворвавшемуся через распахнутую дверь в душную комнату. Такая непререкаемость присуща полицейским, врачам и знаменитостям. К заявлению потерпевшей они отнеслись серьезно и с профессиональной любезностью. Детектив, лейтенант Мендес, мужчина средних лет, с привычной компетентностью задал ей ряд вопросов, весьма напоминающих те, что задавал Чалмис неделю назад. Анайя снова поняла, какую беспечность проявила.

Техник уложил останки синтезатора в пластиковый ящик и унес на экспертизу. Увы, чек у Анайи тоже забрали, поскольку он стал единственной уликой в этом деле. Теперь до женщины окончательно дошло, какую предусмотрительность проявил ее заказчик, не оставив ни единого физического или электронного следа. Но детектив держался вполне оптимистично.

Анайя сообщила ему, что при необходимости с ней можно связаться через Чалмиса, и вскоре была уже на борту шаттла. Полет до Торонто предоставил ей время поразмыслить о том, каким чудом она избежала смерти. И чем больше она думала, тем сильнее убеждалась, что одни лишь деньги не могли стать веским мотивом убийства. У Анайи возникло печальное подозрение, что ее сознательно использовали в качестве инструмента в гораздо более отвратительной игре. И к тому времени, когда она добралась до Чалмиса, подробности созданного ею сна, вспомнившиеся с тошнотворной ясностью, подсказали ей совершенно иной мотив преступления.

— Я уверена, что все было затеяно ради сна, — заявила она своему другу. — И считаю, что он будет использован в качестве оружия.

Ранним утром они сидели в роскошной библиотеке Чалмиса. Анайя смертельно устала, но нервное возбуждение не позволило ей заснуть. Чалмис заботливо потчевал ее успокаивающими словами и изысканными закусками, пытаясь как-то снять напряжение.

— Ведь я это почувствовала, даже ты почувствовал. Но я так увлеклась, восхищаясь своими способностями… я хотела сделать тот сон! Надо вернуть злополучный картридж, и чем скорее, тем лучше.

— Успокойся, не торопись. Давай начнем сначала. Как сон может стать оружием?

— Сон — своеобразное гипнотическое внушение, только намного сильнее. Моя работа сделана на заказ, настроена на конкретную личность. Я думаю, что если жертва просмотрит сон несколько ночей кряду, то самоубийство станет неизбежным. План идеальный: убийце даже не придется приближаться к жертве. А потом он уничтожит картридж, и уже никто и никогда ничего не докажет.

— Очень интересная идея. Что о ней думает полиция?

Анайя нахмурилась.

— Кажется, вся эта история не заинтересовала их так, как следовало бы. Детектив ухватился за реальные улики.

— Что ж, им ведь придется доказывать дело в суде, сама понимаешь. А идея — понятие эфемерное. Я всегда полагал, что «ощущалки» есть нечто вроде супервидео. Более совершенная иллюзия, и только.

— Да, большая часть сюжетов именно такова. Но ведь есть и откровения, и чистые абстракции. Они действуют более открыто и непосредственно. Совсем не обязательно маскировать психический символизм в персонажах или сюжетах, он и так на виду. — Встревожившись, Анайя принялась расхаживать. — Но, видишь ли, если меня, сочинителя, одолевает страх или некая другая сильная эмоция, то я могу в определенном смысле упаковать ее в сон и избавиться от нее. Очень терапевтический получается эффект — для меня. Я обретаю власть над проблемой в процессе работы над ней. Но это не всегда срабатывает подобным же образом для человека на другом конце — того, кто смотрит мой сон. Эмоция возникает, пробивается в его сознание, и теперь уже ему надо отыскивать способ избавиться от нее — или не избавиться, такое тоже не исключено.

— Ладно, примем твою теорию в качестве рабочей гипотезы. Кстати, я заметил, что ты говоришь об абстрактном «убийце», а не о Кинси. Почему?

— Я ни в чем не уверена, — покачала головой Анайя. — Никогда не встречала столь скользкого типа, как Кинси. К тому же он не произвел на меня впечатления человека, у которого хватит вдохновения написать такой сценарий. Так что давай назовем его автора Босс.

— Босс? — повторил Чалмис и взглянул на нее с удивленным упреком.

— Ну что поделаешь, я так мыслю. Понимаешь, Чалмис, ведь эта штука была хороша. Сильная вещь, полная внутренней мощи. Она заставила меня выложиться, показать все, на что я способна. Нет, Кинси всего лишь посредник.

— Хорошо. Запишем это в колонку «факты».

— А разве у нас есть какие-то факты? Мне это больше напоминает стрельбу в темноте наугад.

— О, ты знаешь намного больше, чем это может показаться. Если твоя теория верна, то тебе известны такие вещи, которые заставят заказчика пойти на любые хлопоты и риск, чтобы от тебя избавиться. И раз Босс о тебе столь высокого мнения, то кто мы такие, чтобы с ним спорить? Давай начнем с самого сна. Что он тебе говорит о намеченной жертве? Это мужчина или женщина?

— Женщина, — уверенно ответила Анайя. — Ты ничего не знаешь о телесных образах в «ощущалках», но если бы потребовалась действительно хорошая работа, предназначенная для мужчины, им пришлось бы обратиться именно к мужчине.

— Старая или молодая?

— Не очень старая и определенно не ребенок — среднего возраста.

— Замужем?

— Тут я не уверена. Во всяком случае, не девственница.

— Дети?

— Почти наверняка. Это придавало некоторым самым жутким образам сна больше силы.

— Личность сильная или слабая?

— Слабая, хрупкая… но упрямая. — Анайя начала ухватывать образ. — Это лишь дедукция, но будь она слабой и податливой, убийца смог бы добиться от нее желаемого, не прибегая к таким изощренным методам.

— Гм-м… Возможно. Итак, жертва — женщина среднего возраста, замужняя, с одним или несколькими детьми и имевшая проблемы с психикой. Мы также знаем, что у нее есть имплантат дримера, следовательно, она не из бедных. Нутром чую, в этой истории замешаны деньги. Во всяком случае, убийца считает деньги сильной мотивацией, если учесть, сколько он тебе предложил за работу и на какой риск пошел, лишь бы ты не получила эти деньги. Еще мы знаем, что между убийцей и жертвой достаточно интимные отношения, поскольку он может прикоснуться к ней спящей — хотя и не исключено, что он просто подкупил нужного человека. И еще: согласно твоей гипотезе, нам стал известен его роковой просчет.

Чалмис увлекся ролью детектива, позабыв о том, что хотел успокоить Анайю и уложить ее спать.

— Какой еще просчет? По-моему, его план безупречен.

— Он не может оставить свидетелей. Не попытайся он тебя убить, ты наверняка стала бы и дальше жить своей жизнью, позабыла о подозрениях и не захотела больше копаться в этой истории. Но признаю, что если бы покушение на тебя удалось, то все кончилось бы иначе. Из-за меня.

— Да, вряд ли он предусмотрел тебя.

— Я в этом совершенно уверен. Если позабыть о твоем несомненном таланте, ты одинокая незамужняя женщина. Тебе некому открыться. Некому излить душу. И никто не станет дотошно расследовать твою таинственную смерть.

— Верно. — Она нервно грызла зеленую пластиковую палочку, на которую недавно был насажен ломтик лососины, свернутый в форме розы. — Я не хочу ждать полицию. Если я права — Господи, надеюсь, я ошибаюсь, — то созданный мною сон, быть может, уже сейчас отравляет подсознание той женщины. Ждать некогда. Я хочу немедленно отыскать этого негодяя Кинси, вытащить его из берлоги, где бы он ни находился, и выбить из него правду. Только не знаю, с чего начать или что использовать в качестве приманки.

— Ты сама и есть приманка, — заметил Чалмис.

— Как так?

— Отсутствие сообщений о твоей смерти должно сильно его встревожить. Он начнет гадать: в чем же причина, почему не сработал его план? И я уверен, что рано или поздно он не сможет удержаться от желания прийти и проверить, в чем дело. Вот тут-то и надо поставить ловушку.

— Как это можно ускорить?

— Пожалуй, к твоему визитеру ведет лишь единственная ниточка — чек. Полиция уже работает с ним по официальным каналам. Ты же хочешь действовать независимо. Связаться с ним напрямую ты не имеешь возможности. А как насчет общественных каналов связи?

— Это идея. Допустим, я дам во всех персональных каналах службы новостей Рио такое объявление: «Господин Рудольф Кинси, банк отказывается платить по вашему чеку. Прошу связаться со мной и решить проблему». И укажу твой номер. Если мне удастся хотя бы поговорить с ним, то есть шанс заманить его сюда. Но это такой зыбкий план… А что, если он не просматривает каналы личных объявлений?

— Я вспомнил о твоем бывшем друге — том самом, что приехал брать у меня интервью, когда мы с тобой впервые встретились, и который сам отвечал на свои вопросы. Ты ничего не сможешь сделать через него?

Анайя поморщилась:

— Пожалуй, смогу раскрутить на статейку в видеожурнале «Заочное интервью с автором „Триады“, ныне отдыхающей в Огайо». Минут пяти хватит — я появлюсь там радостная и здоровая, скажу, что решила сделать долгий перерыв в работе. И вставлю фразочку о том, что положила синтезатор на полку, или отправила на фабрику, или еще что-нибудь придумаю. Может, оброню намек на частный заказ, который только что закончила и очень от него устала. Надеюсь только, что Хельмут этого не услышит, а то его удар хватит. Но услышит ли Кинси?

Кончик зеленой палочки превратился в плоскую лопаточку.

— Он наверняка станет следить за любыми новостями о тебе. На мой взгляд, шансы очень неплохие.

— Тогда попробуем оба варианта. Да… если план сработает?.. Если он заявится сюда вооруженным? У тебя есть оружие? — спросила Анайя.

— Оружия у меня нет. Но не могу тебя винить в том, что ты не смотришь на жизнь глазами инженера. Вокруг нас много разного оружия, и оно намного лучше пистолетов. И если ты заманишь мерзавца сюда, то остальное предоставь мне.

— Так и решим.

Последующие дни стали для Анайи просто кошмаром. Лишившись привычной работы, ее воображение занялось постройкой городов-башен и хитроумных лабиринтов дальнейших предположений на узком фундаменте имеющихся фактов. Из сочувствия Чалмис заказал и оплатил для нее новый синтезатор, но прибор не могли доставить быстрее чем через неделю, и Чалмису приходилось терпеть приступы хандры своей подруги. Наконец он не выдержал и заявил, что она ведет себя как капризный ребенок накануне Рождества, и это немного образумило Анайю.

Они не теряли связи с полицией в Рио. Улики, которыми располагало следствие, ничего не дали. Как выяснилось, в синтезатор вмонтировали обычный коммерческий электрет[2], который попросту разрядился, когда прибор включили. Такую подлость мог устроить любой, имеющий элементарные познания в электронике. Не нашлось ни отпечатков пальцев, ни волосков, ни волокон ткани. Чек был проплачен в одном из отделений банка человеком, чья внешность соответствовала описанию Кинси, однако имя он назвал другое. Банкноты, которыми он заплатил, давно растворились в обороте, хотя полиция и предприняла попытки их отследить. Имя и адрес оказались фиктивными, а отпечаток голоса не совпадал с голосами известных полиции преступников. Сейчас этот отпечаток долго и тщательно сравнивался с голосами из других архивов. В Ла-Плате и Манаосе отыскались два Рудольфа Кинси: один оказался пекарем на пенсии, а второй молодым студентом, и оба не имели никакого отношения к объекту поисков.

Чалмис тоже кое о чем договорился с ближайшим соседом — местным шерифом. Ситуацию усложняло то, что их предполагаемый посетитель мог и не совершать прежде никаких преступлений в Северной Америке. Арестовав его на месте, они защитили бы Анайю, но вряд ли бы им удалось предъявить ему какие-либо обвинения. И даже в случае ареста в Рио он имел превосходные шансы отвертеться — если не потеряет головы и станет упорно все отрицать.

В среду вечером Анайя услышала звонок у входных ворот. Ее сердце дрогнуло. Она подошла к экрану, нажала кнопку и увидела зубасто улыбающегося Рудольфа Кинси.

— О-о… — протянула Анайя. — Странно видеть вас здесь. — Она тут же дала себе мысленного пинка, надеясь, что больше не сморозит какую-нибудь глупость.

— Добрый вечер, мисс Рюи. Я так рад, что отыскал вас, — произнес Кинси, сохраняя безупречное самообладание. — Не могли бы вы уделить мне немного вашего времени?

— Я… Мне надо спросить капитана Дюбаора. У него весьма своеобразное отношение к посетителям.

— Да, меня предупреждали, — улыбнулся Кинси.

— Если вы по поводу открытки ко дню рождения, то примите мои извинения. У меня сломался синтезатор, пришлось отправить его в ремонт. Быть может, я смогу вам это чем-то возместить?

Кинси слегка встревожился.

— Ничего страшного, мисс Рюи, и вам вовсе незачем беспокоить хозяина. Если вы подойдете к воротам, я очень быстро завершу свое дело.

«Не сомневаюсь», — подумала Анайя и улыбнулась.

— Подождите, пожалуйста, — попросила она и нажала кнопку «пауза».

— Чалмис! — закричала Анайя, припустив во весь дух. Пробежка на полсотню метров привела ее на кухню, где Чалмис испытывал терпение повара. — Он здесь! У ворот. Сам Кинси. Хочет со мной встретиться.

— Да, знаю, — небрежно отозвался Чалмис, обмакивая палец в соус. — Он больше часа бродил вдоль периметра силового экрана. Наверное, понял, что пролезть не удастся, решил рискнуть и атаковать с фронта.

Анайя метнула на своего друга яростный взгляд:

— Так ты знал! И даже не предупредил меня!

— Не было времени, — спокойно ответил он.

— Что будем делать?

— Ты можешь пойти к фону и вызвать шерифа Йодера. Попроси его заехать примерно через час. Потом жди в кабинете. Чарлз, отложи обед на час. Думаю, мы управимся.

— О-о-о! — Анайя приплясывала вокруг Чалмиса, как нетерпеливая планетка-спутник вокруг Юпитера. — А ты что собираешься делать?

— Пригласить нашего гостя на прогулку.

— Ладно, будь по-твоему, — хмуро согласилась она. — Но, пожалуйста, осторожней.

— Я всегда осторожен. И не забудь — ты согласилась предоставить эту часть плана мне.

Чалмис вышел из дома, направляясь к воротам. Сгущались сумерки.

«Главные ворота» представляли собой похожую на паутину конструкцию, расположенную в некотором удалении от дома. Интерком был вмонтирован с наружной стороны в один из пилонов ворот. Кинси ждал рядом, прислонившись к пилону и ковыряя землю острым носком ботинка. Он насторожился, заметив Чалмиса, потом слегка расслабился, убедившись, что хозяин пришел один.

— Господин Кинси? — вежливо осведомился Чалмис.

— Э-э… капитан Дюбаор? — вопросил Кинси. — Очень сожалею, что побеспокоил вас, но мне надо обсудить очень срочное дело с вашей гостьей, мисс Рюи.

— Да, она мне передала. — Чалмис набрал код. Проведите свой флайер через ворота, поставьте его на той полянке, и мы пройдем к мисс Рюи.

Кинси выполнил его инструкции. Было заметно, что он нервничает. Чалмис запер ворота другой кодовой комбинацией и направился к лесистому участку на своей территории. Вскоре его догнал Кинси.

— Это довольно деликатное и личное дело, — намекнул Кинси. — Возможно, она пожелает обсудить его только со мной. — Его тон подразумевал некие близкие отношения с Анайей. Чалмис оценил артистизм фразы.

— Ну конечно, — сердечно согласился он. — Мисс Рюи в летнем домике, как раз за этим лесом. Там вам ничто не помешает: полное уединение.

— Наше дело потребует некоторого времени. — Кинси мгновенно проглотил приманку.

Они вошли в лес. Здесь было темнее, прохладные влажные лощины и землю под ногами покрывал толстый упругий слой листьев, накопившийся за много лет. Сверху они потрескивали, а ниже размягчались до скользкой черноты, заглушая звуки шагов. Подлесок выбрасывал на тропу щупальца ветвей и кривых узловатых корней.

— Идите впереди, дальше тропа станет узковатой для двоих, — предупредил Чалмис. Он остановился и присел стряхнуть какой-то мусор с обуви, потом достал из кармана дистанционный пульт и магнитофон. Пройдя еще несколько шагов, он поудобнее расположился на упавшем дереве и произвел кое-какие манипуляции.

— Пожалуй, мы зашли достаточно далеко, господин Кинси. Мне не хочется, чтобы вы заблудились в лесу.

Чалмис положил пульт и магнитофон на бревно рядом с собой. Кинси резко обернулся, на его лице вспыхнуло подозрение.

— Что это? — Глаза гостя обшарили Чалмиса. Не обнаружив ничего напоминающего оружие, он бросился к хозяину и с разбегу наткнулся на невидимую стену силового экрана. Кинси отпрянул, но не упал. — В чем дело, капитан?

— А ни в чем, — радушно ответил Чалмис. — Я просто подумал — вдруг вам захочется со мной поговорить? — И он с намеком постучал пальцем по магнитофону.

— О чем? — спросил Кинси, неуверенно нащупывая хоть какую-то точку опоры в изменившейся ситуации.

— Тему я предоставляю выбрать вам, — сказал Чалмис. — И не сомневаюсь, что через некоторое время вы вспомните что-нибудь интересное.

Наступило долгое молчание.

— Чтобы расшевелить вашу память, могу указать на несколько пикантных особенностей ситуации, в которой вы оказались, — пришел на помощь гостю Чалмис. — Как мне кажется, вы проявили большую осторожность, и никто не знает, где вы. Вы совсем один, без транспортного средства, в незнакомой местности, где наступает ночь. До ближайшего соседа как минимум восемь километров — вы уж извините, если я не подскажу, в каком направлении, — и на этом пути вас ждет пересеченная местность: кустарники, болота и так далее. Вы мне кажетесь городским человеком… интересно, когда вы в последний раз путешествовали пешком?

Кинси злобно сверкнул глазами, но промолчал. Один из первых вечерних москитов превратился в беззвучную вспышку, наткнувшись на силовой экран.

— Ах да, совсем забыл про москитов, — продолжил Чалмис. — Вы, жители цивилизованного юга, и понятия не имеете о ненасытности насекомых здесь, на диком и радиоактивном севере. Хотя неправда, что они могут высосать из человека кровь за пятнадцать минут — на это им нужно гораздо больше времени. Однако гораздо меньше, чем требуется человеку, чтобы прошагать восемь километров.

