Шхуна «Колумб».

НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЛАИНИ. (Жизнь и творчество). I.

…Ночью со ступеньки вагона, переполненного красноармейцами, сорвался мальчик. Поезд мчался полным ходом да еще под уклон, и парнишку отбросило метров на десять.

Когда железнодорожники нашли его, он был без сознания. В котомке мальчика лежали буханка хлеба, кусочек сала, щепотка соли, ножик. А в боковом кармане коротенькой курточки — листовки, призывавшие на борьбу против Врангеля. Мальчик убежал из дому и ехал на фронт сражаться с белогвардейцами.

Это был Николай Трублаини.

Он родился 25 апреля 1907 года в селе Ольшанка Винницкой области. Отец его служил на лесоразработках, мать была сельской учительницей. Учился Николай в Немировской гимназии. Оттуда-то он и отправился на фронт бить Врангеля. Побывать на фронте не удалось — сорвавшись с поезда, мальчик сломал ногу.

Вскоре Николай пришел к заключению, что бороться за счастье народа, за Советскую власть можно и на трудовом фронте.

Он организует в селе избу-читальню и несколько лет работает избачом; он же руководит и сельской самодеятельностью. В родном селе Трублаини первым вступает в комсомол и становится организатором комсомольской ячейки.

В свободное от работы время Николай упорно учится. Юноша увлекается литературой, перечитывает все, что попадает в библиотеку-читальню. Пробует писать сам. Первые пробы его пера — это корреспонденции о победах социалистического строительства на селе. Свои селькоровские письма он шлет в областную и республиканскую газеты.

Заветная мечта юноши — стать журналистом. В 1925 году Трублаини приезжает в Харьков на курсы журналистики. Успешно закончив учебу, он поступает в республиканскую газету «Висти» и работает сначала сотрудником отдела информации, а затем спецкором.

Трудится он неутомимо, дни и ночи. Пишет очерки о творческих буднях большого города, о вдохновенном труде рабочих на заводах и фабриках, об ученых, о достижениях в научных учреждениях и лабораториях…

Юноша мечтает о путешествиях. Энергичный и пытливый, он рвется в широкий мир, чтобы все увидеть и глубоко познать.

Первое свое путешествие Николай Петрович совершил в 1928 году. Он побывал во Владивостоке, а через год на ледоколе «Литке» отправился в Арктику, на остров Врангеля.

Это было необычайное путешествие. Вся страна следила тогда за рейсом «Литке», которому предстояло подойти к острову, окруженному непроходимым торосистым льдом.

Николай Петрович рассчитывал поехать в эту экспедицию спецкором от газеты «Висти». Но спецкоров от различных газет набралось семь человек, а в экипаж ледокола можно было взять только одного. Решено было, что поедет корреспондент газеты «Известия».

Между тем судно готовилось к отплытию. Прошла неделя, другая. Корреспонденты, которым не удалось стать участниками экспедиции, разъехались. Думали, что и Николай Трублаини, молодой упрямый парень, особенно горячо добивавшийся, чтобы его взяли на «Литке», тоже вернулся домой. Но ошиблись: его встретили в порту среди грузчиков и кочегаров.

— Что вы здесь делаете? — обратился к юноше удивленный радист ледокола.

— Квалифицируюсь, — лукаво улыбнулся Николай Петрович и рассказал, что посещает курсы кочегаров, одновременно учится грузить и готовить: он узнал, что на «Литке» есть нужда в кочегаре и дневальном, и собирается предложить свои услуги.

И Трублаини добился своего. Его зачислили в экипаж «Литке» котельным дневальным. Надо было обслужить сорок человек. Подавать завтрак, обед, ужин, мыть посуду, убирать в кубриках, в столовой, в вестибюле, в бане… Он вставал в шесть утра, трудился весь день и еще успевал заглянуть в штурманскую рубку, исписать несколько страниц дневника, послать радиограмму в редакцию газеты…

Работа была нелегкая. Без привычки не каждый с нею справится, но любознательного и упорного Николая Петровича не пугали никакие трудности,

Когда «Литке» вернулся из своего героического рейса, Трублаини был награжден именной медалью. Об этом путешествии он написал впоследствии интересные книги: «В Арктику через тропики», «Человек спешит на Север».

Героическая борьба за освоение Советской Арктики увлекла Трублаини, и в период 1930–1933 годов он принял участие еще в нескольких полярных экспедициях на ледоколах «Сибиряков» и «Русанов».

В это же время Николай Петрович пишет книги для юных читателей. За три года (1932–1934) Трублаини написал более десяти книг о героических подвигах советских людей и победах над природой, о братском единении народов нашей страны, вдохновляемых величественными идеями социалистического строительства. Центральная тема его произведений — героическое освоение Арктики.

II.

…Маленькая девочка прижалась к единственной на ледоколе женщине — корреспонденту центральной газеты. Девочка была чукчанка. Ледокол «Литке» брал уголь, и чукчи, заехав в гости к советским морякам, оставили девочку погостить, а сами отправились охотиться. Тем временем начался шторм. О крутые берега со страшной силой разбивались волны. Ледокол удалился километров на пятнадцать от чукотского стойбища, в бухту. Но как быть с девочкой? Ее надо было отвезти домой на рассвете: ведь ледоколу предстояло идти дальше, в море.

Море окутывал густой туман. Ветер поднимал гигантские волны… Кто же отважится в такую грозовую, неспокойную ночь отвезти девочку на моторной лодке?

Стройный молодой моряк взял на руки дрожащую девочку, приласкал ее и сказал:

— Не бойся, я отвезу тебя к маме.

…Лодку то подбрасывало вверх, то швыряло вниз. В лицо летели холодные соленые брызги. Моряк надел спасательный пояс. Море и ветер гудели и ревели. С огромными трудностями после четырех часов борьбы со стихией лодка приблизилась к берегу. Но здесь было еще опаснее. Малейшая неосторожность — и волны выбросили бы лодку на скалы… А девочка спокойно спала на руках моряка. Проснулась она, только когда моряк передавал ее из рук в руки родителям.

Со слезами на глазах чукчи благодарили моряка:

— Ты спаситель нашей дочери. Скажи нам свое имя. До смерти будем вспоминать твою доброту.

— Это было для меня радостью, а не испытанием, — ответил моряк. — Я люблю таких, — он показал на девочку, — черноголовых… А хотите, давайте познакомимся. — И он подал руку: — Николай Трублаини…

Он очень любил детей и дружил с ними еще до того, как начал для них писать. А с тех пор, как окончательно избрал профессию детского писателя, изо дня в день был окружен детьми, жил их интересами.

У себя в кабинете он устроил уголок «новостей дня». Это были своеобразно иллюстрированные «Последние известия». На географических картах, морских лоциях он отмечал новостройки социалистической индустрии, открытия в далекой Арктике, рейсы ледоколов, воздушных кораблей… И все это он делал для своих многочисленных юных друзей, ежедневно навещавших его.

С юношеским пылом работал Николай Петрович в Харьковском Дворце пионеров. Начало работы Дворца пионеров совпало с замечательными подвигами челюскинцев и их героических спасителей — полярных пилотов. Особенно увлекалась подвигами советских полярников молодежь.

Писатель и воспитатель, опытный полярник, Николай Петрович организовал при Дворце пионеров Клуб юных исследователей Арктики. Членами его были лучшие школьники города. Из них Трублаини хотел воспитать юных исследователей, будущих полярников, авиаконструкторов, естествоиспытателей, гидрологов, штурманов, капитанов… Николай Петрович был избран капитаном клуба. Со многими знакомыми полярниками он установил связь, завел переписку с зимовщиками многих полярных станций. Радиограммы от полярников — какая это была радость!

В дальнейшем Николай Петрович решил организовать для детей настоящую полярную экспедицию по маршруту Москва — Ленинград и дальше, за Полярный круг, до Мурманска. Экспедиции предшествовала большая, интересная подготовка.

Работали кружки геофизиков, метеорологов, штурманов, связистов, авиаторов, зоологов геологов. Дети изучали гидрологию, историю мореплавания, земной магнетизм, морские карты, строили модели шхун, ледоколов.

Наконец, в зимние каникулы, поездка состоялась. Николай Петрович добился отдельного вагона и превратил его в «ледокол», оборудованный приборами, барометрами, компасами, географическими картами, штурманской рубкой. В путешествии приняли участие двадцать шесть лучших учеников, членов клуба.

Это были незабываемые дни. Ежедневно Николай Петрович радовал детей новинками и сюрпризами: в Москве и Ленинграде он познакомил ребят с героическими зимовщиками полярных станций, капитанами ледоколов; в Кировске Николай Петрович организовал экскурсию в апатитовые шахты; в Мурманске — прогулку в порт, посещение музеев, катание на ледоколе «Садко».

И в заключение, уже в Харькове, сделал еще один подарок: сообщил ребятам, что, еще будучи в Ленинграде, он условился с капитанами ледоколов «Малыгин» и «Сибиряков»: каждый из них в один из своих рейсов примет на борт нескольких школьников — активнейших членов клуба и тех, кто будет учиться только на «отлично».

Так закончилось это путешествие.

Еще через год Николай Трублаини организует новое путешествие с детьми — на ледоколе «Сибиряков» вокруг Шпицбергена. Затем путешествует с детьми по Крыму, по Кавказу.

Вот как вспоминает один из участников этих путешествий те далекие дни.

«В 1936 году мы вместе с Николаем Петровичем жили под Москвой среди коллектива, занятого подготовкой к арктической экспедиции. Мы жили в настоящих «полярных» условиях: регулярно проводили наблюдения, сами обслуживали свое хозяйство, сами варили пищу. Жили так, словно были совершенно одни посреди бескрайного снежного поля. Хорошо мы тогда закалились и научились многому.

…Мы выросли. Жизнь разбросала в разные концы бывших «юных исследователей Арктики». Но каждый из нас навсегда сохранил в сердце самые теплые воспоминания о чудесном писателе и друге школьников — Николае Петровиче Трублаини…».

Крепкая, искренняя дружба с детьми дала возможность Николаю Петровичу изучить характеры своих юных друзей, их привязанности, интересы, психологию. В повседневной жизни ребят — в их дружбе, учебе, коллективном труде — писатель видел рождение нового человека социалистического общества. Лучшие черты этого человека нашли свое воплощение в положительных героях двух последних повестей Трублаини. Ванда («Путешественники»), Марко и Люда («Шхуна «Колумб») — это мужественные молодые герои, беззаветно честные советские патриоты, для которых личное счастье — в служении Родине. Они талантливы, находчивы, бесстрашны; словом, они — советские школьники.

Большинство произведений Трублаини написано в приключенческом жанре. Но приключения у Трублаини не самоцель, а лишь способ изложить события в увлекательной, острой форме. События — это наша действительность, герои — советские люди, поставившие себе целью подчинить интересам народа суровую Арктику, заставить плодоносить пустыни, преобразовать нашу страну в цветущий сад и неприступную для врата крепость.

Повесть Трублаини «Шхуна «Колумб» посвящена обороне Родины, героической борьбе советской молодежи против шпионов и диверсантов, засылаемых из-за границы.

III.

Николай Трублаини горячо любил советскую Родину, он трогательно заботился о счастье ее юного поколения.

Великая Отечественная война оборвала мечты, труд, замыслы писателя-патриота.

В первый же день войны Николай Петрович подал в партийную организацию заявление о своем желании идти на фронт. Он просил об этом в военном отделе обкома партии, в военкомате. А пока разрешался вопрос, копал бомбоубежища для детей и женщин, проводил занятия с группами противовоздушной и химической обороны, писал очерки и рассказы о патриотизме советских людей.

20 сентября Николай Трублаини выехал добровольцем на фронт. 3 октября он прибыл на передовую линию, в дивизию, ведущую арьергардные бои с противником в Северной Таврии. Еще в штатском платье (ему не успели выдать обмундирование), он, не (обращая внимания на сильный обстрел, пошел в роту, на участке которой в тот день велись жестокие бои.

Бой был в разгаре. Фашисты предприняли одну из своих ночных атак. Все вокруг грохотало и пылало. Второй номер пулемета, возле которого остановился Трублаини, только что был ранен. Бойца оттащили, и Николай Петрович стал на его место.

Бой длился еще полчаса. Писатель ловко подавал ленту. Принес воды и охладил пулемет. За эти полчаса он так подружился с пулеметчиком, что пришлось долго уговаривать Николая Петровича уйти с поля боя. Было уже за полночь, а он все еще переползал из окопа в окоп, знакомясь с бойцами.

На рассвете за ним заехала машина редакции.

Машина продвигалась вместе с колонной полка, отходившего на новые позиции. Фашисты разведали о движении колонны. Налетели тяжелые бомбардировщики. Две бомбы упали вблизи группы, с которой был писатель. А когда дым и пыль рассеялись, бойцы увидели Николая Трублаини, лежавшего ничком шагах в пяти от машины.

Он упал на пыльную зелень совхозного баштана, на поле, исковерканное разрывами вражеских снарядов, и уже не мог встать со своей родной, любимой земли. А когда подошли бойцы, чтобы оказать ему помощь, он тихо и виновато усмехнулся и, помолчав, сказал:

— Вы не беспокойтесь, делайте свое, — и посмотрел туда, откуда наступали гитлеровские орды.

Ранение оказалось смертельным, и на другой день Николая Петровича не стало.

Трублаини умер смертью воина, отдав свою жизнь за советскую Родину.

* * *

Год 1907 — год рождения Николая Трублаини. Год 1941 — год его смерти. Как мало он прожил!

Год 1931 — дата выхода в свет его первой книги «Человек спешит на Север». Год 1941 — дата выхода в свет его последней книжки «Жизнь за Родину». Как немного пришлось ему творчески поработать!

Но как много сделал он!

За десять лет творческого труда — свыше тридцати книг объемом более двухсот печатных листов.

Как много он мог еще сделать, этот человек необычайной моральной чистоты, высокого мужества, чудесный друг и воспитатель нашей молодежи, писатель, чья жизнь и деятельность навсегда будут образцом для советского человека.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава I. НЕЗНАКОМКА С ЗОНТИКОМ.

Марко задержался на маяке и теперь жалел об этом. Юноша спешил как только мог. Черные тучи обложили небо; большие волны прибоя с ритмичным шумом катились на берег; в воздухе царило то особенное спокойствие, по которому люди узнают о приближении грозы. Вот-вот нарушат его порывы ветра и на землю упадут первые тяжелые капли — предвестники летнего ливня.

До Соколиного оставалось километра полтора. Едва заметная в траве тропинка начиналась у моря и вела через луга прямо к рыбацкому выселку.

Марко, юнга со шхуны «Колумб», ходил сегодня домой, на маяк, где его отец работал смотрителем. Утром шхуна пришла в бухту Лебединого острова за рыбой, которую она доставляла в ближайший порт, на консервный завод. Оказалось, что у рыбаков Соколиного выселка лов накануне прошел неудачно: рыбы было очень мало. Шкипер решил задержаться в бухте на сутки, прочистить мотор, а потом, забрав двухдневный улов, выйти в порт. Воспользовавшись неожиданной остановкой на своем острове, юнга отпросился у шкипера на несколько часов домой, на маяк. Гостил он недолго. Заметив, что на небе собираются дождевые тучи, он заспешил на судно. И все же дома его задержали: специально для него приготовили вкусный обед и пирожки с мясом. Он и теперь нес с собой тяжелую корзинку пирожков, переданных матерью для команды «Колумба».

На бегу юнга вглядывался в фигуру, маячавшую впереди, стараясь угадать, кто бы это мог быть. Семнадцать лет он прожил на своем маленьком острове и мог распознать каждого из немногих жителей за километр. Но вот сейчас он догонял человека, которого видел впервые. Это была девушка. Она почему-то часто останавливалась и наклонялась: наверно, рвала цветы. В руке у нее была палочка.

Наконец порыв ветра волной пробежал по траве, по зеленой стене камыша над небольшим болотцем, поднял и понес какую-то сухую ветку — начиналась буря. Море сразу покрылось белыми барашками.

Ветер дул Марку в спину и облегчал ему путь. Юнга догонял незнакомку с палочкой. Его разбирало любопытство: кто она и что делает на их острове? Когда до нее оставалось не больше полусотни шагов, молния прорезала небо, а через миг раздался внезапный раскат грома и на землю упали первые тяжелые капли. Незнакомка остановилась, подняла вверх свою палочку, и над нею, как парашют, распустился зонтик. Марко поравнялся с девушкой и увидел, что она была приблизительно его лет. Незнакомка крепко сжимала ручку зонтика, а ветер надувал его и вырывал из рук. Девушка, по-видимому, была горожанкой: на ней было синее платье с короткими рукавами, сандалии, белый берет. Впрочем, Марку некогда было рассматривать незнакомку, и если бы через пять минут его спросили, блондинка она или брюнетка, он, вероятно, не смог бы ответить. Убедившись, что перед ним не островитянка, юнга крикнул:

— Скорее! Скорее — пока ров у выселка не залило водой, а то не перейдете!

Они пошли рядом.

Маленький ров под Соколиным во время ливня превращался обычно в бурную речку, и тогда перебраться через него было невозможно.

В этих случаях люди возвращались на маяк и ждали, пока дождь прекратится и вода спадет, или с большим риском добирались до выселка морем, на лодке.

Полил частый дождь и серой завесой закрыл рыбацкий поселок, до которого оставалось не больше десяти минут ходьбы. Девушка приблизилась к Марку и накрыла его зонтиком.

— Идем вместе! — крикнула она.

Порывы ветра рвали зонтик из рук, он мешал идти быстро, но зато немного защищал от дождя. Шагая рядом с незнакомой девушкой, Марко думал, что все равно он вымокнет, и с зонтиком и без него, и, наверно, прядется забежать к какому-нибудь рыбаку просушиться — ведь на «Колумбе» только одна маленькая рубка.

Ноги путались в мокрой траве, подчас доходившей до колен, идти было трудно. Наконец добрались до рва. Маленький ручеек, уже бежавший по дну рва, увеличивался на глазах. Глубиною ров был не более полуметра. Вода почти покрывала несколько больших камней, служивших мостом через ров. Марко знал: опоздай они на десять — пятнадцать минут — перейти здесь было бы уже невозможно. Юноша вошел в воду и протянул спутнице руку. Она посмотрела на него удивленно и даже сердито:

— Что это вы в воду полезли? Я бы одна…

Но он, не дав ей докончить, крикнул:

— Переходите скорей!

Как только они перешли, вода покрыла камни.

Дождь не утихал. Теперь до крайней хаты Соколиного выселка оставалось шагов сто. Через полторы — две минуты Марко и незнакомка вошли в улицу, пересеченную лужами.

— Вы куда? — спросила девушка.

— Мне к пристани.

— Хорошо, я вас провожу. Это мне почти по дороге.

Прошли улицу, завернули за угол и приблизились к берегу. Бухта была относительно спокойна, только пенились мелкие волны. «Колумб» покачивался на якоре недалеко от берега. Волны ударялись о маленькую деревянную пристань и шаловливо выбегали на песок, почти достигая шаланд и каюков[1], вытащенных на берег рыбаками.

Когда поравнялись с домиком рыбака Тимофия Бойчука, Марко поблагодарил свою спутницу и попрощался. Она ответила:

— Не за что. Пока!

Марко открыл калитку и, не обращая внимания на дождь, стоял и глядел вслед незнакомке. Пройдя соседний дом, она обернулась. Марко смутился и юркнул за ворота.

Его разбирало любопытство — хотелось посмотреть, куда пошла незнакомка, — но он, уже не останавливаясь и не оглядываясь, прошел прямо к двери, вытер ноги о каменные ступеньки и вошел в сени. Из комнаты доносились знакомые голоса. У Бойчука часто собирались соседи-рыбаки. Его домик был ближайшим к морю; два окна выходили на берег, и оттуда удобно было наблюдать в непогоду за шаландами и лодками.

Марко вошел в комнату, поздоровался и попросил разрешения обсушиться. Хозяин тотчас же провел его в кухоньку. В печи пылал огонь. Греясь, юнга услышал, как один из рыбаков говорил:

— В этом песке вся и сила. Из-за этого песка он и приехал сюда вместе с дочкой на целое лето…

Глава II. НА «КОЛУМБЕ».

Шхуна «Колумб» принадлежала Рыбтресту. Это было небольшое, но вместительное судно. Оно ходило под мотором со скоростью пять — шесть миль в час, а под парусами, при попутном ветре, — в полтора раза быстрее. Иногда «Колумб» посылали в море на лов, но чаще всего он перевозил рыбу, сети и различную снасть. Последнее время «Колумб» регулярно обходил рыбачьи артели, забирал у них рыбу и доставлял ее на консервный завод Рыбтреста, находившийся миль за двадцать пять от Лебединого острова, в предместье курортного городка.

Никто не знал, когда и где построена эта шхуна. Еще в гражданскую войну ее однажды прибило к берегу, полузатопленную, с обломанной мачтой и поврежденным бортом, без руля (мотора тогда на ней не было). На борту сохранилась надпись: «Колумбъ».

Несколько недель шхуну никто не трогал. Потом рыбак Стах Очерет уговорил товарищей вытащить ее на береговой песок и обложить киль камнями. Года на два шхуна стала пристанищем рыбацких детей, которые охотно играли около нее и в летние дни укрывались под ее бортами от жары. Только на третий год тот же Стах Очерет пришел в сельсовет и предложил починить шхуну. Судно отремонтировали, установили на нем новую мачту, исправили руль, привели в порядок маленькую рубку и сбили в конце надписи «Колумбъ» твердый знак.

Стаха Очерета назначили шкипером «Колумба», и с тех пор он не разлучался со шхуной. Позднее «Колумб» передали Рыбтресту. На судно поставили мотор. Впрочем, Очерет всегда отдавал предпочтение парусам, а мотором пользовался лишь в тех случаях, когда паруса повисали на мачте недвижимо или ветер дул прямо в лоб.

Команда на «Колумбе» была невелика. Кроме шкипера, в ее состав входили моторист, матрос-рулевой и юнга. Все они были жителями Соколиного выселка на Лебедином острове. Мотористом на шхуне работал молодой рыбак Левко Ступак, недавно окончивший курсы. Стах Очерет шутя называл его «механиком», так же как юнгу Марка — «главным коком», рулевого Андрия Камбалу — «боцманом», а шхуну — «боевым кораблем».

В тот день, когда ливень захватил Марка в поле, на борту шхуны были только Левко и Андрий. Первый чистил мотор, а второй чинил парус. Как только начался дождь, оба укрылись в рубке. Там было так тесно, что спать одновременно могли только двое. В непогоду, когда шхуна стояла у причала или на якоре, команда с трудом помещалась в рубке, прячась от ветра и дождя.

Ливень длился почти час. Когда он утих, к шхуне подошли один за другим два каюка. В первом сидели Марко и Тимофий Бойчук, во втором — шкипер Стах Очерет.

После дождя вода в бухте замутилась. Дождевые потоки вынесли с острова в море береговой ил. Грязные волны непрестанно подкидывали шхуну, но привыкшие к качке рыбаки не замечали этого. Внутри шхуны все промокло, на дне набралось немало дождевой воды, и юнгу немедленно поставили выливать ее. Он работал старательно, быстро, черпая воду ведерком и выливая ее за борт. Спешил, так как должен был еще готовить ужин. Сегодня к макаронам с брынзой и к чаю он собирался добавить присланные матерью пирожки. Это будет хорошая передышка от рыбы, которую они ели изо дня в день за завтраком, обедом и ужином.

Почти вслед за Марком и Бойчуком на шхуну поднялся Очерет. Он привязал к корме лодку и поздоровался с командой по своему обычаю:

— Тихой погоды, богатого улова!

Потом он спросил про мотор. Оказалось, что Левко еще не закончил ремонта — работы осталось на два — три часа, — но до завтра он легко управится.

— Сегодня, ребята, сегодня уходим! — заявил шкипер.

Неожиданное изменение планов удивило команду шхуны.

— Мы же сегодня собирались дома ночевать! — заметил Андрий.

— Где ж ты рыбы наловил? — с усмешкой спросил Бойчук.

— Есть новый груз, — ответил шкипер. — А рыбу, хоть и мало, заберем. Завтра под вечер к вам наведаемся, лишь бы новой наловили.

— А какой груз, дядько Стах? — поинтересовался моторист.

— Две бочки песку.

— Нет, серьезно…

— Я, парень, не шучу. Сейчас подойдем к пристани и возьмем две бочки песку. Надо немедленно доставить их в порт.

Все, за исключением Бойчука, удивленно смотрели на своего шкипера. Бойчук же с видом, означавшим, что он догадался, в чем дело, одобрительно кивнул головой.

— Что ж это за песок и зачем он понадобился? — спросил Андрий. — Неужто в порту своего песка нет?

Глава III. ЮНГА.

На нашем южном море очень мало островов. Вдоль юго-западного побережья их наберется самое большее десятка два. Все это маленькие песчаные, иногда болотистые, поросшие травами, камышом или кустами клочки земли, отрезанные от суши неширокими протоками. К этим островам принадлежал и Лебединый. Он шел параллельно берегу на протяжении километров тридцати, но в самом широком месте имел в поперечнике не больше четырех километров. Восточная сторона поросла густыми камышами и невысокими деревьями. Там гнездилось множество чаек, мартынов и бакланов. Всем этим невероятно прожорливым рыболовам рыбаки Соколиного выселка желали всякого лиха. Поблизости от этих птичьих жилищ часто попадались лисьи норы, уходившие глубоко под землю. Лисиц здесь было много, и чувствовали они себя достаточно безопасно: в рыбачьи селения наведывались только изредка, зимою, а большую часть года существовали за счет птичьего населения восточной части острова. Охотой рыбаки почти не занимались, так что и звери и птицы жили на острове привольно.

Остров назывался Лебединым потому, что осенью и весной его навещали тысячи, а в некоторые годы и десятки тысяч лебедей, останавливаясь здесь во время своих перелетов с севера на юг и с юга на север. Рассказывали, что большие стаи лебедей жили когда-то на острове, но затем их частью перебили, частью распугали. Впрочем, тех времен уже никто не помнил.

В центре острова, над просторной глубокой бухтой, расположилось четыре десятка рыбачьих домиков. Бухта называлась Соколиной, выселок — тоже.

