Глава VII. ОДНА.

Маяк то зажигался, то гас, словно дразня своим белым светом. Так, во всяком случае, казалось Зоре, с жадностью следившей за его огоньком. Большие волны поднимали тело на гребень, и когда этот момент совпадал со вспышкой маяка, она чувствовала прилив сил и бодрости. Иногда маяк вспыхивал в такие моменты, когда девочка находилась между волнами или вода заливала ее голову, и тогда маяк на несколько минут пропадал из виду. Взмахи рук слабели, тело охватывала вялость. Где-то за островом, над материком, небосклон пересекали молнии, но звуки грома уже не долетали сюда. Над Зорей мерцали яркие, точно вымытые грозою, звезды, за горизонтом исчезал узенький серп молодого месяца. Но внимание плывущей не привлекали ни звезды, ни месяц. Ее мысли сосредоточивались только на свете маяка.

После грозы воздух и вода стали холоднее. Девочка чувствовала, как стынет тело и силы покидают ее; руки болели от утомления, пальцы на ногах свело. Удары волн все чаще попадали в лицо, и, не в силах поднять голову, Зоря напивалась горько-соленой воды. После каждого такого глотка тело тяжелело и все сильнее охватывало желание не поднимать рук, закрыть глаза. Будь что будет, только бы отдохнуть!..

Но вот призывно вспыхивает маяк, и снова руки находят силу загребать воду, возвращается надежда, возобновляется упорное желание доплыть до берега.

Долго борется с волнами девочка, а маяк светит все так же ровно, но не приближается, и кажется, что невозможно доплыть до манящего огонька.

Исчезают надежда и силы. Зоря еще механически разводит по воде руками, но глаза ее уже закрыты, и она не видит ни света маяка, ни неба над собою. Волны поднимают тело, бросают вниз, снова поднимают. Она уже почти потеряла сознание, только руки, как заведенные, все так же упорно загребает воду.

Как в тумане, встают неясные воспоминания. Обрывками мелькают события, одно за другим проплывают знакомые лица. Но вот их сменяют какие-то страшные, фантастические чудовища, в ушах звучит дикий визг, кажется — светит огонь, пылает пожар, обжигает грудь, и вновь все пропадает.

Пока девочка борется за свою жизнь, перенесемся на берег острова, туда, где высится маяк. Груды подводных камней на мелях преграждают здесь путь судам на протяжении нескольких километров. Ближе к острову отдельные камни уже выступают из воды. Этот барьер заканчивается россыпью невысоких, разрушенных ветром и водой известковых скал, над которыми возвышается маяк. Между скалами лежат небольшие песчаные мели, выползающие далеко на берег, обозначая своим верхним краем границу прибоя.

Море, разбуженное южным шквалом, который сменялся западным ветром, создавало над подводными скалами множество бурунов, накатывало огромные волны прибоя и с гулом разбивало их об остроконечные скалы. Затем валы с шипеньем растекались по песку, достигая белыми языками линии прибоя. Только ловкий и хорошо знающий побережье человек мог бы в такое время с огромным напряжением подвести к берегу лодку. Да и то в единственном месте — справа от маяка, приблизительно в ста шагах от маленького домика, в котором жил смотритель со своей семьей. Там подводные скалы немного расступались, создавая воронкообразное углубление. Туда набегала сильная волна, но водоворот, образованный ею, все же можно было преодолеть. И Марко не раз, несмотря на шум и кипенье воды, причаливал в этом месте на «Альбатросе».

Уже три дня, как пропал Марко, и три ночи обитатели маяка не спали. В аппаратной стоял, облокотившись о подоконник, смотоитель маяка Дмитро Завирюха. Он стоял так с самого вечера, с тех пор, как зажег огонь на маяке, и все время смотрел на темное море, ничего не видя. Впрочем, он и при свете увидел бы не больше. Он думал о своем исчезнувшем сыне.

Третий день никаких известий, хотя пропавших искали все рыбаки, краснофлотцы, водолазы, эсминец, самолет. Приезжали следователи, но и они никаких следов не нашли. Так и сообщили ему днем, когда он ходил с женой в Соколиный. И только, как грозное предвестие, стояло перед ним воспоминание о двух погибших в предыдущие ночи жителях острова.

«Где ж Марко, сынок любимый? Какой мальчик был!».

Смотритель терялся в догадках. Он уже не надеялся когда-нибудь увидеть сына. Он не мог без боли подумать о комнате в маленьком домике. Там в таком же оцепенении сидела мать Марка и не отрываясь смотрела в одну точку. Ей казалось — вот-вот откроется дверь и войдет ее мальчик, с веселым смехом расскажет о последнем рейсе «Колумба», о трусе Андрие и отважном Стахе, бросит несколько шутливых слов и она поцелует его. По щекам неудержимо текли слезы, но она их не замечала. Сидела на скамье у стола и не сводила глаз с двери.

На постели, полуодетый, спал Грицко. Теперь его взяли домой, и каждый раз, когда вечером родители возвращались из Соколиного и не отвечали на вопросы о Марке, мальчик заливался слезами. Тогда дед Махтей брал его за руку и утешал до тех пор, пока ребенок не засыпал.