— Да вы сумасшедший! — заорал Кинси и выхватил из кармана пиджака маленький лучевой пистолет. — Немедленно прекратите! — потребовал он.

— О, друг мой, надеюсь, вы немного разбираетесь в физике, — предупредил Чалмис, даже не шелохнувшись.

Выражение на лице Кинси подтвердило, что в физике он разбирается. Сжав губы, он сунул лучевик в карман.

— Благодарю вас. Магнитный резонанс — очень мощная сила. Там, где вы стоите, получилась бы внушительная воронка. Я мог бы превратить ее в пруд для золотых рыбок. Но вы правильно сделали, что не выбросили оружие. Оно вам может потом потребоваться, если вы все же решите прогуляться. Знаете, тут водятся лесовики.

— Какие еще лесовики? — не сдержался Кинси.

— Ну, это были довольно неуклюжие маленькие и мохнатые животные — когда я был мальчиком, еще до войны. Война настолько все изменила. Москиты, лесовики… — Чалмис смолк, поглядывая на вспыхивающие за листьями вдоль границы силового экрана искры погибающих москитов. Кинси, обрушив на хозяина поток яростной брани, отошел было в лес, но тут же вернулся.

— Москиты, — назидательно пояснил Чалмис, — отыскивают жертву, улавливая углекислоту, которая содержится в выдыхаемом млекопитающими воздухе. Могу вам посоветовать некоторое время не дышать.

Над головой Кинси послышалось назойливое басовитое жужжание. Взвизгнув, он отбил крупное насекомое ладонью. Кинси прислонился к экрану, образовавшему вокруг него золотистую ауру.

— Чего вы от меня добиваетесь? — рявкнул он. — Признания? Любое признание, полученное под угрозой, не считается в суде доказательством.

— Верно, если признание выбито полицией, — согласился Чалмис. — Но когда дело касается частных лиц, понятие угрозы несколько расплывается и утрачивает четкость. Рад, что вы догадались: я весьма заинтересован в правосудии. Хочу лишь напомнить, что для исполнения правосудия совершенно не обязательно прибегать к помощи неповоротливой судебной машины.

— Вы говорите об убийстве! — взвизгнул Кинси. В серых глазах Чалмиса на мгновение вспыхнул огонек гнева, и Кинси, позабыв о москитах, отпрянул от силового экрана, точно впервые осознав, насколько силен хозяин поместья. Затем Чалмис слегка опустил веки, и на его лице вновь появилась маска ироничного шутника.

— Я как раз надеялся, что мы подойдем к этой теме. Что-то я монополизировал разговор…

— Такое вам с рук не сойдет! — выкрикнул Кинси.

— Что? Невежественный горожанин заблудился ночью в лесу, и его настигла предсказуемая судьба. И не просто предсказуемая; такое происходит регулярно. Только в этом году в болотах Толедо утонули двое — лето было влажное.

Послышалось мерзкое басовитое жужжание, и Кинси отвернулся, обороняясь. Пока он загонял двух москитов на силовой экран, третий сзади впился ему в ногу. Кинси заверещал, когда в кровь проник яд, заплясал от боли и оторвал присосавшегося москита.

Чалмис терпеливо ждал.

Кинси в состоянии шока забормотал какую-то историю про Анайю, полную инсинуаций и наглой лжи об их вымышленных сексуальных отношениях.

— Сказки меня утомляют, — оборвал его Чалмис, — к тому же я опаздываю на обед. Пойду-ка лучше в дом.

— Вы блефуете.

— Мистер Кинси, насколько я понял, Вселенная существует для вас, пока существуете вы. Похоже, солипсизм — общая особенность сознания всех преступников. Но вы уж поверьте, для меня это ничто.

Чалмис встал. В кустах запели москиты. Кинси сломался.

— Меня зовут Карлос Диас, — торопливо заговорил он, прижимаясь к экрану. — Я был частным детективом в Рио. В прошлом году потерял лицензию. А потом эта большая шишка из фармацевтической компании «Портобелло» — доктор Бианка, заведующий отделом развития, — предложил мне тысячу песодолларов за то, чтобы я сходил к мисс Рюи и заказал ей сон. Но так, чтобы заказ нельзя было проследить. И дал мне свою отмытую «наличку». Ай! Ой! Снимите его с меня!

Кинси завертелся, отчаянно размахивая руками и пытаясь избавиться от маленького кошмара, погрузившего хоботок в его спину.

— Прислонитесь спиной к экрану, — посоветовал Чалмис.

Кинси/Диас последовал совету и продолжил исповедь в еще более быстром темпе.

— Я увидел возможность сорвать куш, — тараторил он, задыхаясь. — Вложить деньги в именной чек… закоротить синтезатор мисс Рюи… и побудить ее включить его до того, как она сходит с чеком в банк. Никто не заподозрит связи между чеком и несчастным случаем. Потом выждать три месяца и обменять чек обратно на деньги. У меня есть старый друг в аэропорту… он думал, что я расследую какое-то дело. Я добрался до багажа мисс Рюи, вытащил синтезатор, вставил в него что надо и подбросил ей в квартиру, когда приходил. Это было легко.

— Значит, вас не нанимали убить ее, — заметил внимательно слушавший Чалмис. — Просто к двум великим мыслителям пришли одинаковые идеи.

Диас смолк, очевидно, осознав, что только что утратил возможность оправдать себя.

— Вы доставили сон заказчику? Для чего он ему потребовался? Что вы еще о нем знаете?

— Он мне не сказал зачем. А диск сейчас у него. Я отдал его в понедельник.

Диас отчаянно пытался вспомнить новые факты, чтобы ублажить своего мучителя. Вокруг него все яростней жужжали москиты.

— Прежде я никогда о нем не слышал. Он богатый человек, живет в одном из старинных поместий кофейных плантаторов. Дом с видом на море. Я предположил, что он хочет защитить свою репутацию, и не стал совать нос в его дела. И он не должен был предлагать исполнителю такую крупную сумму, — нашел Диас оправдание и для себя. — Да впустите же меня, ради всего святого!

Чалмис, чье лицо оставалось в тени, вгляделся в Диаса, освещенного слабым сиянием защитного поля, и решил, что тот наконец сказал правду. Во-первых, для выдуманной его история не была достаточно драматичной. А во-вторых, из-за москитного яда у жертвы слегка поехала крыша, и бедняге стало уже не до изощренного фантазирования.

— Положите лучевик возле экрана и встаньте к тому дереву, — приказал Чалмис.

Он кое-что подстроил на пульте, протянул руку сквозь появившееся в экране светящееся окошечко и взял оружие. Потом расширил круг и пригласил Диаса внутрь. Прихрамывая и спотыкаясь, тот поплелся через лес в сторону дома. Чалмис шел следом.

В кабинете их ждала встревоженная Анайя в компании шерифа Йодера и его помощника Шримла.

— Боже мой, — произнесла она, увидев напряженное и уже распухающее лицо Диаса, потом сжала губы и воздержалась от комментариев. Чалмис был привычно вежлив и благожелателен. Преисполненный подозрений Диас хранил упорное молчание.

— Добрый вечер, Билл, — поздоровался Чалмис с соседом. — Это и есть та небольшая проблема, о которой я тебе говорил. Думаю, пока можно оставить в стороне сложности международных законов, — он кивнул Анайе, — и арестовать этого человека за нарушение границ частных владений. Такое вполне в пределах юрисдикции местных стражей порядка. Ах да, еще можете проверить этот пистолет. — Он вручил шерифу лучевик. — Как мне кажется, он им владеет незаконно.

Шериф Йодер приступил к формальностям ареста. Диас встрепенулся и попытался обороняться.

— Этот человек сам меня пригласил, — начал он. — Он мне угрожал… пытался убить… и все это записано на диске…

— Ну-ну, господин Диас, — охладил его Чалмис. — Не начинайте того, чего не сможете закончить. Вспомните, что еще есть на этом диске. Я вас и пальцем не тронул. Вы были вооружены смертельно опасным оружием, а я безоружен. Кстати, вы больше часа провели в пределах моей собственности, прежде чем объявили о своем присутствии. Да будет вам известно, что я владею несколькими сотнями акров земли и вокруг огороженного силовым экраном дома.

— Капитана Дюбаора в нашем округе очень уважают, — вставил шериф невинным тоном гида, обращающего внимание туриста на местную достопримечательность. — Это я говорю на тот случай, если вы сомневаетесь, чьим словам здесь охотнее поверят — его или вашим.

— Учитывая альтернативу, вам выгоднее предстать перед судом за мелкое нарушение закона, — добавил Чалмис.

До Диаса внезапно дошло, что его не обвиняют в покушении на убийство — во всяком случае, пока. Его рот резко захлопнулся.

— В окружной тюрьме тоже есть немалый запас сыворотки против яда москитов, — задумчиво произнес Чалмис, когда Диаса выводили. — Думаю, Билл, этот подопечный вам хлопот не доставит.

— Чалмис! — восхищенно проворковала Анайя, когда они остались наедине. — Ты гений! Как тебе это удалось? Узнал что-нибудь про мой сон?

Чалмис устало выдохнул и сел.

— Что за грязная история… Пожалуй, я приму душ перед ужином. — Он повернулся к экрану фона и стал набирать инструкции. — То, что произошло в лесу, я обсуждать не желаю. А насчет твоего сна — да, я, кажется, знаю, где он сейчас. Как в конце концов выяснилось, Босс не замышлял твоего убийства. То была идея Кинси — то бишь Диаса. Роль посредника он провалил по всем пунктам и ухитрился подвести и заказчика, и исполнителя, попытавшись украсть предназначенные тебе деньги.

На экране Чалмиса появилась эмблема доступа к справочной системе библиотеки Рио-де-Жанейро.

— Посмотрим, что мы сможем узнать сами, не обращаясь к полиции.

— Кто такой доктор Бианка? — спросила Анайя, взглянув на экран.

— Думаю, что он и есть Босс. Посмотрим, подойдут ли другие приметы. Гм-м… Степени по химии и психологии. Интересная комбинация.

— Он женат, — отметила Анайя.

— Да, давай узнаем что-нибудь о ней. Поищем в социальном регистре.

— Смотри, — показала Анайя. — Она уже была замужем. Один ребенок. Но ничего не сказано о проблемах с психическим здоровьем.

— Такая информация хранится в медицинских архивах, а нам туда не влезть. Законным способом, во всяком случае. Так, а как насчет денег? — Он быстро застучал по клавишам. — Ага! В яблочко!

Как выяснилось, жена доктора Бианки владела шестьюдесятью процентами акций знаменитой компании, в которой работал ее муж. Вскоре выявилась и причина: она была внучкой покойного основателя фирмы.

— Женился на дочке начальника. Вот тебе и мотив убийства, — прокомментировала Анайя. — У нее огромное состояние.

— И поэтому он должен был действовать с величайшей осторожностью, чтобы ее смерть не вызвала никаких подозрений. Но зачем ее убивать? На мой взгляд, он и так уже получил все.

Чалмис уставился на экран, как на магический кристалл, но тот его больше ничем не порадовал.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он после краткого молчания, — что мы хотели обвинить его в убийстве, предполагая, что он заказал покушение на тебя. Теперь мы знаем, что он этого не делал. И наши подозрения могут оказаться совершенно необоснованными.

Анайя обдумала проблему с этой новой точки зрения.

— Мои выводы совпадают с твоими, — признала она, — но…

— Это знаменитое «но», — пробормотал Чалмис.

— Но мне станет намного спокойнее, если я верну заказанный сон, — договорила она. — И не желаю выслушивать шуточки насчет женской интуиции.

— Дорогая моя, твою интуицию я приравниваю к силам природы — например, к приливам. Я не царь Канут. И несмотря на прочие твои недостатки…

— Огромное спасибо.

— …ты свое дело знаешь. По крайней мере насколько я могу судить.

— Полагаешь, мы сможем его выкрасть?

Чалмис обиделся, услышав такое предложение.

— Возьмите себя в руки, Ватсон. В этом нет необходимости. Правы мы или нет в своих предположениях, я не вижу вреда в том, что ты потребуешь вернуть работу. Однако не вижу и оснований для любых обвинений против доктора Бианки. Даже если худшие твои предположения верны, он, по сути, не сделал ничего противозаконного.

— Даже если он использует мой сон против своей жены?

— Такое будет чертовски трудно доказать в суде. И, насколько я тебя знаю, ты гораздо больше заинтересована в предотвращении преступления, чем в возмездии.

— Разумеется.

— Хорошо. Полагаю, тебе вполне удастся… гм… вакцинировать доброго доктора против искушения, даже не поднимая деликатной темы доказательств. Ты по-своему чрезвычайно тонко ощущаешь чувства людей в тех редких случаях, когда ухитряешься обращать на них хоть какое-то внимание. И когда ты туда попадешь…

— Когда я попаду — куда? По-твоему, мне надо просто прийти к нему и сказать: «Привет, я не хочу, чтобы вы убивали свою жену. Отдайте диск с моим сном». Чалмис, да у него в подвале наверняка есть бассейны с акулами и аллигаторами как раз для таких, как я.

— У этих зверюг от тебя начнется несварение желудка, — ухмыльнулся Чалмис. — Но вот что я предполагаю. Если учесть образование и должность нашего клиента, это, как мне кажется, его первая попытка насильственного преступления. И если ты сумеешь его убедить, что он разоблачен, и при этом не повергнуть в панику, то готов поспорить, что напугаешь его сильнее, чем он может напугать тебя. Но, учитывая, что перепуганные мужчины способны на идиотские поступки, я организую какой-нибудь предлог, чтобы во время встречи с ним тебя сопровождал полицейский эскорт. В любом случае это усилит эффект. Только постарайся не схлопотать иск за клевету.

Анайя была далеко не в восторге от предложенной схемы, но вспомнила о своем зловещем сне и сказала:

— Хорошо. Надеюсь, ты прав. Давай начнем. Чем быстрее все кончится, тем лучше.

На следующее утро Анайя вылетела в Рио первым же шаттлом. Лейтенант Мендес, с которым она предварительно договорилась, встретил ее в аэропорту. Его очень обрадовало известие о том, что Диас сидит под замком в Огайо.

На очереди стоял доктор Бианка. Анайе представлялось, что его немедленно арестуют, а кассету со сном конфискуют в качестве доказательства. Мендеса заинтриговала ее теория о предполагаемом использовании этого фили-сна, хотя сам он не имел имплантата и вероятность подобного воздействия «ощущалки» мог оценивать скорее с помощью воображения, чем интуиции. Как профессионал он имел больше оснований для скепсиса.

— Когда преступление еще не совершено, то доказать преступное намерение весьма трудно, — сказал он. — На мой взгляд, богатый убийца ничуть не лучше бедного, но богатому по карману более опытные юристы. И если только он не осчастливит вас спонтанным признанием, хороший адвокат изрубит ваши обвинения в лапшу да еще выдвинет встречный иск за оскорбление и клевету. Новые технологии порождают новые преступления — это известная проблема. Всем ясно, что противозаконно убить человека, воткнув в него нож. Но, насколько мне известно, нет закона, запрещающего убить его, вонзив в него идею.

— Так как же мне заставить доктора вернуть диск, если он не пожелает? Полагаю, теперь это его собственность, раз я взяла плату за работу.

— Да, это так. — Мендес поразмыслил. — Мне в любом случае придется задать ему вопросы о Диасе, и хотя Диас отвел от него подозрение в убийстве, остается еще любопытная проблема «отмытой» наличности. Так что в целом я охотно помогу вам заставить доктора ощутить себя, скажем, неуютно. Но выходить за эти рамки я не имею права.

— Надеюсь, этого окажется достаточно. Остальное, пожалуй, будет зависеть от моих способностей.

Добраться до доктора Бианки и договориться о встрече оказалось нелегко. Анайе пришлось пробиваться сквозь несколько слоев секретарей и ассистентов, но когда доктор услышал ее имя, то охотно согласился встретиться у него в кабинете дома. О цели визита она даже не намекнула — пусть помучается в догадках.

Дом доктора располагался в прекраснейшем и богатейшем жилом районе города. Старинные дома с чудесными садами, выстроившиеся вдоль улиц, пережили период упадка, но последнее поколение жильцов вложило немало средств в их реставрацию, когда наступила очередная мода на старину. Анайя решила, что здесь Чалмис чувствовал бы себя как дома.

Дверь Анайе и лейтенанту Мендесу открыл самый настоящий дворецкий. Он повел их наверх по широкой лестнице; навстречу им спускалась женщина лет под сорок, худая и настороженная.

Анайя считала, что умеет со вкусом одеваться, но одежда женщины отличалась такой элегантностью, что у гостьи возникло ощущение, будто свой собственный гардероб она подбирала в подвале и на ощупь. Высокомерно-презрительные глаза хозяйки дома задержались на Анайе и ее облаченном в штатское спутнике — женщина не смогла быстро определить, на какую полочку в ее мире их следует поместить. Когда она повернула голову, увенчанную пышными и блестящими черными волосами, Анайя заметила, как за украшенным драгоценностями левым ухом блеснул серебряный кружок коннектора. Она намеренно поймала глазами скользнувший по ней взгляд хозяйки и ответила ей вежливым кивком и улыбкой, а потом остановилась, надеясь улучить момент для дальнейшего наблюдения.

— В чем дело, Хуан? — Женщина обратилась к слуге так, точно Анайи и полицейского рядом не было.

— Доктор назначил им встречу, мадам, — пояснил слуга с извинением в голосе.

— Это что, очередная часть его схемы развития? — Она повернулась к Анайе, раздувая ноздри от плохо скрываемой ярости. — Можете передать моему так называемому мужу, что я не поддержу его на совете директоров. Этот Даккуто положил предел моему терпению. Во времена моего отца мы не связывались с такими продуктами. И не станем связываться.

— Кажется, у нас вышло некоторое недоразумение… миссис Бианка? Мое дело не имеет никакого отношения к вашей компании, — ответила Анайя, продлевая момент.

— О, — равнодушно бросила она, утратив к ней интерес. — Мило. Хуан, напомни доктору, что через час нам надо ехать на обед к Гендерсонам.

Она пошла вниз по лестнице, оставляя за собой шлейф дорогих духов. Анайя задумчиво сжала губы, глядя на ее прямую спину, потом повернулась и направилась следом за дворецким в кабинет доктора.

Когда гостья вошла, Бианка встал и с церемонной любезностью пожал ей руку. Он оказался мужчиной лет сорока с едва тронутыми сединой волосами, загорелым и подтянутым. Явной нервозности он не проявил, но его взгляд быстро скользнул по спутнику Анайи, о котором она предусмотрительно не сообщила, договариваясь о встрече.