Кроме выселка, на острове находилось еще два жилища: дом инспектора рыбного надзора Якова Ковальчука, что стоял приблизительно километрах в двух на восток от выселка, и маяк на западном краю острова. От маяка в море тянулась песчаная коса, которая заканчивалась длинной грядой подводных камней. Собственно, из-за этих камней здесь и был поставлен маленький маяк.

В темные ночи огонек маяка виднелся за десять — двенадцать миль; когда же округу окутывал туман, на маяке ревела сирена, звук которой долетал до самого Соколиного выселка.

В солнечные дни с моря издалека видно было белую башню и такой же белый, чистенький домик, прилепившийся к ней. В этом домике жил с семьей смотритель маяка Дмитро Пилипович Завирюха. Там же родился у него сын Марко, средний в семье. Его старшая сестра, Мария, вышла замуж за рыбака и уже три года жила в Соколином. На маяке остались родители Марка, старый дед Махтей — отец матери, да восьмилетний брат Грицко.

Учился Марко в школе в Соколином.

Пятнадцати лет он впервые оставил остров. Он поехал в село Зеленый Камень, расположенное на материке, километров за двенадцать от Соколиного, и там сдал экзамены за седьмой класс. По окончании школы, посоветовавшись с отцом, мальчик решил наняться юнгой на какую-нибудь шхуну, поплавать год — два, а потом, приобретя опыт, поступить в морской или рыболовный техникум.

В это время прежний юнга с «Колумба» перешел на океанский пароход, и Стах Очерет охотно согласился принять к себе Марка. В обязанности юноши входило готовить пищу для команды и рыбаков, когда они бывали на шхуне, поддерживать чистоту, помогать, если потребуется, рулевому и мотористу и выполнять мелкие поручения шкипера. Юнга был на шхуне самым грамотным, и потому на него возложили ведение всевозможных записей. Сам Очерет очень неохотно брался за карандаш, доверяя больше своей памяти и расчетам в уме.

Марко работал на «Колумбе» второй год. Теперь он редко бывал на острове: навещал на шхуне соседние рыбачьи артели, ближние пристани и частенько гостил в порту небольшого курортного городка Лузаны. За это время юнга крепко подружился с остальной командой и стал любимцем маленькой семьи моряков. В случае необходимости он мог заменить рулевого или моториста, в плавании умел ориентироваться по компасу, звездам и берегам, самостоятельно ставил паруса и вел шхуну в нужном направлении при любом ветре, знал, где какие сети и на какую рыбу надо ставить. Он был осторожен, но не боялся ветра и волн.

Несколько раз команду шхуны захватывал в море сильный шторм. Однажды ветер порвал паруса, кончилось горючее, мотор перестал работать, и шхуну начали заливать высокие волны. Шхуну поставили против волн, и так держались два дня. А когда шторм стал утихать и ветер переменился, подняли кливер и потихоньку доплыли до своего острова.

Во время шторма Очерет следил за юнгой и ни разу не заметил на его лице и тени страха. Он оценил мужество Марка, хотя ничего не сказал ему.

Скоро Марку предстояло ехать в большой город и сдавать испытания в морской техникум. Ему оставалось плавать на «Колумбе» три — четыре месяца. На шхуне об этом не говорили, а те, у кого являлась эта мысль, отгоняли ее прочь. Не хотелось думать, что придется искать нового юнгу.

Глава IV. ТОРИАНИТОВЫЙ ПЕСОК.

«Колумб» подтянули к пристани, где уже находились бочки с песком, о которых говорил своей команде шкипер. У бочек стоял высокий пожилой человек. Теперь команда уже знала, что это дальний родственник Стаха Очерета. Много лет назад он оставил Лебединый остров и с тех пор сюда не возвращался.

Теперь, как рассказал шкипер своим товарищам, его родственник стал профессором. На этих днях, пока «Колумб» ходил в плавание вдоль побережья, профессор Андрей Гордеевич Ананьев приехал в Соколиный, чтобы провести здесь свой летний отпуск. Гуляя по острову, он заинтересовался песчаной горой вблизи выселка. Профессор внимательно изучал этот песок, потом набрал его две бочки и теперь спешил отправить в город для более тщательного исследования. Шкипер кратко рассказал об этом своим товарищам и добавил, что профессор поедет вместе с ними.

Шхуна причалила, и на нее вкатили бочки с песком.

В это время к профессору подошла девушка. Несмотря на вечерние сумерки, Марко узнал в ней свою спутницу. Она пришла в плаще, на ногах у нее были резиновые боты, а в руках — чемодан и сумка.

«Дочка его», — подумал юнга. Выяснилось, что профессор едет вместе с дочерью в Лузаны. Когда девушка взошла на шхуну, Марко растерялся, спрятался за рубку и занялся стряпней. Надо было торопиться с ужином.

Ввиду присутствия на шхуне пассажиров юнга решил прибавить к ужину еще уху из кефали. Это было любимое блюдо рыбаков. Марку хотелось проявить свои кулинарные таланты во всем блеске. Поставив греть котел с водой, он принялся чистить рыбу. Неожиданно рядом появилась пассажирка.

— О, у вас тут настоящая кухня! — удивленно проговорила она.

— Камбуз! — ответил Марко, не поднимая головы и тщательно выскребая ножом рыбу, так что чешуя брызгами разлеталась во все стороны.

— Вы тоже употребляете корабельные термины? Я думала, на рыбачьих лодках их не знают.

Марко поднял голову и обиженно взглянул на девушку.

— Это вы про «Колумб»? Мы шхуна, а не лодка! — гордо заявил он.

Девушка узнала юношу, с которым несколько часов назад шла под дождем.

— Это вы? — радостно спросила она. — Мы сегодня встречались с вами.

Марко покраснел, но в сумерках этого не было видно.

— Так давайте познакомимся! — предложила девушка. — Меня зовут Люда.

— А меня — Марко Завирюха.

— Я не назвала своей фамилии, но вы, вероятно, ее знаете: Ананьева.

Люда предложила Марку свою помощь. Он сначала отказывался, но потом согласился и дал ей длинный нож и старый мешок вместо фартука. Она чистила рыбу лучше и быстрее Марка. Говорили они мало, но девушка сообщила, что знает, как готовят рыбу в масле, рыбу с подливкой, отварную с картошкой, рыбу маринованную, фаршированную, рыбные котлеты и еще пять или шесть рыбных блюд. Кроме того, она умела делать шашлыки и чебуреки. Этому научил ее отец, который очень любит эти кушанья.

Приготовление макарон и ухи окончательно перешло в руки Люды. Марко лишь исполнял ее приказания.

Пока они хлопотали в камбузе, шхуна отошла от берега. Стах сам стал у руля. Искусно маневрируя, он вывел «Колумб» под одним кливером из бухты в море. Потом матрос поднял парус, и шхуна легко поплыла на восток, покачиваясь на волнах. Ветер дул легкий; казалось, что он вот-вот утихнет. Левко возился с мотором, обещая не позднее чем через полтора часа закончить ремонт.

Вызвездило, и Стах повел «Колумб», руководствуясь звездами и маяком, огонек которого то загорался, то гас, давая две длинные и три короткие вспышки с равными промежутками.

Профессор, осторожно обойдя рубку, остановился около дочери и юнги. Он спросил Марка, давно ли тот плавает на «Колумбе», где еще плавал, кто он и откуда. Узнав, что юнга — сын смотрителя маяка с Лебединого острова, Ананьев очень обрадовался. Он знал отца Марка и даже когда-то дружил с ним. Правда, это было очень давно — в последний раз они встречались лет двадцать назад, — но все же вспоминать эту встречу профессору было приятно.

Марко полюбопытствовал, что за бочки везет профессор и почему он так спешит доставить песок в город. Ананьев с увлечением рассказал:

— Бродя по Лебединому острову, я заинтересовался песчаным холмом и вскоре обнаружил, что песок с этого холма содержит ценнейшее вещество — торианит. Это меня взволновало. Дело в том, что песок может содержать различные количества торианита. Чтобы проверить качество этого торианитового песка, надо произвести специальное лабораторное исследование. Почему я так спешу вывезти этот песок? В городе, где я живу, сейчас проездом находится известный ученый — профессор Китаев. Я хочу показать ему песок и вместе с ним произвести анализ. Завтра Китаев собирается уехать, а я должен обязательно застать его. Как только приедем в Лузаны, я сейчас же пошлю ему телеграмму, а сам выеду с первым пароходом.

Левко тем временем закончил ремонт, и через полчаса мотор затарахтел, прибавляя ходу шхуне.

Глава V. РЕЙСВЛУЗАНЫ.

Утренняя прохлада давала себя знать, и Люда свернулась калачиком, закутавшись с головой в одеяло. Она спала на куске старой парусины, расстеленной на палубе, у стены рубки моториста. Девушке снился неприятный сон; она проснулась и услышала голоса. «Наверно, уже никто не спит», — подумала Люда и выглянула из-под одеяла. Над нею было ясное, голубое, прозрачное небо. Она поднялась. На востоке, прямо из моря, высунулась половина солнца и освещала волны золотисто-багряными лучами.

Солнечные лучи наполняли все окружающее радостью, искрились в глазах.

Команда «Колумба» и профессор Ананьев стояли у левого борта и не обращали внимания на солнце. Их взгляды привлекало синевато-голубое судно, плывшее в полумиле от шхуны. Небольшой, с низким бортом, с коротким полубаком, двумя трубами и маленькими надстройками, корабль смутно вырисовывался на фоне неба и моря. Казалось, отойди он на милю — полторы дальше — и его очертания расплывутся в красках морских далей. «Военный корабль», — догадалась Люда.

— Доброе утро! — приветствовал девушку юнга. — Хочешь посмотреть? — сказал он, протягивая бинокль.

— Доброе утро. Спасибо. Это военный корабль?

— Эсминец «Неутомимый буревестник». Наш знакомый и приятель.

— Приятель?

— В прошлом году он выручил нас в открытом море, когда «Колумб» во время шторма потерял паруса и остался без горючего.

Эсминец проходил совсем близко. Люда видела на его палубе нескольких моряков. С капитанского мостика два командира следили в бинокль за шхуной. Марко поднял над кормой «Колумба» красный флаг, салютуя «Буревестнику». Оба командира поднесли руки к фуражкам, а потом один из них приветливо помахал. Рыбаки закричали «ура». Эсминец в ответ на салют вежливо поднял флаг до половины мачты.

Маленький корабль промчался мимо, оставляя за собою пенный след.

Люда хотела сосчитать, сколько на нем пушек, но, так и не успев этого сделать, тряхнула головой и, обернувшись к шкиперу, сказала:

— Он немного быстрее идет, чем «Колумб».

— Эге, — усмехнулся Стах, — раз в шесть наверное. Здорово идет! Теперь маневры. С каким-то поручением спешит.

Шкипер рассказал Люде несколько эпизодов из боевой истории «Буревестника». Его спустили на воду на второй год первой мировой войны и сразу же направили на задание. Эсминец ходил в разведку, расставлял мины, встречался с вражескими кораблями. Однажды он удачно торпедировал крейсер, выдержал бой сразу против трех миноносцев и вернулся неповрежденным. Дважды подводные лодки выпускали по «Неутомимому» торпеды, и оба раза он, искусно маневрируя, уклонялся от удара. Полтора года счастливо плавал «Неутомимый». Но как-то он наскочил на мину. Сильным взрывом у эсминца оторвало корму. Часть команды погибла, главные машины остановились, электричество погасло. В корабль хлынула вода. Действовали только помпы, и все, кто остался в живых, взялись за дело. Началась напряженная борьба с водой. Если бы помпы вышли из строя хоть на двадцать минут, «Неутомимый» пошел бы на дно. По радио просили помощи. Наутро пришли два миноносца и взяли изувеченный корабль на буксир.

К вечеру их заметили с вражеских самолетов. Вокруг падали бомбы. Оба миноносца отцепили буксирные тросы, оставили утопающий корабль на произвол судьбы и бросились врассыпную.

Одна бомба упала на палубу «Неутомимого» около капитанского мостика. Осколками были убиты командир, его помощник и несколько матросов. Командование миноносцем принял молодой машинист.

Всю следующую ночь команда ни на минуту не прекращала борьбы с водою. И все же вода прибывала. К утру корабль почти по палубу сидел в воде. Берега виднелись совсем близко. Днем подошел мощный буксир и отвел «Неутомимого» в порт. Миноносец поставили на капитальный ремонт, команду разослали по другим кораблям. Из ремонта «Неутомимый» вышел только после гражданской войны. Корму ему приклепали от другого эсминца — «Буревестника». («Буревестник» тоже погиб на минах, и от него осталась одна корма). Отремонтированный эсминец назвали «Неутомимым буревестником». Теперь командиром на нем был тот машинист, что когда-то спас его. В Красном Флоте «Буревестник» считался на первом месте по точности стрельбы и скорости хода для этого типа кораблей.

Когда Стах Очерет закончил свой рассказ, «Буревестник» уже исчез на горизонте, а с противоположной стороны показалась бухта с белыми домиками на берегах. «Колумб» приближался к порту Лузаны.

У пристани стоял маленький пассажирский пароход «Пенай». Это судно уже лет сорок или пятьдесят курсировало между Лузанами и ближайшими большими портами. Вот и теперь оно доставило курортников в санатории и дома отдыха, расположенные на этом живописном побережье, прославленном своими золотыми пляжами. «Колумб» прошел мимо пустынных пляжей, обогнул пассажирскую пристань и «Пенай», уменьшил ход и, лавируя между шхунами и шаландами в рыбной гавани, стал швартоваться к причалу. Андрий и Марко спрыгнули на берег и принялись крепить трос, обматывать им столбики кнехтов.

Профессор спешил. В девять утра «Пенай» отходил из Лузан. Времени оставалось немного: только чтобы перегрузить бочки с песком на борт «Пеная» и купить билеты.

Андрей Гордеевич Ананьев написал на листке из блокнота телеграмму профессору Китаеву и послал с нею на почту Люду, а сам пошел к билетной кассе. Там он увидел табличку с трафаретным объявлением: «Все билеты на «Пенай» проданы».

Профессор просил капитана дать разрешение на два билета — для него и для дочери. Но капитан категорически отказал:

— Вас я возьму к себе в каюту, а девушку просто некуда. У меня и так на сто пассажиров больше, чем я могу спасти, если на «Пенае» взорвется котел.

— Почему же котел взорвется?

— Обязательно должен взорваться. «Пенай» же современник Фультона[2], хоть и поставлен на нем винт вместо колес.

Ананьев распрощался с рыбаками. Люде оставалось только вернуться с «Колумбом» на Лебединый остров.

Вслед за «Пенаем» в море вышел «Колумб».

Припекало солнце, но море смягчало жару. Люда и Марко сидели на палубе, рассказывая друг другу о себе и расспрашивая: Марко — о большом городе, где жила Люда, а девушка — о жизни на Лебедином острове и рыбачьих успехах «Колумба».

Глава VI. АГЕНТ N22.

Вечером, когда электрический свет заливал улицы города, мимо витрин ювелирных магазинов шагал сухощавый, высокий человек лет тридцати пяти. На нем хорошо сидел элегантный серый костюм, к которому очень шла того же цвета фетровая шляпа, а на черном галстуке искрился фальшивый — это было ясно по размеру — бриллиант. Легко ступали ноги в лакированных туфлях. В руке человек держал трость.

С видом знатока прохожий остановился перед витриной и принялся разглядывать выставленные там драгоценности. Время от времени он нетерпеливо посматривал на часы. Когда стрелки показали без двадцати десять, человек свернул в ближайший переулок, вышел на соседнюю улицу, также залитую электричеством, но без витрин, без магазинов и более пустынную. Впрочем, на ней было много полицейских.

Человек с тростью подошел к семиэтажному дому, поднялся по лестнице к парадным дверям и нажал кнопку звонка. Двери отворились, человек вошел, одновременно вытягивая из кармана жилета бумажку и показывая ее встретившему его жандарму. Тот внимательно проверил документы и, вернув их посетителю, пропустил его. Пройдя мимо нескольких часовых, посетитель вошел в большую комнату.

Там сидели двое. Один был секретарь, а другой, очевидно, принадлежал к кругу редких, но регулярных посетителей этой комнаты.

Комната была приемной и находилась рядом с кабинетом начальника разведывательной службы.

— Мне назначено к десяти, — сказал вошедший.

— Подождите несколько минут. Шеф уже спрашивал о вас.

Ждать пришлось недолго. В пять минут одиннадцатого секретарь вышел из дверей кабинета и проговорил:

— Номер двадцать два, пройдите к начальнику.

«Номер 22» вошел в деловой кабинет. Рядом, за стеной, находился другой, комфортабельно обставленный парадный кабинет, с другой приемной и другим секретарем. Там принимали незасекреченных сотрудников. Но основная деятельность начальника протекала в деловом кабинете.

«Номер 22» вошел в кабинет без шляпы и, вытянув руки по швам, неподвижно застыл у дверей.

Какие-то неуловимые детали обстановки навевали тайный страх, рождали чувство беспомощности и полной зависимости посетителя от владельца кабинета.

— Подойдите ближе и садитесь! — раздалось вежливое приказание.

Оно исходило от начальника, чья лысина и очки поблескивали в тени зеленого абажура. Освещение комнаты было устроено так, чтобы посетитель был освещен, а принимавший прятал свое лицо и выражение глаз в тени.

Агент сел в кресло напротив начальника и бросил взгляд на стол.

Там стоял письменный прибор, лежали различные папки, книжки и японская чесалка для спины, подаренная начальнику во время пребывания в служебной командировке на японских островах, — палочка из черного бамбука в виде маленькой, чуть согнутой руки. В присутствии посторонних начальник никогда не пользовался ею, но в одиночестве с величайшим наслаждением чесал себе спину.

— Ваш отпуск сегодня кончился, — сказал начальник. — Вам, молодой человек, везет… Сейчас вы получите ответственное, интересной задание. Оно было дано агенту номер двести четырнадцать, с которым вы работали в прошлом году, но он… убит при переходе границы.

Начальник следил за впечатлением, которое произвело на посетителя это сообщение. Но в лице подчиненного ничего не изменилось. Разве едва заметно поднялись ресницы.

— Вам придется пробраться в Россию. Русский язык вы, я думаю, успели хорошо изучить за десятилетнее пребывание в этой стране? Правда, гимназию русскую вы кончали уже здесь, а в России потом были только дважды, как турист, но я полагаю, что последняя четырехмесячная поездка во многом помогла вашей тренировке?

— Да.

— Прежде всего я ознакомлю вас с вопросом, интересующим нашу службу. Из одной советской газеты нам стало известно, что профессор геохимии Ананьев нашел на небольшом острове значительные запасы торианитового песка. Вам необходимо перед отъездом несколько дней посвятить геологической литературе и получить специальную консультацию. Я могу вам кратко пояснить значение торианитового песка. Из него можно добыть много гелия, значительно больше, чем из монацитового песка, а вы, очевидно, знаете историю этого последнего. Перед первой мировой войной немецкие пароходы, шедшие в Бразилию с грузом, вынуждены были возвращаться в Германию, порожняком. Для балласта они нагружали свои трюмы монацитовым песком. Когда началась война, грозные гиганты-дирижабли часто гибли от маленькой зажигательной пули. Одной искры было достаточно, чтобы взорвать водород, которым была наполнена оболочка дирижабля. И вдруг немецкие дирижабли удивили неприятеля: в них попадали снаряды, но корабли не взрывались, а спокойно летели дальше. Почему? Потому, что их оболочки наполнялись уже не водородом, а гелием, добытым из монацитовых песков. А гелий не загорается. Ну, а теперь наши химики открыли, что гелий употребляется в военном деле не только для наполнения дирижаблей. К сожалению, за границей знают, что на наших последних подводных лодках стоят новые двигатели, работающие на гремучем газе, добываемом разложением воды на кислород и водород с помощью электролиза. Эти двигатели дают возможность намного уменьшить вес подводных лодок и увеличить скорость их хода и время пребывания под водой. Лодки с такими двигателями втрое сильнее лодок, движущихся под водой с помощью электроаккумуляторов, а над водой — обычных дизелей. Так вот, за границей кое-что об этом знают, но не знают конструкции двигателей и того, что для сжигания гремучего газа необходим гелий. Больше о значении гелия я ничего не скажу. Техника этого дела — тайна. Если Советская Россия получит большое количество гелия… вы знаете, что гелий имеют лишь Соединенные Штаты и за границу его почти не продают… если большевики получат много гелия, они, во-первых, наполнят им свои дирижабли, во-вторых, мы не гарантированы, что они не догадаются использовать гелий так же, как и мы. Наконец, следует отметить, что хотя гелия содержится в торианите значительное количество, но инженеры до сих пор не разрешили технологической проблемы добывания его из торианита заводским способом. Если бы эту проблему разрешили у нас, то, возможно, мы смогли бы организовать добывание гелия из торианитового песка, небольшое количество которого встречается на островах Индийского океана. В советской газете, в той самой заметке кратко упоминается будто профессор Ананьев эту проблему почти разрешил. Кстати, вот вам эта заметка.

Начальник подал агенту газетную вырезку и, пока тот читал ее, шеф задумчиво разглядывал длинные ногти на своих пальцах.

— Итак, слушайте дальше. Нам необходимо, чтобы смелый человек пробрался в Россию. Там надо осторожно связаться с нашим постоянным уполномоченным при посольстве, познакомиться с профессором Ананьевым, посетить Лебединый остров и обязательно сорвать разработки торианитового песка. А самое главное — достать у Ананьева его проект добывания гелия и уничтожить автора проекта. Ясно?

— Да. Каким способом я должен перебраться через границу?

— Получите американский паспорт. В России наш уполномоченный выдаст вам фальшивый советский паспорт. Подробный план поездки подадите мне завтра. Послезавтра выедете. Желаю успеха. Всего хорошего.

Начальник поднялся с кресла. Агент также встал, вытянул руки по швам и поклонился.

Глава VII. СОСТЯЗАНИЕ.

«Колумб» прибыл очередным рейсом в Соколиный. Марко сразу же побежал искать Люду — он привез ей письмо от отца. Письмо передал капитан парохода «Пенай», заходившего накануне в Лузаны. Юнга нашел девушку на пляже в окружении детей и подростков. Одни подставляли солнцу свои и без того уже черные тела, другие не вылезали из воды, плавая различными способами и поднимая столбы брызг. Среди ребятишек, играющих в песке, Марко увидал и своего братишку. Грицко несколько дней жил у сестры Марии. На маяке, кроме него, детей не было, и Грицко скучал. Сестра часто забирала малыша в Соколиный выселок. Здесь у Грицка было много товарищей и подруг.

Мальчик радостным криком приветствовал брата и позвал его взглянуть на мозаику из гальки и ракушек. Марко обещал подойти к нему немного погодя и пошел к перевернутому старому каюку, на котором спиной к солнцу сидела в купальном костюме Люда. Марко окликнул ее. Девушка обернулась, глаза ее приветливо блеснули, и она протянула руку товарищу. Получив письмо, Люда обрадовалась, вскочила и разорвала конверт. Она вытащила из него исписанный листок бумаги и газетную вырезку и быстро прочитала.

— Папа застал профессора Китаева. Они произвели анализ песка. Папины надежды оправдались… Даже больше: профессор Китаев вполне согласен с предложенным папой методом добывания гелия. Следующим рейсом отец возвращается сюда для детального обследования торианитовых россыпей, а профессор Китаев немедленно едет в Москву, чтобы поставить вопрос об организации разработок на Лебедином.

Новости, равно приятные для обоих друзей, подняли их настроение. Они разговорились о перспективах Лебединого острова. Люда мечтала, как на месте Соколиного выселка вырастет большой город, в бухте построят огромный порт, по острову проложат железнодорожные колеи и по ним поедут вагончики с песком, а они с Марком разведут огромный парк, сохранив лишь маленький заповедник целинной земли с чащами, лисицами и птичьими поселениями. Потом Люда предложила поплавать.

— Мы сейчас будем соревноваться, — сказала она, показывая на обступившую их группу подростков.

Юнга заявил, что тоже хочет принять участие в соревновании. Кроме Марка и Люды, поплыли еще пятеро ребят и три девочки в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет. Все они выросли на берегу моря, барахтались в воде с ранней весны до поздней осени и хотя не разбирались в стилях, но чудесно и быстро плавали по-лягушечьи, по-собачьи, саженками, стоймя, на спинке. Этими же способами плавал и Марко, но гораздо искуснее. Он справедливо считал себя лучшим пловцом на острове и потому решил плыть медленно, дать другим вырваться вперед, а потом эффектно опередить всех.

Как раз в это время в бухту входили шаланды. Рыбаки возвращались с уловом. Пловцы условились плыть навстречу рыбакам. Кто первый доплывет до шаланд, тот победит.

По команде Люды пловцы вошли в воду и, отойдя подальше от берега, выстроились в ряд. Они были разного роста, так что одним вода доходила до пояса, а другим до плеч. На берегу стояли малыши. Грицко выбрали судьей, и он дал свистком сигнал начинать. Пловцы пустились наперегонки. Марко не спешил. Он плыл по-лягушечьи, раздвигая руками воду, и присматривался, кто как плывет. Одни сразу же заболтали изо всей силы руками и ногами и вырвались вперед. Другие плыли медленнее, но Марко отстал и от них — он задержался нарочно и не спускал глаз с Люды. Она плыла почти так же, как и он, но не задерживалась, хотя и не спешила. Вскоре Марко очутился позади всех и услышал с берега крики и насмешки по своему адресу.

Тогда он обернулся, поднял голову, помахал малышам рукою, нырнул, проплыл несколько метров под водой и, появившись на поверхности, пошел саженками.