Сейчас деда в комнате не было. Он вышел из дому, чтобы побыть наедине со своими мыслями, не видеть страданий дочери. Он знал — уговорами ей не помочь.

Дед выстоял всю грозу под дождем, в старом рыбачьем плаще, с непокрытой головой. Он вспоминал свою трудную жизнь, которая почти вся прошла на воде. Вспомнил палубы многих парусников и пароходов. Все они знали его походку, испытали силу его рук, вооруженных шваброй.

Бесчисленное множество судов изучил он, работая на них матросом, рулевым, кочегаром. Никогда он не мечтал закончить свою старость на родном Лебедином острове. Почти все его многочисленные товарищи распрощались с жизнью в море, и никто не мог сказать, где их могилы. Но когда судьба занесла его пенсионером сюда, на маяк, он очень привязался к своим внукам, и они скрашивали его старость.

Старик медленно прохаживался по берегу, слушая, как в непроглядной тьме гудит прибой, и старческие губы шептали проклятия неизвестным убийцам. Старый матрос не умел плакать. И теперь за все три дня ни одна слезинка не блеснула на его глазах. Жестокая морская жизнь научила Махтея сдерживать слезы. Но сердце его разрывалось от тоски.

Старик все ходил и ходил, по временам встряхивая мокрыми волосами, потом останавливался, опирался на палку и сверлил глазами темноту. Когда прошла гроза и перестали вспыхивать зарницы, дед стоял недалеко от того места, где в прибой Марко не раз проскакивал на «Альбатросе». Дед с тоской вспоминал внука…

И вдруг поблизости как будто раздался стон. Старый моряк встрепенулся и прислушался, стараясь разобрать в шуме прибоя звук голоса. Стон повторился. Дед наклонился над берегом и увидел, как при свете звезд что-то темное выползало на берег. Стон повторился, и старик разобрал, что это был человеческий голос.

Из моря, теряя последние силы, выползал человек. Набежала волна, залила побережье и покрыла пловца, а когда отбежала, неизвестный очутился уже дальше от берега, чем был до этого. Дед Махтей опустил на землю свою палку и бросился навстречу новому валу воды, который мог зарыть неизвестного в песок, побить мелкими камнями и унести обратно в море…

Отвага старика спасла неизвестного. Моряк опередил вал прибоя и схватил человека, лежавшего на песке. На этот раз вода покрыла обоих, но старик удержался: когда волна отошла, он остался на том же месте, быстро вытащил тело на берег и понес к дому. Ноша была очень легка. Пронеся ее с сотню шагов, старик не чувствовал утомления и, казалось, мог идти с ней до самого Соколиного.

Когда дед вошел в дом, дочь вскочила со своего места и бросилась к нему, словно надеясь увидать на его руках своего сына. Но на руках у деда лежал не Марко, а неизвестный окровавленный подросток. Женщина поняла, что случилось несчастье, и склонилась над спасенным с материнской нежностью.

— Это девочка, — произнесла она.

Неизвестная раскрыла глаза, посмотрела вокруг ничего не понимающим взглядом и снова опустила веки. Ее раздели и положили на постель, растерли и одели в платье, которое несколько лет назад принадлежало Марку, а теперь ждало, пока подрастет Грицко.

Ни женщина, ни старик не могли узнать девочку. Может быть, она была из Соколиного? Всех детей и подростков оттуда они не знали. А может быть, это была и совсем чужая девочка, с какой-нибудь погибшей в море шаланды.

В это время проснулся Грицко. Первое, что он увидел, были фигуры матери и деда, склоненные над кроватью, где лежал кто-то в мальчишеской одежде.

— Марко! — вскрикнул мальчик, вскочил и подбежал к постели.

Но это был не Марко, а девочка. Грицко внимательно посмотрел на ее лицо.

— Зоря Находка! — проговорил он, широко раскрывая глаза. — А где Марко?

Женщина и старик, пораженные, посмотрели на мальчика. Так это Зоря Находка, погибшая вместе с Марком и Людой!

Махтей никогда не видел Зорю, а дочь его Валентина видела ее только несколько лет назад. Но оба сразу поверили Грицку. Мальчик, бывая в Соколином, знал там всех.

Принялись согревать девочке ноги, давали нюхать нашатырь, клали теплые компрессы на голову. И вот девочка, раскрыв глаза, уже не закрыла их. Испуганно и вопросительно она смотрела на склоненные над ней лица.

— Зоря, где Марко? — спросил старик.

Девочка с трудом повернулась на бок и узнала Грицка.

Значит, она в безопасности.

— Скорее догоняйте «Колумб», скорее спасайте их! — шептала Зоря.

Эти слова сперва казались ее слушателям бредом, но девочка из последних сил приподняла голову над подушкой и заговорила:

— Вчера вечером пираты захватили «Колумб», убили дядьку Стаха и Андрия… Там остались Левко и Марко. Я спаслась и едва доплыла до берега… Их надо догнать!..

Значит, Марко жив, но в опасности! Трое людей умоляюще смотрели на девочку, ожидая, что еще она скажет…