— Здравствуйте, мисс Рюи. — Анайе показалось, что он изучает ее лицо с тем же интересом, с каким она изучает его. — Чему обязан удовольствию нашей встречи? — Он явно намеревался хранить спокойствие.

— Я встретила в холле вашу жену, — начала Анайя замаскированную атаку. — Весьма элегантная женщина. И, как я слышала, еще и деловая.

— Это она так думает, — едва заметно улыбнулся Бианка. — На самом деле большинство своих талантов она проявляет в светской жизни. Ей трудно оценить уровень конкуренции на современном рынке. Компания же — совокупность сотен работников… Но вы человек творчества, и не стану утомлять вас болтовней о бизнесе. Э-э… — Он кивнул на лейтенанта.

— Позвольте вам представить лейтенанта Мендеса из городского бюро по расследованию убийств. Он со мной. — Она сделала паузу, чтобы до хозяина дошел подтекст сказанного. — У меня возникла небольшая проблема с вашим служащим Карлосом Диасом.

— A-а… Я не назвал бы его нашим служащим, — быстро поправил ее Бианка. — Просто у человека были проблемы с работой, и мне захотелось помочь ему снова встать на ноги. Я не верю в прямую благотворительность, но небольшое поручение, предложенное в нужный момент, зачастую приносит гораздо больше пользы.

— Зато господин Диас, очевидно, по-иному расценил ваше доверие, — сухо заметила Анайя. — И попытался извлечь выгоду из моего скромного заказа, совершив покушение на мою жизнь.

— Боже милостивый! — Насколько Анайя могла судить, потрясение доктора оказалось искренним. — Я и понятия об этом не имел! — Он внезапно выпрямился. — Э-э… что это был за заказ?

Анайя поймала его взгляд и с фальшивой улыбочкой пояснила:

— Фили-сон для вашей жены. Кажется, ко дню ее рождения, да?

Бианка с тревогой взглянул на лейтенанта. Тот флегматично ждал, и лицо его оставалось невыразительным, словно пудинг. Анайя почувствовала, что сейчас Бианка начнет все отрицать, и сделала упреждающий ход. Подавив вздох сожаления, она достала из сумочки чек Диаса и положила его на полированный стол из настоящего дерева.

— Я возвращаю деньги, которые вы мне заплатили. По этому чеку вы сможете получить их в любом отделении банка. И прошу вас вернуть диск с заказанным сном. В процессе работы в него вкралась ошибка.

Анайя затаила дыхание. Если Бианка в присутствии лейтенанта заявит, что понятия не имеет ни о каком заказанном сне, это погубит все ее шансы на успех. Но выведенный из равновесия доктор — он ведь не знал об откровениях Диаса — сделал ошибочный ход.

— Я сам проверил этот сон, — заявил он. — Вероятно, вы слишком изыскательны к своему творчеству. Заверяю вас, заказ выполнен безупречно.

И он подтолкнул к ней чек. «Попался», — подумала Анайя, однако не шелохнулась.

— Как раз наоборот, я допустила принципиальную ошибку. — Гостья выразительно взглянула на Мендеса. Тот, уютно устроившись на стуле, делал вид, будто с большим интересом разглядывает что-то в саду за окном.

Бианка встревожился не на шутку и впервые косвенно признал реальную суть дела.

— Но почему это вас настолько тревожит, если клиент удовлетворен? А я весьма доволен вашей работой, причем настолько, что могу даже удвоить ваш гонорар.

Анайя улыбнулась и покачала головой, отклоняя взятку. Теперь она не сомневалась, что наступление удалось.

— Если бы я была машиной и производила некий товар подобно машине, то мне было бы все равно. Но я зарабатываю, создавая образы, слова, идеи — то, что существует лишь в воображении. Мою продукцию надо «принимать внутрь», как лекарство. Вот почему меня так заботит, чтобы мой продукт не имел ядовитых примесей — вы наверняка оцените такую аналогию.

Анайя вонзила в него эту словесную шпильку с превеликим удовлетворением.

— А мне о фили-снах говорили совершенно иное, — едко парировал Бианка.

Анайя с чувством вины вспомнила некоторые свои прежние работы, но решила, учитывая величину ставок в этой игре, что капелька лицемерия сейчас будет извинительна.

— У разных композиторов разные стандарты, — пояснила она, глядя в потолок. — И зависят они от величины таланта.

— Знаете, художник, к которому пристанет репутация человека, неспособного выполнить заказ, может лишиться средств к существованию, когда про такое узнают все. — Бианка нахмурился, отчаянно пытаясь придумать угрозу, которую можно без опаски произнести в присутствии полицейского. — А я вряд ли смогу рекомендовать вас своим друзьям. На вас даже можно подать иск за нарушение контракта.

Лейтенант выпрямился на стуле и взглянул на доктора, чуть заметно улыбаясь. Бианка на мгновение метнул в него ненавидящий взгляд.

— Да, процесс может оказаться интересным, — проговорила Анайя. — Сон, разумеется, станет фигурировать в суде как доказательство. Его захочет просмотреть судья. Возможно, и эксперты. И изучат его весьма тщательно. А огласка… лично я люблю огласку. Когда твое имя мелькает на публике, его вспоминают, услышав снова — скажем, в другом контексте.

Бианка ответил ей кислым взглядом человека, только что заляпавшего почти завершенный манускрипт. Анайе сразу вспомнились опасения насчет акул и аллигаторов, и она вдвойне порадовалась соседству лейтенанта Мендеса, терпеливо дожидавшегося момента, когда он сможет приступить к своим непосредственным обязанностям.

Медленно и неохотно безупречный убийца расстался с надеждой завершить тщательно замысленный план досрочного овладения покоем, свободой и властью.

— Как вам будет угодно, — сдался он. — Я вам его верну.

И он занялся тактильным замком сейфа, скрытого за картиной на стене кабинета. Анайя послала Мендесу краткий торжествующий взгляд, тот ответил улыбкой и тут же стер ее с лица, когда Бианка достал мастер-картридж и положил на стол рядом с чеком.

Анайя достала из сумочки свой старый плейер.

— Я, естественно, желаю ознакомиться с продуктом, — процитировала она и быстро проверила запись. Это действительно был оригинал. Она положила его в сумочку и встала.

— Доктор Бианка, благодарю вас за то, что уделили мне несколько минут своего времени. — Она быстро придумала, как загнать последний гвоздь в крышку гроба его надежд. — Передайте мои наилучшие пожелания вашей жене. Она произвела на меня неизгладимое впечатление. Теперь, когда я с ней познакомилась, если так можно выразиться, и снаружи, и внутри, я стану внимательнее искать ее имя в светских новостях. Это придаст всей истории более личный интерес.

Анайя решила, что если задержится еще немного, то может перестараться — она и так балансировала на грани допустимого.

— А теперь позвольте оставить вас, господа. Не стану более отвлекать вас от реальных дел. Меня же ждет мир моих неописуемых фантазий.

Когда она выходила, доктор Бианка не поднялся из кресла, чтобы проводить даму.

Анайя облегченно выдохнула, выйдя на мягкий дневной свет зимнего солнца. Ей казалось, что она побывала в пещере, где время остановилось на целые столетия, или сбежала из дворца злобного царя эльфов. Крепко сжав сумочку с картриджем, она отправилась на поиски ближайшего общественного транспорта, который доставил ее домой, в не столь роскошный район города.

Заброшенная на неделю квартира показалась ей холодной, к тому же в ней установился неприятный запах. Разбросанные вещи напомнили о торопливом отъезде. Она увидела кофейную чашку, в которой над слоем черной слизи на дне уже выросла плесень, и кучу грязной одежды. Обычно Анайя не очень-то жаловала домашнюю работу, но мерзость запустения ее доконала, и следующий час она посвятила энергичной чистке и уборке. Даже самые навороченные и автоматические домашние приборы не станут работать, если их не включать, не программировать и не обслуживать. Финальным актом наведения порядка стало церемонное извлечение из сумочки картриджа и его электронная кремация в утилизаторе. Анайя так и не решила, куда его отправила — в ад или рай для снов, но знала, что призрак этого видения останется с ней надолго.

Ее труды и добродетель оказались вознаграждены. Вскоре после скудного ужина ей доставили новенький синтезатор — Чалмис предусмотрительно переадресовал доставку. Анайя схватила его с нескрываемой жадностью.

Плетельщица снов благоговейно поставила коробочку на рабочий стол и ненадолго отвлеклась, глядя в окно, где переливались городские огни, напоминая драгоценности в витрине ювелира. Потом села и задумалась — за какую работу взяться в первую очередь. Она все же испытала краткую остаточную тревогу, подключая провода к вискам, но сразу же забыла о ней, когда перед ее мысленным взором возник новый яркий мир.

Девочка смотрела сквозь стекло купола на бесконечные поющие пески Колонии Бета — то охряные, то цвета ржавчины, но никогда не замирающие, никогда не умолкающие. Она смотрела на них с тоской и желанием, прижав пальцы к прохладной гладкости оберегающей ее тюрьмы, почти не замечая обволакивающего ее негромкого гудения машин, позволяющих ходить в простой одежде и дышать без маски. Воздух в ноздрях был сух и прохладен — его выдыхала машина, а не что-то живое и зеленое. Девочка повернулась к стоящему рядом брату…

Анайя вернулась домой.

Мой первый роман[3].

Первые наброски к романам я начала еще в восьмом классе. То были подражания приключенческим романам Хайнлайна, так и не воплотившиеся сценарии по мотивам любимых сериалов — словом, обычные импульсивные юношеские порывы. Пробовала писать я и в колледже, где пыталась посвятить себя изучению английского языка (лишь с тем, чтобы разочароваться в науке и полностью переключиться на мужа, работу и семейную жизнь).

На первый роман меня вдохновила Лиллиан Стюарт Карл, подруга школьных лет. Как и я, она увлекалась творчеством ради творчества, но обзавелась семьей. Затем она рее же вернулась к литературной деятельности, написав сначала несколько смешных историй, а потом и роман; и, наконец, вышел ее первый сборник рассказов. Я тем временем сидела на мели в Марионе, штат Огайо, с двумя детьми (четырех лет и одного года от роду), с домом, который никак не удавалось продать, без работы и без надежды эту работу найти — во всяком случае, такую работу, которая позволила бы нанять няню. Но для литературного труда в качестве хобби не требовалось ничего, кроме ручки, бумаги да уймы всяческих знаний, без дела томившихся у меня в голове.

В 1982 году в День благодарения я, следуя примеру Лиллиан, написала первый отрывок того, чему предстояло стать рассказом. Начинать сразу с романа у меня просто не хватило духа, хотя сюжет у меня уже сложился. Именно он лежал в основе одного старого сценария, сотворением которого я развлекалась в былые годы, еще до рождения детей, отдыхая таким образом от работы. Закончив рассказ, я отправила его по почте Лиллиан в Даллас, а та, в свою очередь, переслала ее в Миннеаполис Патрисии С. Уэред, писательнице, работающей в жанре «фэнтези». Пэт сама стала публиковаться только недавно, и воспоминания о том, каково это на первых порах, были у нее достаточно свежи. Она прислала мне письмо на четырнадцати страницах, письмо, полное критических замечаний и одобрительных высказываний, — и это был самый человечный знак внимания, который я получила на протяжении многих последних лет. Я внесла в рассказ кое-какие поправки, упаковала его, отправила в журнал, подсчитала доход (0,7 доллара за слово; 13 000 слов) и стала с нетерпением ждать (рассказ так и не взяли).

В декабре 1982-го я взялась за роман, который назвала «Зеркала». Закончив одну его часть, я разослала копии Пэт и Лиллиан и вскоре извлекла из почтового ящика письма с отзывами от «считай, ты уже победила» до «если ты гонорар уже получила, то это замечание не учитывай», а также с главами их собственного производства — и с просьбой высказать свое мнение. Кажется, в ту пору это был мой единственный контакт с внешним миром. Другим связующим звеном с человечеством была Ди Реддинг, жена пастора, полностью разделявшая литературные пристрастия своего супруга, в прошлом преподавателя английского.

Ди разрешала наведываться к ней на часок-другой и читать ей свои от руки накорябанные манускрипты, а сама что-то тут же подправляла, над чем-то посмеивалась и то и дело подбадривала меня одобрительными высказываниями. Ее муж той зимой как раз устроил литературный кружок при нашей приходской церкви, но и это было для меня не так важно, как сама Ди. Мне нужно было, чтобы меня СЛУШАЛИ.

Работала я интенсивно, за девять месяцев получилось не меньше 450 страниц. Дойдя до финала, я вынуждена была вновь пересмотреть написанное: мне сообщили, что опусы свыше шестисот страниц издатели от новичков не принимают. Некоторые сцены я переписывала по четыре-пять раз. В начале работы я не позаботилась о делении на главы и теперь с трудом разбиралась в чередовании сюжетных линий. Иные отрывки я переделывала раза по четыре — лишь с тем, чтобы в конце концов их просто выбросить. Я упорно училась методом проб и ошибок. Пэт и Лиллиан усердно наставляли меня в области стратегии, убеждая быть лаконичной и решительной в деловой переписке.

Съездив тем летом в Даллас, я выжала из Лиллиан побольше критических замечаний, после чего уселась у себя на кухне, обратив к родному семейству спину, и принялась выстукивать под копирку на старенькой, оставшейся еще со студенческих лет машинке окончательный вариант своей рукописи. Температура в те августовские дни порой достигала 103 градусов по Фаренгейту. Обычной моей дневной нормой было 10–15 страниц, но однажды, махнув рукой на все и вся, ни на кого и ни на что не обращая внимания, я добилась рекорда — 25 страниц. Выдержав борьбу с собственной совестью из-за почтовых расходов, я отправила завершенную рукопись агенту. Через месяц я начала свой второй роман, «Ученик воина».

Агент полгода продержал у себя рукопись и наконец вернул ее с любезным письмом и отказом представлять мои интересы. Тогда я отправила ее в издательство сама. Спустя месяц, так и не получив уведомления о вручении, я сделала запрос, была ли доставлена моя рукопись по адресу. В ответ я получила открытку с кратким сообщением, что рукопись была «получена и возвращена». Это означало не только то, что ее не приняли, но и то, что ее еще и потеряли на почте (пятнадцать страниц в день при температуре 103 градуса, припоминаете?). Мне остались только непригодные для представления куда-либо копии. Значит, по меньшей мере шесть недель на перепечатывание. В этот же день мое двухлетнее чадо, как раз приучавшееся к туалету, выбралось из кроватки, стащило свою пеленку и затолкало ее в кондиционер.

Поняв, что хуже уже не будет, я снова взялась за оставленный было второй роман. Первый же я решила перепечатать как-нибудь позже. К моему изумлению, первый экземпляр «Зеркал» обнаружился спустя три месяца у нас в почтовом ящике, дополненный личным письменным отказом редактора. Как выяснилось, рукопись и не думала пропадать на почте: все это время она провалялась где-то в издательстве. В свете дальнейших событий издателю я это простила: как видите, никаких имен я не называю. Но и забыть этого не смогу.

Завершив и отослав второй роман, я вернулась к «Зеркалам». Письмо с отказом содержало пару строк с советами, какие изменения следовало бы сделать (внести «значительные сокращения», добавить «пару поворотов сюжета»), а заодно и намек, что редактор был бы не прочь взглянуть на это все в переработанном виде. Инструкции, как вскипятить воду, явно были бы содержательней, но я все же решилась попробовать. Из второй рекомендации ничего путного выйти не могло, зато уж текст я сокращала, выкинув десятков восемь страниц, до тех пор, пока он не начал трещать по всем швам. Ушло на это два месяца. И печатала я теперь на выпрошенном у отца компьютере (и никаких вам больше потерянных экземпляров! У нас был «Coleco Adam», самая дешевая марка «ромашки» на тогдашнем рынке — и весьма недурная!).

В сущности, сокращение это оказалось превосходной тренировкой; с тех пор я вообще стала писать в более сжатой манере. Не думаю, чтобы правка оказалась столь успешной, не напиши я за это время второй роман, набравшись, таким образом, опыта в делении на главы и выстраивании сюжетной схемы.

По совпадению «Ученик воина» и исхудалые «Зеркала» вернулись, отвергнутые, от одного и того же издателя и были отправлены к следующему. Я продала свой первый рассказ в «Твайлайт зон мэгэзин» и начала третий роман — «Этан с планеты Эйтос». «Зеркала» между тем вернулись опять, и я решила попробовать показать их Терри Карру. Я знала, что он болен и что он завален целой тьмой рукописей и в эту черную дыру затягивает едва ли не все научно-фантастические произведения, едва вышедшие из-под пера. Но мне также говорили, что его серия «SF Specials» весьма престижна, и тут имело смысл подождать своей очереди. Так что я отослала ему «Зеркала» и попыталась выбросить их из головы.

Между тем я отдала «Ученика воина» в «Баэн букс». В октябре состоялась моя вторая успешная сделка: приняли все три моих романа. Все предыдущие отказы теперь переквалифицировались в завуалированные благословения. «Зеркала», переименованные в «Осколки чести», вышли в свет в июне 1986 года — за шесть недель до смерти моего отца.

Мои советы начинающим писателям, работающим над первыми романами, наверное, покажутся банальными. Перво-наперво доведите дело до конца. Нет большей оплошности, нет более прямого пути к неудаче, нежели проволочки. Поправьте все, что только возможно, но в конце концов перестаньте тянуть резину и переходите к следующему замыслу. Вы словно возведете водонепроницаемую переборку: вторая книга покажет, что именно нужно переделать в первой. Не останавливайтесь после первой книги в ожидании, когда ее у вас купят. Именно второй мой роман, а не первый, привлек внимание издателя, хотя, по счастью, привело это к публикации обоих. Некоторые писатели «прорываются» с третьим, четвертым или еще каким-нибудь следующим романом. Издатели ищут не просто хорошие книги — они ищут авторов, способных написать несколько книг.

Целеустремленность, слепая вера, упрямство, отрешенность от реальности — зовите это как угодно, но это необходимо. Все написанное мной со времени первого романа брали неизменно — но лишь недавно стали брать с первого раза. Мой личный рекорд — четырнадцать отказов от одного рассказа.

Определитесь с направлением, которому хотите следовать. Не отвлекайтесь, не переключайтесь на научные труды в области английского языка (если, конечно, не надумаете стать учителем) или на статьи в местной газете (если, конечно, не надумаете стать журналистом). Писателем-фантастом вы станете, только если будете писать фантастику.