Половина его спины выступала из воды, руки быстро взлетали вверх, разрезали воздух и с силой падали на воду, вынося пловца вперед. Он опередил двух ребят, девочку и поравнялся с Людой. Через несколько секунд и она осталась позади, и Марко вступил в состязание с передовыми пловцами. Не слыша криков одобрения, летевших вдогонку с берега, Марко вырвался вперед. Шаланды быстро приближались к нему. Между тем на берегу стало тихо. Марко не оборачивался и не видел, что творилось позади. А там внимание всех привлекала Люда. Она слегка погрузилась головой в воду, перешла на «кроль» и с шумом помчалась вперед, оставляя глубокий след, как торпеда. Она плыла со значительно большей скоростью, чем Марко, опередила всех и уже нагоняла передового пловца. Юнга заметил Люду, лишь когда она поравнялась с ним. От удивления он даже замедлил движение, и в тот же миг девушка опередила его на полголовы. Он был поражен: его, рыбака, моряка, лучшего пловца Лебединого острова, опережала горожанка! Он не злился, нет, но самолюбие его было задето. Юнга, как дельфин, выпрыгнул из воды, внезапно напряг все силы и оставил Люду позади. Она этого не видела, она ведь плыла «кролем», лишь изредка вскидывая голову, чтобы вдохнуть воздух. Но через несколько секунд она снова догнала Марка. До шаланд осталось около сотни метров. Там рыбаки тоже заинтересовались соревнованием. Всеобщее внимание привлекали двое передовых пловцов. Они шли теперь рядом и так проплыли половину расстояния, но затем Люда снова опередила Марка метра на два, и как он ни старался сократить это расстояние, ничего не выходило. Наоборот, девушка все больше опережала его. Вот ее голова очутилась на уровне первой шаланды — и соревнование кончено. Едва слышно донесся свисток с берега. Это свистел Грицко, возвещая о победе Люды. Свистка она не слыхала, но увидела шаланду и перешла на медленный «брасс».

Рыбаки приветствовали ее и трунили над Марком, предлагая довезти до берега. Марко был поражен. Он никак не ожидал такого искусства от жительницы города. Он лег на спину, добродушно улыбаясь в ответ на шутки рыбаков, и отдыхал, лежа на воде. Люда подплыла к нему, и он первый поздравил ее с победой.

Шаланды уже приближались к берегу. Ветра в бухте почти не чувствовалось, и рыбаки гребли, чтобы скорее подойти к пристани. К Люде и Марку подплыли остальные участники состязания, и все повернули к берегу. Старшие теперь держались на всякий случай позади. Вдруг сбоку раздался крик:

— Ой-ой, спасите!

Это крикнул мальчик, отплывший от товарищей. Головы всех пловцов повернулись на крик. Кое у кого мелькнула мысль: «Может, балуется?» Но пловец исчез под водой, вынырнул и снова исчез. Все бросились ему на помощь. Первой возле него очутилась незнакомая Люде девочка. Она нырнула под воду, схватила утопающего за волосы и вытащила на поверхность. Он еще не успел захлебнуться, немного наглотался воды, но не потерял сознания. С перепугу он хватался руками за шею девочки. Она знала, что это очень опасно, и отбивалась от него, крича, чтобы он лежал спокойно спиной на воде. Так она и поддерживала мальчика, пока не подплыли остальные. Потом Марко и Люда взяли его под руки и двинулись к берегу. Ребята плыли вокруг, готовые каждую минуту заменить первого, кто устанет. На шаландах слышали крик, видели, как пловцы спасали утопающего, и одна из шаланд быстро подошла к ним. Спасенного подняли на борт. За ним влезли Люда и Марко.

Перепуганный мальчик объяснил, что его вдруг схватила судорога. Люда чувствовала себя неловко: ведь она была инициатором этого состязания и не позаботилась о спасательной лодке! Если бы не эта девочка, мальчуган мог бы утонуть.

— Другой раз не заплывай далеко, — сказал пожилой рыбак, обращаясь к спасенному. — Скажи им спасибо! — Он показал на Марка и Люду.

— Это не мы, — заметила Люда, — его какая-то девочка спасла. Она первая схватила его за волосы и держала, пока мы не подплыли.

— Инспекторова Находка, — пояснил Марко. — Откуда она тут взялась, не знаю — на берегу ее не видал. С нами она не плыла.

— А-а, Находка! Она, верно, из дому сюда доплыла. Это же рыба, а не девчонка. Мы ее в море как-то километрах в пяти от берега встретили. Хотели на шаланду взять — где там! Дикарка! Прочь поплыла!

Люда хотела расспросить о девочке. Ведь она, кажется, знала всех на острове, а этой девочки ни разу не встречала. Но шаланда уже подошла к «Колумбу» и стала борт о борт со шхуной, чтобы перегрузить рыбу. С палубы «Колумба» доносилась перебранка. Несколько рыбаков обступили человека с клеенчатым метром. Это был рыбный инспектор Ковальчук. Он выбирал отдельные экземпляры рыб и измерял их от головы до хвоста.

Рыбная инспекция наблюдает за рациональным проведением лова, за тем, чтобы не разрушались запасы рыбы. Рыбный инспектор следит, чтобы рабаки не вылавливали молодую рыбу (каждую породу рыб ловят сетями с соответствующим размером петель). Инспекторы наблюдают за исправностью рыбачьих снастей, распределяют участки моря между отдельными артелями.

На «Колумбе» завязалась ссора, потому что инспектор нашел в улове несколько осетров длиною в восемьдесят девять с половиной сантиметров, тогда как ловить разрешалось не менее чем девяностосантиметровых. Тех, что были короче, рыбаки должны были выбрасывать в море. Трудно, конечно, установить при такой длине разницу в полсантиметра, но Ковальчук отобрал десяток рыбин на одной шаланде и хотел теперь конфисковать весь улов этого судна и оштрафовать бригадира.

Возмущенный, Стах Очерет отказался подписать акт, составленный инспектором. Он предложил не мешать погрузке рыбы на шхуну. Ковальчук с угрозами оставил «Колумб», сошел на пристань и направился берегом бухты домой.

Марко попрощался с Людой:

— До послезавтра. Я расскажу нашим о письме. Теперь у нас только и разговоров, что про гелий да про торий. Все прямо химиками сделались. Шкипер приказал мне достать в Лузанах книжку, в которой написано обо всех этих вещах…

— А я хотела еще расспросить тебя о той девочке — Находка… или как там ее… Почему я раньше ее не видела? Она дочка этого инспектора?

— Нет, она ему не дочка… Она появилась тут, когда я был таким, как Грицко. Но ее почти не знают. Зайди к Марии, она расскажет тебе всю эту историю.

— Ладно. Пока! Я вижу — у тебя работа.

— Да. До следующей встречи.

Марко взялся за дело, а Люда сошла со спасенным мальчиком на берег. Малыш уже успокоился, только боялся, что дома мать выругает его, когда узнает о случившемся. Люда обещала зайти с мальчиком к нему домой. На пристани к ней подбежал Грицко.

Втроем они медленно пошли по тропинке между лопухами и лебедой на краю выселка. Они видели, как «Колумб» вышел из бухты. Грицко с завистью смотрел на шхуну, потом заявил, что когда вырастет, то у него будет еще лучшая шхуна, под названием «Альбатрос». Так у них на маяке называлась маленькая лодка. Потом запел:

Плавал по морю маленький матрос На парусном корабле. Альбатрос, альбатрос, альбатрос. Жил на свете маленький матрос — Зоркий глаз, белый чуб. Альбатрос, альбатрос, альбатрос.

— Кто тебя научил этой песне? — спросила Люда.

— Сам придумал, — важно ответил Грицко.

— А «зоркий глаз, белый чуб» — это ты о себе?

— Ага…

Глава VIII. НАХОДКА.

Это случилось летом, в год рождения Грицка. Черная ночь нависала над морем. Волны тяжело бились о берег. Молнии одна за другой рассекали темноту, и раскатистые удары грома заглушали плеск моря.

В ту ночь плохо спали рыбаки на Лебедином острове. Кое-кто из них, не обращая внимания на дождь, пошел к лодкам проверить, не угрожают ли им волны. Среди ночи за косой, что прикрывала бухту, замерцали огоньки. К берегу, борясь со штормом, приближался какой-то пароход. Закутавшись в плащи, рыбаки молча следили за огоньками. Внезапно над морем поднялся столб пламени, огоньки исчезли, и море покрыла тьма. До берега долетел звук взрыва.

— На мину наскочил! — вскрикнул один из рыбаков.

— Или котел взорвался, — сказал другой.

Взлетела ракета. За ней другая, третья… Пароход просил помощи. Вскоре над морем снова замигал огонек; он разгорался все ярче. Это горел пароход. На берегу рыбаки быстро развели костер, чтобы показать дорогу лодкам. На мерцающем фоне костра вырисовывались суровые фигуры в плащах. Это стояли Стах Очерет, Тимофий Бойчук, Андрий Камбала, Левко Ступак, рыбный инспектор Яков Ковальчук. Все молчали, но каждого волновала одна и та же мысль. Первым заговорил подросток Левко:

— А если у них не хватит лодок?

Рыбаки нерешительно переглянулись, но промолчали. Свистел ветер, клокотали бурливые волны. Кто отважится идти в такую ночь в море!

— Дядько Стах! Там же люди пропадают! — взволнованно воскликнул Левко.

Хмурый Стах выпрямился. Он не сводил глаз с плавучего костра в море. С пылкой речью выступил рыбный инспектор. Он говорил, что надо помочь, что среди них нет трусов. Он горячо уговаривал, но все стояли не шевелясь. Наконец Левко умоляюще закричал:

— Дядько Стах, поплывем!

Стах оглянулся вокруг, махнул рукой и сказал глухо:

— Поплывем, поплывем, люди же гибнут… Кто смелый — пошли!

И двинулся широкими шагами к шаланде. Рядом с ним пошел Левко, а позади — Тимофий и Андрий Камбала.

Остальные с минуту постояли, потом, ничего не говоря, тоже пошли к шаландам.

Побеждая волну, шаланды отчалили и скрылись в темноте.

Левко остался на берегу. Мальчика не взяли, и он плакал от досады.

Но Стах приказал ему поддерживать огонь, и Левко вернулся к костру. Там стоял один человек — Яков Ковальчук. Рыбный инспектор не поехал спасать погибающих.

В эту ночь рыбаки из Соколиного выселка спасли почти всех пассажиров и большую часть команды парохода «Дельфин», погибшего от взрыва котлов. Через несколько дней спасенные покинули Лебединый остров. Осталась только маленькая девочка, родители которой погибли во время аварии. У нее была разбита голова, и она лежала без сознания. Девочку взяла к себе жена Якова Ковальчука.

Через некоторое время девочка пришла в себя, но то ли от удара по голове, то ли от испуга забыла все, что знала о своем прошлом, забыла даже, как ее зовут. Она едва понимала человеческую речь и разучилась ходить. Год спустя жена Ковальчука заново выучила девочку ходить и говорить. Инспектор не очень одобрительно относился к затее жены, но когда, еще через два года, он овдовел, Находка — так ее называли в выселке — осталась у него приглядывать за порядком в доме. В выселок он девочку не пускал, школы она не посещала, так как все считали ее ненормальной.

Эту историю рассказала Люде сестра Марка, Мария, и теперь девушка часто думала о Находке. Она больше не видела девочку, хотя несколько раз проходила мимо дома инспектора. На дворе у него всегда было пусто.

Люда ожидала со дня на день приезда отца. Она гуляла по берегу бухты и всматривалась в море, надеясь увидеть шхуну, пароход или шаланду, на которой приедет отец. Через несколько дней должен был придти «Колумб» с Марком.

Но вместо «Колумба» пришла другая шхуна. Шкипер рассказал, что «Колумб» послан в открытое море, затем в Карталинский залив и этот рейс займет десять — двенадцать дней.

Прошло дней восемь. Однажды во время прогулки по берегу Люда незаметно очутилась возле дома Ковальчука, и ей захотелось повидать Находку. Инспектора не было дома: он выехал на рыбачьей шаланде в море. Люда знала это; может быть, потому она и отважилась зайти.

Домик выглядел приветливо. Он стоял в небольшом саду, окруженный канавой и тростниковым тыном. Участок расположен был на холме, метрах в трехстах от берега. Люда по едва протоптанной тропке взошла на холм. Заглянув через тын, девушка заметила на грядках у дома девочку в неуклюжем платье из грубой ткани, босую, в старой соломенной шляпе. Девочка полола грядки и тихо пела. Люда сразу догадалась, что это Находка, и стала прислушиваться к словам песни.

Ветер, потише! Море, не злись! Солнышко, ясно свети, Милый, быстрее плыви!

В это время на огороде появилась черная кудлатая собака — настоящее страшилище. Высунув язык и тяжело дыша от жары, она подошла к Находке. Девочка подняла голову и улыбнулась собаке. Теперь Люда рассмотрела ее лицо. Это было некрасивое, но симпатичное смуглое лицо девочки-подростка, с плоским носиком, синими глазами и глубоким шрамом над левым виском. Пес опустил голову, но тотчас же поднял ее, насторожился и посмотрел туда, где стояла Люда. Находка снова взялась за работу. Люда, не ожидая, пока пес откроет ее присутствие, крикнула:

— Девочка!

В тот же миг собака свирепо залаяла, прыгнула через грядки и бросилась к тыну. Находка выпрямилась, увидела незнакомку и закричала:

— Разбой! Назад! Назад! Стой! Стой!

Пес нехотя покорился приказу. Он остановился, но лаять не переставал.

Находка стояла, не обнаруживая желания подойти к незнакомке.

Люда заговорила первая:

— Поди-ка сюда, девочка.

Находка подошла к тыну. Следом за ней, перестав наконец лаять, медленно поплелся Разбой. Находка молчала.

— Я пришла поблагодарить тебя за то, что ты спасла мальчика в бухте.

Девочка молча слушала, оглядывая незнакомку с ног до головы. Люда помолчала и снова заговорила:

— Видишь ли, я виновата, что он заплыл так далеко, а вблизи не было в это время ни одной лодки. Не будь тебя, вряд ли мы успели бы спасти его. Я очень, очень благодарна тебе.

Находка все еще молчала. Люда следила за ее лицом, но оно оставалось равнодушным и неподвижным. Казалось, девочка слушала слова, но сейчас же забывала их. Люда искала на лице Находки черты ненормальности, но ничто, кроме этого странного молчания, не вызывало подозрений. Выражение глаз девочки говорило о какой-то мысли. Казалось, она очень заинтересовалась нарядом Люды.

— Ты очень хорошо плаваешь! Правда, что ты заплываешь далеко в море? Я окончила в прошлом году школу плавания и на соревнованиях в школе заняла первое место. Мне хотелось бы поплавать с тобой.

Разбой отрывисто гавкнул и сел у ног девочки.

Находка, что-то вспомнив, нахмурилась и, внимательно посмотрев в глаза Люды, сказала:

— Уходите отсюда! Яков Степанович не любит, когда чужие без него приходят. Узнает, что вы тут были, и рассердится.

На огороде пламенела прекрасная роза. Люда решила попросить цветок и закончить этим свой неудачный визит:

— Если можно, сорви мне цветок.

Находка охотно сорвала несколько цветов, связала повиликой и бросила через плетень. Люда ловко поймала букет.

— Спасибо. Ты, если захочешь, приходи ко мне. Меня зовут Люда Ананьева. Мы живем у дяди Стаха. Одним словом, спрашивай меня у Очеретов. Приходи! Ну, до свиданья!

Она повернулась и пошла.

— Девушка! — услышала Люда голос Находки и обернулась. — Скажи, ты сама туфли делала?

— Нет, я купила.

— Угу! — Находка отвернулась, кликнула Разбоя и пошла к своей грядке.

Глава IX. ФОТОГРАФ АНЧ.

В тот же день Грицко после утреннего купанья отправился с двумя сверстниками искать приключений на островных пастбищах. Ребята оседлали длинные хворостины и, вообразив себя командирами по меньшей мере конного полка, помчались по острову. Проскакали мимо небольшого стада коров, разбредшихся по кустам, пробежали вдоль маленького ручейка и разделились, условившись, кто кого будет искать. Грицко забежал дальше всех. Вскоре он увидел пролив, отделявший остров от материка. По проливу плыла лодка, должно быть от Зеленого Камня к острову. Грицко следил за лодкой, ожидая товарищей. Потом решил, что ребята, вероятно, забежали в другую сторону и, не найдя его в кустах, отправились домой, в выселок. Грицку наскучило прятаться.

Заметив большого, ярко раскрашенного мотылька, мальчик помчался за ним и бегал до тех пор, пока не накрыл шапкой. Наконец мотылек очутился у мальчика в руке. Но вид у мотылька был жалкий: пыльца облетела, крылышки помялись.

Разочарованный, Грицко выбросил мотылька и вновь перевел глаза на пролив. Лодка подошла к острову. На берег вышел пассажир, а лодка повернула назад. Прибывший двинулся напрямик через остров. Грицка все это не интересовало. Мало ли кто приезжает из Зеленого Камня! Мальчик решил возвратиться в выселок. Он шел не по тропинке, а в высокой траве, достигавшей ему до плеч. Здесь попадались чудесные синие и голубые колокольчики и белые с желтой сердцевиной ромашки. Люда однажды просила принести ей цветов, и Грицко решил теперь выполнить ее просьбу. Мальчик набрал уже большой букет, когда его догнал человек, шедший от берега.

— Эй, мальчик! — окликнул он.

Приезжий был в белой фуражке, в сером костюме и черных крагах, с плащом на руке. Через плечо на ремне висела какая-то коробка. В руке он держал большой чемодан. Грицко видел этого человека впервые.

— Ты из Соколиного?

— Нет, с маяка, — ответил мальчик.

— А не скажешь ли, как мне найти дом рыбного инспектора Ковальчука?

— Идите прямо по тропинке, а когда перейдете ров, возьмите левее. Там дороги нет, но идти хорошо. Как выйдете к бухте, так и увидите Ковальчуков дом. Выселок справа, а его дом слева… Далеко от выселка… Там ни одного дома больше нет, до самого берега.

— Спасибо. Молодчина! — Незнакомец выронил из руки что-то блестящее и ушел не оборачиваясь.

Блестящий предмет упал в густую траву. Грицко удивленно проводил взглядом высокого человека, а потом принялся искать в густой траве потерянную вещицу. После тщательных поисков он наткнулся на двугривенный. Блестящая новая монетка ему понравилась. Он плохо разбирался в ценах, но знал, что за деньги можно купить в лавке конфет, гороху и красной шипучей воды. Лавки отпирались в Соколином на час утром и на час вечером. Но мальчик не понимал, для чего человек бросил монету.

Незнакомец уже подходил к дому Ковальчука, когда кто-то схватил его за руку. На миг он замер и обернулся всем корпусом. Кулаки его сжались, лицо окаменело. Увидев перед собой мальчика, он облегченно вздохнул, но сразу же нахмурился.

— Что такое? — спросил он.

— Дяденька, вы потеряли деньги, — ответил Грицко и протянул ему двадцать копеек.

Незнакомец удивился и рассмеялся:

— Это я тебе дал!

— Нет, спасибо.

Мальчик повернулся и побежал обратно.

Незнакомец спрятал двугривенный и пошел дальше. Через несколько минут он стоял перед калиткой инспекторского двора. Громкий лай Разбоя предупредил, что заходить во двор небезопасно. Крикнув, незнакомец стоял и ждал, чтобы кто-нибудь вышел.

Вскоре из-за дома появилась Находка. Она остановилась посреди двора и молча смотрела на незнакомца. Разбой залаял еще громче, он наскакивал на калитку, но через плетень не прыгал.

— Яков Степанович дома?

— Нету.

— Отгони собаку, мне надо войти.

Девочка покачала головой:

— Не могу. Якова Степановича нет дома. Без него не пущу.

— Почему же это? Я ж никого не съем.

Девочка ничего не ответила. За нее отвечал Разбой, лая до хрипоты. Незнакомцу пришлось изо всех сил напрячь голос, чтобы перекричать этот лай:

— Слушай, у меня к нему дело! Когда он будет?

— Наверно, вечером.

— Да подойди поближе.

Находка подошла почти к самой калитке.

— Послушай, я фотограф. Хочешь, я тебя сниму? — И незнакомец стал доставать из футляра аппарат.

Но ни его слова, ни аппарат не произвели на девочку никакого впечатления.

Он снова стал уговаривать Находку придержать собаку и пустить его в дом. Девочка долго не отвечала и наконец заявила:

— Можете со мной не разговаривать, я дефективная, — повернулась и ушла.

Фотограф рассердился и даже попробовал сам открыть калитку, но Разбой ощетинился, оскалил зубы и подпрыгнул вровень с верхним краем плетня. Настойчивый посетитель не отважился исполнить свое намерение.

Он вынул из кармана часы, посмотрел, сколько придется ждать до вечера, отошел и сел на край глинистого оврага, размытого весенней водой. Потом он достал из чемодана два бутерброда и, уничтожая их, осматривал окружающую местность.

Он ждал терпеливо и, на свое счастье, не очень долго. Подошла шхуна «Колумб». На ней приехал Ковальчук, которого подобрали в море с рыбачьей шаланды. Инспектор, не задерживаясь в выселке, пересел в свой каюк и водой, вдоль берега, вернулся домой.

Фотограф видел, как к мосткам, заменяющим пристань, причалила лодка. Из нее вышел человек, привязал лодку к колышку, вбитому в берег, и пошел к инспекторскому двору.

Фотограф подошел к инспектору и, всматриваясь в его лицо, сказал:

— Здравствуйте, Яков Степанович. Насилу дождался вас. Девочка ваша никак не пускает не то что в дом, а даже и во двор.

— Здравствуйте, — ответил инспектор, удивленно глядя на незнакомца, который обращался с ним, как с давнишним приятелем. — А вы по какому делу?

— Я фотокорреспондент. Моя фамилия Анч. Я приехал из редакции журнала «Рыбак Юга». Не слышали? Это новый журнал. Вскоре выходит первый номер. Я должен представить редакции фотоочерк о рыбаках Лебединого острова. Вот мое удостоверение и рекомендательное письмо к вам из рыбной инспекции. — Он протянул Ковальчуку свои бумаги.

Тот просмотрел их и вернул корреспонденту.

— Как же вы сюда добрались?

— Я ехал по суше, через Зеленый Камень. Оттуда меня переправили на лодке.

— Чем же я могу вам помочь?

— Во-первых, вы познакомите меня со здешними рыбаками. Поможете выбрать наиболее интересные объекты для съемки. Мне рекомендовали вас как человека опытного. Кроме того, мне посоветовали попросить у вас пристанища на эти несколько дней. Редакция меня в средствах не очень ограничивает, я готов расплатиться с вами так, как вы оцените свои заботы обо мне.

Ковальчук пригласил фотографа во двор.

— А девочка молодец. Это ваша дочка?

— Нет, так… приемыш. Вы не удивляйтесь, она немного ненормальна.

Глава X. ФОРМУЛА АНДРЕЯ ГОРДЕЕВИЧА АНАНЬЕВА.

У хаты Стаха Очерета собрался митинг.

Его никто не созывал. Люди пришли сами. Уже две недели весь выселок говорил о песке, найденном профессором Ананьевым. Большинство было уверено, что в этом песке есть золото; кое-кто из соколинцев даже ходил к песчаному холму и рылся там, но золота не обнаружил. Команда «Колумба» после разговора с профессором рассказала на острове про торианит, но ей и верили и не верили. Смотрели же соколинцы столько лет на этот черный песок, ничего странного не находя в нем!

Дед Марка, старик Махтей, в свое время плавал матросом на больших пароходах и знал много всякой всячины. Он побывал во всех уголках земного шара, не раз посещал Америку, Африку и Австралию, острова Тихого океана, плавал в антарктических морях, но ни о каком торианите никогда не слыхал. Он, правда, твердо верил в науку и всем рассказывал, что наука может «до всего докопаться», даже золото, мол, из морской воды добывают, но считал, что команда «Колумба» не поняла профессора.

— Не иначе, — говорил он, — нефть там должна быть. Это теперь самое главное и для военно-морского флота и для нас.

Так или иначе, но как только профессор вернулся в Соколиный, дом шкипера Стаха наполнился детьми, женщинами и рыбаками, возвратившимися с моря или не ездившими в тот день на лов. Все хотели услышать новости об этом необычайном песке.

В доме все собравшиеся не поместились, вышли во двор и расположились кто на траве, кто на старых бревнах от разобранного в прошлом году сарая, кто на завалинке.

— Ну, товарищи, песок у вас ценный, — сказал профессор. — Вы все слышали про дирижабли. Может быть, видели их и на рисунках. Это большие аэростаты. Они держатся в воздухе с помощью газа, который легче воздуха, а летают с помощью мотора, прикрепленного к гондоле. Дирижабли появились несколько раньше самолетов, но авиация опередила дирижаблестроение. Оказалось, что самолеты строить легче и дешевле, чем дирижабли. Во время первой империалистической войны в разных странах построили несколько сотен дирижаблей. Они очень пригодились своим армиям. Но большинство этих аппаратов погибло. Выяснилось, что уничтожить дорогой воздушный корабль очень легко. Дирижабль наполняется легчайшим в мире газом — водородом; этот газ, дающий в химическом соединении с кислородом воду, в то же время является одним из самых горючих веществ в мире. Механически смешиваясь с кислородом или воздухом, он создает необычайно сильную взрывчатую смесь — гремучий газ. И вот, достаточно одной искре проникнуть через оболочку дирижабля, чтобы водород вспыхнул, сразу же смешался с воздухом и, взорвавшись, уничтожил летательный аппарат.

Зажигательные снаряды зенитных орудий быстро уничтожали дирижабли. За время империалистической войны Германия построила сто двадцать три больших дирижабля, названных по имени одного из дирижаблестроителей цеппелинами. Подожженные снарядами, сорок цеппелинов погибли, буквально в один момент превратившись в кучу обломков.

Но однажды английские зенитчики, обстреливая цеппелин, заметили, что поврежденный снарядом дирижабль не взорвался, а повернул и полетел обратно.

Это странное явление удалось объяснить не скоро. Уже значительно позднее узнали, что немцы стали наполнять оболочку своих дирижаблей не водородом, а газом гелием. Подъемная сила этого газа лишь на восемь процентов меньше подъемной силы водорода. Но зато наполненный гелием дирижабль не боится пожара: гелий не горит. Он принадлежит к группе газов, которые одни химики называют благородными, другие — ленивыми, потому что они не вступают в химическое соединение ни с одним элементом.

Но тому, что немецкий дирижабль был наполнен гелием, удивились еще больше, чем его огнестойкости. В то время гелия было добыто очень мало. В начале первой империалистической войны один кубический метр гелия оценивался в двести тысяч рублей золотом. Тогда во всех американских лабораториях не нашлось бы и десятой части кубического метра этого газа.

«Гелий» в переводе на наш язык означает «солнечный». Его так называют потому, что впервые этот газ был обнаружен астрономами не на Земле, а на Солнце. Астрономы, изучая, из каких веществ состоит Солнце (для этого они исследовали солнечный луч с помощью спектрального анализа), в 1873 году открыли вещество, до тех пор неизвестное на Земле. Лишь через двадцать семь лет гелий нашли на земном шаре в минерале клевеит. Позднее гелий обнаружили в воздухе. Но в воздухе и клевеите его так мало, что добывание солнечного газа стоило огромных денег.

Еще позднее гелий нашли в Бразилии, в так называемом монацитовом песке. Перед первой мировой войной Германия вывезла из Бразилии несколько тысяч тонн этого песка. Во время войны немецкие химики добыли из него гелий. Кроме того, они нашли гелий в источнике минеральной воды на одном из своих курортов. Но там его было немного, и Германия вскоре исчерпала свои запасы.

Тем временем Соединенные Штаты, вступив в империалистическую войну, расширили добывание гелия. Они нашли у себя его природные источники. Стоимость гелия теперь лишь в десять — пятнадцать раз превышает стоимость водорода. За границу американский гелий продается очень редко и в небольшом количестве. Для продажи гелия за границу необходимо всякий раз брать специальное разрешение американского правительства.

Дешевый гелий ищут во всех странах. Гелий можно добывать из воздуха, но стоимость его будет огромна. Это так же невыгодно, как добывать золото из морской воды, хотя мы и знаем, что оно в ней содержится. Дешевый гелий даст возможность обезопасить от пожара дирижабли, стратостаты, аэростаты и двинет вперед строительство гигантских воздушных кораблей.

У берегов Индии есть остров Цейлон. На нем найден минерал торианит… Исследователи открыли, что из каждого килограмма торианита можно добыть десять литров гелия. Для этого надо только раскалить торианит на огне.

На песчаном холме вашего острова я нашел торианитовый песок. Мне казалось, что в нем много торианита, а следовательно, и гелия. Мои надежды оправдались. Это в самом деле высококачественный торианитовый песок. Он гораздо богаче торианитом, чем пески островов Индийского океана. Безусловно из него можно добывать гелий и еще одно вещество, мезаторий, которое замещает радий.

Для того чтобы наладить эти разработки, надо хорошо знать две вещи: во-первых, много ли здесь этого песка, а во-вторых, как быстро и дешево добывать из него гелий в больших количествах. Пока техника еще не знает такого способа добывания гелия, но я уверен, что этот способ мы скоро найдем. В данный момент важно выяснить, каковы на острове запасы торианитового песка. Геологическая разведка, особенно в условиях Лебединого острова, требует средств и времени. Заявка об открытии торианитового песка на вашем острове передана в Главное геологическое управление. Думаю, что там учтут все возможности и выделят необходимые средства. Тем временем я, по поручению университета, буду продолжать на острове изучение торианитовых россыпей. Одновременно я закончу теоретическое обоснование добычи гелия из торианита в больших количествах. Мне удалось найти формулу, которая принципиально разрешает этот вопрос. Остается только на основе этой формулы разработать схему добычи, и тогда можно будет приступить к организации рудников…

Потом профессор рассказал о перспективах Лебединого острова, если на нем будет создано предприятие по добыче гелия и мезатория.

Слушатели еще теснее обступили ученого. И только после полуночи, когда уже высоко поднялся полный месяц, они разошлись, возбужденные и увлеченные рассказом.

Раньше других ушли Марко и Люда. Они уже слышали то, о чем рассказывал теперь профессор.

Дойдя до моря, юнга и девушка уселись на небольших бочках из-под рыбы. Обоим хотелось поболтать, потому что шхуна должна была сегодня же уйти обратно в Лузаны: шкипер не хотел надолго задерживать непосоленную рыбу.

Теплая лунная ночь и величественное море располагали к задушевной беседе. Марко рассказал о последнем рейсе «Колумба» в Карталинский залив.

Люда вспомнила о букете и рассказала свои сегодняшние приключения. Марко с интересом слушал о Находке.

— Понимаешь, — сказала в заключение девушка, — она немного странная, совсем неразговорчивая и очень плохо одета. Впрочем, одежда зависит не от нее… Зато выглядит и говорит она совершенно нормально.

— Я видел ее лишь несколько раз, да и то издалека. Инспектор не пускает ее из дому, а к нему рыбаки тоже редко ходят. Не любят его, хоть и давно он здесь живет. Особенно досаждает он всем своими инструкциями и распоряжениями. Всегда возит их с собою и везде находит всякие зацепки. Он злее, чем его Разбой. О девочке всегда говорит: «Дефективная. Боюсь, чтоб беды кому не наделала».

— Знаешь, ее заинтересовали мои сандалии. Вот мне и пришла мысль: что, если купить в Лузанах и подарить ей сандалии?

Беседа кончилась, и рыбаки стали расходиться. Первым на берег пришел Левко. Увидев Марка и Люду, он спросил, почему они выбрали для свидания такое видное место.

— А мы тут о твоей крестнице разговариваем, — ответил Марко.

В Соколином иногда в шутку называли Находку крестницей Левка — в память о том, что он первый предложил спасать людей с «Дельфина». Левко одно время даже проявлял особый интерес к спасенной девочке, но первый год она не разговаривала, а бранчливый инспектор мог кого угодно отвадить от своего дома.

Люде пришлось рассказать вторично о своей встрече и разговоре с Находкой. Теперь она с еще большей горячностью говорила о девочке и о запрете Ковальчука подпускать кого бы то ни было к дому.

— Тоже миллионер! — презрительно сказал Левко. — Боится — ограбят. Специально из-за моря бандиты для этого приедут… Говоришь, в лохмотьях?

— На ней все целое, но это просто балахон, а не платье!

— Ну и гадина! — пробормотал по адресу Ковальчука Левко.

Люда повторила свое предложение подарить Находке сандалии. Марко поддержал ее.

— Сандалии? — переспросил матрос. — Обязательно! И не только сандалии — я ей все привезу. Завтра в Лузанах все магазины переворошу. Пусть Яков Степанович попробует не позволить подарок крестнице сделать! А там еще проверим, правда ли, что она такая дефективная, как он рассказывает… Или это он ее такой сделал…

Послышались тяжелые шаги шкипера. Впереди него двигалась тень.

— Эй, команда! — закричал Стах. — Давай на корабль! Разводи пары, отходим!

Юнга и моторист распрощались с Людой и условились в следующий приезд вместе навестить Находку.

Девушка вернулась домой. Отец сидел в большой комнате, склонившись над широким блокнотом. Керосиновая лампа освещала лежавший на столе хлеб, нарезанную ломтиками кефаль и высокий кувшинчик с кислым молоком. Профессор, очевидно, за ужин еще не принимался. Он сосредоточенно производил какие-то вычисления. Между пальцами левой руки дымилась папироса. Дочь деловито подошла к отцу, взяла папиросу и выбросила в раскрытое окно. Андрей Гордеевич вздрогнул, сердито взглянул на дочь и сказал спокойным тоном:

— Прости, но будь осторожна: здесь от папиросы может возникнуть пожар.

Люда подошла к окну, посмотрела, куда упала папироса, и ответила:

— Пожара не будет. Но, папа, ты же дал слово врачу не курить в течение месяца! И почему ты не ужинаешь? Ты же обещал ложиться на Лебедином не позже двенадцати.

— Сейчас без пяти двенадцать, — сказал профессор, — а главное, я только что окончательно упростил мою формулу. Она теперь стала прозрачна, как чистая вода.

Он стал объяснять дочери процесс добывания гелия из торианитового песка. Девушка слушала с увлечением и, когда вспомнила об ужине, часы показывали четверть второго.

Глава XI. ДЕВОЧКА СО СВЕЧОЙ.

В тот же вечер, около полуночи, в инспекторском доме пили чай. За столом, освещенным большой керосиновой лампой, сидели Ковальчук и его гость. Находка клевала носом в уголке. Она постлала фотографу постель, а теперь наливала чай или, когда ей приказывали, подавала на стол еду. Ковальчук рассказывал о рыбачьих делах, жаловался на скуку и однообразие жизни на острове. Анч, попыхивая папиросой, спокойно, но очень внимательно слушал. Временами он посматривал на девочку, точно ожидая, когда она уйдет отсюда. Наконец спросил:

— А почему девочка не идет спать? Она же вот-вот захрапит.

Ковальчук перевел глаза на свою воспитанницу:

— Находка, ступай спать!

Девочка вышла в маленькую каморку за стеной. Там стоял ее коротенький топчан. В каморке окон не было, и девочка зажгла свечу. Она постелила драную холстину, положила подушку, набитую морской травой, и стала раздеваться. Укрывшись рваным мешком, она взяла свечу, чтобы погасить ее, как вдруг долетавший сквозь дощатую перегородку разговор привлек ее внимание. На лице, озаренном свечой, появилось выражение настороженности. Девочка повернула голову и почти прижалась ухом к стене. Мерцающее пламя свечи покачивало тени на стене и отражалось в глазах Находки.

— Я ничего подобного… не знаю, — хрипел голос Ковальчука.

— Возможно, — слышался другой, иронический голос, — возможно, это ошибка, но, — голос стал металлически звонким, — может быть, вы знаете человека, изображенного на этой фотографии?

На полминуты воцарилась тишина.

— Фотография эта, — продолжал Анч, — сделана в 1918 году.

Находка услышала, как кто-то вскочил на ноги, уронив стул.

— Отдайте, — шипел Ковальчук, — отдайте!

— Во-первых, я сильнее вас физически, а во-вторых, это не единственный экземпляр. Успокойтесь! Вы очень возбуждены. Помните, что во всех случаях жизни надо быть спокойным, тогда легче найти выход из положения.

Было слышно, как инспектор сел на стул. Снова наступило молчание. Так продолжалось минуты полторы.

Находка слышала, как стучало ее сердце и как трещала свеча.

— Я требую! Отдайте! — крикнул Ковальчук.

— Тише, может проснуться ваша дурочка. Она подумает, что я вас режу.

— Вы и режете. Без ножа режете! — уже плаксиво отвечал инспектор.

Свеча разгорелась, фитиль вытянулся, воск скатывался большими каплями и застывал на пальцах. Но Находка не замечала этого. Она слушала.

— Мы все эти годы внимательно следили за вами. Вы действительно трус: спрятались на этом острове еще до конца гражданской войны и до сих пор никуда не показываете носа, хотя в тех местах, где вы когда-то проявляли активность, вас, вероятно, забыли уже лет десять назад. Здесь не знают вашего прошлого. Тем лучше. Только мы не выпускаем вас из поля зрения. Когда-нибудь вернется же старое, надо беречь кадры. Разве вы отказались бы от своего прошлого, если бы осуществилось то, о чем вы мечтали в 1918 году, когда вы снимались в полной форме? Да и наш разговор показал, как надоела вам эта нора. Ну, а если, скажем, до осуществления этой цели еще далеко, то не согласитесь ли вы на предложение перебраться за границу и получить полное обеспечение?

Очевидно, Ковальчук долго думал — пауза снова затянулась.

Наконец опять заговорил Анч. Он говорил тихо, но девочка разобрала его слова:

— Слушайте, ваша дефективная наверняка спит?

Скрипнул стул, и послышались шаги. Находка отскочила от стены и дунула на свечу. Свет погас, и все погрузилось во тьму.

Ковальчук приоткрыл дверь в каморку, зажег спичку, посмотрел на девочку, свернувшуюся калачиком на топчане, и, очевидно совсем успокоенный, вернулся обратно к Анчу.

Теперь Находка лежала в темноте. Она прижалась к стене и продолжала слушать.

— Пока, — говорил фотограф, — я могу вам выдать три тысячи рублей.

— И вы обещаете мне за границей обеспечение?

— Несомненно! Но это, как и мой аванс, надо заслужить.

— То есть?

— О, дело небольшое! В Соколином выселке теперь находится профессор Ананьев. Об этом я узнал от вас два часа назад.

Слова «профессор Ананьев» что-то напомнили Находке. Ах, да! Это отец той девушки, что приходила днем.

— Вас интересует этот профессор? — спросил Ковальчук.

— Да. Нам должен быть известен каждый его шаг. Он здесь нашел торианитовый песок. Поэтому я задержусь на острове на некоторое время, а вы будете исполнять обязанности моего помощника.

— Ну, а потом?

— Выполнив это задание, — слова Анча звучали многозначительно, — мы покинем остров вместе. Перебраться через границу не так трудно, как вы думаете.

— Так… так… но все же… мне не совсем ясно это… задание…

— Ах, какой вы недогадливый!.. Торианитовых разработок на острове не должно быть, вот и все! — выразительно закончил Анч.

— А профессор Ананьев?

— У него больное сердце. Доктора побаиваются, что он долго не проживет. Понимаете?

— Та-ак, та-ак… Ну, а если я несогласен?

— Можете заявить обо мне, но не надейтесь, что вам простят 1918 год. У нас материалов больше чем нужно… А во-вторых, можете быть уверены, что руки у нас длинные. В-третьих, если вы еще раз продумаете обстоятельства, в которые вы попали, то согласитесь, что этот выход из вашего положения — лучший. Вы удовлетворите свою тайную ненависть и получите большую награду… А пока пойдемте спать. Спокойной ночи!

Находка слышала, как кто-то вышел во двор, и все стихло. Она лежала с раскрытыми глазами и не могла заснуть. Девочка надеялась услышать еще что-нибудь. Но в комнате было тихо.

Анч выкурил перед сном папиросу и смотрел в окно на освещенный лунным светом двор, где задумчиво от калитки до огорода и обратно ходил Яков Ковальчук. Анч так и оставил его ходить и думать, а сам совершенно спокойно растянулся на инспекторской постели.

Сон бежал от Находки. А прежде редко случалось, чтобы она не заснула сразу. Девочка мало поняла из того, что услышала. И все же для нее было ясно, что человек, прибывший к ним, подговаривал Якова Степановича на что-то дурное. Зная инспектора, она почти не сомневалась, что он пойдет на это дурное дело. Они задумали что-то против отца той девушки.

Находка очень редко появлялась в Соколином. Выселка она не любила. Мальчишки сбегались смотреть на нее. Женщины жалостливо кивали ей вслед головой, а взрослые рыбаки почти не обращали на нее внимания. Ни дети, ни женщины из выселка не обижали ее — первые никогда не отваживались ударить, а вторые никогда не насмехались над ней, — но все же что-то в их поведении задевало ее самолюбие.

Впрочем, она знала почти всех жителей выселка: хоть изредка, но рыбаки приходили к Ковальчуку домой по делам. О профессоре Ананьеве и его дочери она услышала только недавно. Девушка в сандалиях произвела на нее большое впечатление и завоевала доверие тем, что пришла поблагодарить. Находка почти не помнила, чтобы ее когда-нибудь благодарили. Разве какой-нибудь рыбак механически скажет «спасибо» за кружку воды.

Теперь она снова услышала про этого Ананьева. Странное у него имя: «профессор»! Ну, да всякие имена бывают! Девочка снова и снова обдумывала нечаянно подслушанный разговор. Она не любила Якова Степановича. Больше того: она его ненавидела, хоть и привыкла покоряться ему беспрекословно. Единственный человек, которого Находка вспоминала тепло и со слезами на глазах, была умершая жена Ковальчука. После ее смерти девочка, оставшись под присмотром инспектора, больше не видела ласки. Случалось, что и Ковальчук относился к ней лучше, даже приносил маленькие подарки, но гораздо чаще он за малейшую вину хлестал ее ремнем и оставлял на целый день без хлеба. А кроме того, она очень уставала от повседневной, часто непосильной для нее работы по хозяйству.

Был еще один человек, к которому Находка относилась почти с благоговением, но видела она его очень редко и при встречах никогда с ним не разговаривала. Это был Левко Ступак. Однажды кто-то из рыбаков сказал при ней, что она крестница Левка, и объяснил, что когда-то ее спасли благодаря его настойчивости. Она спросила об этом Ковальчука. Тот рассердился, разругал ее и сказал, что спас ее он, а не Левко, который тогда был еще мальчишкой. Находка не поверила инспектору и расспросила об этом одну женщину из выселка. Та подтвердила слова рыбака.

Теперь, думая о своей беспросветной жизни, Находка прибавила к числу тех, кого любила, Люду Ананьеву. С мыслью о новой знакомой она наконец уснула.

Глава XII. НА ПЕСЧАНОМ ХОЛМЕ.

В центральной части острова, ближе к проливу, поднимаются две конические вершины песчаного холма. Холм находится приблизительно в шести километрах от выселка. Он напоминает гигантского верблюда, который лежит на земле, низко опустив голову. Высотой он не более тридцати метров, но растянулся на полтораста метров с северо-запада на юго-восток, начинаясь у маленького озерка. Ковер жестких трав, среди которых цветут кусты шиповника, покрывает холм. Достаточно было копнуть землю сантиметров на сорок, чтобы добыть из-под чернозема серый песок с черными зернами.

Однажды утром профессор вышел с Людой из дому и направился к песчаному холму. Вооруженные лопатками, молотками, компасом и рулеткой, они бодро шли по высокой траве. Когда высохла роса, отец и дочь были уже у подножия холма. Профессор решил обмерить холм, раскопать в нескольких метрах грунт и приблизительно обозначить положение верхнего слоя торианитового месторождения.

— Если уж серьезно браться за работу, нам надо поставить здесь палатку, — сказал он. — В палатке можно спрятаться от солнца, отдохнуть и сложить инструмент.

— А может быть, совсем перебраться сюда на несколько дней? — предложила Люда.

— Совсем — не надо. В этом болотце, вероятно, есть малярийные комары, так что на ночь здесь оставаться не следует.

— Но ведь на острове о больных малярией ничего не слышно.

— Это не значит, что здесь нет малярийного комара.

— Но если комар не несет заразы, он ведь не страшен.

— Ты права, но надо беречься. Во-первых, мы не знаем, безопасны ли здешние комары, а во-вторых, достаточно появиться одному малярийному комару, чтобы болезнь распространилась.

— Пока, папа, мы можем не спорить.

— Правильно! А когда здесь будут организованы разработки, то все эти болота мы уничтожим или зальем нефтью, напустим гамбузий, и малярии здесь больше не будет.

Прежде всего профессор принялся с помощью рулетки делить холм и окружающую местность на равные квадраты. На этой площади надо было разметить места для шурфов.

Тем временем солнце начало припекать. Профессор сбросил китель, остался в одной сорочке, разулся и ходил босиком. Люда смеялась: вот бы показать его в таком виде университетским коллегам! Она жалела, что не захватила фотоаппарата.

— А кто это к нам идет? — промолвил вдруг профессор. — Кажется, этот человек как раз и несет фотоаппарат.

Люда, посмотрев в сторону, куда показывал отец, увидела высокого человека с футляром, перекинутым на ремне через плечо, как обычно носят фотографы.

Это был Анч. Он утром появился в Соколином вместе с инспектором, познакомился с рыбаками, узнал, куда пошел профессор Ананьев, и направился вслед. Подойдя ближе, он увидел, что его заметили, и поспешил к профессору и Люде. Поздоровался, отрекомендовался, сказав, что прибыл сюда лишь вчера с поручением редакции сделать фотоочерк о рыбаках Лебединого острова и о самом острове.

— Здесь я узнал о ваших работах и, конечно, не могу не зафиксировать этого события. Надеюсь, вы позволите? Это же колоссальное открытие, профессор!

Ананьев улыбнулся, но тотчас же лицо его снова стало серьезным, хотя в глазах пробежала лукавая искорка. Он очень вежливо заметил, что с удовольствием сфотографируется, но возражает против появления этого снимка в прессе. Открытие интересно, но практическое значение его еще неизвестно, и не следует раздувать это в событие такого большого значения. Все же он рад познакомиться с фотокорреспондентом и надеется, что тот поможет ему сфотографировать отдельные объекты и рельеф местности. Конечно, он может сделать это и сам или поручить дочери, но любительским снимкам недостает той четкости, которой достигают специалисты этого дела.

Анч охотно согласился помочь, обещал ни одной фотографии без разрешения профессора в газету не помещать и тотчас же принялся щелкать. Он поминутно предлагал повернуться к свету, убрать руку, поднять плечо, опустить голову и т. п.

— Начинается тирания, — добродушно, улыбаясь, вполголоса заметил профессор. — А все же нам очень пригодятся снимки этого холма.

Анч вытащил портсигар и предложил профессору папиросу. Ананьев протянул руку, но, поймав неодобрительный взгляд дочери, с улыбкой отказался и объяснил, что хоть он и заядлый курильщик, но обязался в течение отпуска не курить… а тут еще и контроль…

Фотокорреспондент шел следом за геодезической партией, как называл Ананьев себя и Люду, и засыпал профессора вопросами о торианитовом месторождении и применении торианита. Его интересовало, целесообразно ли начинать здесь промышленную добычу: ведь холм настолько мал, что даже если бы он весь состоял из торианита, это было бы совсем немного сравнительно с залежами других руд, которые Анчу приходилось видеть.

— Я не знаю, ограничиваются ли залежи этим холмом, — ответил профессор. — Может быть, на определенной глубине весь Лебединый остров стоит на торианитовых породах. Может быть, это лишь выход из глубины большой торианитовой жилы. Надо исследовать. Наконец, и этот холм имеет ценность: песок из него — почти концентрат, который обычно выходит из обогатительной фабрики. Очень интересно проследить историю холма, выяснить, по какой причине он поднялся над равнинным островом. Надо думать, что на торианитовые пески давили какие-то тяжелые породы и они-то и вытеснили песок на поверхность. Впрочем, это специально геологическая проблема, вряд ли она интересует вас. Журналисты обычно требуют более популярной формы изложения. Должен сказать, что торианитовый песок в этом холме высокого качества. Я уверен, что если на его разработку потратить сто миллионов, он даст продукции на два миллиарда. Если же окажется, что это только выход больших россыпей, то цифра увеличится во столько раз, во сколько эти россыпи больше холма.

— А, скажите, техника добывания гелия из этого песка — легкое дело?

— До сих пор это было очень трудно. Но в моем портфеле лежат бумаги, из которых видно, что некоторые люди думают об этой работе, и, кажется, проблема разрешена.

— Ну, а для чего же столько гелия? Если для дирижаблей, то это бесспорно ценно, но вряд ли воздухоплавание будет иметь теперь такое большое значение, учитывая колоссальные успехи авиации.

— Значение его будет бесспорно велико, но мне кажется, что вскоре большое количество гелия потребуется и в других областях техники. Недавно я беседовал на эту тему со специалистом по благородным газам — профессором Китаевым. Он на пороге важнейших и интереснейших открытий.

— А именно?

— Ну, это его дело. Неоконченные исследования оглашению не подлежат.

— Скажите, пожалуйста, как вы думаете, торианита здесь много?

— Я почти уверен, что да.

— А из каких же веществ можно добыть гелий?

— В каждом веществе, содержащем уран или торий, есть и гелий. Этот благородный газ непрерывно образуется из урана и тория. Частично он улетучивается — поэтому в каждом кубическом метре воздуха есть пять кубических миллиметров гелия, — частично он сохраняется в содержащих его минералах. И чем менее порист минерал, тем больше в нем гелия. Торианит — один из минералов, наилучше сохраняющих гелий. Кроме него, гелий содержится в монаците, фергосуните, клевеите, гематите, но в них его намного меньше. Очень возможно, что мы найдем здесь и эти минералы, но основным выгодным сырьем для нас остается торианит.

— Разрешите мне помочь вам размерять! Мне приятно будет знать, что я одним из первых работал на этом холме.

— О, пожалуйста! Вы с Людой размеряйте, а я буду копать первые шурфы на уже размеченных квадратах.

Профессор взял лопату и пошел на вершину холма, откуда он решил начать свою работу, а фотокорреспондент и Люда отправились дальше с рулеткой. Рулетка была длиною в двадцать пять метров, и приблизительно на таком расстоянии они поддерживали между собой разговор. Анч был чрезвычайно любезен. Он говорил Люде комплименты, рвал для нее цветы, рассказывал коротенькие истории из своих корреспондентских приключений. Он спросил, каким спортом она занимается и танцует ли. Часа через два, возвращаясь в город, они были уже если не друзьями, то хорошими знакомыми. Прощаясь, они условились в ближайшие дни сыграть в волейбол и потанцевать под патефон или радио в избе-читальне.

Глава XIII. ПОДАРОК.

В тот же вечер Анч проявил фотопленку, высушил ее, пристроил в каморке у Ковальчука портативный увеличитель и на следующее утро, как только проснулся, начал печатать свои первые снимки Лебединого острова. Ковальчука он отправил в Зеленый Камень покупать легкую гоночную байдарку. Зеленокаменские байдарки славились своею легкостью и скоростью. Анч поручил Ковальчуку купить самую лучшую, не жалея денег, и немедленно доставить к нему.

Находка приготовила постояльцу завтрак, прибрала в доме и вышла по воду. Анч приказал принести в каморку ведро воды, таз, несколько тарелок и свечку для красного фонаря.

Оставшись один в комнате, фотограф долго рылся в чемодане. Он вытащил оттуда несколько патронов с фотохимическими реактивами, достал коробку с папиросными гильзами, пачку табаку и прибор для набивания папирос. Он набил несколько гильз табаком. Делал он это мастерски: папиросы выходили как фабричные. Потом он открыл один патрон с надписью «металлогидрохинон» и очень осторожно высыпал на бумажку немного красного порошка. Перед этим он засунул в ноздри по кусочку ваты, избегал дышать на порошок и все время держал рот закрытым. В свертке из пергаментной бумаги Анч смешал порцию табаку с крупицей красного порошка, набил папиросу и на ее мундштуке сделал едва заметные отметки, потом спрятал свой металлогидрохинон в пергаментную бумажку, смял в комок, положил три приготовленные папиросы — из них одна была с порошком — в одно отделение портсигара, а другое отделение заполнил фабричными папиросами «Экстра». Закончив эту операцию, он взял в руки комочек пергамента и, улыбаясь, проговорил вполголоса:

— Трифенилометрин, трифенилометрин… Интересно… Двадцать, двадцать пять минут — никаких признаков… И внезапная сильная головная боль… синеют губы, движения рук и ног становятся бесконтрольными. Через десять минут — паралич, еще через три — четыре минуты — конец… Гм!.. Гм!.. Где же наша дефективная? Надо руки помыть.