Я написала первую книгу, чтобы доказать, что могу это сделать, вторую — чтобы доказать, что первая не была пшиком, а третью, наверное, из упрямства. И это было грандиозно. Я поняла, что я — писатель. Публикация книги доказала это целому миру, но это было лишь окончательное доказательство для себя самой.

ОТВЕТЫ[4].

Это эссе возникло из двух телефонных интервью с Лоис от 11 и 27 июля 1995 года. Готовясь к нему, я отправил ей семь страниц с вопросами. Я отредактировал и реорганизовал наш разговор и исключил посторонние моменты — в первую очередь мои вопросы и замечания. Если временами фразы кажутся неловкими, прошу винить в этом меня. Все, что осталось от моей роли, набрано другим шрифтом, таким, как этот. Сафорд Льюис.

В эссе, которые здесь собраны, вы мимоходом упоминаете о семье и карьере вашего отца. Принимая во внимание практику того времени, я заключаю, что ваша мать, вероятно, была «факультетской женой» и растила вас и ваших братьев. Расскажите, пожалуйста, какая была ваша мать?

Моя мать и сейчас жива и здорова. Ей восемьдесят четыре года, и она живет в собственной квартире. Мои отношения с ней складывались более сложно, чем с отцом. Я была одной из тех девочек-подростков, которые не ладят с матерями. Она очень старалась превратить меня в нечто такое, чем я не была. Я не следовала «сценарию», но она очень много для меня сделала. К. С. Льюис как-то заметил, что мужчины более склонны уважать права человека, а женщины более склонны оказывать услуги. Это очень подходит к моим родителям. Мой отец был гораздо более склонен уважать индивидуальность людей, а моя мать была гораздо — гораздо! — более склонна что-то для них делать. Она была очень деятельной, так что я делала множество самых разных вещей благодаря чисто физической поддержке, которую я от нее получала. Одному Богу известно, сколько часов она стояла и дожидалась меня, пока я училась ездить верхом.

Когда я родилась, моя мать уже собиралась вернуться к учебе. Ей так и не удалось окончить университет. У нее была пара фальстартов, а когда родился третий ребенок, она вообще отказалась от этих планов. В какой-то момент она увлеклась живописью. Мне все время казалось, что она вот-вот начнет учиться, но этого так и не произошло. В ней таятся какие-то неиспользованные способности: один раз она упомянула о том, что мечтала стать архитектором, а потом решила, что просто в ней говорил инстинкт домохозяйки, мечтающей о собственном доме. Но мне кажется, что это не так, что она действительно хотела стать архитектором.

Не думаю, чтобы у нее было много возможностей реализовать свой потенциал в ту эпоху, когда она росла, но ее жизнь сложилась удачно. Для обоих моих родителей их жизнь стала самостоятельным шагом вперед. Они оба родом из Питтсбурга. Отец моего отца был управляющим складом. Ему пришлось бросить школу, чтобы помогать семье, потому что его отец умер совсем молодым. Поэтому он так и не закончил образование, но некоторые из его старших братьев смогли это сделать и стали инженерами. Мой отец выбрался из Питтсбурга периода Великой депрессии благодаря стипендии и перед самым началом Второй мировой войны попал в Калифорнийский технологический.

У него были потрясающие преподаватели. В тот момент там работали все ведущие ученые: Оппенгеймер, Карл Андерсон… Его докторский диплом подписан Робертом Милликеном.

Тем самым Милликеном, знаменитым экспериментатором!

Вот какой у нас в семье был фон. И именно там я, конечно, приобрела вкус к научной фантастике: будучи выпускником Калтеха, мой отец читал «Аналог» (тогда он назывался Astounding — «Удивительное») и другие издания. В пятидесятые и начале шестидесятых, когда я только начинала читать взрослые книги, именно такая литература была у нас дома.

Моя мать не понимала, как это может быть хоть чем-то полезно. В ее понимании это было совершенно бессмысленным занятием, поэтому я все время слышала: «Почему ты целый день сидишь и читаешь эту глупую научную фантастику? Неужели нельзя почитать что-нибудь полезное, историю или еще что-нибудь?» Кажется, до нее только сейчас постепенно начинает доходить — с таким опозданием, — что в этом искусстве все-таки есть нечто полезное, раз я зарабатываю им себе на жизнь. Поскольку моему отцу такие книги нравились, это было для меня достаточной рекомендацией, и ничто не могло убедить меня в том, что это не первоклассная литература. Моя мать вообще не очень хорошо воспринимает художественную литературу, а уж научная фантастика была для нее совершенно непонятной.

Я пережила несколько уроков игры на фортепиано, но серьезно не занималась. Скоро стало очевидно, что это — пустая трата денег, и поскольку моя мать была женщиной экономной, уроки музыки прекратились. Музыкальных способностей у меня нет вообще. Мне просто этого не дано. Учить меня музыке было совершенно бесполезно: я ничего не усваивала.

У меня был пони. Когда мне было года четыре, мы переехали в городское предместье. Теперь там все покрыто асфальтом. (И мое детство — тоже.) Чуть дальше по дороге, примерно в четверти мили от нас, был клуб верховой езды, а рядом с ним — ферма, на которой старый джентльмен, вышедший на покой, держал пони. Это стало для меня настоящим магнитом. Со временем мне удалось вымолить себе пони, так что я ездила верхом на пони со второго по седьмой класс. Мы держали пони на ферме Эймора Богена. Это был очень приятный период моей жизни. Я тогда этого не ценила, потому что мне он казался нормальным. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было удивительно здорово: поля, по которым можно ездить верхом, возможность одной уходить на целый день в хозяйственные постройки. Я сама заботилась о моем пони, мыла его шампунем, готовясь к соревнованиям по верховой езде, которые устраивали в клубе. Это было ужасно весело.

Я проводила много времени на свежем воздухе, я делала что-то совершенно самостоятельно. На этих соревнованиях у меня появился вкус к конкуренции. В какой-то степени все это формировало характер. И конечно, я использую всю эту конноспортивную науку. Мне даже удалось пристроить ее в научную фантастику.

Ездила верхом только я одна. В моей семье у каждого был свой собственный способ передвижения. Мой старший брат увлекся полетами и получил лицензию пилота-планериста в 14 лет. Он все еще участвует в соревнованиях. По правде говоря, я совсем недавно виделась с ним: он возвращался домой с соревнований планеристов в Юте, или Нью-Мексико, или еще где-то рядом с Техасом. Это по-прежнему его любимое занятие. У него было недостаточно хорошее зрение, чтобы стать профессиональным пилотом, а иначе он, по-моему, выбрал бы именно эту профессию.

Моего среднего брата заинтересовали поезда. В подвале у него была огромная игрушечная железная дорога. Куда бы мы ни приезжали, он обязательно отправлялся фотографировать депо. Поезда — это классно! Я помню, как в очень раннем детстве мы всей семьей отправлялись в поездки для любителей железных дорог. В нашей семье хобби детей получали всяческую поддержку. Нам предоставляли транспорт и давали все необходимые разрешения. В моей семье можно было делать то, что вас интересует. Я считала, что это совершенно нормально. Сначала я увлекалась лошадьми, а от лошадей перешла прямо к научной фантастике: от Маргариты Генри прямо к Роберту Хайнлайну.

Мои братья на шесть и восемь лет старше меня. Мне кажется, что мое рождение не было запланированным, но мои родители были рады появлению девочки после двух мальчиков. Между мной и братьями такая разница в возрасте, что мы принадлежим почти к разным поколениям. Я окончила школу в 1967 году и оказалась в высшей школе в самые неудачные годы — с 1968-го по 1972-й. Мои братья к тому времени уже окончили колледж и завершили свое обучение прежде, чем дела пошли совсем странно. Так что у меня с ними почти конфликт отцов и детей.

У одного брата сейчас три сына, а у второго — сын и дочь. Но к тому времени, как у них появились дети, они уже переехали в другие штаты, так что у меня с моими племянниками и племянницей мало контактов. Мы живем в разных штатах, только изредка навещаем друг друга по праздникам. Этого мало, чтобы сложились какие-нибудь отношения.

Оба мои брата учились в университете штата Огайо, поскольку там преподавал папа. Они еще застали консервативную эпоху футбола, а в мои университетские годы уже был запах слезоточивого газа по утрам. В 1971 году на территории университетского городка были отряды национальной гвардии. Мне особенно запомнился случай, когда в 11 часов утра наступил большой перерыв между занятиями, а они решили, что начался бунт, и провели атаку слезоточивым газом.

Те годы были очень сложным периодом. Для человека вроде меня, без четкого понимания того, чего хочется добиться в жизни, университетское образование оказалось пустой тратой времени. Я постоянно меняла специализацию. Не знаю, много ли у вас знакомых, которым подходила бы такая характеристика, но я подозреваю, что немало. Сколько специализаций? Ну, шесть, кажется. Я ни на одной не задержалась подолгу.

Та, которой я занималась дольше всего, — биология. Оглядываясь назад, я вижу, что самым полезным мероприятием периода биологической специализации была шестинедельная исследовательская поездка в Восточную Африку (если говорить о том, что нам разрешалось делать в юности). В тот момент я очень увлеклась живой природой и фотографией, так что в результате вернулась с восемью сотнями слайдов с жуками. Это была интереснейшая поездка.

Ландшафт Восточной Африки после переработки превратился в ландшафт планеты в «Осколках чести». Когда я села писать свой первый роман, именно это было у меня в голове. Шестиноги были чем-то вроде гиен. Жуки… Ну, в Восточной Африке полно всяких жуков. А вот шары-вампиры — это было весело.

Мне удалось избежать огромных объемов образования. В старших классах нас заставляли читать Диккенса.

Но я поняла, что Шекспир — это здорово, прежде чем мы добрались до него в школе. Я помню, как обнаружила, что Шекспир — это здорово: в пятнадцать лет я попала на спектакль Королевского шекспировского театра. Это случилось (кстати, о том, что нам разрешали делать родители), когда мне было пятнадцать, а моему брату двадцать один. И мы путешествовали по Англии автостопом.

А было так. Мои родители запланировали поездку в Европу. Папа должен был участвовать в научно-технической конференции в Париже, и они собирались освободить себе все лето, чтобы проехаться по Европе в автомобиле. Мой брат, который всегда отличался умением выжимать из денег максимум и заключать выгодные сделки, приобрел более дешевый авиабилет, по которому мог попасть за океан на три недели раньше. Я исхитрилась прицепиться к нему, и нам разрешили отправиться в Европу вдвоем, а потом встретиться с родителями в Париже. Брат пытался тратить в день не больше пяти долларов, в результате чего мы порой оказывались в довольно странных местах.

Наверное, это были последние годы, когда молодежь могла в относительной безопасности путешествовать автостопом, как это сделали мы. Но на третий вечер нашего пребывания в Англии мы оказались в Стратфорде и чисто случайно забрели на спектакль Королевского шекспировского театра. Мы попали на «Бесплодные усилия любви». Я была ошеломлена. И с тех пор я знала, что Шекспир — это великолепно, потому что я сама это видела. Это было настоящее откровение.

Недели странствий по Англии были очень интересными. Франция доставила гораздо меньше удовольствия. Мы проехали на машине по Германии. Родители навестили каких-то друзей в Рейтлингене (это в двадцати милях к югу от Штутгарта и примерно в восьми милях к востоку от Тюбингена), а брат потом отправился на север: в его школе по обмену в течение года училась девушка из Финляндии. Так что он отправился в Хельсинки, чтобы встретиться с ней, и в конце концов автостопом проехал вдоль всего Полярного круга и вернулся домой через Норвегию.

Мы с родителями поехали на машине на юг, в Италию, и помимо прочего день провели в Венеции, которая тоже упоминается в моем романе. Многие из впечатлений позднее принесли свои плоды, хотя и очень странным и косвенным образом. Мое первое и единственное знакомство с Италией состоялось именно тогда.

Ах эти три недели в Англии! Далеко не все родители разрешают своим пятнадцатилетним дочерям такое. Я не случайно стала такой, как я есть. Это произошло благодаря тому, что мне позволяли расти так, как это удавалось очень немногим.

В юности — между 1968-м и 1971 годами — у меня был период «фанатства». Я тогда работала в книжном магазине. Это была чуть ли не первая моя работа — в перерыве между школой и университетом. Я еще не знала тогда, чем хочу заниматься, и устроилась в книжный отдел большого универмага в центре Коламбуса. Я не очень подхожу для работы по найму. Писательство мне удается гораздо лучше. Я проработала всего пару месяцев, до предрождественского наплыва покупателей.

В магазин зашел один человек из местной группы любителей научной фантастики, мы с ним разговорились у отдела фантастики, и он пригласил меня на очередную встречу. Помню, что встреча проходила в подвале у Рона Миллера. Там присутствовал Боб Хиллис, который интересовался военной историей и выглядел практически так же, как он выглядит сейчас, Дэррол Пардоу, аспирант университета штата Огайо, и Ллойд Кропп, учившийся на последнем курсе того же университета. Позже я познакомилась с Бобом и Бетти Гейнсами. Там оказалось двадцать парней и я. Но, увы, мне было тогда девятнадцать, и я так и не смогла воспользоваться этим преимуществом. Все пропало даром. Вот так я и вошла в круг активных любителей фантастики и побывала на нескольких слетах штатов.

Свой первый фэн-журнал я выпустила на мимеографе Джона Эйотта. Рон Миллер сделал художественное оформление для нашего с Лиллиан Стюарт (ныне Карл) фэн-журнала «Звездный путь». Вышел один выпуск. Теперь это редкость и имеет только исторический интерес. Однако забавно вспоминать, как все мы, творцы-младенцы, начинали пробовать свои силы.

Лиллиан позже стала писать фэнтези, потом любовно-приключенческие романы, а сейчас переходит на детективы. Рон Миллер позже стал прекрасным профессиональным художником. Ллойд Кропп тоже публиковался. Сейчас фэн-журналы, по-моему, меньше ориентированы на рассказы и иллюстрации. Теперь там в основном письма, эссе, статьи. Кажется, что для начинающих талантов стало меньше места. По-моему, в какой-то период фэн-журналы были питомником для начинающих писателей.

Все идет циклично. В начале 60-х был период, когда в фэн-журналах было больше писем и эссе. Все либо возвращается на круги своя, либо становится разнообразнее. Фэн-журнал NESFA «Proper Boskonian» («Настоящий бос конец») публикует художественную прозу. NESFA также проводит конкурс рассказов, направленный именно на то, чтобы помочь начинающим писателям.

Мне кажется, что для любительского искусства осталось слишком мало места. Проблема художников, певцов и других любителей в том, что при широком распространении прекрасных репродукций, CD, музыки и радио конкурировать всегда приходится с лучшими в мире. Слушатели всегда могут поставить CD или открыть книгу и прочесть нечто самое лучшее. Подмастерью бывает очень трудно приобрести тот опыт, который необходим, чтобы стать мастером.

Перед тем как я стала профессиональным писателем, я успела побывать любителем и немного представляла себе, каким должен быть этикет. По-моему, я ориентировалась гораздо лучше, чем те писатели, которые начинают публиковаться, никогда не попробовав фэнства: им гораздо труднее адаптироваться.

Я снова начала ездить на встречи примерно в 1984 году, за пару лет до того, как мне удалось опубликоваться. Я пыталась наладить контакты и найти кого-то, кто прочел бы мои вещи. Мне встречались в основном новые люди, но первым, кого я встретила — буквально в дверях, — оказался Боб Гейнс, которого я помнила еще по прошлым временам. Он, Боб Хиллис и Бетти Гейнс снова ввели меня в общество.

С большинством моих друзей в Мэрион я познакомилась именно на этих встречах — иначе нам бы просто не встретиться. Мы не работали вместе и вообще никак не сталкивались. Единственным местом, где мы могли с ними познакомиться, оказался Коламбус. Именно там я познакомилась с Уэсом Метцем, Р. Дж. Бикингом и Лори Холденраном. Барбара Гомф по-прежнему живет в Мэрион и работает в «Уолденбукс». Благодаря встречам у меня появился круг знакомых, который иначе никак не мог появиться. Мне фэнство нравится. Это может быть полезным тем людям, которые в остальных случаях с трудом завязывают знакомства. Мне знакомства были нужны — и тусовки мне их обеспечили. Так что у меня к ним самое хорошее отношение.

С тех пор как я включилась в систему, я оказываюсь в самых неожиданных местах. Теперь я стараюсь принимать участие во встречах в разных уголках страны, выбирая те из них, где организаторы присылают дополнительные авиабилеты, чтобы можно было брать с собой детей. Но встреча в Коламбусе, штат Огайо, остается для меня родной, и я бываю там каждый год. А что до других… Ну, когда вас приглашают куда-то в качестве почетной гостьи, то они обычно не повторяют приглашение на следующий год.

Мэрион, штат Огайо, имеет свои преимущества и недостатки. Если бы в нем был большой колледж, а не большая тюрьма, в нем, наверное, было бы очень приятно жить. Он немного простоват. Там было хорошо, пока дети были маленькие, но теперь, когда они стали подростками, им стало невероятно скучно. Возможностей заработать там очень мало. Мы переехали туда из-за бывшей работы моего бывшего мужа примерно в 1980 году, попали в рейгановскую депрессию примерно в 1982 году — и работы просто не стало.

Мы купили дом в Мэрион и не смогли его продать и уехать. Выплаты по закладным подскочили до небес, количество рабочих мест уменьшилось, так что с точки зрения недвижимости все застыло. Мы там застряли. Это оказалась экономическая черная дыра, и выбраться оттуда мы не могли. Вот почему я начала писать: потому что не могла найти работу. У нас как раз родился второй ребенок, и глупо было нанимать няньку к четырехлетнему и годовалому ребенку, чтобы получать минимальную заработную плату. Затрат оказалось бы больше, чем доходов, так что мне необходимо было сидеть дома, быть домохозяйкой и прозябать в бедности. Спустя какое-то время это стало очень неприятно.

Так что я начала писать от отчаяния. Лиллиан Стюарт Карл, которую я часто упоминаю в моих биографиях, начала писать снова (мы писали вместе, когда учились в старших классах школы). Она начала с любительских журналов, а затем продала несколько рассказов в профессиональные издания и начала работать над романом. Моя жизнь в тот период стала очень унылой. Я общалась преимущественно с родителями детей, которые были ровесниками моих детей и жили в нашем квартале на Спенсер-стрит, что весьма сузило мои горизонты. Однако я по-прежнему переписывалась с Лиллиан, которая жила в Далласе. Мне пришло в голову, что если она это может, то могу и я: в конце концов, мы же занимались этим вместе.

Так что я начала писать повесть и отправила ее Лиллиан на отзыв, а она переслала ее Патрисии Рид в Миннеаполис. Та прислала мне чудесное письмо на четырнадцати страницах с комментариями по поводу моей повести: она включена в этот томик. Это повесть, где действуют Чалмис и Эниас («Плетельщица снов»). Боюсь, что она осталась в первоначальном виде. Но это — небольшой кусочек моей истории.

«Плетельщица снов» была первой моей взрослой попыткой создать литературное произведение — до этого я писала только в школе и университете. Мое творчество прямо связано с невозможностью уехать из Мэрион, отсутствием денег и работы и желанием заняться чем-то, для чего не понадобится нанимать няньку.

Эту повесть мне возвращали несколько раз, с очень милыми отказами. Это стало для меня достаточным поощрением. Затем я взялась за роман. Это получилось лучше. По-моему, роман — это естественный для меня масштаб.

В течение этих лет я писала в самых разных местах. Сначала я работала тогда, когда дети спали днем. Потом они, конечно, выросли и спать днем перестали. В тот момент я писала первые варианты от руки, еще не приобретя текстовый процессор. Первые полтора романа были затем напечатаны на той видавшей виды пишущей машинке, на которой я печатала свои студенческие работы. Вообще-то «Осколки чести» были начаты в общей тетради на спирали, но вскоре я перешла на тетради со сменными блоками. Писала я карандашом. Так я могла носить свою работу куда угодно. Я брала ее в публичную библиотеку нашего городка, потому что только там мне удавалось поработать в тишине. Я сдавалась и нанимала няньку или уходила из дому в те часы, когда мой муж был дома, урывая себе рабочие часы в библиотеке.

Я написала три романа, прежде чем мне удалось продать хоть что-то. Так что с того момента, как я начала писать в 1982 году, и до осени 1985 года я получала за этот труд ноль долларов, если не считать одного рассказа, который у меня взяли в журнале «Твилайт зоун Мэгэзин». Я не уверена, что близкие верили в перспективность моего занятия. Отец купил мне мой первый текстовый процессор (Coleco Adam, представляете?), так что именно от него я получила реальную поддержку. Он и сам был писателем и техническим редактором (300 статей и 17 патентов), так что, думаю, он разбирался в этом процессе немного лучше, чем остальные мои родственники. Однако они в достаточной мере старались мне не мешать, так что я могла работать.

Мой муж по большей части относился к моему писательству нейтрально. Он не был против. В меня не то чтобы особо верили, но мне содействовали. Итак, до окончания «В свободном падении» я писала в библиотеке. А потом примерно в тот момент, когда я начала «Братья по оружию», мой младший ребенок пошел в школу. И во время уроков я смогла работать дома. С тех пор я всегда работаю дома. Я сижу либо на крыльце, либо у себя в спальне, или — иногда — в гостиной. Мне было трудно найти то место, где бы я могла остаться одна.

Только в последние два года я смогла работать непосредственно на компьютере — просто потому, что прежде у меня не было для этого места. Я слишком мало оставалась дома одна. Прошлым летом я купила крошечный столик для компьютера, который поставила у себя в спальне рядом с туалетным столиком. Когда я опускаю на нем доску, то у меня получается открыть дверцу встроенного шкафа. Это приятно: у меня наконец появилась комната с дверью, которую я могу закрыть.

До этого мой компьютер стоял в дальнем углу столовой, смежной с гостиной. Работать мне удавалось только тогда, когда дома никого не было, что было достаточно сложно устроить. Я могла отвечать на письма и делать еще какие-то мелочи, пока дети смотрели телевизор, но я не могла в этот момент набирать на компьютере черновой вариант. Переместив компьютер к себе в спальню, я смогла перейти от блокнотов непосредственно к компьютерному набору именно благодаря тому, что у меня появилось крошечное личное пространство — пусть даже совсем маленькое. А когда я переехала в Миннеаполис, то получила отдельный кабинет! Собственная комната! Совсем как в эссе Виргинии Вульф!

В Мэрион «хвастливая полка» находилась в столовой. Теперь она у меня в кабинете. Это нечто вроде архива. Я обнаружила, что хранение этих материалов не только питает мое «я», но и оказывается полезным. Всегда можно снять книгу с полки и посмотреть, когда именно была первая публикация, уточнить информацию по авторским правам и так далее. Это бывает очень кстати.

У меня выстроены все первые издания: «Истон пресс», «Баэн» в бумажных переплетах, все немецкие, испанские итальянские издания… Так что я уже заполнила две полки и перешла на третью. Там есть много разного, включая выпуски журнала «Аналог», в которых мои вещи публиковались частями.

Когда я получила мою первую премию «Небьюла», какое-то время я держала ее на полочке над кухонной мойкой, а не на каминной доске, потому что так я могла чаще ее видеть. Конечно, на нее при этом попадала вода, что было обидно. Когда я получила первую премию «Хьюго», то она над мойкой не поместилась, так что я перенесла их на камин, установив в красивой симметрии.

В самом начале моей писательской карьеры мне регулярно писал один джентльмен (увы, он уже умер), живший в Ньюарке, Огайо: семидесятишестилетний отставной сержант по имени Джон Конлон. Он прочел мои вещи, и какое-то время мы поддерживали переписку. Он прислал мне фотографию каминной доски Пола Андерсона, нацарапав на обратной стороне «Космопорт Пола Андерсона». Это действительно выглядело похоже! Там стоял целый лес космических кораблей, «Небьюл» и вещей, которые я даже опознать не могла. Они были поставлены вплотную друг к другу. Это дало мне некий объект для честолюбивых стремлений. Да! Я хочу камин, как у Пола Андерсона. В тот момент это казалось мне недостижимым, но теперь, когда я смотрю на свою каминную доску, то думаю: «Ого, я уже близко». Даже страшно становится.

Признание требует некоторого количества времени. Вам надо писать достаточно долго, чтобы вас открыли. Именно так работает процесс присвоения премий. Механизм не рассчитан на мгновенный успех. Время от времени появляется кто-то вроде Уильяма Гибсона. Но обычно для того, чтобы попасть на рынок, требуется больше времени. 1986 год — год моих первых публикаций — был годом Орсона Скотта Карда. Он набирал ускорение в течение всего предыдущего десятилетия — и наконец достиг этой точки. То был год, когда он пожал плоды своих трудов.

Мне понадобился сходный пробег для того, чтобы набрать нужное ускорение. Со временем пришло признание. Мне кажется, что даже в то время я не выбрала бы «Игру форов» в качестве моей любимой книги, заслуживающей премии «Хьюго». Однако плохих «Хьюго» не существует. Я была очень рада, когда на следующий год премию получил «Барраяр». И поклонники фантастики чертовски неплохо понимают что к чему: они не всегда выбирают правильную книгу, но всегда выбирают правильного автора. По-моему, в процессе номинации на «Хьюго» признание получают те, кто этого заслуживает. Со временем все становится на свои места.

Любимая книга со временем меняется. Обычно любишь ту книгу, которую пишешь, или ту, которая только что вышла. При этом чувство перемещается на каждое новое произведение — именно так оно становится достаточно интересным для того, чтобы его захотелось создать. С точки зрения автора этот список постоянно меняется. Моя самая-самая любимая книга — это, наверное, та, которую я еще не написала. «Танец отражений» идет впереди по очень личным причинам, но это может измениться. Так уж обстоят дела: то, над чем вы работали в последнее время, и становится вашим любимым детищем.

Меня приглашали принять участие в написании и «Звездного пути», и «Звездных войн», но я отказалась. Не из-за того, что считала это ниже своего писательского достоинства, а просто потому, что я пишу изнутри наружу и не могу писать снаружи вовнутрь. Я не могу принимать участие в проектах «общей Вселенной», потому что мои сюжеты рождаются по-другому. Вселенная — это последнее, что я создаю, и она создается так, чтобы подходить к сюжету и персонажам. Так что когда начинаешь со Вселенной, то для меня все идет задом наперед. Мне хотелось бы стать наемным писателем, только я этого не умею. Я очень их уважаю. По-моему, очень трудно охватывать умом нечто не свое и усваивать это настолько, чтобы создавать нечто творческое. Мне кажется, что это намного труднее, чем многие думают.

Было время, когда я была бы счастлива написать роман для серии «Звездный путь», но это было давно, и тогда меня никто не приглашал. И теперь, когда приглашают, я это уже переросла. Я предпочитаю заниматься чем-то своим. И занимаюсь. Это похоже на те грустные романтические истории, когда два корабля проходят мимо друг друга в ночи. Я упустила свою возможность стать автором «Звездного пути».

У меня нет типичного рабочего расписания, потому что работа — это редкое счастье, и мне не всегда удается устроить все так, чтобы оно ко мне пришло. Я не пишу ежедневно. И очень об этом жалею. Но возьмем, к примеру, зимний период, когда дети ходят в школу. Они встают утром и уходят, а я встаю и заправляюсь кофе. Если я была на подъеме, то, возможно, накануне вечером сделала набросок. Я обнаружила, что мое творчество идет стадиями. И я научилась делать наброски частью процесса. Я делаю записи в блокноте — карандашом, от руки — какой-то сцены или нескольких сцен, над которыми работаю.

Я набрасываю и набрасываю, слоями. Я начинаю с самого приблизительного наброска: вот последовательность событий следующих трех глав. Тогда вот эти три эпизода должны составить первую главу — или что-то около того. Иногда эпизоды растут или ужимаются, и в конце концов я начинаю переставлять их из главы в главу. Потом мне удается поймать группы эпизодов, которые, похоже, получаются как раз длиной в одну главу. Я сужаю фокус и начинаю прорабатывать ее — эпизод за эпизодом. Моя основная рабочая единица — это всегда эпизод. Когда я действительно сажусь работать за компьютер, то мой набросок состоит из того эпизода, над которым я в этот момент работаю.

Я расписываю и разрабатываю куски диалогов и накануне вечером сижу в постели и придумываю, что эти люди будут говорить друг другу и в каком порядке расположатся их реплики. Все это превращается в маленькие записки. На следующее утро я сяду с этими записочками за компьютер и попытаюсь превратить их в цельный и динамичный эпизод, у которого есть начало, середина и конец. Иногда за один раз мне удается создать целый эпизод, а иногда он растягивается на пару дней.

Теперь я совсем избаловалась. Я работаю большими кусками. Раньше мне приходилось прерываться чуть ли не после каждого абзаца, потому что мое время было гораздо более разорвано. Теперь мне удается сесть и проработать несколько часов кряду. Это — настоящая роскошь. В конце концов у меня получается вся группа эпизодов. В какой-то момент я ощущаю, что подошла к концу главы, и попадаю на ту самую строчку, когда можно сказать: «Ага! Вот оно! Именно на этой строчке и можно удачно остановиться. Давай остановимся здесь». После этого я распечатываю главу, и она попадает к моим пробным читателям.

Я беру распечатку главы и читаю ее в моей писательской группе, проверяю ее на нескольких друзьях, включая Лиллиан и Пэт. У нас уже много лет работает писательский семинар по почте. Глава обсуждается, покрывается пометками — и отправляется ждать в записные книжки. Когда книга закончена, я возвращаюсь обратно и стараюсь внести изменения и поправки во все то, что вызывало замечания у моих пробных читателей, стараюсь принять во внимание их возражения. И это станет тем вариантом, который я отправлю в издательство «Баэн букс».

К тому времени, как рукопись попадет в издательство, ее уже прочитывают несколько человек, помимо меня самой, так что обычно редакторская правка не очень травмирует. Время от времени они высказывают какие-то пожелания — например, усилить службу безопасности злодеев. Обычно правка происходит на макроуровне. Микроредактированием они не занимаются. Это работает. Я вношу изменения, которые рекомендует редакция (что обычно не требует особых трудов), и в результате получается окончательный вариант книги. В следующий раз я вижу его уже в виде верстки.

С именами всегда бывает очень трудно. Я над ними работаю. Я пролистываю телефонные справочники. Я разглядываю фирменные названия на продуктах в холодильнике и пытаюсь их трансформировать. Я брожу по дому и бормочу себе под нос: «Как мне назвать этих ребят?» На протяжении половины эпизода они могут называться «X», пока я не найду нужных имен. Я ужасно сожалею о своей системе форов и о том, как я ее устроила, потому что, если мне хочется написать роман, действие которого происходит на Барраяре, очень много фамилий должно начинаться с приставки «Фор», так что разобраться в них становится почти невозможно. Мне приходится находить способы ограничений на эти имена, чтобы они все не превратились в Фор-как-их-там.

Диалоги относятся к тем вещам, для которых мне необходимо вдохновение. Мне надо, чтобы я могла сесть и представить себе происходящее, мысленно услышать все эти разговоры. Только тогда я могу записать то, что они говорят. Это не происходит на уровне логического мышления. Значительную часть повествования можно выполнить логически: «Ладно, если идет драка, то они должны сделать то-то, такое-то физическое действие должно последовать за таким-то…» И для этого вдохновение не требуется. Но для диалога, похоже, нужно нечто большее. Он возникает где-то в подсознании, и для этого необходимы определенные условия. Вот одна из тех причин, по которой я расписываю и режиссирую диалоги. Если я запустила мысленный диалог, успела его ухватить и записать, почувствовала его динамику, тогда я могу сесть и написать эпизод целиком, со всеми «он сказал» и «она ответила». Только тогда я вставляю все ярлычки, жесты, мимику и тому подобное.

Диалог очень близок к пьесе или сценарию. Это очень динамичная форма действия. И очень тонкая. Интонации и странные вещи, которые люди произносят, могут изменить ход событий. Это очень непросто. Это самая сложная часть для написания и требует наибольших усилий и напряжения всех способностей. Я делаю несколько заходов, прежде чем мне удается записать все в нужном порядке, расположить все удачные моменты, которые я придумала, так, чтобы они плавно перетекали один в другой.

Иногда персонажи выдают какую-то фразу или поступок, которые я не планировала. Это просто падает на страницу — и привет. Так получается гораздо лучше. Я ужасно люблю, когда что-то приходит непосредственно из подсознания. При этом почти всегда результат бывает прекрасный. Та часть моего ума, которая занимается писательством, имеет нелинейный характер, хотя само написание проходит через линейный процесс и текст записывается строчка за строчкой. Но по существу это нечто глобальное, сложное и хаотичное, возникающее словно из ниоткуда, но на самом деле вовсе не из ниоткуда. По-моему, очень прав Марвин Мински с его ментальной моделью различных актеров, которые удаляются, перерабатывают, генерируют нечто — и время от времени представляют свои результаты основному потоку. Он — человек очень сообразительный. Сознание людей работает нелинейно. Все обстоит гораздо сложнее, интереснее и забавнее.

После научной фантастики мой самый любимый жанр — детектив. Я всегда читала научную фантастику, фэнтези и детективы: рассказы с Шерлоком Холмсом, романы Дороти Сэйерс… Главным образом это были британские детективы. Я так никогда и не полюбила жесткие детективы, а вот британский вариант обожала. Конфликт интеллекта с силами тьмы, а-ля Шерлок Холмс. Почему-то это имеет особую притягательность — не только для меня, но и для многих других людей в нашей культуре. Видимо, именно поэтому этот жанр пользуется такой популярностью. Я мыслю категориями детектива. Он стал частью моей внутренней среды. Именно такие сюжеты я считаю занимательными. Так что, когда я сажусь писать занимательную историю, я обращаюсь к тому, что сама считаю занимательным. А это определенно детектив.

Мне надо рассказать вам кое-что о той стилизации под Шерлока Холмса, которую вы у меня выманили для этой книги. Это было единственное, что я написала после университета, но до начала своей писательской карьеры. Тогда я работала в университетской больнице. (Кстати, я должна извиниться за то, что последней пары страниц там, кажется, нет. У меня сохранилась только плохая фотокопия, оригинал давно потерян, и я была совершенно не в состоянии вспомнить, чем же я все это закончила. А этот год был у меня настолько безумно занятым, что я не могла даже пытаться хоть чем-то залатать эту дыру). Но этот кусок научил меня одной очень важной вещи относительно писательства — возможно, самой важной. И это не имеет никакого отношения к процессу писания или к чему-то, что я когда-нибудь слышала на занятиях по литературе.

Я писала этот фрагмент от руки, во время перерывов на работе и дома, потом печатала на машинке. А потом возникла насущная — и постоянная проблема найти кого-то — кого угодно! — кто бы согласился это прочитать. В тот момент я работала в отделении глазной хирургии, но я разговорилась с пациентом, который забрел к нам с другого этажа. Я заметила его за чтением книг в пестрых мягких обложках — это были вестерны, но все же достаточно близкий жанр. И я спросила, не согласится ли он прочесть мое произведение. Чтобы понять остальную часть этого рассказа, вам следует сейчас прочесть пару абзацев из начала того рассказа. Прочли? Ну ладно. Он прочел первую страницу, положил ее и ушел.

И я с опозданием вспомнила, что он пришел из онкологического отделения, где проходил лечение по поводу очень тяжелой формы рака. Я готова была сгореть от стыда. В своем желании быть прочитанной я даже не задумалась о том, кто именно это сделает, и о том, что это может причинить ему ненамеренную, но сильную боль.

Нет, писатель не может отвечать за то, как именно их произведение будет интерпретировать некий псих, но я с тех пор всегда помнила о том, что писательство и чтение — это две стороны одного процесса. Для каждого мяча есть ворота, для каждой мелодии — ухо, для каждой пули — цель, которая истекает болью и кричит. Писательство — это занятие обжигающее.

Это было началом моего постепенно значительно углубившегося понимания того, в какой степени читатели завершают то, что я делаю, насколько они мне нужны и почему я испытываю почти непреодолимую потребность, выражаясь словами Шекспира, «лишь усладить, не причинив вреда». Я ни за какие деньги не стала бы критиком.

Оглядываясь назад, я вижу, что читала классику типа Марка Твена и Александра Дюма, но в основном сосредоточивалась на своих любимых жанрах. Для меня литература с большой буквы никогда не была чем-то близким. Это не совпадает с моим представлением о том, что можно читать ради удовольствия, что люди готовы покупать. Такая литература практически находится вне моего опыта. Так что я склонна писать то, что читала: детективы, научную фантастику, фэнтези, историю, конечно (и в больших количествах). Нехудожественную литературу я почти не читала — например, описания реальных преступлений. То, что закладывается на входе, то и получаем на выходе. О да — еще книги о любви. Я открыла для себя эти книг довольно поздно. Я начала читать любовные романы, когда мне было уже за двадцать. Ну и готова признаться, что читала несколько романов Генри Джеймса.