Анч прошел через комнату, толчком ноги открыл дверь в сени и вышел из дома. Находка шла к нему навстречу с полным ведром воды в руке.

— А-а, подожди-ка… Полей мне на руки.

Фотограф выкинул смятую бумажку и подставил ладони. Девочка стала поливать их водой, Анч мыл руки долго и старательно. Находка смотрела на него с удивлением и спросила:

— Зачем вы чистые руки так моете?

— Как это — чистые?

— Вы же недавно умывались.

— А я сейчас буду печатать снимки. Для этого надо, чтобы руки были совершенно чистые. Кстати, хочешь, я тебя сниму?

— Как это?

— Портрет твой на бумаге сделаю. Карточку фотографическую, понимаешь?

— Снимете на карточку?

— Вот сейчас, хочешь?

В глазах Находки блеснули огоньки, на лице появилась растерянность. Казалось, в ней боролись противоположные желания.

— Нет, не хочу, — хмуро ответила она и снова сделалась неуклюжей и неприветливой.

«Вот дефективная!» Анч хмыкнул, но, желая завоевать симпатию девочки, громко сказал:

— Будь по-твоему, ты молодец. Яков Степанович не понимает, какое счастье ему выпало — тебя воспитывать… Ну, а если я покажу тебе, какие я карточки сделал, ты захочешь сниматься?

— Не надо! — буркнула Находка.

Анч пожал плечами, взял ведро с водой и пошел в каморку, где накануне устроил лабораторию. Девочка осталась во дворе. Она выполняла свои обязанности по хозяйству. Ей приходилось не только кормить Ковальчука и его гостя, но и присматривать за огородом, за двумя поросятами, за курами и утками, которых стерег Разбой.

Находка выпустила поросят пастись за калитку и позвала Разбоя наблюдать за ними. Несколько минут она любовалась на поросят. Один был черный, другой рябой. Черный прошелся по траве, приблизился к выброшенному фотографом комочку, ткнулся в него рылом, хрюкая, долго нюхал, наконец оставил и стал щипать траву.

Находка вернулась во двор, вооружилась сапкой и пошла на огород к свекольным грядкам. Она так увлеклась работой, что только через полчаса разогнулась, поправила старую соломенную шляпу и отерла пот со лба. В это время с моря до нее донеслось пение:

Пенится море широкое, Наша шхуна по волнам летит. Сердится море глубокое, Наша шхуна за рыбой спешит.

Вдоль берега медленно шел под парусами «Колумб». На носу стояли Люда, Левко и Марко. Они пели. А на корме, склонившись над рулем, подтягивал им Андрий Камбала. Шхуна почти подошла к доске, у которой стоял на привязи каюк Ковальчука, и Марко бросил якорь. Левко прыгнул на доску и подтянул на канате «Колумб». Вслед за мотористом на берег сошли Люда и Марко. Андрий перебросил им какой-то узелок и остался на шхуне.

Находка, опершись о сапку, с интересом следила за шхуной. Сомнений не было: эти трое людей, которых она знала очень мало, приехали к инспектору. Вероятно, по важному делу. Его нет, ей придется говорить с ними. Она заволновалась. Все трое пошли к их дому. Впереди — Левко с узелком в руке, за ним — Люда, а позади всех — Марко с маленьким пакетом на плече. Девочке показалось, что ее заметили. Так оно и было. В это время в стороне послышался лай Разбоя. Боясь, что собака укусит незнакомого человека, девочка побежала к ней.

— Начинается концерт! — сказал Марко своим спутникам. — Этот проклятый пес нас заметил. Не догадались весло взять!

Но Разбой не показывался, и все трое беспрепятственно подошли ко двору. В отворенную калитку они увидели Находку, склонившуюся над чем-то, и собаку, молча стоявшую около нее. Разбой уже заметил чужих и с громким лаем помчался им навстречу. Марко бросил свой пакет, схватил длинный кол, лежавший возле дома, и приготовился к обороне. Люда спряталась за спиной Марка и, улыбаясь, искала глазами какое-нибудь оружие. Левко застыл, меряя собаку презрительно-равнодушным взглядом. Неизвестно, на кого в первую очередь напал бы Разбой, но внезапно послышался взволнованный и резкий голос девочки:

— Назад, Разбой! Назад! Стой! Стой!

Находка бросилась за собакой.

С рычаньем Разбой остановился. Находка отозвала собаку и заперла ее в маленьком хлеву. Гости заметили, что девочка чем-то встревожена. Она все поглядывала в отпертую калитку.

— Здравствуй, Зоренька, — сказал Левко, кладя руку на ее плечо.

Находка вздрогнула. «Зоренькой» ее называла умершая жена Ковальчука, и она принимала это за свое настоящее имя, но инспектор и все островитяне обычно называли ее Находкой.

— Якова Степановича нет дома, — смущаясь, прошептала девочка.

— Мы к тебе, а не к нему. Ты же сегодня именинница… Не знаешь? Сегодня ровно восемь лет, как ты появилась на острове. Да, да, это случилось как раз в этот день.

— Вот мы и приехали тебя повидать, — сказала Люда, взяла руку Находки и пожала ее.

— Чтоб исполнились все твои желания, чтоб ты росла и крепла и прожила тысячу лет! — пожелал Левко.

Девочка снова оглянулась на калитку.

— Что там такое? — спросил Левко, тоже поворачивая голову.

— Что-то со свиньей случилось, — тихо промолвила Находка.

Марко заинтересовался и вошел во двор. Девочка — за ним. Левку и Люде не оставалось ничего другого, как последовать их примеру.

Рябой поросенок спокойно пасся, а черный лежал на земле и жалобно, едва слышно хрипел. Полузакрытые глазки помутились, изо рта выступила пена. Поросенок часто и тяжело дышал. Находка широко открытыми глазами смотрела на него. Заметив ее испуг, Левко шепнул Люде: «Боится инспектора» и, склонившись над поросенком, стал его разглядывать.

— Чума! — безапелляционно констатировал Левко: он слышал, что у свиней бывает эта болезнь.

Девочка молча, недоверчиво посмотрела на него.

— Отгони своего рябого, чтоб близко не подходил, а то заразится, — посоветовала Люда.

Находка отогнала рябого. В это время из дома вышел Анч. Услышав лай Разбоя и голоса, он завернул фотобумагу, вытер руки и поспешил взглянуть, что делается во дворе. Из присутствующих фотокорреспондент знал только Люду. Он радушно приветствовал ее. Девушка назвала ему своих спутников и рассказала про погибшего поросенка. Анч внимательно посмотрел на поросенка, пробежал глазами по траве, заметил бумажку, которую перед тем выбросил, и согласился с Левком, что это, вероятно, чума.

— Знаете, — обратился он к Люде, — я только что печатал вчерашние снимки. Уже могу кое-что показать.

— Сейчас же показывайте, — потребовала девушка.

Находка обернулась к ним. Левко взял ее за руку и сказал:

— Ну, приглашай нас в дом, что ли, — и сам повел девочку к дверям.

В комнате Левко положил на стол узелок и, развязывая его, обратился к девочке:

— Вот мои подарки, Зоренька.

Он вынул из узелка платье, белье и плащ и положил перед Находкой.

— А это от меня. — Люда положила на стол пакет и вынула из него сандалии, похожие на ее собственные.

— И от меня тоже, — торжественно провозгласил Марко.

В его пакете оказалась простенькая соломенная шляпка с голубой лентой.

Находка, оторопев, смотрела на вещи.

— Это все мне? — спросила девочка.

— Все тебе, Зоренька, — подтвердил Левко.

— А ну-ка, выйдите все отсюда на несколько минут, — обратилась Люда к мужчинам.

Марко и Левко вышли из комнаты вместе с Анчем, объясняя ему, какой сегодня у Находки праздник.

Анч вынес из каморки несколько мокрых еще фотографий, жалуясь, что нет спирта, чтобы их поскорее высушить. Потом навел свою «лейку» на собеседников и несколько раз щелкнул.

Он рассказал, зачем приехал на Лебединый остров, сообщил, что получил в рыбной инспекции письмо к Ковальчуку, но здесь ему не нравится. Он хотел бы поселиться у рыбаков в Соколином, даже больше — он охотно поплавал бы с ними на шхуне.

Вскоре во двор вышли Люда и Находка. Но Находка ли это была? Девочка была теперь одета в платье с короткими рукавчиками, на ногах были сандалии, на голове — новая шляпа. Платье было чуть широко, но, в общем, новый костюм очень шел девочке. Угловатость исчезла.

— Вот так Зоренька! — залюбовался Левко, делая шаг ей навстречу.

Анч был поражен больше всех. Тень тревоги прошла по его лицу. При взгляде на девочку у него мелькнула мысль: верно ли, что она настолько ненормальна, чтобы ее можно было совсем не бояться? Но Находка посмотрела на Анча таким испуганным взглядом, что он успокоился, даже улыбнулся и сейчас же сфотографировал ее. Девочка говорила мало. Она явно была чем-то взволнована.

Анч показал Люде карточки. Она попросила их, и фотограф обещал в ближайшее время изготовить для нее и для профессора альбом с полным комплектом снимков.

Компания собиралась ехать. Анч попросил захватить его в Соколиный.

— Охотно, — ответил Левко.

Фотограф быстро собрался и вместе со всеми пошел на берег, где Андрий Камбала, дожидаясь молодежи, дремал на корме шхуны.

Прощаясь с Находкой, Люда просила девочку обязательно придти в Соколиный, а Левко обещал вскоре заехать к ней и советовал не сокрушаться о поросенке. Разве она виновата, что поросенок заболел чумой? От этого ни одна свинья не застрахована. Пусть так и скажет своему Якову Степановичу.

Шхуна отплыла от берега. Люда помахала Находке рукой. Девочка ответила ей тем же, повернулась и пошла домой. А с моря вдогонку ей неслась песня:

Пой нам, ветер, веселые песни, Пусть волны расскажут нам сказку. Соберем мы рыбу в связку — Сегодня наш рабочий день.

Глава XIV. КУПАНЬЕ В МОРЕ.

— Вы знаете, — сказала Люда фотографу, — сегодня я на «Колумбе» выхожу в море. Дядя Стах согласился взять меня в рейс. «Посмотрю, — говорит, — какая из тебя морячка да рыбачка». Он даже назначил меня помощником Марка, вторым юнгой.

— Это очень интересно, я просто завидую вам! Мне тоже хотелось бы выехать на «Колумбе», но, по плану, я сегодня фотографирую Соколиный и быт рыбаков. В другой раз надеюсь обязательно поехать с вами. Вы к тому времени станете уже настоящим морским волком.

— Хорошо! — сказала Люда. — Но надо спросить моего прямого начальника. Марко, ты не возражаешь?

Она рассмеялась. Ей было хорошо стоять на палубе шхуны, чувствовать горячее дыхание солнца, любоваться простором бухты, видом острова и слушать Анча, который знал много интересного.

Но юнга, не глядя на фотографа — он почему-то чувствовал к Анчу антипатию, — ответил:

— Если на должность моего помощника, то согласен, но проверю еще, сумеет ли он сварить уху и пшенную кашу.

— О, я согласен! — улыбнулся Анч. — Могу даже борщ из морской воды.

— Боюсь, что наш шкипер заставит вас самого этот борщ съесть.

Между тем «Колумб» подошел к Соколиному, и экипаж заметил на берегу своего шкипера.

— Что, задержались? — спросил Левко.

Но Стах отрицательно покачал головой.

Анч познакомился со шкипером и попросил взять его в другой раз в море. Стах согласился, даже предлагал ехать сейчас, но фотограф с сожалением отказался, сославшись на свои планы, распрощался и ушел в выселок. Очерет приказал команде включить мотор и выходить из бухты.

«Колумб» шел на юг. Там, за горизонтом, на расстоянии тридцати километров тянулась небольшая мель. Оттуда рыбаки Лебединого острова привозили последнее время богатый улов скумбрии. Эта маленькая хищная рыба высоко ценится за свое вкусное мясо, и рыбаки энергично преследуют ее. Перезимовав далеко на юге, она весною массами идет в наше южное море и расходится по нему большими косяками в поисках добычи — мелкой рыбки, рачков, моллюсков. Свои пути скумбрия часто меняет, и бывают годы, когда она совсем не появляется в этих водах. Рыбакам с Лебединого не везло два года подряд — они почти не видели этой рыбы. И вот неделю назад бригада Тимофия Бойчука обнаружила на этой мели большое количество скумбрии. Теперь лебединцы наверстывали недолов за прошлые годы.

Шхуна шла на моторе. Правда, был и легонький ветерок, но он дул почти в лоб. Марко объяснил Люде, что это «зюдтен-вест», или, как говорят иначе, «ветер восемнадцатого румба». Марко показывал Люде все, чем он занимался на шхуне. Наконец, он вынул из сундука радиоприемник и рассказал девушке, что в прошлом году ему захотелось стать радистом. Он раздобыл книги, ходил в Лузанах на радиостанцию за консультацией, приобрел радиоприемник, выучил азбуку Морзе и мечтал поставить на «Колумбе» передатчик.

— Это мне пригодится, когда буду штурманом, — объяснил он девушке.

Солнце припекало. На палубе шхуны растапливалась смола, которой был прошпаклеван настил. Смола липла к подошвам. Люда посмотрела на термометр. Он показывал 32 градуса.

— Искупаться бы, — сказала она Марку, — остановить бы шхуну минут на пять!

— Ну, для этого шкипер не остановит, — ответил юнга, — а вот как подойдем к шаландам, тогда пожалуйста.

— Я на таких глубоких местах еще никогда не купалась. Как подумаешь про глубину — мутит.

— Плавать тут даже легче, а нырять неинтересно. Я люблю на таком месте нырять, где можно достать дно: нырнуть — и вынести на поверхность горсть песку или камень.

— А ты хорошо ныряешь?

— Да нет, так себе.

Стах разглядывал море в бинокль и, заметив вдали шаланды, приказал Андрию взять чуть-чуть левее.

— Пусть Люда встанет к рулю, — сказал Андрий, исполнив приказание. — Вот удивятся рыбаки, увидев, что она «Колумб» привела!

— Если хочет, пусть встает, — согласился шкипер.

До шаланд они шли еще полчаса, и все время Люда не выпускала руля из рук. Когда шхуна подошла к рыбакам, нового рулевого приветствовали одобрительными возгласами. Девушка раскраснелась от похвал и, передав руль Андрию, который за это время с наслаждением выкурил несколько толстых самокруток, попросила шкипера в награду разрешить ей выкупаться. Ее просьбу поддержали моторист и Марко. Стах согласился и обещал, как только нагрузят шхуну, дать им десять минут на купанье.

Команда немедленно взялась за работу, помогая рыбакам перегружать рыбу и размещать ее на шхуне.

По окончании погрузки «Колумб» отошел от шаланд, чтобы не мешать рыбакам, и шкипер разрешил команде купаться.

Раздеванье заняло полминуты. Левко и Люда первые бросились в воду. Марко задержался на шхуне. Он выбросил за борт толстый трос, прикрепленный к мачте, и пояснил, что трос будет вместо трапа. Потом, крикнув Люде, чтобы она обратила на него внимание, кинул в воду монету и сам прыгнул за нею. Прошла минута. Из воды показался кулак, а потом и голова юноши. Он отфыркивался и, разыскав глазами товарищей, показал пойманную под водой монету.

— Здорово! — сказала Люда, повернув голову к Левку.

— Что там «здорово»! — хитро улыбаясь, ответил тот. — Я могу лучше.

— Ну, покажите лучше.

Левко поплыл к шхуне.

Моторист вылез на палубу, достал из кармана своей робы монету, кинул ее за один борт, а сам, вытянув руки вперед, нырнул с другого. Он очень долго не появлялся, наконец выплыл у кормы. Он тяжело дышал. Подплыл и показал монету.

Люда была поражена и недоверчиво посмотрела на Марка. Тот смеялся.

— Это фокус! — заявила девушка. — Вы заменили монету.

— А как же я это сделал?

— Монета была у вас во рту.

— Молодец, правильно!.. Ну, давайте вылезать.

Первым вылез Марко и сказал, что еще раз нырнет. Он спрыгнул с кормы и исчез. Не дожидаясь, пока юнга появится из воды, Люда и Левко поднялись на шхуну. Марко не выплывал. Люда одевалась и не спускала глаз с моря. Юнги все не было. У Левка и Андрия на лицах отразился испуг, но Стах Очерет был совершенно спокоен.

Прошло минуты три — четыре — Марко не появлялся. Люда сжала губы, неприятное чувство кололо холодком грудь. Стах, взглянув на нее и, очевидно, поняв, в чем дело, сердито сказал:

— Да будет ему баловаться!

Левко и Андрий улыбнулись. Люда удивленно посмотрела на них.

Через минуту около шхуны всплыло вверх дном ведро. Вот оно перевернулось, и из-под него показалась голова юнги. Левко объяснил Люде и этот фокус. Марко, нырнув, проплыл под водою до носа, откуда раньше сбросил ведро. Набрав еще раз воздух, он нырнул с ведром на голове. Для этого нужна большая ловкость, так как ведро, наполненное воздухом, рвется вверх. Надо держать ногами какую-нибудь тяжесть, рассчитав так, чтобы она не тянула на дно, но и не давала всплыть наверх. Под водою человек с ведром на голове может пробыть значительно дольше, чем без него. Ведро здесь играет роль воздушного колокола, в таких колоколах когда-то спускали в море водолазов.

Люда заинтересовалась этими фокусами и, когда Марко вылез на шхуну, попросила научить им и ее.

«Колумб» взял курс на Лузаны.

Глава XV. ПАПИРОСА С ТРИФЕНИЛОМЕТРИНОМ.

Анч застал профессора Ананьева дома. Ученый сидел в своей комнате, перелистывая книгу. Он радушно приветствовал гостя и спросил про фотографию.

— Несколько штук принес, — ответил Анч, — остальные — на этих днях. Я уже говорил Людмиле Андреевне, что хочу сделать для вас специальный фотоальбом, посвященный Лебединому острову.

— Давайте ваши снимки и садитесь, — пригласил профессор Анча. — Я сегодня отдыхаю. Утром закончил статью, в которой излагаю свой взгляд на проблему добывания гелия в этой местности. Проблема торио-гелия теоретически разрешена.

Анч положил перед профессором несколько фотографий. Пока профессор внимательно разглядывал их, гость осмотрел комнату и стол хозяина. Он заметил, что окна открываются легко, что на двери изнутри нет задвижки. Простой деревянный стол с одним ящиком заменял письменный. На столе лежали стопками книги и бумаги. В раскрытой папке Анч увидел рукопись — профессор, видимо, только что просмотрел ее. Справа на стопке газет лежал новый портфель с расстегнутыми ремешками и ключиком в замке.

Профессор Ананьев просмотрел фотографии, отложил их и закрыл папку.

— Признаться, я не надеялся, что снимки выйдут так удачно, — сказал он Анчу. — Техника их безукоризненна. Они свидетельствуют о хорошем вкусе.

— Вы говорите мне комплименты, — поблагодарил Анч, слегка наклонив голову.

— Нет, нет! — возразил Ананьев, раскрывая портфель и засовывая туда папку. Он не видел хищного выражения глаз своего гостя, следившего за каждым его движением. — Рассказывайте, как вы здесь устроились, как наши успехи. Чаю хотите?

— Нет благодарю, пить не хочется. А вот если разрешите закурить папиросу…

— Пожалуйста, прошу вас!

Анч вынул портсигар, взял из половинки, где лежали три папиросы, крайнюю, внимательно посмотрел, нет ли на мундштуке отметки карандашом, и закрыл портсигар. Но сейчас же, точно спохватившись, вновь открыл его и протянул профессору:

— Простите за невнимательность… Может быть, закурите?

Профессор заколебался. В нем боролись желание закурить и сознание, что надо сдержать данное врачу слово.

— Ох, искуситель! — сказал профессор и капитулировал: он взял из портсигара папиросу.

Анч спрятал портсигар, вынул коробку спичек, чиркнул и предложил профессору огонь.

Но тот встал, прошелся по комнате, и пока он вернулся, спичка догорела.

Анч чиркнул другой спичкой. И снова Ананьев не закурил папиросы. Он ходил по комнате и рассказывал гостю какую-то университетскую историю. Фотограф прикурил сам и выбросил догорающую спичку, а потом спокойно зажег третью, держа ее в вытянутой руке. На этот раз профессор взял у него спичку, разворошил кончик папиросы и закурил, сразу же глубоко затянувшись.

Если бы в комнате был посторонний наблюдатель, он заметил бы, что с лица фотографа исчезло выражение глубокого, хотя и едва заметного волнения. Только в глазах светилось напряженное любопытство. Он посмотрел на часы. Профессор Ананьев все еще ходил по комнате и рассказывал. Иногда он останавливался, набирал в рот дым и мастерски выпускал его большими серо-синими кольцами. Наконец он докурил папиросу, выбросил в открытое окно окурок и снова сел в просторное деревянное кресло. Это было единственное кресло в доме, собственноручно сделанное Стахом Очеретом. Оно понравилось профессору, и теперь он уверял гостя, что в этом кресле его посещает вдохновение.

Анч взглянул на часы. Прошло десять минут с тех пор, как окурок вылетел в окно. Глаза фотокорреспондента следили за лицом профессора. В глубине сознания он повторял заученное: «Неожиданная головная боль, синеют губы и ногти, отказываются работать руки и ноги». Пока никаких изменений он не замечал. Но вот профессор потёр рукою лоб и сказал:

— Засиделся, знаете, в комнате. А может, от папирос отвык. Что-то голова заболела.

— А вы станьте у окна, — предложил Анч.

— Верно. А какое сегодня роскошное море и горячее солнце! Люблю я наше южное море. Особенно летом.

Профессору хотелось поболтать. Он рассказывал Анчу свою биографию, вспоминал детские годы, проведенные на этом острове, когда здесь было всего семь или восемь домишек да одна или две исправные шаланды. Рыбаки отправлялись в море больше на каюках или ходили с острогой в руках по мели и выискивали в прозрачной воде камбалу. В домиках царила величайшая нищета, хотя в бухте было много рыбы, а на острове — птицы. Доставлять рыбу в город было нелегко, приходилось отдавать все за полцены скупщикам. Мальчику посчастливилось: когда ему было лет двенадцать, его забрал к себе дальний родственник, моряк, и отдал в школу. Учился он очень хорошо. Удалось получить высшее образование. Но таких, как он, были единицы. Совсем другое дело теперь.

Анч молча слушал и поглядывал на свои часы. Уже прошло двадцать пять минут, но никаких признаков действия трифенилометрина он не замечал. Неужели у этого человека такой могучий организм? У фотографа на лбу выступил пот. От нервного напряжения заболела голова.

Профессор продолжал рассказывать, как революция застала его в университете, как он принимал участие в гражданской войне, правда небольшое — командовал санитарным отрядом. В университете заинтересовался биологией и химией, а после войны его увлекла геология, и он стал геохимиком. Рассказывал о своих первых научных работах.

Анч почувствовал внутреннюю дрожь. «Это же невозможно!» — хотел он сказать громко самому себе, но приобретенная в течение многих лет выдержка помогла ему остаться внешне совершенно невозмутимым. «Неужели папироса с отметкой осталась в портсигаре?» Он вынул из кармана портсигар, взял из него последнюю папиросу и, притворяясь, что слушает профессора, внимательно осмотрел ее мундштук. На мундштуке последней папиросы не было никакой отметки карандашом. Это была папироса без трифенилометрина. Стало быть, с трифенилометрином выкурил он сам?

Профессору пришлось неожиданно остановиться. Его слушатель внезапно вскочил, бросился к двери, оставил ее открытой и вихрем помчался по выселку, направляясь к дому Ковальчука.

Андрей Гордеевич удивленно смотрел ему вслед. Потом подошел к столу, надел очки, сел в кресло и проговорил:

— Не ожидал, что он так экспансивен.

Глава XVI. ВОЗВРАЩЕНИЕ КОВАЛЬЧУКА.

Выбежав за выселок, Анч остановился, взглянул на часы и пошел медленнее. Он опомнился. Прошел почти час, и за это время трифенилометрин уже подействовал бы, если бы папироса действительно была отравлена. Он снова проверил портсигар. Там лежала папироса без пометки. Значит, отравленную папиросу выкурил либо он, либо профессор. Нет, здесь какая-то ошибка! Мозг его напряженно работал, пытаясь разгадать, что произошло. Неужели он сунул ту папиросу куда-нибудь в другое место? Чёрт знает, к кому она может попасть! Необходимо скорее добраться до инспекторского дома и проверить, куда он девал ее!

Ускоряя шаги, Анч все больше удалялся от Соколиного.

Ковальчука он застал дома. Инспектор вернулся из Зеленого Камня очень скоро и теперь, стоя перед своим домом, разглядывал дохлого поросенка и ругал Находку за недосмотр.

Анч удивился, почему тот так быстро вернулся. Ковальчук ответил, что попал на моторку зеленокаменского колхоза, приходившую на Лебединый за рыбой, а на обратном пути ему помог ветер.

— Лодку я достал замечательную. Одному на руках можно час нести. Если поставить маленький парус, она просто помчится! Но в большую волну она уже не годна: на плаву не держится.

— Где же лодка?

— Спрятана в проливе, в камышах.

— Надо перенести ее на морское побережье и держать где-нибудь в тальнике.

— Ночью перенесем.

— Хорошо. Какие еще новости?

— Видел людей, приехавших сегодня на машине из Лузан. Рассказывали, что ночью прибыл иностранный пароход. С ним что-то случилось в море — машина сломалась, что ли, вот и зашел в ближайший порт.

Анч подозрительно смотрел на инспектора. Ему что-то очень уж повезло: мотор доставил его на место, там он быстро купил лодку, встретил людей, прибывших на машине из Лузан, и привез новость, которую фотограф ждал. Но если пароход действительно пришел в Лузаны, то надо ускорять события.

— И чего вы возитесь с этим поросенком? — заметил Анч.

— Чёрт с ним! — ответил инспектор. — Но меня злит эта глупая девчонка в городском платье!

— Надеюсь, вам уже недолго терпеть это, — сказал Анч, следя за инспектором.

Ковальчук вопросительно посмотрел на него и затем, наклонившись, шепотом прохрипел:

— Может быть, с этим пароходом?

То, что Анч прочитал в глазах инспектора, наполовину ослабило его подозрения.

Глаза Ковальчука отражали понятные Анчу желания и надежды.

— Слушайте, Ковальчук: вы уверены, что ваша Находка дефективна? Только говорите правду.

Инспектор нахмурился. Он, вероятно, хотел бы не отвечать на этот вопрос, но Анч смотрел на него требовательно и решительно.

— Во всяком случае, я воспитывал ее в таком сознании. Первые годы своей жизни она, по-моему, несомненно была такой… Последнее время я тоже не замечал никаких изменений, — добавил он неуверенно.

Анч промолчал, и они вошли в дом. Находки там не было. Фотограф думал о профессоре Ананьеве и его бумагах. В голове у него складывался определенный план.

— В следующий выходной день в Соколином состоится праздник рыболовов, — сказал инспектор. — Возможно, будут гости из города.

— Что за праздник? — поинтересовался Анч.

— В этот день ежегодно бывает праздник: традиция! Обычно к этому времени подводят итоги лова за первую половину сезона, проверяют результаты соревнования между бригадами, устраивают коллективный обед, танцы, играет музыка. В бухте проводятся состязания по плаванию и гребле.

— Суетни много в это время?

— Безусловно, если что-то надо сделать, то это самый подходящий случай. Только следует быть осторожным: в этот день обычно приезжают гости.

— Кто приезжал в прошом году?

— Приходил эскадренный миноносец «Буревестник».

— Хорошо. Это не так страшно. Документы мои в порядке. Завтра необходимо съездить в город, купить там портфель, такой же, как у профессора Ананьева. Зайдите к нему и посмотрите. Портфель лежит на столе. Кроме того, вы передадите мои письма.

— Письма? Кому? — испугался Ковальчук.

— В ближайшей от порта столовой «Кавказ», где играет музыка, каждый день от девяти до десяти утра, от двух до трех дня и от семи до восьми вечера завтракает, обедает и ужинает иностранный моряк с повязкой на глазу. Вы сядете за соседний столик. В руках будете держать местную газету, свернутую трубкой. Когда заметите, что моряк обратил на вас внимание, разверните газету, посмотрите, потом сложите вчетверо и положите на стол, прикрыв ложкой. Как только моряк закончит есть и уйдет, вы пересядете за его столик, а газету положите на стул около себя. Через несколько минут моряк вернется, попросит извинения, скажет, что забыл газету, возьмет со стула вашу и уйдет. Когда вы набьете свой желудок и соберетесь уходить из столовой, захватите газету, которую действительно забудет моряк на другом стуле. Это тоже местная газета. Сохраните ее, как самый драгоценный документ, и привезите мне. Поняли?

— А если…

— Что «если»? Никаких «если»! Все должно быть сделано, как я говорю. Никаких недоразумений. Держите себя спокойно, равнодушно, к иностранному моряку проявите некоторый интерес, но без нарочитости.

Переговорив с Ковальчуком, Анч стал разыскивать приготовленную утром папиросу.

Он пересмотрел все вещи, обшарил комнату и каморку — отравленной папиросы не было. Он готов был поверить, что забыл отметить папиросу и сунул ее в общее отделение портсигара.

Но кто же видел его портсигар? Правда, он оставил его в каморке, когда вышел с колумбовцами во двор, чтобы дать Находке одеться. Допустить, что Люда и Находка заходили в каморку и специально вынули из портсигара отравленную папиросу, он не мог. Он приготовил папиросу один, без свидетелей.

Анч беспокоился. «Надо скорее заканчивать дела», — твердо решил он. Запершись в комнате, он раскрыл на столе местную газету, достал из чемодана бутылочку с ярлычком «фиксаж-растворитель» и начал писать растворителем на газете. Это был специальный химический реактив. Им пользовался шпион для записывания секретным шифром необходимых сообщений. Писал он почти до вечера.

Поздно ночью Ковальчук и Анч перенесли через остров легкую байдарку и спрятали ее в кустах лозы и камыша, километрах в пяти от дома.

Глава XVII. СТОЛОВАЯ «КАВКАЗ».

В Лузаны Ковальчук поехал на «Колумбе». Как всегда, шхуна грузилась рыбой в конце дня, и рыбакам почти всю ночь пришлось пробыть в море.

Инспектор принужден был поблагодарить колумбовцев за внимание к Находке и в ответ выслушать несколько недвусмысленных замечаний по своему адресу. Он постарался пропустить эти замечания мимо ушей и вел себя чрезвычайно дружелюбно.

Неплохо проспав ночь, инспектор утром позавтракал с рыбаками и завел разговор о ресторанах и столовых, стараясь выведать, где в Лузанах ближайшая к порту столовая с музыкой.

— Ишь, чего захотел — столовую с музыкой! — сказал Очерет. — Купи себе патефон — и в любой столовой сможешь музыку устроить.

— Да нет, хочется культурно пообедать и чтобы недалеко от порта — дел у меня в городе нету. А ходить много я не люблю.

— Тут, рядом со сквером, есть столовая «Кавказ», — посоветовал Левко.

В Лузаны пришли в девять тридцать. Пока Ковальчук выбрался и нашел столовую «Кавказ», часы показывали пять минут одиннадцатого. Из дверей столовой вышел иностранный моряк с повязкой на глазу. Ковальчук эамер, когда тот проходил мимо него, но иностранец не обратил внимания на инспектора. Обмен корреспонденциями пришлось отложить до обеда. Но оставалось еще второе поручение — купить портфель. В магазинах лежало много портфелей, но ничего похожего на ананьевский не попадалось. В поисках Ковальчук очутился на другом конце города и там в маленькой табачной лавочке неожиданно нашел искомое. Но только ему завернули портфель в бумагу и завязали шпагатом, послышался голос Марка:

— А говорили, что далеко не пойдете!

— Случайно. А ты что здесь делаешь?

— Осматриваю магазины… Что же вы купили?

— Да так, кое-что.

— Уж не портфель ли, такой плоский и широкий?

— Портфель.

— Вот я и угадал!

Ковальчук поспешил уйти, оставив Марка в лавочке, где тот покупал для шкипера какой-то особенный нож.

В половине третьего инспектор вошел в столовую «Кавказ». В просторной комнате стояло полтора десятка столиков, накрытых скатертями из грубого полотна. Между столиками и в углу поднималось несколько пальм и фикусов. Большинство столиков было свободно.

За столиком у окна Ковальчук заметил человека в морском кителе, с повязкой на глазу. Это был иностранец, которого он утром встретил около столовой, тот, кого он искал. Три столика рядом были свободны. Инспектор подошел и сел за один из них, устраиваясь поближе к окну. Положил на столик свернутую в трубку газету, склонился над меню и минуты три выбирал себе обед. К нему подошел официант.

— Суп можно?

— Придется минут десять подождать.

— Хорошо. На второе — бифштекс.

Официант хотел отойти, но его подозвал иностранец. На ломаном языке он попросил подать шашлык поскорее. Официант побежал за буфетную стойку.

Ковальчук развернул газету, пробежал глазами по заголовкам и, сложив лист вчетверо, снова положил его на стол, а сверху, как будто для того, чтобы он не разворачивался, накрыл ложкой.

Иностранец несколько раз внимательно посмотрел на Ковальчука, но вскоре утратил интерес к его особе, равнодушно отвернулся к окну и вертел в руке по очереди то нож, то вилку. Вскоре ему подали шашлык «лю-лю», и он принялся есть мясо, запивая белым вином.

Ковальчук напряженно ждал ухода иностранца. Тот, очевидно, понимал это и ел очень быстро.

Часы медленно пробили три. На эстраде оркестр заиграл какое-то попурри. Официант принес инспектору суп. Как раз в тот момент, когда иностранец доел уже наконец свой «лю-лю», послышалось:

— Я так и знал — слушает музыку.

Это был голос Левка Ступака.

Ковальчук окаменел, услышав его. Ему показалось, что пол под ним проваливается. Он метнул жалобный взгляд на иностранца. Пробираясь между столиками, к Ковальчуку подходили Левко, Марко и Андрий в своих брезентовых робах и тяжелых сапогах. Каждый из них держал под мышкой каравай хлеба, а у Андрия, кроме того, была еще и колбаса. Очевидно, они заходили вместе в лавку и, возвращаясь на шхуну, завернули сюда.

— Не бойся, инспектор, — сказал Андрий, — мы тебя не разорим: сегодня Левко угощает. Видишь ли, наш старик отпустил всю команду на полчаса.

— А что случилось?

— Левко выиграл по облигации двадцать пять рублей и ассигновал их на шашлыки, — пояснил Андрий, все еще стоя перед инспектором, в то время как моторист и юнга садились уже за стол. — Высчитали, что этого хватит на три с половиной хороших порции с пивом. Старик сказал: «Чтоб никого не обидеть, идите, ребята, а я постерегу корабль». Только дал нам на это полчаса.

Левко уже заказывал двойные шашлыки и пиво. В это время Андрий, заметив на столе газету, заявил, что неплохо было бы в нее завернуть колбасу. Ковальчук обиженно ответил, что он газеты еще не читал. Марко посмотрел на газету и сказал, что это не беда, так как она за прошлую неделю. Все же Ковальчук придвинул ее к себе, заявив, что не читал именно этого номера и потому не может его отдать.

На столике появились кружки с пивом. В это время иностранец встал из-за своего стола, подошел к ним и попросил:

— Газета?.. Разрешите… Одна минута. Интересно…

Все подняли головы.

— Прошу, прошу! — ответил Ковальчук и засуетился, отдавая газету.

Иностранец поклонился и сел за свой столик.

Теперь он не спешил есть — наоборот, заказал еще кофе и пирожные. Он медленно просматривал газету, иногда откладывая ее в сторону. Очевидно, читать ему было трудно. Рыбаки поглядывали на него и обменивались замечаниями, стараясь догадаться, что это за птица.

— С иностранного парохода, что стоит в порту, — сказал Марко. — Верно, механик или штурман.

— А говорит по-нашему. Интересно… — покачал головой Андрий.

Тем временем посетители заполняли столовую. Какой-то парень сел за один столик с иностранцем и бесцеремонно разглядывал его во все глаза. Оркестр играл танцы, марши и песни. Один из музыкантов время от времени выкрикивал в рупор слова песен.

Колумбовцам подали шашлыки, они перестали обращать внимание на соседей, в том числе и на иностранца. Но он сам напомнил им о себе, отдав газету и вежливо поблагодарив.

Иностранец вышел уже из столовой, когда Марко, проглотив последний кусочек шашлыка, снова взглянул на газету и заявил, что моряк вернул не тот номер, который брал. Газета, возвращенная им, была на два дня свежее. Ковальчук с недоумением посмотрел на юнгу и наконец заявил, что это недоразумение.

Марко предложил свои услуги, чтобы догнать иностранца и отобрать газету, если именно тот номер нужен Якову Степановичу. Юнга уже поднялся со своего места, но Ковальчук остановил его и сказал, что не читал и этой газеты, а потому пусть уж будет так.

— Что это он всеми газетами интересуется — и чужими и старыми? — промолвил Андрий, думая об иностранце. — Все хочет знать…

Из столовой вышли все вместе. Инспектор спрятал газету в карман. Он возвращался на «Колумб» с неохотой, но это было единственное судно, которое немедленно отходило на Лебединый остров. Машина на Зеленый Камень отправлялась лишь на следующий день.

Шхуна отчалила от пристани. Она прошла мимо иностранного парохода, стоявшего на рейде. На белом носу его чернела надпись: «Кайман». На нижнем капитанском мостике стоял человек. Марку показалось, что это тот, который в столовой обменял газету. Но повязки на лице его не было. Юнга обратил на это внимание Левка и Ковальчука, но человек на мостике повернулся к ним спиной и, пока шхуна проходила мимо парохода, не оборачивался.

— Со спины что-то не похоже, — пробормотал инспектор.

Ковальчук был встревожен. В глубине души он проклинал иностранца и его пароход, но больше всего проклинал Марка и Левка, которые всем интересовались и всюду совали свой нос. Обеспокоенный, он сошел на корму, примостился там и попробовал задремать. Но не смог. Открывая глаза, он видел Марка. Юнга сидел на корточках и задумчиво расплетал обрубок троса, делая швабру для мытья палубы. «Кто знает, что думает мальчишка и нет ли у него подозрений! — размышлял инспектор. — Выбросить бы его ночью за борт, да силен, гром на его голову! И не тонет, как медуза».

На обратном пути больше ничто не тревожило Ковальчука, и он прибыл на остров почти успокоенный. Дома он подробно доложил обо всем Анчу. Тот хмурился и ругался сквозь зубы. Потом взял газету, заперся в комнате и принялся проявлять зашифрованное письмо. Он возился с этим часа два. Наконец прочитал и уничтожил газету. После этого вызвал своего помощника и сказал:

— На пароход необходимо передать еще одно письмо. Не забывайте: этот пароход заберет нас отсюда. — Анч сверлил инспектора холодным, строгим взглядом. — Это произойдет скоро, а пока у нас много дела. Мы должны уничтожить профессора Ананьева. Я займусь его бумагами, а вы поможете мне спровадить его в другой мир. Неплохо бы отправить его в компании с колумбовскими ребятами. Надо об этом подумать. Пошевелите мозгами, дорогой.

Ковальчук был в руках диверсанта. Нельзя сказать, чтобы он собирался сопротивляться и отказываться от исполнения его приказаний, но сердце его сжималось от страха.

В ту ночь «фотограф» окончательно составил план своих действий. Кое-что он рассказал Ковальчуку, но изложил ему далеко не все свои намерения: Анч не доверял никому.

Глава XVIII. ПРАЗДНИК НА ОСТРОВЕ.

В бухту входил военный корабль. Рыбаки издалека узнали «Неутомимый буревестник». Две невысокие мачты украсились десятками разноцветных флажков. Корабль поздравлял население Лебединого острова с рыбачьим праздником.

«Буревестник» был эсминец типа «Новик», который с 1911 до 1916 года считался самым мощным-эсминцем в мире. Известно, что водоизмещение «Новика» равнялось тысяче тремстам тоннам. Его вооружение состояло из четырех стомиллиметровых пушек. Ходил «Новик» со скоростью тридцати шести миль в час, то есть в минуту проходил более километра. Переоборудованный после гражданской войны, «Буревестник» получил большую огневую силу и большую скорость.

Войдя в бухту, корабль салютовал своими пушками. В ответ на салют раздались громкое «ура» на берегу, где стояла толпа людей, гуденье ручной сирены, которую крутили молодые рыбаки, члены Осоавиахима, и несколько выстрелов из ракетных пистолетов. На «Колумбе», стоявшем у берега, наспех развешивали весь наличный комплект флагов расцвечивания, не придерживаясь никаких правил сигнального кода, и тщетно сигнальщики с эсминца пытались что-нибудь прочитать. Команда «Колумба» решила: лишь бы выглядело торжественно — ведь все равно никто из зрителей, кроме сигнальщиков, ничего не разберет.

С «Буревестника» спускали шлюпки. В первой на берег съехал командир, вторую занял оркестр, сразу же, на радость соколинцам, заигравший марш.

Командование посылало «Буревестник» на праздник на Лебедином острове, потому что Соколиный выселок считался шефом «Буревестника» (хотя на деле выходило так, что «Буревестник» шефствовал над выселком).

К тому же почти все молодые рыбаки с Лебединого отбывали военную службу во флоте. Соколинцы славились как боцманы, торпедисты и рулевые и часто занимали первые места в соревнованиях.

День был ясный, солнечный. Белые облачка, словно покрытые снегом скирды, плыли по небу, предвещая рыбакам длительную хорошую погоду. На острове пахло травами, пели птицы, едва-едва шелестел прибой. Рыбачьи домики приукрасились, белели обмазанные мелом стены, во дворах было чисто прибрано. На дорожках хрустел посыпанный для красоты песок. У самого моря стояли столы, покрытые белыми полотняными скатертями, с большими караваями хлеба, солонками, ложками, вилками и ножами. Там хозяйничали жены и матери рыбаков.

Напротив, на большой площади, где обычно происходили танцы, над скамьями для музыкантов был натянут брезентовый тент.

Праздник начался митингом. С речами выступили председатель рыболовецкого колхоза, председатели сельсовета из Зеленого Камня, командир «Буревестника», Стах Очерет, профессор Ананьев и Тимофий Бойчук, в прошлом матрос «Буревестника». Выступления заканчивались тушем и громким «ура». Затем все перешли к столам, где участников праздника ждал обед. Среди многих блюд вкуснейшим считалась камбала, приготовленная по способу, известному лишь хозяйкам Лебединого острова. Кухней руководил восьмидесятилетний Махтей, старейший мореплаватель с Лебединого, объездивший когда-то коком и матросом весь свет, а теперь доживающий свой век на маяке у дочери.

За столом каждый занимал заранее назначенное ему место. Люду удивляло отсутствие да празднике Марка. Она не видела юнгу с самого утра. Трудно было потеряться в небольшой толпе, но даже если бы это и случилось, то уж за обедом она должна была его увидеть. Верно, старый Махтей вызвал внука к себе на помощь: после того как юнга однажды угостил деда обедом на «Колумбе», старик считал внука единственным человеком с острова, годным служить коком на лучших пароходах.

Чаще всего попадался на глаза Анч. Он сновал вокруг, щелкая аппаратом, то и дело просил наклониться, повернуться, засмеяться, показать зубы и предъявлял тысячи других требований, на которые способен лишь фотограф.

Охотников сниматься нашлось немало. Всем Анч обещал снимки, старательно записывая фамилии сфотографированных, особенно краснофлотцев, и чаще всего снимал на фоне бухты, так, чтобы незаметно поймать объективом «Буревестник» и его шлюпки. Наконец фотограф успокоился и примостился за столом, поближе к профессору и командиру эсминца. Он шутил со своими соседями, в то же время внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг.

Вскоре появился Марко. Поздоровавшись, он занял свое место напротив Люды. В его движениях чувствовались сдержанность и настороженность. Обычная веселость куда-то исчезла. Правда, тщетно было бы искать на его лице выражение грусти; временами он даже улыбался.

— Марко, у тебя живот не болит? — окликнул его Левко.

Юнга покачал головой.

— Верно, ты там, около Махтея, вкусными вещами объелся?

Марко не ответил и на эту шутку.

В перерывах между тостами за лучших рыбаков, за успешный улов кефали и скумбрии шла речь о распорядке сегодняшнего дня. Анч узнал, что после обеда начнутся танцы, а позднее, вечером, участники праздника поедут кататься на «Колумбе» и на лодках. Если же подует ветер, то в море выйдут и все шаланды.

— Ночи теперь лунные, чудесно покатаемся, — говорил Стах Очерет, приглашая к себе на шхуну командира «Буревестника» капитан-лейтенанта Трофимова и профессора Ананьева.

Профессор сразу же принял приглашение, а командир поблагодарил, пообещал отпустить на прогулку свои шлюпки, но сам ехать отказался.

После обеда Марко исчез так же незаметно, как и появился. Люда рассердилась на него, но начались танцы, Анч пригласил ее на вальс, и она, закружившись, забыла о товарище. Достоинства Анча особенно проявились в таких танцах, как румба, фокстрот, почти неизвестных в Соколином. Ливень аплодисментов заслужили Анч и Люда за венгерку и лезгинку. Не сумел Анч протанцевать лишь гопак. Здесь его заменил Левко. Пыль поднялась вокруг Люды, когда Левко пошел вприсядку. Левко хотел вызвать на соревнование Марка, который, по мнению моториста, танцевал гопак и другие танцы лучше него в десять раз, но юнги нигде не было.

Анч снова пригласил Люду, к превеликой досаде многих краснофлотцев. Во время танца фотограф спросил девушку, поедет ли она кататься на «Колумбе».

— Конечно, — ответила Люда. — Ровно в девять вечера мы выходим в море. Вы тоже с нами?

— Обязательно! Но мне еще надо сбегать домой перезарядить кассеты.

— Делайте это быстрее — вечером плохо фотографировать.

…После обеда прошло часа два. Старшее поколение соколинцев уже успело подремать и вернулось посмотреть на танцы. Снова пришел профессор. Возле него стоял старый Махтей и курил свою трубку. Старик что-то рассказывал. Танцы продолжались.

Анч отправился за кассетами. Домой он шел через выселок, неся в руках аппарат, футляр с кассетами и портфель, привезенный Ковальчуком из Лузан.

Люда еще потанцевала с краснофлотцами, но, вскоре почувствовав усталость, решила отдохнуть. Она села на камень и все озиралась, ища Марка. Но вместо юнги она увидела поблизости Грицка, который в компании сверстников учился танцевать. Девушка подозвала мальчика и спросила, не видел ли он брата.

— Лежит под вербою у дома дяди Тимофия, вон там, — мальчик показал на вербу, метрах в трехстах от них.

Люда в самом деле нашла там юнгу.

— Чего ты скис? — спросила она, подойдя.

Увидев ее, Марко обрадовался. Но он все же на что-то досадовал.

— Хорошо фотограф танцует? — спросил он.

— Чудесно! Только сам он какой-то неприятный. А ты отчего не танцуешь и вообще совсем не похож на себя? Весь Лебединый празднует, а тебя не видно!

— То-то и дело, что не весь. Отец мой маяка не покинул. Ну, и еще двух человек нету.

— Кого же?

— Находки, хоть это и не так уж странно, и рыбного инспектора. Ты видела его?

— Нет.

— Слушай, Люда. Как ты думаешь, почему этот фотограф у Ковальчука остановился?

— Не знаю.

— И я не знаю. Только не нравится мне ни он, ни Ковальчук. Несколько дней назад…

И Марко рассказал о своих наблюдениях за поведением Ковальчука в Лузанах и о случае с иностранцем и газетой.

— Я решил последить за этими людьми.

Люда села рядом с Марком, и они проговорили больше часа, перебирая в памяти различные случаи подозрительного поведения Анча и Ковальчука.

— Надо продолжать следить, — сделал вывод Марко.

— Знаешь что? — сказала Люда. — Я думаю, нам может помочь Находка. К Ковальчуку она относится плохо, а девочка она, по-моему, вполне нормальная.

— Это правда.

— Хочешь, пойдем позовем Находку на праздник? Кстати узнаем, где инспектор.

— Хорошо.

— Только давай пойдем так, чтобы не встретить Анча. Он пошел туда перезарядить кассеты.

— Что-то долго его нет, — заметил Марко. — Скоро солнце зайдет, какая уж там съемка!

— Так пошли?

— Есть, капитан!

Глава XIX. АНЧ ПРИВОДИТ В ИСПОЛНЕНИЕ СВОИ ПЛАНЫ.

«Фотокорреспондент» удачно выбрал время. В выселке он не встретил ни одного живого существа, а во дворе Очерета только спугнул курицу, которая что-то клевала под самой дверью дома. Дверь была заперта изнутри. Отпереть ее для Анча не представляло никакого труда. Он вытащил из портфеля проволоку, загнул ее в форме буквы «Г», сунул коротким концом в дырку дверей и отодвинул засов. Задвижка на дверях профессора тоже подалась без всяких усилий. Вместо ключа к ней подошла узенькая пластинка.

Анч работал быстро, уверенно, без излишней поспешности. В первый раз увидев портфель профессора, он тогда же решил подменить его, еще не зная, как это сделать. Обстоятельства сложились превосходно: он мог бы даже просто забрать портфель или то, что было в нем, но решил, что лучше подменить портфель, оставив вместо него свой, набитый старыми газетами. Так выходило быстрее, и можно было надеяться, что исчезновение бумаг обнаружится не раньше чем на следующий день.

Во время своего нового посещения профессора, осматривая комнату, Анч окончательно уверился, что важнейшие бумаги хранятся в портфеле. Подмена портфеля заняла десять — пятнадцать секунд. Осмотрев в последний раз комнату и не найдя больше ничего достойного внимания, Анч вышел, старательно запирая двери. Задвижку и засов шпион оставил в прежнем положении. Пройдя по дорожке, через садик, он выскочил на улицу и быстрыми шагами направился к своей резиденции…

Анч вернулся домой почти одновременно с Ковальчуком. Последний приехал из Лузан через Зеленый Камень. В руках инспектор нес плетеную корзинку, запертую на замок.

— Молодцы! — сказал фотограф, увидев корзинку. — Они — за то, что сумели передать, а вы — за то, что сумели получить.

— Вы знаете, что здесь? — спросил Ковальчук.

— Я просил эту штуку в предыдущем письме. А письмо мне есть?

Инспектор подал Анчу помятый, грязный лист газеты.

— Хорошо! Ну, вы отдыхайте минут двадцать, пока я прочитаю… Сегодня нам предстоит еще большая работа.

На этот раз Анч не отсылал Ковальчука из комнаты а проявлял и расшифровывал письмо при инспекторе. Он делал это поспешно.

Тем временем Ковальчук позвал Находку и приказал подать воды для мытья и поскорее нагреть чай. Он чувствовал себя усталым. Холодная вода подбодрила его, а крепкий горячий чай освежил голову и успокоил. К чаю он подливал водки.

Анч закончил расшифровку. Увидав, что Находка вышла в сени, он поднял глаза на инспектора:

— Слушайте, Ковальчук, наши дела на две трети закончены. Завтра на рассвете мы будем с вами на борту. Остаются, собственно, последние минуты. Сейчас вы сядете в свой каюк и поедете в Соколиный. На каюке причалите к «Колумбу», чтобы было удобнее подняться на борт. Возьмите с собой эту корзинку и, проходя по шхуне, оставьте ее там. Если на «Колумбе» никого не будет, а я уверен, что там никого не будет — все на танцах, — спрячьте корзинку получше. Потом покажитесь на празднике и оставайтесь там, пока «Колумб» и лодки не выйдут в море. Профессор Ананьев и его дочка собираются ехать на шхуне. Конечно, вся команда шхуны будет там же. Если профессор передумает, сделайте все возможное, чтобы он все-таки поехал, иначе нам придется остаться на острове надолго. Как только шхуна отойдет, гребите на каюке через бухту. Я жду вас около нашей байдарки.