Я не знаю, откуда у меня берутся военные образы и метафоры. Когда я училась в старших классах, то в течение шести недель была в гражданской авиаохране, но это длилось недолго. Я немного читала военную историю. Первое, что меня подтолкнуло в этом направлении, — это «Лоуренс Аравийский». Этот фильм вышел на экраны, когда мы с Лиллиан только начали учиться в старших классах. Мы смотрели его семь раз. И я немедленно прочитала «Семь столпов мудрости». В мои пятнадцать лет эта книга была мне совершенно не по зубам, но я ее все равно прочла. Это — одна из тех книг, которые я перечитываю каждые десять лет, потому что она постоянно меняется.

В школе я интересовалась и Второй мировой войной — возможно, этот интерес был вызван телевизионными шоу, которые мне понравились. Я помню, как смотрела «Поединок» и «Самый психованный корабль в армии». И конечно, в то время шло множество фильмов про войну. Я много читала о концентрационных лагерях, и впоследствии это выразилось в повести «Границы бесконечности», когда я написала собственную историю о лагере для военнопленных.

В подростковом возрасте я читала в основном приключенческую научную фантастику, так что произошел импринтинг. Среди первых прочитанных мной вещей были рассказы Флэндри, а также ранние произведения Хайнлайна, Азимова (детективы с Дэнилом Оливо — «Стальные пещеры» и «Открытое солнце»). Кстати, об уважении к научной фантастике как к жанру: эти два романа Азимова мне нравились больше всего, гораздо больше, чем трилогия «Основание». Те вещи, которые печатал журнал «Аналог» в начале 60-х годов, были в то время моей главной радостью.

По правде говоря, я начала писать, вспоминая все «приключения» конца 50-х — начала 60-х, до начала «Новой волны». Я обошла стороной практически всю «Новую волну»: этот период пришелся примерно на то время, когда я перестала читать фантастику. Тому было множество причин, но так или иначе я успела привязаться именно к научной фантастике начала 60-х (и, конечно, 40-х и 50-х, которая по-прежнему оставалась на библиотечных полках). Так что я действительно засела на довольно раннем периоде.

Я пропустила 70-е и начало 80-х годов, потому что в этот период я читала все остальное, все те вещи, которые, по мнению матери, мне следовало читать раньше. В тот момент я играла в догонялки и читала все, начиная с «Исповеди Блаженного Августина» и кончая Джорджеттой Хейер. Казалось бы, влияние Джорджетты Хейер должно ощущаться во всем — но только в том случае, если вы читали достаточно ее произведений, чтобы это ощутить. Такой элемент романтики всегда присутствует.

Я сошла с дистанции на мрачной литературности. Это — не то, что мне нравилось и что мне хотелось бы воспроизвести или воссоздать для нового поколения читателей. Я возвращаюсь к чему-то более старому, яркому и светлому, но пропущенному через ощущения моей жизни, которая прошла через несколько неожиданных поворотов и придала моему искусству несколько неожиданных направлений. Невозможно вернуться до того уровня неосознанности, который был вам доступен в 1964 году.

Я выбрала русский, французский, британский и греческий фон для Барраяра чисто случайно. Я работала над «Осколками чести», и писательство все еще было для меня хобби. Эйрел Форкосиган возник в законченном виде и начал генерировать вокруг себя мир. Вот вам пример сконцентрированности на персонаже! На самом деле центром моей Вселенной является Эйрел Форкосиган, потому что у меня возник этот персонаж и мне надо было его объяснить. Кто он? Как он попал туда, где находится?

Он прилетел с некой планеты, так что эта планета должна иметь определенную историю, в результате которой возникла определенная культура, чтобы произвести такого человека. Я начала с Эйрела и, двигаясь обратно, разработала историю Барраяра. У нас был очень мрачный и страдающий готический герой, так что мне надо было объяснить его себе и читателю, так что он должен был стать продуктом своей культуры и истории. Почему я выбрала русскую основу? Не знаю, право. Просто в тот момент это показалось мне удачной идеей. В ней есть нечто печальное. В тот момент между США и Россией существовала довольно сильная напряженность, а мне нужно было нечто угрожающее, так что я придала ему это качество. Когда Корделия пыталась понять, кто сжег ее базовый лагерь, она упомянула трех или четырех других врагов. А это оказался Эйрел.

Культуры Барраяра, Беты и прочих стали результатом прочитанного и моего понимания истории. У барраярцев европейская культура: они имеют русские, британские, греческие и французские корни, но с точки зрения истории и формы их культуры они основаны на Японии периода Мэйдзи. У них был свой период изоляции, у них развилась своя военная каста, они тоже пережили очень болезненный новый контакт с внешним миром. Именно так развивалась история Барраяра. Правда, Япония не переживала вторжения, а Барраяр — пережил, что придало ему более русский характер. В Россию вторгались несколько раз и со всевозможных сторон. Это стало сочетанием историй двух стран, Японии и России, с разнообразными и порой логичными последствиями — не всегда похвальными, но логичными. Главная идея барраярской культуры возникла именно оттуда.

«Фор» — это просто интересно звучащий слог, который упал из моей головы прямо на страницу. Он немного напоминает немецкое «фон», так что в нем есть нечто аристократическое. Для меня эта приставка также ассоциируется со словами «война» и «воин», а мрачно-милитаристский тон показался мне уместным. Позже я узнала, что по-русски этот слог созвучен слову «вор», но аристократические роды обычно возникают именно так.

Я начинала писать с довольно туманным представлением о том, как устроена моя аристократия. Система развивалась постепенно, поэтому я не всегда соблюдаю точность. Я уверена, что те, кому нравится придираться к титулам моих аристократов, могут найти поводы для придирок. Немного поразмыслив, я решила, что у аристократов на Барраяре будет только один титул — граф. И он возникнет не из древнего титула, а из бухгалтерского термина «графа». Они будут первыми сборщиками налогов централизованного правительства и вообще представителями власти. По мере развития истории они приобретают другие политические обязанности. Сын графа тоже граф, а его жена — графиня. Другие дети получают титул лорда. Наследник графа пользуется своей фамилией: он лорд Форкосиган, если он наследник графа Форкосигана. Все, кто не является наследниками графа, прибавляют титул лорда или леди к имени. Наследник графа будет лорд плюс фамилия, а его жена — леди плюс фамилия. Думаю, что третье поколение вообще не имеет титула.

Проблема мутаций на Барраяре началась с первыми поселенцами. Это — проблема изоляции. У них не было такой медицины, которая могла бы справляться с мутациями. Их технологии деградировали слишком быстро, чтобы проводить генетическую коррекцию. Они остались бы с теми дефектами, которые получили с генофондом, если бы не были готовы избавиться от них на, так сказать, соматическом уровне. На них воздействовали различные мутагенные факторы. Там, безусловно, были токсины, возможно — радиация. Я не углублялась в историю Барраяра настолько, чтобы знать все подробности. А если я когда-нибудь это сделаю, то у меня будет немалый выбор факторов, которые могли бы обусловить высокий уровень мутаций у населения. Возможных причин множество. Все, начиная с аллергий на местную флору и фауну и кончая естественным спектром солнечного излучения и дополнительного облучения в процессе колонизации. Выбирайте сами — причин может быть сколько угодно. Я не вдавалась в конкретизацию, поскольку, если мне когда-нибудь захочется написать еще одно произведение, мне хочется иметь право выбора.

Корделия могла бы вернуться в Колонию Бета между «Осколками чести» и более поздним периодом жизни Майлза. Это был бы тщательно охраняемый визит на государственном уровне. Она не могла бы путешествовать как частное лицо — как ей того хотелось бы. Я полагаю, что в какой-то момент по прошествии пяти-шести лет после ее эмиграции на Барраяр с юридическими аспектами разобрались. И потом — она перестала быть гражданкой Беты, она стала барраярской под данной. По этому поводу юристам тоже пришлось спорить пару лет. У Майлза — двойное гражданство. Я не уверена, что это работает в обе стороны. По-моему, бетанцы признают двойное гражданство, но не уверена, что это делают барраярцы. Колония Бета понимает разнообразие, Барраяр ему сопротивляется.

Я понятия не имею, что произошло с командором Кавилло после «Игры форов». Она может появиться снова, если понадобится, — а может и не появиться. После «Памяти» Майлз пойдет в несколько новом направлении, и я пока точно не знаю, каковы здесь возможности. Пока перспективы самые широкие. Кавилло — это один из многих незакрытых мотивов в моей Вселенной. Они присутствуют в каждой книге.

Мне кажется, что на Эскобаре ощущается сильное испанское влияние — Испании или Латинской Америки, — как с этнической точки зрения, так и с культурной. Если не считать этого, мы видели там слишком мало, чтобы что-то утверждать с определенностью. В этой Вселенной нет чистых колоний. К тому времени, как открыты п-в-туннели, все уже порядком перемешалось. На Земле практически не осталось чистых наций, из которых можно было бы черпать ресурсы. Так что мы получаем колонии, которые в основном европейские, или в основном латиноамериканские, или в основном арабские, но там присутствуют примеси других генотипов.

Цетаганда также имела восточные образцы. Меня очень интересовала Хэйанская Япония, период высокого развития культуры в девятом веке, в который, помимо прочего, был написан первый роман — женщиной, Мурасаки Сикибу. Это «Гэндзи-моногатари», классика японской литературы. Меня интересовала эта культура, как и культура Китая того же периода и более позднего периода последних маньчжуров (конец XIX и начало XX веков). Я почерпнула оттуда некоторые идеи государственного устройства и культуры, которые соединились с очень прогрессивными идеями генной инженерии и мыслями о том, как люди будут жить в условиях технологического воспроизводства. Все это соединилось в моем сознании и дало плоды в виде цетагандийцев, у которых есть высокоразвитая культура, иерархическое общество, — и все это, если заглянуть дальше поверхностного блеска, имеет чисто биологическое объяснение. Все это соединилось, чтобы дать Цетаганду.

Создавать цетагандийцев было забавно, потому что до какого-то времени я давала их в виде очень неполного и эскизного наброска. Когда же я принялась за сюжет, который разворачивался непосредственно на Цетаганде, мне захотелось вырваться из своих собственных рамок. Мне хотелось разрушить те ожидания, которые уже сформировались у моих читателей. Хорошо: когда мы по-настоящему узнаем эту культуру, то какой она оказывается? Потому что все всегда оказывается не таким, как кажется на первый взгляд. Было забавно углубиться в цетагандийское общество и показать, как оно действует и почему оно совершенно не похоже на то, что все ожидали увидеть.

Я твердо верю в то, что не следует делать того, что от вас ожидают. Человек всегда ошибается и никогда не видит полной картины. Ошибки всегда интересны. Интересны в двух смыслах — в смысле старинного китайского проклятия и в смысле вежливой реакции в центральных штатах Америки. В этом районе США всякий раз, когда вам демонстрируют нечто совершенно ужасное, а вежливость не позволяет вам так и сказать, вы восклицаете: «О! Как интересно!» Это — сочетание обоих этих вещей.

Мое краткое описание Архипелага Джексона состоит в том, что его, вероятно, заселили космические пираты. Там нет правительства. Все утверждают, что хотели бы жить в мире без правительства. Ну так вот вам мир без правительства. Ну, как он вам нравится? Вот мое понимание Архипелага Джексона. Это — вариант. Каковы все возможные варианты человеческого общества? Ну, давайте возьмем мир без правительства и посмотрим, во что он превратится. А он превращается в сборище клановых корпораций, которые позволяют себе все, что у них проходит. Это — интересное место. Можно неплохо устроить свою жизнь на Архипелаге Джексона, если вы сообразительный и везучий. И безжалостный.

Кто-то должен выпекать булочки, выращивать кофе и выполнять повседневную работу. Никакое общество не может существовать без множества людей, занимающихся повседневной работой. Может быть, они объединяются в ассоциации, чтобы не дать себя затоптать. По-моему, главный вопрос на Архипелаге Джексона звучит так: связаны ли вы с каким-то домом, который готов вас обслуживать и защищать, или вы — бездомный? Мне кажется, что люмпены на Архипелаге Джексона — это люди, которые по какой-то причине не связаны должным образом с каким-то из домов и не имеют своего «защищенного» места в обществе. Но я не занималась серьезным анализом Архипелага Джексона. Если бы я написала какую-то вещь об Архипелаге Джексона, в которой рассматривалось именно это, мы, наверное, узнали бы о подобных деталях гораздо больше.

Если место действия какого-нибудь моего будущего романа будет именно там, то мы сможем рассмотреть какие-то новые аспекты этого общества. У каждого общества есть тысячи самых разных аспектов, которые можно исследовать в одном романе. А я уже упоминала о нескольких планетах и миллионах и миллиардах людей; таким образом, количество сюжетов становится просто астрономическим, даже не выходя за рамки времени Майлза. А ведь можно исследовать еще десять тысяч лет возможной хронологии!

Бел Торн и бетанские гермафродиты просто взялись ниоткуда. Это показалось мне весьма очевидной, легкой и ранней генетической программой. Гермафродиты существуют в реальности. Это — нечто такое, что творит сама природа. Существуют люди, которые рождаются с двумя полами или с полом, который оказывается где-то между двумя полюсами спектра мужчина — женщина. В настоящее время идут тихие споры относительно детей, которые рождаются без явно выраженных признаков пола. Обычно врачи выбирают для них один из полов, проводится хирургическое и гормональное лечение, и в результате тот или иной пол закрепляется. Иногда врачи ошибаются. Некая женщина-врач, которая ведет исследования по этому вопросу, утверждает, что этим людям следует предоставить возможность быть тем, чем они родились. От них не следует требовать выбора пола, им не следует силой навязывать пол.

О подобных явлениях в настоящее время редко приходится слышать, потому что они исправляются путем медицинского вмешательства. Раньше они встречались чаще. Например, в Древнем Риме таких новорожденных считали отмеченными богами. Их будущее было обеспечено: они становились жрецами, им поклонялись. В «Сатириконе» описывается похищение гермафродитов из святилища и о том, как из этого следуют всяческие неприятности. Мне это просто показалось простым и легким видом генной инженерии, результатом которой становится новый вид человеческого существа. Во Вселенной Майлза вместо инопланетян мы будем иметь десять тысяч лет всевозможной генной инженерии, которая приведет к взрывному росту особенностей человеческих существ, разбросанных по галактике. В течение жизни немногих поколений, начиная с периода до рождения Майлза и далее, инопланетянами станем мы сами. Мы станем разнообразными производными существами, и это будет происходить очень быстро, поскольку мы обойдем нормальные темпы эволюции и ускорим ее за счет технологий.

Преимущества брака между двумя гермафродитами заключаются в том, что они понимают общие для них проблемы взаимоотношений с окружающим миром моносексуальных существ. Мне представляется, что они не будут согнаны в гетто, но будут иметь тенденцию объединяться друг с другом. Полагаю, их задумали в качестве решения проблемы неравенства мужчин и женщин. По первоначальному замыслу все должны были стать гермафродитами, потому что это будет популярно. Так не случилось. Дело заглохло. Кто-то в какой-то момент решил, что это — хорошая мысль, и вот мы имеем всех потомков этих созданий, у которых не было иного выхода. Однако теперь они живут неплохо, можете не беспокоиться, и им нравится быть такими человеческими существами, какие они есть.

Несколько неудачных экспериментов послужат уроком. Любой закон существует потому, что кто-то пытался что-то сделать, и получилось очень плохо. По мере проведения все новых генетических экспериментов будут создаваться все новые и новые законы, которые должны решать возникающие при этом проблемы. Эти законы в разных обществах будут иметь разную форму, обусловленную историей того или иного общества. Будет множество законов и множество различных путей управления технологией и ее плодами.

Человек, подвергшийся воздействию генной инженерии в детстве, это единственный человек, не имеющий права голоса. Родители могут делать выбор за своих детей, но самим детям принимать решения обычно не дают. По мере развития технологии определенно станет возможной ретрогенная инженерия. Я не говорила, существовала ли она уже во времена Майлза. Это морально-этическая проблема: меняете ли вы себя, или меняете кого-то без их согласия.

На Земле, как мы видим в «Игре форов», поднялся уровень моря. Дамба не подпускает море к Лондону, как это сейчас происходит в Голландии. Во время прилива уровень моря становится настолько выше уровня воды в Темзе, что ее приходится перекачивать. Так я представляю себе происходящее. При нормальном положении уровень моря достаточно низок, чтобы река текла как обычно, но при высоком приливе река разливается. Я не сомневаюсь в том, что у инженера-гидравлика это вызвало бы множество возражений.

Основной принцип заключается в том, чтобы удерживать воды, так сказать. Основной принцип научной фантастики таков: если вы не можете говорить точно, говорите неопределенно. Мне кажется, что я говорю достаточно туманно, так что те, кто разбирается в вопросе, могут должным образом заполнить пропуски, а кто не разбирается — сделают все кое-как, но их это не будет волновать, поскольку их это не волнует.

Если бы я писала книгу о человеке, который работает инженером-гидравликом, который должен был бы обеспечивать работу дамбы и спасать город, мне пришлось бы углубиться в технические детали, потому что рассказ будет именно об этом. Тогда такие детали были бы уместными. Но читателям не нужна лишняя технология, описанная в мельчайших подробностях, потому что они и так ею сыты. Единственная технология, которая должна описываться подробно, это та, на которой основан сюжет. В этом случае дамба была только фоном, а рассказ шел совсем о другом. Конфликт происходил на первом плане. Вы получаете небольшой импульс, достаточно неопределенное описание, чтобы мысленно создать необходимый фон. Вы не изучаете его, если вам не надо ничего с ним делать.

Именно это было признаком того, что в «Метеорологе» основной кризис не будет иметь отношения к погоде: вы не описали технологию достаточно подробно, чтобы читатель заинтересовался драмой предсказания погоды.

Вот именно. Рассказ был не о прогнозе погоды. Он был о власти и о том, что у Майлза проблемы с людьми, которые обладают большей властью, нежели он сам. Метеорология была, в сущности, фоном. А на переднем плане находился конфликт между Майлзом и Метцовым, причем это конфликт на этическом и личностном уровне.

Майлз, кажется, должен стать техником. У него есть для этого мозги. У техника есть еще одно преимущество: если у вас есть мозги, а у остальных — нет, то остальные к вам не пристают, чтобы вы не сделали с ними чего-нибудь ужасного. Место техника подразумевает власть, как знает каждый, кому приходилось ползать на брюхе перед человеком, который может устранить неполадки в вашем компьютере. Их надо задабривать. Место техника очевидно подходило для Майлза — вот только его личность была для этого не приспособлена.