— Но что же в этой корзинке? — дрожащим голосом спросил Ковальчук.

— Сейчас увидите.

Анч отомкнул замок, поднял крышку и вытащил из корзинки толстый шерстяной платок. Под платком лежала темная жестяная коробка с часами, похожими на будильник.

— Только не пугайтесь, — предупредил Анч. — Вы везли эту вещь целый день, и ничего не случилось… Это адская машина. Сейчас мы назначим время, когда она должна взорваться. Выедут они в девять вечера, могут задержаться… ну, в десять, во всяком случае.

Анч завел машинку, а потом перевел стрелку часов на двадцать два часа сорок пять минут.

— В десять часов сорок пять минут мы услышим в море взрыв: «Колумб» и его пассажиров разнесет в клочки.

Ковальчук содрогнулся, хотел возразить Анчу: столько жертв… и он же не думал, что его заставят убивать. Угадал Анч его мысли или нет, но он так решительно приказал инспектору немедленно ехать, что у того и язык не повернулся что-либо сказать. Он покорно взял корзинку и ушел из дому. За ним последовал Анч.

В сенях диверсант обратил внимание на Находку. Она с равнодушным видом раздувала сапогом старый самовар. Анч подозрительно посмотрел на девочку, но ничего не сказал. Он проводил Ковальчука до берега, подал в каюк корзинку, улыбнувшись, пожелал успеха и долго следил, как тот греб одним веслом. Потом Анч повернул назад. Во дворе в платье, подаренном Левком, стояла Находка. Она смотрела на бухту, по которой плыл одинокий каюк, и, казалось, прислушивалась к музыке, долетавшей из выселка. Анч медленно подошел к ней и спросил, не на праздник ли она собралась. Девочка утвердительно кивнула головой. Тогда он попросил, чтобы она сперва вынесла ему из погреба малосольных огурцов, которые он очень любил. Несколько дней назад Находка по его указаниям приготовила кадку таких огурцов и поставила ее в погреб.

Находка пошла за огурцами, а «фотограф» взял свечу, чтобы посветить ей. Девочка спешила.

Анч помог девочке поднять ляду[3] и, засветив огарок, полез за ней по тонким, шатким ступенькам лестницы. На второй ступеньке он остановился. Находка уже стояла на дне погреба и, склонившись над кадкой, выбирала огурцы. Внезапно, ее провожатый вылез наверх, бросил свечу, которая, падая, погасла, и потянул лестницу. Анч успел вытащить ее раньше, чем девочка опомнилась. Находка осталась в глубокой, темной и сырой яме. Девочка вскрикнула и замолчала.

Анч опустил ляду, набросал сверху несколько охапок сухого тростника и камней и спокойно вошел в дом.

— Так будет лучше, — пробормотал он. — Кто знает, что она в сенях услышала и что поняла!

Он вошел в комнату, оперся рукою о стол и громко проговорил:

— Пора отчаливать!

Собрав свои вещи, он сжег какие-то бумаги, выбросил из чемодана белье, верхние сорочки, запасную пару обуви, остатки фотобумаги, обложку для альбома и, в последний раз осмотрев комнату, перекинул через плечо фотоаппарат, плащ, взял портфель профессора и вышел из дома Ковальчука.

Солнце, приближаясь к горизонту, золотило на западе морскую даль. Музыканты, очевидно, отдыхали — из выселка не долетало никаких звуков.

Неизвестно, кричала ли Находка, запертая в погребе, — Анч не думал о ней. Отворив калитку, он окинул прощальным взглядом двор, махнул рукой Разбою, который грыз кость возле свинарника, и пошел без дороги, прямиком, на юго-восточное побережье острова.

Он отошел уже далеко от двора, когда услышал лай Разбоя. «На кого он лает?» Анч прислушался. Лай повторился. Но вот пес замолчал. Что бы это могло значить? Неужели вернулся с кем-нибудь Ковальчук?

Прошла минута, и со двора инспектора послышался уже вой собаки. То жалобный, то грозный, он напоминал волчий вой, нагоняющий зимними ночами страх на путников. Выл Разбой, в этом не могло быть сомнения. Но почему он выл: потому ли, что ощутил пустоту и одиночество, или, может быть, почувствовал, что с Находкой что-то случилось?

Анч спешил, время от времени поглядывая на море.

Вечерело. Чайки и мартыны возвращались с моря на остров. Вдалеке, во дворе Ковальчука, продолжал выть Разбой.

Глава XX. ПОИСКИ НАХОДКИ.

Марко и Люда решили пойти берегом бухты. Они отдали предпочтение этому несколько более длинному пути, надеясь, что фотограф вернется в выселок по тропинке. С холма они увидели в бухте лодку. Кто-то на каюке плыл вдоль берега со стороны инспекторского дома!

— Может, Находка? — высказала догадку Люда.

— Нет, вряд ли. Подождем. Надо узнать, кто это.

Девушка согласилась, и они, зайдя за кусты крапивы над канавой, стали следить за лодкой. Она приближалась довольно быстро и минут через десять подошла к тому месту, где стояли шаланды и «Колумб». Теперь Марко почти с уверенностью мог сказать, что в лодке инспектор. Люда не могла разглядеть ничего, кроме общих очертаний фигуры. К берегу каюк не подошел, а стал под бортом шхуны, зайдя со стороны моря, и потому исчез из поля зрения. Инспектор решил воспользоваться шхуной, чтобы перебраться на берег. Это было удобно: от «Колумба» шел длинный мостик — поплавок, сделанный соколинцами специально к празднику. Ковальчук задержался на шхуне. Что он там делал, не было видно — мешали расстояние и надстройка на шхуне.

— Чем он там занимается? — с раздражением промолвил Марко. — Корыто свое привязывает, что ли?

Но вот инспектор пересек палубу «Колумба» и по плавучим мосткам сошел на берег, направляясь туда, где веселились соколинцы. Ковальчук, очевидно, очень спешил. Он прошел близко от юнги и девушки, но не заметил их, погруженный в свои мысли.

— Ну, ждать больше нечего, — обратилась Люда к своему спутнику. — Пойдем скорее.

Они спешили, стараясь опередить солнце, которое висело уже низко над морем. Они шли то по песку, то по траве, сокращая путь, насколько позволяли дорога и осторожность (не хотелось попадаться на глаза фотографу). Марко всю дорогу молчал. Люда заранее радовалась эффекту, который произведет появление Находки на «Колумбе». Они ведь успеют привести ее на корабль как раз перед выходом в море. Марко кивал головой и все поглядывал на запад. Он видел, что хотя они прошли уже больше половины пути, но за солнцем им не угнаться — оно уже нижним краем коснулось воды и через несколько минут скроется. В это время оба уловили звук, заставивший их остановиться. Это был вой собаки. То долгий, протяжный, то короткий, прерывистый, он поражал глухими тонами и жалобными нотами. Вой доносился с инспекторского двора, а там, они знали, мог выть только один пес — Разбой.

— Что это он? — удивленно спросил Марко. — Взбесился, что ли?

— Противно… даже страшно, — проговорила девушка.

— Оставили Находке развлечение! — нахмурившись, процедил юнга.

Солнце уже спряталось, оставив на небе нежные розовые краски. Вода в бухте потемнела, и наступил штиль перед сменой дневного бриза ночным. А они все продолжали идти. Если бы не этот вой, юнга и девушка, может быть, остановились бы полюбоваться чудесным вечером на южном море, когда исчезают все тени и лишь одна чья-то большая и нежная тень покрывает землю, воду и половину неба. Только вой собаки нарушал торжественную тишину; музыка в выселке замолкла, и ни один звук не долетал сюда.

Марко все время смотрел на камни под ногами и мысленно отбирал такие, которыми можно было бы оборониться от собаки, если она рассвирепеет.

— Будет еще нам морока с этим псом, — словно отвечая на мысли юнги, сказала Люда.

— Нет, он никогда без разрешения хозяев не выскакивает из дому, — ответил Марко. — А мы, когда придем, вызовем Находку, и она его отгонит.

Вскоре оба стояли перед оградой инспекторского двора и, поднимаясь на цыпочки, заглядывали внутрь. Во дворе стоял Разбой и отчаянно выл. Их он не заметил. Кроме собаки, никого не было видно. Калитку кто-то оставил раскрытой. Несколько минут оба стояли в нерешительности. Темнело. На востоке взошла полная луна.

Марко на всякий случай вооружил себя и Люду палками, потом, подойдя к калитке, захлопнул ее и закричал:

— Находка, Находка!

Услышав крик, пес хрипло залаял, повернулся и бросился к калитке. Он прыгал на нее, но из двора не выбегал. Марко и Люда ждали выхода Находки. Дверь в дом оставалась закрытой, и стекла в окнах чернели так же молчаливо. Казалось, в доме и в самом деле никого не было.

— Неужели ее нет? — спрашивала Люда, думая о Находке. — Куда же она девалась?

— Меня это начинает беспокоить, — ответил юнга. — Надо войти в дом. Проклятый пес!

Юноша хмурился, обдумывая, что им делать с бешеным Разбоем. Он готов был убить пса, но палкой не мог этого сделать. Оставалось только войти во двор и, отбиваясь от собаки, продвигаться к дому. Если бы с ним была не Люда, а, скажем, Левко, они безусловно справились бы с этим псом, но теперь это было невозможно. Марко боялся, что Разбой искусает Люду.

Наконец юнга все же придумал план проникновения в дом.

— Слушай, Люда, — сказал он, — держи здесь пса, пусть лает — чем громче, тем лучше. Отвлеки его внимание, а я попробую зайти с тыла.

Марко стал тихонько обходить двор, а Люда сделала вид, что хочет войти во двор через калитку. Она ударила палкой по калитке, и Разбой залаял с новой силой. Люда продолжала звать Ковальчука, Находку, Анча. Отвечал ей только Разбой.

Тем временем Марко обошел двор, тихонько перелез через ограду и начал огибать дом, прижимаясь к стене. Заглянул в одно из окон — в кухоньку, но ничего в темноте не разглядел. Осталось зайти за угол, сделать три шага по крыльцу — и он очутится перед дверью. Даже если пес заметит его, он успеет вскочить в дверь и запереть ее перед самым носом Разбоя. Но что он сделает, если дверь заперта на замок или на засов изнутри? Тогда пес налетит на него. Марко сильно сжимает в руке палку и решает идти. Будь что будет, он оборонится.

Сквозь щель в калитке Люда увидела, что Разбой, замолчав, обернулся: дверь в дом отворилась, Марко скрылся в сенях. В тот же миг пес бросился туда, но налетел на закрытую дверь. Юноше посчастливилось: дверь дома запиралась на крючок. Как только он запер ее, раздался лай Разбоя. В сенях царила полная тишина. Спичек у Марка не было. Он нащупал дверь и вошел в комнату. В окна проникало немного света, и в комнате легко было ориентироваться. Стоя на пороге, Марко спросил, есть ли кто-нибудь в доме. Никто не отзывался. Сжав зубы, он начал ощупью искать спички. Обошел всю комнату, наталкиваясь на стулья, на стол, на кровать, потом вышел в кухоньку и только там нашел коробку спичек.

Освещая себе путь, он вновь осмотрел кухоньку, комнату и Находкину каморку. Нигде никого не было. Стоя в сенях, он увидел лесенку, ведущую на чердак. «Может быть, там кто-нибудь спрятался?» — подумал юнга. Ему стало страшно, и с минуту он не отваживался лезть наверх. Но, найдя инспекторский фонарь, Марко засветил в нем маленький огарок свечи и полез по лесенке. Стоя на предпоследней ступеньке, он осветил чердак. На запыленном глиняном полу лежали какие-то старые вещи, у дымохода стояли оплетенные бутыли, по углам и над головой свисала паутина. Юнга спустился вниз. Он все осмотрел, и теперь только Разбой держал его в осаде. Пес отбегал к калитке, когда Люда начинала барабанить, но сразу же возвращался к дому.

Марко вошел в каморку. Дверь из нее выходила в сени. В углу каморки он поставил фонарь так, что тот едва мерцал, и свернул на топчане мешки и подушки, чтобы они напоминали человеческую фигуру. Он решил, что впустит Разбоя в сени, а сам спрячется за дверью. Может быть, пес сразу кинется в каморку, и тогда Марко захлопнет за ним дверь.

Так и вышло. Люда застучала в калитку, и когда Разбой метнулся к ней, юноша открыл дверь во двор. Пес кинулся назад и сразу же вскочил в сени, но, не заметив Марка, пробежал в каморку, а юнга закрыл за ним дверь. Пес прыгнул назад и так нажал на дверь, что Марко едва сдерживал ее.

Помогла бочка с водой. Марко припер ею дверь. Пес высовывал только краешек морды, но вылезти из каморки не мог.

Марко вышел во двор, запер дом и позвал Люду.

Над островом сияла бледная луна. Из бухты долетала музыка. «Колумб» и шлюпки выходили в море на прогулку. Марко и Люда, вместо того чтобы плыть с другими на шхуне, стояли посреди инспекторского двора. Впрочем, теперь они могли бы вернуться в выселок — ведь в доме никого не было. Марко внимательно осматривал двор.

— Ты помнишь, где был Разбой, когда мы увидели его? — спросил он.

— Вон там, возле той будочки, — показала Люда на тростниковую крышу над погребом.

Марко объяснил ей, что это погреб, и предложил осмотреть это место.

Они подошли к погребу. Разговаривая, заглянули под крышу. Юнга поворошил охапки тростника и осторожно, чтобы не наделать пожара, засветил спичку. Люда увидала, что тростник прикрывал дощатую крышку, и в тот же миг они услышали приглушенный голос.

— Кто это? — испуганно спросила Люда.

Марко уже разбрасывал тростник и открывал черную яму. Голос в яме умолк.

— Осторожно, Люда, — сказал он, — не упади.

Потом снова зажег спичку и крикнул в яму:

— Кто там? Это ты, Находка?

— Я, — послышалось снизу, и они узнали голос девочки.

Спичка едва освещала ее фигуру на дне погреба. Марко поднял лестницу, лежавшую рядом с люком, и опустил ее в погреб.

Через минуту оттуда вылезла продрогшая, растрепанная Находка.

Увидя Марка и Люду, она удивилась:

— Вы не на «Колумбе»?

— Кто тебя сюда посадил? — в свою очередь, спросили ее спасители.

— Вы нашли ту машинку?

— Какую машинку?

Волнуясь, девочка рассказала о разговоре, который она подслушала, разжигая в сенях самовар. Когда она сказала, что Яков Степанович должен спрятать на «Колумбе» какую-то машинку, слушатели заволновались.

— Он сказал, что эта машинка взорвется в море в десять часов сорок пять минут и вы все погибнете, — объяснила Находка.

Люда посмотрела на свои часы: стрелки показывали двадцать один час пятьдесят минут.

— Осталось пятьдесят пять минут, — тихо проговорила она.

Марко смотрел на море. При свете месяца он увидел темные пятнышки и бледные огоньки, выходившие из бухты. Среди них он узнал огонек «Колумба». Меньше чем через час не станет шхуны и тех, кто сейчас на ней. Что делать?

Так стоял он несколько секунд, которые показались Люде бесконечно долгими.

— Поджечь дом, — промолвил Марко. — Они увидят пожар и вернутся сюда. Мы успеем. Люда, дай спички!

Люда протянула ему коробку, но там спичек больше не было.

— Спички, спички! — закричал юнга, протягивая руки к Находке.

Девочка побежала в дом, за ней Марко и Люда. Они вошли в сени под отчаянный лай Разбоя, сидевшего в каморке. Находка искала спички там, где их нашел Марко. Больше в доме спичек не было. Девочка еще засветло обратила внимание, что это последняя коробка. Марко настаивал, просил, требовал, чтобы она искала. Девочка была в отчаянии, но ни одной спички найти не могла. Свечка в фонаре догорела и погасла.

Марко выбежал во двор и снова посмотрел на бухту. Огонек «Колумба» уже светился в море. В бухте остался только «Буревестник». Он стоял на рейде, сияя электрическими огнями. Эсминец перешел на другое место и находился теперь приблизительно в километре от берега, напротив инспекторского дома.

— За мной! — крикнул Марко.

Люда и Находка выскочили во двор. Марко бежал вниз, к берегу. Не раздумывая, они побежали за ним.

— Мы поплывем на миноносец! — крикнул на бегу юноша. — Только он может догнать…

Девушки поняли. Они вихрем помчались к воде. Первым добежал до моря Марко, за ним Находка, за нею Люда. Все они были недурные пловцы, но Люда плавала быстрее, и вскоре она поравнялась с Марком. Это было необыкновенное соревнование. Призом здесь были жизнь людей и спасение судна. Пловцы опережали друг друга, и трудно было отгадать, кто первый преодолеет расстояние до «Буревестника».

Никто не видел этого состязания, только одинокий гребец на маленьком каюке, который переплыл бухту наискось и теперь приближался уже к ее юго-восточному краю, заметил вдали три темные точки. Сперва он подумал, что это дельфины, но потом решил, что моряки с «Буревестника», и не стал за ними следить, занятый более важными делами. Это был Яков Ковальчук. Он только что распрощался навсегда с Соколиным, а теперь спешил распрощаться и со всем Лебединым островом.

Лишь луна, озаряя пловцов своими бледными лучами, следила за соревнованием. Она стояла уже гораздо выше инспекторского дома и спокойно озирала море и остров. Равнодушным взором провожала она корабли, пароходы, шхуны, шаланды, пловцов на море и пешеходов на земле.

С берега подул едва заметный ночной бриз.

Глава XXI. ЛОГОВО В ЧАЩЕ.

Песчаный вал, нанесенный волнами прибоя, отграничивал море от чащи раскидистых кустов, тростниковых зарослей и осоки. Рыбаки заходили сюда редко. Зато тут спокойно гнездилась и выводилась разная птица. За песчаной насыпью, которая была укреплена порослью трав, птичье царство чувствовало себя защищенным от наступления моря во время самых сильных штормов. Кусты служили укрытием от лисиц, коршунов, да и от людей, которые изредка все же появлялись здесь. Нелегкое дело пройти сквозь эти заросли. Острые колючки рвут одежду, осока режет руки, ноги утопают в грязи, дорогу преграждают узенькие, но глубокие протоки между маленькими озерками.

В этой чаще Ковальчук ждал Анча. Правда, ему не приходилось углубляться в дебри зарослей — свое логово диверсанты устроили недалеко от морского берега, чтобы иметь возможность быстро перенести к воде спрятанную в чаще байдарку. Направляясь сюда, инспектор шел у самого берега.

Он жалел, что не смог зайти домой, захватить кое-какие мелочи на память о пребывании на острове. Жалел, что не может забрать с собой Находку и Разбоя. Первую он считал лишь дешевой батрачкой, но второй был верным слугою. Они безусловно пригодились бы в будущей жизни.

Ковальчук твердо верил, что оказал неоценимую услугу своим политическим хозяевам, и надеялся на соответствующую награду. Три тысячи, полученные от Анча, убеждали его в реальности этих надежд.

Прежнее волнение, боязнь почти исчезли.

Ковальчук посмотрел на часы — до взрыва осталось тридцать пять минут. Ему хотелось скорее встретиться с Анчем, доложить о выполнении задания и вместе с начальником наблюдать результаты своей работы.

Но ему не пришлось ускорять шаги: шпион ждал его за ближайшим кустом.

— Ну, вот и вы! — сказал Анч. — Надеюсь, все хорошо?

— Все сделано! Они уже, вероятно, в море. Мы услышим взрыв?

— Надо надеяться. Ну, пойдемте в наше убежище и рассказывайте, где спрятали машину и кто поехал на «Колумбе».

— Корзинка стоит под палубой около рубки, где хранится съестное. Туда сейчас наверняка никто не сунется. Ужин они готовить не будут.

— А этот их кок или юнга?

— К сожалению, он не явился в момент отхода «Колумба». Его искали, не нашли и отправились без него. Остальная команда, профессор, председатель сельсовета, оркестр и несколько женщин теперь уже далеко от берега.

— А дочка профессора?

— Ее тоже не было.

— Жаль! — Анч иронически улыбнулся. — Повезло девушке. Она, очевидно, меня ждала: я обещал ехать на шхуне.

Минуту шли молча. Анч несколько раз посмотрел на море. Наконец он остановился, точно что-то разыскивая.

— Ковальчук, вы не видите никаких огней на горизонте?

Инспектор напряженно всматривался. Ему показалось, будто и в самом деле где-то очень далеко светятся огоньки, и он указал в ту сторону Анчу.

— Должны появиться оттуда, — сказал Анч. — После полуночи стемнеет, и мы их, несомненно, увидим. Сегодня нам надо проплыть на байдарке двенадцать миль. Почти двадцать три километра. Это советские территориальные воды. Как только выйдем из них, окажемся на палубе парохода, и наши приключения закончены. «Кайман» будет стоять там и ремонтировать неожиданно испортившиеся машины. Капитан постарается подойти поближе… Это, между прочим, возмутительно со стороны советских властей — объявлять такую широкую прибрежную полосу территориальными водами. У большинства держав она равняется лишь трем милям… А вот и наша берлога!

Они подошли к тому месту, где была спрятана байдарка, и сразу же прилегли отдохнуть после утомительного дня. Лежа, они не спускали глаз с моря. Оба посматривали на часы. Часы Ковальчука показывали двадцать два часа сорок одну минуту, часы Анча — двадцать два часа сорок минут. Инспектор помнил, что показания его часов точно совпадали с показаниями часов адской машины. Он сказал об этом Анчу. Тот, ничего не ответив, кивнул головой.

Приближалась желанная минута. Ковальчук зажег спичку и не отрывал глаз от секундной стрелки. Оставалось двадцать секунд, десять, пять, три… тик-тик-тик-тик… тик-тик-тик-тик… две секунды сорок шестой минуты. В море царила тишина. Ковальчук окаменел, спичка выпала из его пальцев и погасла. Инспектор поднял голову и невидящими глазами смотрел на звезды. Часы Анча показывали двадцать два часа сорок пять минут… Тик-тик-тик-тик-тик, — выстукивала секундная стрелка. Проходили секунды, но было все так же тихо. Десять, одиннадцать… На двенадцатой секунде с моря долетел звук взрыва. Анч, следивший за своими часами, сказал, не оборачиваясь к Ковальчуку:

— Взрыв произошел в четырех километрах отсюда. Ваши часы спешат на одну минуту.

Глава XXII. НА «БУРЕВЕСТНИКЕ».

Семен Иванович Трофимов вышел из каюты и поднялся на мостик, по которому из угла в угол прохаживался вахтенный начальник. Увидев командира корабля, вахтенный остановился и хотел доложить, что за время вахты ничего особенного не случилось, но капитан-лейтенант кивнул ему головой и, отвернувшись, подошел к фальшборту. Опершись руками на планшир, он устремил взгляд на море, куда вышли на ночную прогулку «Колумб» и две шлюпки «Буревестника».

На эсминце, как обычно, в это время было тихо. Большинство краснофлотцев после весело проведенного дня улеглись спать. Часть была в море — на шлюпках и на шхуне. Вахтенные стояли на своих постах. Семен Иванович любовался ночью и думал о завтрашнем походе в свой порт, об учебной стрельбе из торпедных аппаратов, которая должна была состояться послезавтра. Лунная ночь мешала ему сосредоточиться на будничных заботах и вызывала желание перекинуться с кем-нибудь словом. Командир обернулся к вахтенному, собираясь спросить, как тому понравился рыбацкий праздник, но увидел, что вахтенный всматривается в прибрежную полосу бухты, и последовал его примеру. Вскоре он рассмотрел три черные точки. Они приближались к эсминцу. К кораблю подплывали какие-то люди.

— Это что еще за манера по ночам так далеко заплывать? — громко проговорил командир.

Вахтенный повернулся и доложил, что это, вероятно, купальщики из выселка.

— По-моему, плывут они совсем не из выселка! — сердито заметил командир.

Трое пловцов быстро приближались к кораблю. Вахтенный и командир внимательно следили за ними. Пловцы обгоняли друг друга. Но вот кто-то вырвался вперед и продолжал плыть, не уменьшая скорости.

— Что это еще за состязание? — снова спросил командир. И, помолчав, добавил: — Предупредите, согласно уставу.

Вахтенный подтянулся, набрал в легкие воздуха и закричал:

— Эй, там! Не под-плы-вать! Держи сто-ро-но-ою!

Пловцы не обратили внимания на окрик. Один из них что-то кричал, но пока невозможно было разобрать, что именно. Вахтенный, прислушиваясь, приложил ладони к уху.

— А ну-ка, пошлите шлюпку, — сказал Семен Иванович. — Пусть задержит этих молодцов. Надо проучить… Знают же, что около корабля плавать нельзя!

Распоряжение командира еще не было выполнено, когда первый пловец отчетливо прокричал:

— Скорее поднимите на борт! Скорее!

Стало ясно, что это не обычные купальщики. Что-то случилось. Командир корабля резко скомандовал:

— Последнее предупреждение, чтобы ближе не подплывали! Немедленно спустить шлюпку! Подготовить сигнал тревоги!

В один миг шлюпка отошла навстречу пловцам. Через несколько секунд первый из них схватился за борт и ловко вскочил в шлюпку. Это был Марко. На этот раз он обогнал Люду.

— Товарищ командир, немедленно на корабль! «Колумб» сейчас взлетит на воздух. Надо спасать людей!

Младший командир на шлюпке ничего не понимал. Он знал, что надо забрать пловцов, и шлюпка шла за остальными, находившимися приблизительно в ста метрах. Но оттуда доносился девичий крик:

— Плывите на корабль! На корабль! Не задерживайтесь!

Марко так горячо требовал немедленно плыть на корабль, а двое других пловцов так настойчиво его поддерживали, что командир шлюпки приказал возвращаться. Краснофлотцы изо всей силы налегли на весла.

Через минуту Марко взбежал по трапу на палубу корабля. Его повели на командирский мостик. Но он не шел, а с такой быстротой бежал впереди провожатого, что тот едва поспевал за ним.

— Кто такой? — резко спросил командир.

— Юнга со шхуны «Колумб», Марко Завирюха!

— Что случилось?