Вот так у вас и получается сюжет. Вы берете персонаж и делаете с ним все самое ужасное, что только для него можно придумать. Это должно проистекать из характера персонажа. Самое плохое для персонажа А не будет самым плохим для персонажа В. У В будут совсем другие личные фобии, которые уведут сюжет в совершенно ином направлении. Так что сюжет становится чем-то вроде скальпеля для персонажа, прижизненным вскрытием, с помощью которого вы забираетесь ему внутрь, рассматриваете его потроха и смотрите, из чего он сделан. Порой это бывает жестоко.

«Осколки чести» и другие романтические истории, написанные именно так, когда в них препарируются два главных персонажа и демонстрируются друг другу, являются самыми удачными романтическими историями. Персонажи узнают друг друга гораздо лучше, чем это обычно бывает.

К концу книги Эйрел и Корделия узнали друг о друге очень многое — и читатели тоже. Это — исследование характеров. Исследование характеров является достойной целью романа. Это цель не единственная, но определенно достойная. «Осколки чести» — это преимущественно исследование характеров. В «Танце отражений» характеры исследуются максимально. Это — книга о том, что происходит у Марка в голове. Так можно коротко охарактеризовать эту книгу.

«Танец отражений» о том, как быть тем, кто ты есть. Я могу описать ее тематически как расширенное размышление о вопросах личности. Главным образом это происходит через Марка, но вторичный сюжет также служит этой цели. Второстепенные персонажи, такие, как группа Дюрона и два брата, Фелл и Риоваль, также имеют отношение к этому вопросу. Айвен — тоже его часть. Эта книга гораздо более структурирована, чем все остальные мои произведения, но по большей части это было сделано подсознательно. Какой-нибудь психолог или литературовед могут получить немало удовольствия, пытаясь проследить положение всех конструкционных элементов, деталей и подпорок.

Читатель должен проникнуть глубже поверхностного слоя, потому что при этом роман представляет собой динамичное приключение. И если вы будете читать его слишком быстро и не доберетесь до других уровней, то пропустите то, что движет героями. Все глубинные слои вполне можно не заметить. Честно говоря, меня это тревожит.

Книга — это не сюжет. Книга — это персонажи и тема. Сюжет нужен только как каркас, на котором все это можно укрепить.

Не существует обязательного порядка, в котором я решаю, как развиваются события или какие изменения претерпят персонажи. Тут работает постоянная обратная связь. У меня бывает некое представление о том, что я буду делать с сюжетом. Иногда я знаю, какого эмоционального результата хочу добиться, и создаю сюжет так, чтобы его достигнуть. Это почти равносильно работе на уровне темы. Это обычно получается и обычно приносит глубокое удовлетворение. Иногда у меня задумана некая последовательность действий, а эмоциональные последствия становятся для меня сюрпризом. Эмоциональный или симфонический рисунок романа — это шаблон, который я стремлюсь создать. Поступки, сюжет создаются так, чтобы они сочетались с этой последовательностью эмоций, развития, тем, полной взлетов и спадов.

«Какую самую ужасную вещь мы можем сделать с Майлзом на этот раз?» — это чудесный источник сюжетов. Повествование может иметь в своем центре либо сюжет, либо персонаж. Оба варианта могут быть удачными. Обычно повествование, сконцентрировавшееся на сюжете, позволяет представить несколько точек зрения. При этом вы перескакиваете от персонажа к персонажу — туда, где происходят наиболее интересные события. Так что вы следуете сюжетной линии, и это служит основой повествования.

Если повествование концентрируется на персонаже, вы сосредоточиваетесь на человеке. Там, где находится этот человек, там и идет повествование. При этом оно ведется с одной точки зрения. Большинство книг о Майлзе имеют одну точку зрения, потому что повествование обычно следует за Майлзом. Приключения придумываются для того, чтобы продемонстрировать персонаж, а не персонаж — чтобы продемонстрировать приключения. Мне самой кажется, что при этом создается гораздо более органичная и эмоционально действенная смесь.

Я писала и другим способом. «Этан с планеты Эйтос» гораздо больше концентрировался на сюжете, «Кольца духов» — тоже. Итак, писать можно как угодно, но я обычно сосредоточиваюсь на персонажах, и именно поэтому повествование обычно ведется с одной точки зрения: оно следует за персонажем и тем, что происходит с ним в ходе развития сюжета.

С самого начала, когда я еще только писала «Осколки чести», когда я еще не задумала историю Майлза, я уже знала, что у Эйрела и Корделии будет сын-инвалид. Это согласовывалось с их положением. Что было бы самым ужасным, что можно устроить для этих людей? Именно это. Дадим им наследника, который не укладывается в барраярские нормы, и посмотрим, что получится. И Ботари тут пригодился. Первая сцена, которую я придумала для «Ученика воина» — та самая песчинка, вокруг которой начинает расти жемчужина, — это была гибель Ботари. Она стала первым эпизодом, который я себе представила: Майлз и Ботари окажутся где-то далеко от дома, и Ботари погибнет, защищая Майлза. Ботари играл в этой книге очень важную роль, хотя и отодвинулся куда-то в сторону, когда накопились другие вещи. Но на самом деле в центре «Ученика воина» была именно эта история: Майлз и Ботари. И название за «Учеником воина» закрепилось очень рано. Идея сюжета пришла из «Ученика волшебника»: молодой человек обнаруживает, что может заварить кашу круче, чем удается расхлебать. Иногда вещи имеют очень странный источник. Порой вы знаете этот источник, а иногда нет. А иногда знаете, но не хотите никому в этом признаваться.

Майлз очень живой. Я им весьма довольна. А ещё он — персонаж переходный. Он находится в патриархальной культуре со старомодными рыцарскими ценностями, которым он старается соответствовать. Но одновременно он же — «чуткая личность». Его мать родом с Колонии Бета, а Колония Бета похожа на Южную Калифорнию, доведенную до крайности. Ну, может, теперь уже и не Южная Калифорния: к старости она становится странной и эксцентричной. Но Бета очень «политически корректна», очень либеральна, однако в ней присутствуют некие скрытые ограничения. Майлз — это пробный камень для всех, кто мучается с нашей собственной меняющейся культурой.

Это — метафорический уровень моих книг. Барраяр — это мы. Это культура, которая за очень короткое время пережила мучительные перемены. И это, конечно, относится ко всему двадцатому веку. Вот почему научная фантастика — это литература двадцатого века. Это — единственный литературный жанр, который в метафорической форме решает основную проблему нашего времени. Эта проблема состоит в ошеломляющих и стремительных переменах — слишком стремительных для обычных людей, которые привыкли к гораздо более медленному темпу изменений. Именно этим научная фантастика притягивает читателей двадцатого века: она — про наши проблемы. Барраяр — это типичное для двадцатого века место, где люди стремительно перешли из прошлого в будущее и ощущают этот переход как весьма болезненный. Интересный, но болезненный.

Две фотографии из архива издателя: его собственный отец на сборах армии в 30-х годах верхом на лошади и еще одна, сделанная спустя 25 лет: он в летном костюме и готовится сесть в кабину реактивного истребителя.

Меня довольно быстро начали переводить. И это идет очень недурно. Один мой рассказ переведен даже на китайский язык! Это — потому что я человек жалостливый. Молодой джентльмен из Китая учился по обмену на факультете экономики в университете Дэйтона и оказался на научно-фантастической конференции, где присутствовала и я. Он спросил, не пожертвую ли я что-нибудь для их еще не ставшего на ноги журнала фантастики. И я подарила ему рассказ в обмен на несколько экземпляров журнала. Так меня представили китайским читателям. А у меня в подвале лежит несколько экземпляров «Последствий» на китайском. Ошеломляет.

Я выбрала «Последствия» за краткость. Три маленьких рассказа издательства Putnam были забавные, но мне кажется, что «Последствия» в большей степени соответствуют основным моим произведениям. По ним легче ощутить, что собой представляют рассказы о Форкосигане. Но это зависит от качества перевода, а этого мне никогда не оценить. Я никогда не узнаю, что люди черпают из этих крошечных закорючек на странице, когда они их прочитывают.

Мне не приходили письма от заграничных почитателей. Я не знаю, попадают ли они к переводчикам, или их просто не пишут, но непосредственной обратной связи у меня никогда не было. Кое-что я узнаю из компьютерных сетей. Время от времени мне присылают компьютерные распечатки, и я вижу какие-то разговоры, но большинство этих людей все равно читают мои книги по-английски. Я получила-таки одно письмо из Владивостока, но и в этом случае его отправитель читал мои книги по-английски: на русский их в тот момент еще не перевели. Мне было бы интересно получить какие-то отзывы из бывшего Советского Союза.

Издатели переводов не делают заявок на что-то конкретное. Похоже, они закупают все оптом. Не знаю, прочитывают ли они книги, или покупают их просто по списку. Я написала предисловие к русскому изданию «Осколков чести» и «Ученику воина», которые издаются одним томом. Это первая вещь, которая вышла у меня в переводе на русский.

Я не сталкивалась с проблемой «Орудия дьявола», потому что, похоже, никто из этих людей не читал моих книг и не слышал о моем существовании. Обычно я попадаю под огонь в рамках жанра. Кому-то хотелось бы, чтобы мои книги были иными. Им не нравятся приключения, они хотят видеть мрачные картины общества будущего, или, может быть, их устроила бы некая фокусировка на технике. Им хотелось бы, чтобы мои книги были какими-то иными, больше соответствовали их вкусам. С подобными людьми я время от времени сталкиваюсь, и они бывают недовольны. Книга должна была бы быть какой-то другой. Тут ничего нельзя поделать — можно только попытаться угадать, какого именно писателя им хотелось бы читать, и тактично указать им нужное направление: идите и почитайте такого-то, это вам может понравиться.

Больше всего подготовительной работы мне потребовалось для книги «Кольца духов», потому что там действие происходит, в сущности, в историческом контексте, хотя это история слегка измененного Ренессанса. Прежде чем начать писать эту книгу, я проделала такую же исследовательскую работу, какую потребовал бы любовно-исторический роман. Так что моя самая тщательно проработанная книга это вообще не научная фантастика, а фэнтези. Что касается остальных книг, то некоторые также потребовали предварительной подготовки, в частности, «В свободном падении». Я специально задалась целью написать произведение в стиле журнала «Аналог», чтобы запихнуть в него как можно больше техники и настоящей науки. И мне действительно потом удалось пристроить роман в «Аналог». Я доказала себе, что действительно способна сделать и такое.

Я выяснила, что наилучший способ подготовки — это беседы со знающими людьми. Они могут рассказать вам самое интересное. Они поделятся с вами эпизодами, которые вам даже в голову не придет разыскивать, — и вы можете их украсть! Мне доставили огромное удовольствие те личные контакты, которые мне потребовались при подготовке «В свободном падении». Большинство книг про Майлза не требуют большой подготовки. Повествование концентрируется на персонаже, так что все создается по ходу дела, в соответствии с требованиями сюжета. Мне не нужно проводить глубоких технических исследований для книг про Майлза, потому что большинство из них основаны не на технических моментах. Главное в них — это характеристики персонажей, или этика, или еще что-то в том же духе. Я владею неким объемом знаний в области биологии и пользуюсь ими. Но я совсем не обязательно проверяю их по справочникам.

В момент написания «Осколков чести» я не знала всех подробностей «Барраяра». Когда я писала «Осколки чести», то вырвалась за пределы концовки. Это был мой первый роман, и я не очень четко представляла себе композицию и вообще то, что я делала. Персонажи просыпались на следующий день, и история продолжалась! Я нашла конец «Осколков чести», остановившись на том, что написала, и вернувшись назад, чтобы найти самое удачное место для концовки, которое не тянуло бы за собой следующую историю. Когда я остановилась в 1983 году в конце рукописи книги (которая в тот момент называлась «Зеркала»: название «Осколки чести» возникло уже в процессе публикации), то я была уже на эпизоде восьмой главы «Барраяра», в которой Корделия разговаривает с доктором Ваагеном и они решают, что прерывание беременности не обязательно и что вместо этого они попробуют перенести плод в маточный репликатор. Я сознавала, что предстоят еще новые проблемы и что Корделия будет в них участвовать, но я не представляла себе, как будут дальше развиваться события.

Шесть лет спустя я поднялась на чердак, просмотрела все эти материалы и поняла, что здесь у меня есть начало романа. То, что я отрезала от «Осколков чести», на самом деле оказалось началом следующей книги (и именно поэтому я отрезала его именно в этом месте), и мне следовало взяться за окончание этой второй истории. У меня была масса материала, относящегося к началу «Барраяра», так что я вернулась обратно и свела все воедино.

Мое представление о том, как должен развиваться сюжет дальше, сильно отличалось от первоначального. Хотя я уже представила себе, как капитан Негри вываливается из флайера и умирает на лужайке перед сельским особняком Форкосиганов. Этот эпизод был в моем воображении, но на страницах его еще не было. Так что когда я писала «Барраяр», я взяла все прежние наброски, разобрала их на части и по мере необходимости вставила новые эпизоды, используя при этом как можно больше старых. Так что в некотором отношении можно сказать, что премию «Хьюго» я получила за свой первый роман. Но только в определенном смысле. Шесть лет спустя «Барраяр» получился гораздо более удачной книгой, нежели он был бы, если бы я попыталась его написать сразу после «Осколков чести». На порядок более удачной. Сюжет развивался совсем по-другому и во многом неожиданно для меня, и я была очень довольна тем, какой получилась эта книга.

В тот момент я планировала написать что-то после «Колец духов», в том же историческом контексте. Возможно, я возьму кое-какие идеи и пойду в ином направлении, а не буду продолжать описывать историю тех же персонажей. Возможно, я возьму замкнутый мир города-государства наподобие Венеции и пойду от этого. Это даст мне больше свободы действий и задаст повествованию иную тональность. В историческим произведении присутствует нечто мрачное, если вы честно следуете времени: в прежних исторических периодах было мало веселого, особенно для женщин. Я могла бы получить мир в более светлых тонах, если бы освободилась от исторических моделей или по крайней мере не следовала бы им слишком рабски и преданно. Это была бы гораздо более жизнерадостная и легкая фэнтези.

В «Кольцах духов» я опустила эти гадкие моменты. Мы на них просто не смотрим. По правде говоря, именно так сейчас принято поступать. Это интересная морально-этическая проблема. Где границы в прошлом и пространстве, после которых просто уже нельзя позволить себе сопереживание? Потому что если распространить его слишком далеко в пространство и прошлое, то всегда можно набрать столько ужасов, что груз станет непосильно тяжелым. Каждый где-то проводит границу. Вопрос в том, где именно вы ее проводите. Что находится внутри — только вы сам, или вас волнует ваши соседи, или весь ваш народ, или вся планета? С моей точки зрения морально несостоятельны те, кто тревожится о всей планете и при этом не делает ничего, кроме защиты своей собственной шкуры. Это — показная добродетель.

Мой собственный подход к причинам и следствиям в истории с математической точки зрения весьма хаотичен. Имеются глубинные причины, которые слишком медленны для того, чтобы поддаваться измерению, но при этом они имеют наглядные результаты (вы помните ту историю с крылом бабочки), так что если вы внесете даже самое небольшое изменение, в конечном итоге могут воспоследовать изменения громадные. Фантазийная часть заключается как раз в предположении, что вы можете вносить любые изменения и при этом не получать совершенно иной мир. Это похоже на жульничество — создавать нечто близкое к нашей истории и в то же время допускать какие-то отличия.

Мне не хотелось прибегать к обычному волшебству. Мне хотелось вернуться к реальным историческим корням и сделать, чтобы волшебство работало именно так, как это представляли себе люди того времени. А потому я прочитала кое-какие исторические повествования. В «Автобиографии» Бенвенуто Челлини есть интереснейший отрывок, в котором он рассказывает о том, как пошел с несколькими людьми творить заклинание, вызывающее демона. Читая его, я все еще пытаюсь разобраться, кто там кого разыграл. Им удалось перепугать себя до полусмерти. Так что существуют представления о том, как действовало волшебство. Конечно, они считали, что волшебство творится как по волшебству. Я очень быстро обнаружила, что современному читателю требуется, чтобы волшебство творилось в соответствии с законами физики. Им хочется, чтобы волшебство работало логично, им нужны причины и следствия, им нужен принцип сохранения материи и энергии. Чтобы убедить читателя двадцатого века в том, что волшебство реально, необходимо волшебство, похожее на физику. Они не хотят, чтобы волшебство творилось как по волшебству, что ужасно досадно, поскольку отрезало меня от исторической модели. Так что в конце концов у меня получилась некая смесь того, каким было волшебство в представлении людей того времени, и того, каким оно стало в представлении читателей нашего времени: некий гибрид.

Бенвенуто Челлини был законченным эгоистом. По-моему, он был близок к тому, чтобы его можно было считать социопатом, — но все же не дошел до этой крайности. Он придерживался правил своего времени, которые совершенно непохожи на наши. Кое-какие из его поступков, когда о них слышишь, заставляют просто открыть рот — как у зрителя, который смотрит «Весну для Гитлера» в «Режиссерах». Хорошая книга.

«Кольца духов» имели три источника. Первый толчок я получила, познакомившись с некой диссертацией[5]. Остальные два — это «Автобиография» Бенвенуто Челлини и «De Re Metallica»[6]. Диссертация содержалась в томике, доставшемся мне по наследству. Там рассматривается история о благодарных мертвецах. Я описала ее в послесловии к «Кольцам духов», а ее ускоренная версия звучит так: некий молодой человек отправляется искать счастья и сталкивается с ситуацией, когда тело должника оставлено непогребенным до тех пор, пока долги не будут уплачены. Он отдает свои запасы и закапывает беднягу, а сам отправляется на дальнейшие приключения, в которых ему помогает благодарный призрак мертвеца. Существует пятьдесят различных вариантов. Рассказ соединяется с другими народными преданиями, и его можно обнаружить в двадцати странах на протяжении двадцати веков. Это один из основных традиционных сюжетов, по популярности следующий за тем, где юноша встречает девушку. Подобные истории сохраняют привлекательность для самых разных культур и самых разных времен. Я прочла сухие версии рассказов, изложенные суровым академическим стилем, и сразу же вспомнила волшебные сказки. А потом решила, что попробую написать свое повествование в том же духе.

Я обдумывала различные способы того, как это можно сделать. Событие могло разворачиваться в любой исторический период. Можно было бы написать сотню разных книг на одну и ту же основную тему, включая криогенный вариант, при котором кого-то замораживают, а затем размораживают в результате благородного поступка (или наоборот). Я уже использовала эту тему в «Танце отражений», так что, наверное, убила для себя такую возможность. Под воздействием Челлини и книги о мертвецах я в конце концов остановилась на конце пятнадцатого века. Еще один источник, который вошел в мою книгу, — это «De Re Metallica» Агриколы (это латинский псевдоним немца по имени Георг Бауэр, а по-немецки это слово означает «фермер», как и латинское слово «agricola»).

Бауэр был ученым-металлургом в Германии шестнадцатого века и считался авторитетом в вопросах горной добычи и выплавки металлов в том виде, какими они были до открытия Периодической системы элементов. Все делалось по рецептам, по заведенному порядку, методом проб и ошибок. Существовало множество неверных теорий о том, почему все происходит так, как происходит. Это было основой. Это было началом. Очень интересно сравнивать Агриколу и Челлини. В каждой книге ощущается человек, который ее написал. Если бы Агрикола жил сегодня, у него был бы в кармане электрошок и калькулятор: этакий незаметный технарь. Но его книга целиком посвящена его науке, а он прячется за материалом. Он там присутствует, но скрыто, тогда как Челлини постоянно выставляет себя напоказ, он в своей «Автобиографии» центральная фигура.

Агрикола явно был предшественником современного инженера. Поскольку я написала Просперо Бенефорте с Челлини (приблизительно таким, каким Челлини представляет себя, но немного подчищенным, чтобы не так шокировать читателя), то прототип Тейра Окса, молодого рудокопа, это Агрикола, каким его можно увидеть через его текст: явно серьезный, умный и порядочный человек. Так что я взяла своих персонажей из этих двух источников. Интересно, что кобольды пришли от Агриколы. Где-то в середине его книги есть сноска на тему о кобольдах. Это — цитата, взятая из одной из других книг, написанных тем же Агриколой: описание кобольдов — таких, в которых верили немецкие рудокопы в то время.

Кобольды не принадлежность жанра фэнтези. Они пришли из исторического источника. Они — то, в существование чего люди в то время верили. Так что я сделала их немного пологичнее — и получила своих кобольдов. Удивительно, что именно может послужить источником идей, когда читаешь исторические повествования: примечания! Обязательно надо читать примечания — никогда не знаешь, что именно там найдешь. В этом случае я нашла кобольдов. Мне понравилось собирать материал для этой книги. Мне бы хотелось написать еще что-то в том же духе. Посмотрим. Сейчас я еще не знаю, в каком направлении отправлюсь дальше.

Моя хронология для предыстории барраярской вселенной подразумевает, что в двадцать первом веке или, может быть, в начале двадцать второго были сделаны первые усилия по межзвездной колонизации и были отправлены первые корабли. Это были не совсем «корабли поколений»: они добирались до цели примерно лет двадцать. Были сделаны попытки колонизовать пару ближайших звездных систем. «Ближайшие» значило на расстоянии сорока световых лет от Земли. Одной из таких колоний была Колония Альфа, которая казалась биологически многообещающей, но полностью провалилась. Второй была Колония Бета в унылой пустыне, казавшейся гораздо менее многообещающей. На ней люди жили так, словно зарывали свои космические корабли в землю. Но как это ни странно, это предприятие оказалось гораздо более успешным. Колонию Бета заселяли из США.

Затем в конце двадцать первого — начале двадцать второго века произошла катастрофа, после которой некоторое время всем было не до космических дел. Не то чтобы после первичной колонизации поддерживался какой-то контакт с поселениями. Колония Бета на какое-то время оказалась отрезанной от Земли, но свои технологии не потеряла. Наступила пауза, а потом были открыты скачки через п-в-туннели, и исследования пошли взрывообразно во всех направлениях, однако п-в-туннель к Колонии Бета был открыт не сразу. И когда туда наконец добрались, то оказалось, что дорога от Земли к Колонии Бета идет очень непрямо. Я не вдаюсь в астрономические подробности. Те люди, которые разбираются в астрономии, могут заполнить пробелы правильными данными, а те, кто не разбирается, могут этим не затрудняться. Пусть читатель сам выполняет эту работу или не выполняет — как ему заблагорассудится.

В результате катастрофы был стерт с лица Земли Кливленд и, возможно, несколько других городов, которые я не люблю, а потом вывел Америку из числа стран, занимающихся колонизацией космоса. Так что Колония Бета действительно была потомком США, а остальные системы заселялись более смешанными мировыми культурами. Не то чтобы в США изначально не было смешанной культуры. Вот что происходило до открытия п-в-туннелей. Чалмис Дюбауэр из «Плетельщицы снов» — это предок того Дюбауэра, который фигурирует в «Осколках чести».

Когда произошла катастрофа, один корабль отправился, чтобы попытаться установить контакт с Землей и посмотреть, что случилось. Его отправили обратно, хотя в колонии у него остались дети. К тому времени, как он добрался до Земли, пыль уже осела и обстановка коренным образом изменилась. В подсознании я создавала историю Чалмиса. Мне пришлось отправить его еще в пару полетов к Колонии Бета на околосветовой скорости: вот почему он идет настолько не в ногу со временем. Они двигались со скоростью, достаточно близкой к скорости света, — околосветовой. Именно тогда может проявиться эйнштейновский эффект замедления, так что в конце концов, вернувшись на Колонию Бета, Чалмис оказывается в гостях у собственной правнучки. К тому времени все, кого он знал, умерли, так что он вернулся на Землю и вышел в отставку, когда начались полеты через п-в-туннели. Его работа технологически устарела.

До того момента, которым заканчивается последняя из опубликованных книг этой хронологии (на момент этого интервью это — «Танец отражений»), я и связана. Дальше все может пойти в каком угодно направлении. Теперь, когда я пишу книги и о более ранних этапах хронологии, мне приходится согласовывать повествование по всем направлениям, что само по себе нелегкая задача. Что касается того, куда пойдет вселенная Майлза и куда пойдет сам Майлз, — это не решено. У меня нет плана. У меня нет книги сюжетов. У меня нет общей стройной картины. Я описываю то, что есть, и знаю о том, что будет, не лучше, чем он сам, Майлз. Это — нечто, что я могу узнать, только написав об этом. Все создается так, как происходит, книга за книгой.

Я пока проработала только отдельные кусочки прошлого. У меня есть общее представление. Есть кое-какие конкретные идеи, но все, что еще не напечатано, может измениться. Я стараюсь по возможности оставлять вселенную незамкнутой, чтобы не ограничивать себя в творчестве.

Проблема вселенной в том, что она очень богата. Мы можем вскочить на коня и скакать в любую сторону. Потенциально в этой вселенной существуют тысячи ответвлений, прошлых событий и продолжений, так что я могла бы обходиться уже имеющимся материалом, не создавая ничего нового. А времени у меня не так уж много. Я могу писать только одну книгу в год. Я поняла, что мой выбор определяется скорее темой, которую мне хочется затронуть, нежели сюжетными моментами, которые мне хотелось бы осветить. Так что каждая книга, независимо от того, где она располагается по хронологии, действительно имеет новую тему или взгляд на тему. Я выбираю приключение, которое мне нравится, в соответствии с тем, какие идеи я хотела бы обдумывать в течение следующего года. Изменения, происходящие в моей жизни, имеют некоторое отношение к тому, какие изменения попадают в книгу. Я не могу предсказать, куда все это идет, потому что мне приходится учиться все быстрее и усваивать все больше, чтобы сохранять свежесть.

Будут годы, когда я не смогу сказать ничего нового. Если я буду способна только на это, то напишу просто ремесленническую книгу, а на следующий год смогу предложить нечто более глубокое. Но если вы собираетесь написать двадцать или тридцать книг, то они все равно окажутся неровными. У вас будут годы подъема и годы спада. Но со временем все выравнивается.

Не думаю, чтобы я была готова продать права на свою вселенную. Создание книги правил прямо противоречит тому, как я работаю. Это одна из причин, по которой я до сих пор этого не сделала. Я пишу свои вещи изнутри. Начинаю с темы, с персонажей, а сюжеты и фон собираю в последнюю очередь и только по мере надобности. Будучи уже создан, фон оказывает свое влияние на остальные элементы повествования, но я с него не начинаю. А люди, которые говорят: «Давайте сделаем сюжет об этой вселенной», работают по совершенно противоположному принципу. Они начинают со вселенной и располагают все в пределах той коробки, которую они же и создали вокруг своего сюжета. Это значит, что темы персонажей ограниченны, а это может помешать их полному развитию.

В моих романах присутствуют автобиографические моменты, и с течением времени их становится все больше. Я более ясно вижу, как моя жизнь впитывается в мои произведения и какие при этом происходят трансформации и преображения. Теперь я уже смутно представляю себе этот процесс. Он по-прежнему идет на уровне подсознания, но я быстрее замечаю, что происходит. Я не хочу никоим образом в это вмешиваться. Не останавливайся! Это работает! В книгах разбросаны биографические кусочки, однако основная модель — тематическая автобиография — становится все яснее. Первые книги были более жанровыми, больше подражали другим книгам. Последующие стали более прямыми, более оригинальными.

Во всех персонажах есть кусочки меня — хорошие, плохие и средние. Что-то от меня есть в Брюсе Ван Атта из «В свободном падении». Какой-то уровень меня не входил в книги до того, как появился Марк. Вот почему он такой необычайно живой.

К Корделии это относится не больше, чем к любым другим моим персонажам — к любым другим значительным персонажам. Майлз получил от меня очень многое: в Майлзе много неисполненных желаний. Иногда вы создаете персонажи, которые являются вами, а иногда — персонажи, которыми вы хотели бы быть. Майлз, например, никогда не забывает ничьи имена! У меня это не получается. Он хорошо ориентируется в пространстве. Я — нет.

Все это множество персонажей необходимо потому, что вместить все в одного невозможно. В Марке есть элементы, которые не подходили Майлзу. Весь опыт материнства невозможно было вложить в Майлза или Марка. Это — интересный процесс. Мне кажется, что писатели иногда подобны людям с расщеплением личности, потому что вы отрываете от себя кусочки, чтобы персонажи справлялись с различными ситуациями. А потом по мере надобности снова их объединяете. Искусство сильно упрощено. Такова его природа. И тем не менее удается получать удивительные результаты.

Вот в чем секрет научной фантастики: она не берет вещи такими, какие они есть. Она их изменяет, трансформирует. Это — преображающий жанр, он почти превращает вещи в метафоры, однако с чего-то приходится начинать. Подо всем этим должно присутствовать какое-то содержание. Мне нравится это ее свойство проводить работу сразу над двумя, тремя или четырьмя аспектами. Я особенно люблю многоуровневость научной фантастики.

Кое-что о генеалогии лорда Майлза. Форкосигана и некоторых других[7] (в изложении Сафорда Льюиса).

В «Ученике воина» Майлз упоминает, что состоит в родстве с императором Ури Безумным по двум линиям. Одну мы можем легко определить через дочь принца Ксава, откуда и идет родство с Айвеном. В «Осколках чести» Эйрел упоминает, что этот же принц Ксав был женат на бетанке, из чего можно сделать вывод, что вторая линия идет со стороны старого графа Петера. Поскольку граф Петер относится к девятому поколению Форкосиганов, то скорее всего родство идет по линии матери Петера или его бабки. Есть намеки, что мать Петера из семьи Форратьеров. Если это так, то из рода Форбарра одна из бабок Петера.

Сколько лет Петер был женат, вычисляется довольно точно. Дорка правил, когда Петеру было двадцать два года, а Ури — когда Петеру было сорок четыре. Когда Эйрелу было одиннадцать, Петер уже был женат как минимум тринадцать лет. (Нам известно, что у Эйрела имелись сестра и старший брат. Сестра могла быть старше или моложе. Единственное, что нам о ней известно, поскольку об этом упоминается в «Танце отражений», это что она похоронена на родовом кладбище, которое граф показывает Марку.) Если Петер женился где-то в тридцать два года, то получается, что событие сие имело место в конце первой цетагандийской войны, для победы в которой генерал Петер приложил немало сил. Этим наверняка и объясняется, почему он удостоился заполучить в жены столь высокородную особу, как старшая дочь принца Ксава.

Если для того, чтобы проследить в генеалогии Майлза линию Ури, нужно восходить к Дорке, то родственная связь может приходиться на одно из двух поколений. Поскольку притязания Дорки на императорский трон идут по женской линии, то связь с линией Ури может быть со стороны любого из родителей Дорки. С линией Ури, но не обязательно с императорским троном. Это важно, поскольку совершенно очевидно, что для Ури представлял угрозу Эйрел, а не Петер. Следовательно, если Петер приходится родственником Дорке через одну из своих бабок, которая доводилась Дорке либо дочерью, либо теткой, и в особенности если это бабка со стороны матери, то Ури мог смело не принимать Петера в расчет, поскольку родство Петера с Доркой идет чисто по женской линии, да еще и через два поколения. Именно так и отображены эти родственные связи в моей диаграмме.

Есть также намеки на то, что генетическая предрасположенность к психическим заболеваниям идет от Форратьеров. Сумасшествие Ури, Зерга и Джеса Форратьера тогда имеет один источник. Во время царствования Дорки, Ури и Эзара Форратьеры были очень близки к трону. Чудовищная архитектура правительственных зданий, построенных в период правления Ури, является плодом деятельности одного из Форратьеров, бывших в фаворе у Ури. Дорка мог быть женат на женщине из Форратьеров, хотя более вероятно, что он женился на родственнице, более близкой к ветви семейства Форбарра, которую он сменил на троне. Эзар женился на дочери или сестре Ури в попытке объединить ветви. По всей вероятности, Эзар с Петером были сколько-то-там-юродными братьями. И похоже, их жены тоже были кузинами. Эйрел с Джесом, по всей видимости, были троюродными братьями по линии Форратьеров. Такое же родство, как у Майлза с Айвеном.

Если предположить, что Петер Пьер — первородный сын, тогда Пьер — первое имя отца его матери, и был он скорее всего Форратьером. Если же Петер Пьер — не первородный сын, то разобраться с именами несколько сложнее, но это не влияет на вероятное родство с Форратьерами. Возможен еще вариант, что этот Пьер Форратьер был в родстве с отцом Дорки. Поскольку Дорка унаследовал трон по материнской линии, то вполне мог носить другую фамилию (Форратьер, к примеру) и взял фамилию матери, чтобы придать легитимность своим притязаниям на трон. Жена Пьера Форратьера тоже вполне могла быть сестрой (или иной близкой родственницей) Дорки. Если родственная связь восходит в сестре или тетке Дорки, то этим вполне можно объяснить слова Майлза о «совершенно отдельных» линиях. К тому же Майлз рассуждает скорее о генетике, чем о юридических тонкостях, так что родственная связь по женской линии в двух поколениях или через любого из родителей Дорки вполне вероятна.

Эзар, лежа на смертном одре в «Осколках чести», говорит, что существует пять человек, имеющих по крови больше прав на трон, чем он. И Эйрел Форкосиган возглавляет этот список. Остальные, судя по всему, — это Фордариан, Падма Форпатрил, лорд Фортейн (упоминается как наследник Айвена) и Фордроза (упоминается как наследник Фортейна). Поскольку Эзар заявляет, что у них всех больше прав на трон, чем у него, то, по всей вероятности, имеет в виду их более близкое кровное родство с Доркой. Таким образом, мы приходим к принцу Ксаву и можем пересчитать его дочерей. От старшей дочери мы приходим к Эйрелу, затем к Майлзу. От второй — к Падме Форпатрилу и Айвену. Прочие потомки Ксава не пережили устроенную Ури резню. Остальные ветви могут идти со стороны братьев Ури и Ксава, но — чтобы оказаться в списке Эзара после Эйрела — через дочерей. Затем следуют потомки сестер Ури и Ксава, так что Фордариан, Фортейн и Фордроза легко вписываются в картинку.

Поскольку Эйрел заявляет, что салический закон исключает его из списка наследников, из этого вытекает, что притязания Эзара на трон более правомерны, так как идут по мужской линии. Ergo, дед Эзара со стороны отца — брат Дорки. Следовательно, отец Эзара, совершенно очевидно носивший имя Зерг Форбарра, является двоюродным братом Ури и Ксава. Тогда почему же в таком случае Грегора не зовут Эзаром? Ну, возможно, его полное имя Эзар Грегор, а отца принцессы Карин звали Грегор Фор-какой-то. Может быть, окружающим было неловко называть мальчика Эзаром и его звали вторым именем, и под этим именем он и взошел на трон.

В «Играх форов» Майлз упоминает о шести вариантах наследования, хотя и не совсем ясно, не выдумал ли он их специально, чтобы задурить голову Кавилло. Хотя вполне возможно, что дочь лорда Фортейна, которой, согласно упоминанию в «Ученике воина», за пятьдесят, вышла-таки замуж и родила детей, обеспечив таким образом продолжение линии Фортейнов. Да, довольно солидный возраст для рождения детей, но моя прабабка родила последнего ребенка в пятьдесят два года, а некоторые женщины сохраняют способность к деторождению и в более позднем возрасте. У Фордрозы могли быть братья и сестры, через которых продолжилась эта линия возможных престолонаследников. Тот факт, что в «Ученике воина» не упоминается никто из потомков Фордариана, вовсе не означает, что эта линия возможных претендентов на нем и закончилась. А учитывая многочисленные родственные связи между Форратьерами и Форбарра, то вполне могут иметься и претенденты в стане Форратьеров. Если притязания Дорки на трон идут по материнской линии, то вполне могут иметься более старшие ветви «истинных» Форбарра по мужской линии. Так что вычислить шестерых возможных претендентов на трон не так уж и сложно: Форкосиган, Форпатрил, Фордроза, Фортейн, Фордариан, Форратьер и «истинные» Форбарра. Вопрос лишь в том, кого оставить за бортом.

И в данном случае просто не рассматривается вариант, что кто-то, кого считают мертвым, жив, или кто-то, кого считают умершим, холостым и без потомства, вполне может быть живым или тайно женатым. Барраярцы еще не дошли до полного и четкого контроля за численностью населения, как на Колонии Бета, и на Барраяре вполне могут где-то скрываться еще пара-тройка наследников, прячущихся от возможной резни типа той, что устроил Ури потенциальным соперникам. Могут они также и оказаться истинными патриотами, не желающими ради блага Барраяра нарушать существующий и вроде бы вполне разумный порядок вещей. Наконец, они могут быть полными идиотиками — вследствие форратьеровского генетического наследия — и попросту не знать, что Империя могла бы принадлежать им. Так что выбор вариантов не ограничен!

ХРОНОЛОГИЯ.