Марко торопливо рассказывал, в чем дело. От волнения и поспешности выходило несколько путано, но капитан-лейтенанту сразу стало ясно, что «Колумбу» угрожает опасность.

— Коротко, — сказал командир: — что там?

— Адская машина! Сейчас произойдет взрыв.

— Когда?

— В десять часов сорок пять минут!

Командир взглянул на часы. Было двадцать два часа двадцать семь минут. Оставалось восемнадцать минут.

В двадцать два часа тридцать одну минуту «Буревестник» снялся с якоря и пошел из бухты, развивая наивысшую скорость. В бухте чернели две точки. Это двое пловцов медленно плыли параллельно берегу, следя за ходом эсминца. Казалось, они неохотно возвращались на берег.

За кормой корабля тянулся бурнопенный след. От бортов его широко расходились волны. Машины в недрах стального корпуса работали в полную силу, равную мощности большой электростанции. Корабль рассекал морской простор, луна и электричество освещали напряженные лица моряков. Казалось, на всем эсминце оставались спокойными только хронометры и лицо капитан-лейтенанта Трофимова.

Возле командира стоял Марко и рассказывал о том, что узнал от Находки, и о своих наблюдениях за Ковальчуком. Рассказ юнги часто прерывался: скажет несколько слов и замолкнет, стиснет руками планшир и напряженно всматривается в море, точно измеряет на глаз скорость корабля. Потом вспомнит о своем слушателе и снова продолжает.

«Буревестник» прошел широкую горловину бухты и очутился в море. Вдали виднелись огоньки шхуны. Напрягаясь, можно было уловить звуки музыки. Корабельные часы показывали двадцать два часа тридцать шесть минут. До взрыва оставалось девять минут. Командир крикнул вахтенному:

— Полный боевой!

Приказ был мгновенно передан старшему механику. Струя встречного воздуха с удвоенной силой ударила в лицо Марку. Корабль мчался с такой скоростью, с какой он подходит во время торпедной атаки к вражеским линкорам или мчится на выглянувшую из воды вражескую подводную лодку, чтобы протаранить и потопить ее. И все же Марку казалось, что время опережает их.

Оставалось восемь минут. Яснее слышались звуки музыки, но вдруг они сразу стихли, и вот уже в ушах шумел только ветер. Очевидно, на шхуне и на шлюпках заметили эсминец и в удивлении затихли. В таком молчании прошла еще минута. Оставалось семь минут. До шхуны было не многим больше километра.

Оркестр снова заиграл бравурный марш, приветствуя эсминец. Очевидно, там считали, что командир «Буревестника» решил присоединиться к ним.

С мостика в машинное отделение прозвучала какая-то команда, и Марко почувствовал, что дрожание палубы прекратилось. Машины приостановили работу, эсминец шел по инерции.

Луч прожектора метнулся на шхуну, и на корме «Колумба» Марко узнал профессора и Грицка.

На эсминце гремела команда:

— Штормтрапы за борт! С левого борта спустить шлюпки!

Миноносец на сравнительно медленном ходу поравнялся со шхуной. Там гремел оркестр и раздавались крики «ура». Часы показывали двадцать два часа тридцать девять минут. Командир эсминца пробовал кричать, но на шхуне ничего не слышали… Марко взглянул на шхуну, подпрыгнул, выгнулся ласточкой и бросился в море между «Буревестником» и «Колумбом».

— Человек за бортом! — прозвучало на обоих судах.

Оркестр оборвал игру.

— Эй, на «Колумбе!» Немедленно всем оставить шхуну! Даю три минуты! — несся приказ с командирского мостика «Буревестника».

К шхуне подплывал Марко. Он тоже кричал, чтобы люди немедленно покидали шхуну. Там в первый момент все оцепенели и молча слушали приказ. Но шлюпки уже отходили от эсминца к шхуне. Корабль удалялся от «Колумба». Весь освещенный электрическими фонарями, он звал пассажиров и команду «Колумба» на свою палубу. Стах Очерет спросил было, в чем дело, но когда услышал голос Трофимова, который кричал в рупор «Две минуты!», приказал Андрию и Левку готовить посадку на шлюпки.

— Кто плавает — в воду! — закричал он.

Несколько человек прыгнули в море и поплыли к ближайшей шлюпке.

Марко поднимался на борт. Кто-то подал ему руку и помог влезть на шхуну.

— Что случилось? — спросили Марка.

— Через две минуты шхуна взлетит на воздух! — ответил юнга и бросился на корму.

Первая шлюпка стала борт о борт с «Колумбом». Люди прыгали в шлюпку. Первым туда бросили испуганного Грицка, потом помогли спрыгнуть профессору. Последними прыгали музыканты, не выпуская из рук инструментов.

На эсминце следили за часами. Было двадцать два часа сорок две минуты. Шлюпка еще не отходила от «Колумба». На шхуне оставалось трое людей. Командир шлюпки приказал им скорее садиться. Это были Стах Очерет, Левко Ступак и Андрий Камбала. Когда сошли пассажиры, Стах сразу размяк, стоял под мачтой и задумчиво, с отчаянием в голосе, повторял:

— «Колумб», «Колумб»!..

Моторист и матрос почти силой пересадили своего шкипера в шлюпку.

На сорок третьей минуте шлюпка отошла от шхуны. Гребцы работали, не жалея сил. С каждым ударом шести весел шлюпка отскакивала все дальше. Теперь внимание всех сосредоточилось на опустевшем «Колумбе». Освещенная луной шхуна стояла неподвижно. На мачте едва заметно светил огонек. Для командного состава эсминца наступила минута успокоения. Люди с «Колумба» были сняты своевременно.

В ужасе смотрели на шхуну Стах Очерет, Левко и Андрий. Эти трое теряли близкого друга. Они не знали, почему «Колумб» должен погибнуть.

Командир шлюпки громко сказал:

— Осталось пятьдесят пять секунд. Налягте, хлопцы!

Шлюпка отъезжала от шхуны все дальше. Командир шлюпки боялся, как бы ее не задело взрывом. Все, у кого были часы, следили за секундной стрелкой, чтобы отметить последний миг «Колумба».

Часы показывали сорок четыре минуты и пятьдесят секунд. Шлюпка находилась на значительном расстоянии от опасного места; гребцы сидели неподвижно, с поднятыми вверх веслами. Наступила напряженная тишина. Луна выплыла из-за легкой, как веночек, тучки. На пятьдесят первой секунде на палубе покинутой шхуны заметили человека. Он выскочил из кормовой рубки. Никто не знал, кто это. Все замерли. Человек на шхуне двигался необычайно медленно. До страшного события остались последние секунды.

— В воду! В воду! — раздалось несколько голосов.

Человек на шхуне подошел к противоположному борту и сделал такое движение, как будто бросал что-то в море. В то же мгновение раздался взрыв. «Колумб» бросило в сторону, рядом поднялся невысокий столб воды и обрушился на шхуну, заливая ее. По морю кольцами расходилась вызванная взрывом волна.

Глава XXIII. ПЛАТА НАЛИЧНЫМИ.

«Зачем им надо было ставить адскую машину на старой рыбачьей посудине? — спросил себя капитан-лейтенант, войдя в свою каюту. — Ничего не понимаю!».

Трофимов хрустнул пальцами, снял фуражку, сел в кресло, ожидая стука в дверь. Он только что попросил к себе профессора Ананьева, шкипера Очерета и юнгу Завирюху. Теперь они поднимались по трапу в каюту. В иллюминатор он видел «Колумб». Краснофлотцы готовились подтянуть шхуну к миноносцу, чтобы взять ее на буксир.

После взрыва, который почти не причинил вреда «Колумбу», к шхуне подошла шлюпка. На палубе у правого борта судна нашли залитого водой, оглушенного взрывом Марка. Он быстро пришел в себя и рассказал, что, взобравшись на шхуну, бросился разыскивать адскую машину. Вспомнив, что Ковальчук, проходя по судну, задержался на корме, юнга был уверен, что найдет машину там. Он искал ее в каюте и в своем камбузе. Все уже оставили шхуну. От сознания, что он ничего не найдет, его охватило отчаяние. Он должен был спасаться сам, оставив шхуну на погибель. Последнее место, куда он решил заглянуть, был маленький люк в палубе, позади рубки, куда он обычно складывал разные продукты. Там он увидел незнакомую корзинку, запертую на замок. Открывать ее у него не было времени; не было и уверенности, что это и есть адская машина. Все же он решил бросить ее в море, а потом и самому прыгнуть в воду, спасаясь от взрыва на шхуне. Но как только корзинка погрузилась в воду, раздался взрыв, и юнга потерял сознание.

В каюту командира вошли гости. Он пригласил их сесть и предложил всем по стакану вина. Шкипер без промедления выпил и бодро кашлянул.

Командир попросил юнгу еще раз повторить все по порядку. Шкипер и профессор слушали этот рассказ впервые.

Пока юнга рассказывал, «Буревестник» принял на палубу все шлюпки и двинулся назад, в бухту, таща на буксире «Колумб». Катанье с музыкой закончилось. Краснофлотцы стояли на палубе и вместе с рыбаками обсуждали события.

Когда Марко закончил свой рассказ, эсминец вставал на якорь в бухте.

— Сейчас же надо организовать розыски на острове, — сказал Трофимов. — Я пошлю вам на подмогу группу наших ребят, а вы поднимайте всех рыбаков. Надо поймать негодяев или найти следы и выяснить, куда диверсанты исчезли. А я по радио уведомлю о случившемся кого следует.

Командир поднялся и вместе с гостями вышел из каюты.

— Зачем им потребовалось взрывать это суденышко? Значит, я им нужен? — бормотал себе под нос Ананьев.

Через полчаса он вместе с другими спасенными стоял на берегу Лебединого, перед выселком, прижимая к груди Люду. В стороне, молча, с выражением нерешительности и смущения переминалась с ноги на ногу Находка.

— Зоренька! — крикнул Левко и подошел к ней.

Рыбаки столпились вокруг девочки. Все уже знали, что это она сообщила об адской машине. Ее благодарили, ее хвалили. Но вот кто-то сказал, что надо искать диверсантов.

Находка обратилась к Левку:

— Спустим Разбоя. Если он наткнется на след инспектора, то обязательно пойдет по следу и разыщет его.

Но где искать след Ковальчука? Кто-то из соколинцев вспомнил, что инспектор поплыл на каюке в направлении своего дома. Значит, надо было искать диверсантов в восточной части острова. Тимофий уверял, что инспектор успел лишь перебраться через бухту и спрятаться в чаще.

Соколинцы разделились на несколько партий и двинулись на поиски. Приходилось спешить. Луна скоро должна была зайти, а до рассвета оставалось лишь два часа. Люду отец попросил остаться с ним дома. Левко, Марко, Находка, Тимофий и трое краснофлотцев пошли к дому Ковальчука, чтобы выпустить Разбоя.

Луна уже заходила, когда они вышли с инспекторского двора. Впереди шла Находка. Она опоясалась веревкой, к концу которой привязала Разбоя. Пес сначала лаял и рвался, но сразу замолк, когда девушка приказала ему искать хозяина. Разбой понюхал землю и побежал.

Краснофлотцы, рыбаки и Находка обошли всю бухту, надеясь на берегу скорее напасть на след Ковальчука.

Расчеты оправдались. У берега на отдаленном восточном краю острова был найден каюк. Через пять минут после этого луна зашла, и быстро надвинулась темень. Правда, на небе ярко горели звезды, но их света хватало только на то, чтобы разглядеть вблизи силуэты людей, которые теперь жались ближе друг к другу.

Осмотр каюка не дал ничего. Зато Разбой сразу же напал на след хозяина и с лаем побежал вперед.

— Шума на весь остров! — сердился Левко, слушая громкий лай пса.

Временами Разбой рвался вперед с такой силой, что Находка едва удерживалась на ногах. Иногда же он останавливался, кружился на месте, но меньше чем через минуту снова бросался вперед.

Люди вышли вслед за собакой на берег моря. В темноте едва слышно набегала волна прибоя, где-то далеко-далеко в море светил огонек какого-то парохода. Это, очевидно, был топовый огонь на высокой мачте, так как бортовых огней не было видно.

Приходилось соблюдать осторожность — диверсанты могли защищаться, а чем они вооружены, никто не знал. Когда взошли на высокую насыпь между морем и зарослями, Разбой рванулся вперед с новой силой. Он остановился на том месте, где лежали диверсанты, когда в море произошел взрыв, постоял там и повернул вниз, в кусты. Краснофлотцы выступили вперед и пошли рядом с Находкой, сжимая в руках оружие. Когда Разбой вошел в заросли, пришлось идти гуськом. Высокая, покрытая росою трава обдавала ноги прохладой. Колючки на кустах царапали руки, а иногда доставали и до лица. Враги прятались где-то в этих зарослях.

Вдруг Разбой остановился, присел и, подняв морду, жалобно завыл. Люди стояли и слушали этот вой. Собака выла долго, протяжно, точно оплакивала какую-то большую, невозвратимую утрату.

— Будь ты неладен! — выругался Левко.

Находка толкнула пса вперед, но он отказывался идти. Девочка услышала рядом с собой голос Марка. Он проскользнул к ней и спрашивал, в чем дело.

— Кто тут? — крикнул один из краснофлотцев. — Выходи, а то стрелять будем!

Никто не отвечал. Пес продолжал скулить.

— Он на что-то наткнулся, — сказала Находка. — Надо посветить.

Марко обошел Разбоя и зажег спичку. В двух шагах от пса, под кустом, виднелись чьи-то ноги.

— Тут кто-то есть! — крикнул юноша, роняя спичку.

Двое краснофлотцев бросились с револьверами туда, где стоял, склонившись, Марко, и настороженно остановились.

— Вылезай! — сказал один из них.

Ему никто не ответил.

Тогда Марко снова зажег спичку, наклонился и полез под куст. К нему присоединился краснофлотец. Под кустом лицом к земле лежал мертвый человек. Его вытащили и перевернули на спину. Находка узнала своего опекуна.

— Чем его? — спросил кто-то.

Тимофий внимательно разглядывал голову и шею. На шее инспектора он заметил темные следы чьих-то пальцев. Тимофий поднялся и сказал:

— Хозяева уплатили ему наличными.

Глава XXIV. ДОКЛАД.

Вечером, когда пятисотваттные лампы залили электричеством город, мимо сияющих драгоценностями витрин ювелиров солидно проследовал стройный, элегантный человек в летнем кремовом костюме. На голове его была легкая панама, на ногах — белые лакированные туфли. Иногда он задерживался перед витринами и внимательно разглядывал хрустальные вазы, диадемы, золотые и серебряные украшения, любовался вместе со всеми искусной имитацией знаменитых бриллиантов. Подлинники, с которых были сняты эти копии, могли бы рассказать о многочисленных преступлениях, убийствах, обманах, грабежах, связанных с их историей. С жадностью вглядывался он в разложенные сапфиры, изумруды, александриты, евклазы. Все это лучилось и блестело.

Около десяти часов человек в кремовом костюме повернул в узенький переулочек и, прибавляя шагу, вышел на другую улицу, на которой не было ни одного магазина. Миновав двух молчаливых полицейских на углу, он подошел к большому дому с тремя роскошными парадными подъездами. Обойдя дом и поднявшись по лестнице к маленькой двери, он нажал кнопку звонка. Ему открыл часовой и, проверив пропуск, разрешил войти в дом. Не обращая внимания на дежурных, человек поднялся на третий этаж и вошел в комнату, где за бюро, около дверей, у противоположной стены, сидел секретарь.

— Здравствуйте, номер двадцать два! — сказал секретарь. — Сейчас я доложу начальнику. — И он исчез за дверью.

В три минуты одиннадцатого секретарь вернулся и, показывая рукой на двери кабинета, проговорил:

— Войдите к начальнику!

Через минуту агент N 22 сидел в знакомом кабинете. Лицо начальника пряталось в тени абажура. На столе лежала исписанная бумага. Агент узнал свое донесение.

— Я подробно ознакомился с вашим донесением, — сухо проговорил начальник. — Вы заканчиваете его так… — Начальник перевел глаза на исписанные листы бумаги и прочитал: — «Звук взрыва в море свидетельствовал, что шхуна «Колумб» погибла, а вместе с ней и профессор Ананьев. Его портфель с бумагами находился у меня. Основные задания были выполнены. Осталось добраться до «Каймана». Вскоре со стороны бухты послышался громкий лай. Завербованный мною агент узнал голос своего пса. Возможно, что пес вел кого-то по нашим следам. Я понял, что должен был немедленно выбираться в море. Наша маленькая байдарка была удобна только для одного гребца. С двумя пассажирами она значительно уменьшила бы скорость. Я должен был спешить. Мой помощник споткнулся и упал. Когда я склонился над ним, он лежал неподвижно. Я быстро проверил его пульс и сердце. Он был мертв. Я тотчас же спустил байдарку на воду и отчалил. Проплыв двести — триста метров, я услышал лай пса и голоса людей, которые, очевидно, искали нас. Через три часа я был на палубе. Единственная моя ошибка — это папироса с трифенилометрином. Куда она девалась, я так и не понял». Я вам верю, что это было так.

Начальник помолчал, потом открыл ящик и вынул оттуда портфель.

— Владелец этого портфеля, — продолжал он, — остался жив. В советской прессе его фамилия снова упоминается.

«Номер 22» чуть побледнел.

— Бумаги из этого портфеля, — продолжал начальник, — я передал специалистам. Вот их выводы. Документы очень интересны, в них есть ссылки на чрезвычайно важное открытие, которое нас интересует. Но самого открытия в них нет. Очевидно, профессор хранил его в другом месте.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава I. ТРУП В БУХТЕ.

В сиянии рассвета гасли последние звезды. Из-за морского горизонта выглянул алый край солнца, и точно луч могучего прожектора пробежал по воде, заиграл самоцветами в росистой траве. Наступало утро жаркого августовского дня. Остров просыпался. Вылетели птицы за добычей; над трубой крайнего рыбацкого домика уже вился дым, у колодца громыхали ведра.

На берег накатывался прибой, далеко выбрасывая языки пены, слизывая все, что попадалось ему на пути, и откатывался назад, обнажая гладкий, ровный пляж. Волна отбегала от острова, смыкалась с новой волной, поднималась вверх и вновь, шумя, бросалась на берег, чтобы через миг остановиться и с шипеньем отступить для нового стремительного нападения. В этой бушующей воде у самого берега болталась какая-то темная масса. Волны то поднимали ее вверх, заливали, то подкатывали к берегу, чтобы вновь отбросить назад. Все же движение вперед было сильнее, и темная масса подплывала все ближе, иногда касаясь уже каменистого прибрежья. Размеренно, одна за другой, накатывались волны прибоя, вороша и обтачивая мелкие камешки.

На берег вышел мальчик, держа в руке смотанный шпагат с нанизанными на него крючками. Мальчик был смуглый, босой, в длинных черных трусах и синей майке. Из-под соломенной шляпы выбивался белокурый вихор. Идя по берегу, мальчик поглядывал на восток и пел:

Плыл по морю маленький матрос На парусном корабле. Альбатрос, альбатрос, альбатрос. А навстречу акула ему — Глаза страшны, зубы остры, ай-ай-ай! Альбатрос, альбатрос, альбатрос. А навстречу ему камбала — Один глаз, колючий хвост. Альбатрос, альбатрос, альбатрос.

Это был восьмилетний Грицко Завирюха, сын смотрителя маяка. Летом Грицко жил не дома, а у сестры Марии в Соколином выселке. Сегодня он встал очень рано, чтобы пойти на берег и наловить рыбы. Он знал одно место, где по утрам хорошо шли на крючок большие бычки. Грицко считал себя настоящим рыбаком и сердился на взрослых за то, что они не брали его с собою в море. Больше всего дулся он на Марка. Шхуна «Колумб» часто приходила в бухту Лебединого острова, и Грицко не раз просил брата, чтобы тот поговорил со шкипером и взял его в море. Марко всегда отвечал одно и то же: «Погоди». Грицко злился, но брат всякий раз привозил ему подарки: с моря — какую-нибудь необыкновенную рыбу, а из порта — заводной автомобиль, пистолет, лодочку, и, получив очередной подарок, мальчик затихал. Вот и сейчас, отправляясь на рыбалку, он думал о том, что ему привезет брат. «Колумб» ждали в бухте дня через два.

Грицко подошел к камню и стал разматывать шпагат. Но не успел он закинуть крючки, как заметил в сотне шагов от себя какой-то странный предмет, прибитый волной к берегу. Мальчик не мог разглядеть, что это такое, но вспомнил, какую сенсацию среди его сверстников вызвал мертвый дельфин, выброшенный на берег волною. «Может, это тоже дельфин», — подумал Грицко. Но это был не дельфин. Грицко подошел поближе и убедился, что перед ним человек: море вынесло на берег мертвое тело. Спина утопленника показалась мальчику знакомой. У него мелькнула мысль, что, может быть, шхуна погибла и это лежит кто-то из ее команды. Минуты две стоял Грицко над утопленником и внимательно вглядывался, стараясь узнать его. Но, так и не узнав, повернулся и что было сил побежал к выселку. Он спешил сообщить рыбакам страшную новость.

Через полчаса почти все обитатели Соколиного сбежались на берег. Рыбаки, их жены и дети обступили труп. Тимофий Бойчук перевернул его, и все увидали изувеченное лицо. Одежда была изорвана в клочья. Вглядевшись в мертвеца, Тимофий узнал его.

— Это наш новый рыбный инспектор, — сказал он.

Теперь почти все узнали утопленника. Действительно, это был новый рыбный инспектор, назначенный вместо убитого Ковальчука и приехавший в Соколиный выселок всего десять дней назад. Накануне вечером он поплыл на каюке, чтобы зажечь огонек на плавучем бакене при входе в бухту. До бакена он, очевидно, добрался — огонек там мерцал всю ночь и, верно, не погас и до сих пор. Никто не обратил внимания, вернулся ли инспектор, но теперь всем было ясно, что каюк перевернулся, а он, может быть не умея плавать, утонул. Из выселка принесли холстину, положили на нее утопленника, прикрыли куском паруса и отнесли в красный уголок. Похороны назначили на следующее утро.

День прошел в заботах. Многие рыбаки ушли на шаландах в море и должны были вернуться этой ночью. В выселке оставалась только бригада Тимофия Бойчука. Рыбаки сколачивали из досок гроб для инспектора, а несколько девочек вместе с Зорей Находкой, жившей теперь у Тимофия, пошли на островной луг собирать цветы для венка.

В сумерках с запада надвинулись тучи и обложили звездное небо. Надо было снова зажигать бакен у входа в бухту, чтобы указать путь шаландам, которых ночью ждали с моря. Тимофий Бойчук сел в лодку, приветливо махнул рукой стоявшей на берегу Зоре и двинулся к выходу из бухты, уверенно загребая веслом. Вскоре он скрылся в темноте. Девочка постояла еще немного и ушла домой.

Глава II. ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ.

В тот же день в нескольких километрах от Соколиного геологоразведочная партия профессора Ананьева заложила на песчаном холме первую буровую скважину, чтобы исследовать глубину торианитовых россыпей. Вокруг холма появились белые палатки разведчиков земных недр. Их прислали сюда из Главного геологического управления, которое чрезвычайно серьезно отнеслось к исследованиям и проектам Ананьева и Китаева.

Профессор Ананьев перебрался сюда из Соколиного и жил в маленькой палатке на склоне холма. Люда помогла отцу устроиться, приспособила его палатку для работы и отдыха и оставила остров на несколько дней, выехав на «Колумбе» в море ловить рыбу. С разрешения Рыбтреста Стах Очерет, шкипер «Колумба», взялся снабжать геологов свежей рыбой. Забирая улов с шаланд, шхуна, прежде чем идти в порт, заходила в бухту Лебединого острова, и команда передавала для геологической партии несколько ведер отборной рыбы. На этот раз «Колумб» вышел на самостоятельный лов далеко в открытое море. Рыбаки надеялись напасть на косяк скумбрии, которая давно уже не появлялась у этих берегов. «Колумб» забрал из Соколиного бригаду рыбаков: небольшая команда сама не могла бы справиться с тралом, который для этого случая выдали в Рыбтресте. Отец отпустил Люду на лов спокойно: он хорошо знал команду «Колумба», был о ней самого лучшего мнения и высоко ценил опыт шкипера.

Последние дни профессор целиком отдался геологическим работам и не показывался в выселке. Он ни на минуту не хотел оставлять без присмотра песчаный холм, который теперь был назван Торианитовым. Первые исследования дали такие многообещающие результаты, что Андрей Гордеевич решил пробыть на острове еще некоторое время и послал письмо в университет с просьбой продлить ему отпуск на несколько месяцев. Главный геологический комитет поддержал его просьбу, и можно были предполагать, что этой зимой студентам не придется слушать лекции профессора Ананьева. Зато молодые геологи, приехавшие на остров, услышали от профессора много поучительного и радовались, что попали в его партию. Много внимания Андрей Гордеевич уделял также рабочим разведывательной партии, знакомя их с геологией, а особенно с минералами, из которых добывается гелий.

На этот раз профессор во время обеденного перерыва рассказывал о монаците, ибо первые же результаты бурения показали, что под слоем торианитового песка попадаются гнезда монацита.

Этот минерал добывается главным образом в Индии, на Цейлоне, в Бразилии, есть также в Забайкалье и на Урале, но в незначительной концентрации и потому для промышленного использования невыгоден. Обычно монацит находят в песках на отлогих берегах и на дне речек. Это маленькие, но тяжелые золотисто-желтые камешки. Особенно много их в монацитовых песках на морских побережьях. Из монацита добывают редкие металлы торий и церий и благородный газ гелий. Если песок содержит в себе один — два процента монацита, то его уже считают промышленно выгодным.

Добывают монацит приблизительно так же, как золото. Монацитовый песок промывают на вашгердах[4]. Вода вымывает легкий песок и оставляет более тяжелый монацит. После обогащения руду обрабатывают кислотой, в которой монацит растворяется. Монацит содержит также много гелия. Собственно гелий, как известно, выделяется из тория, в то время как тот, подобно урану, превращается в свинец. Кроме гелия и металлов, монацит содержит так называемый радиоактивный мезаторий. Радий — это промежуточный элемент между ураном и свинцом. Количество добытого на земной поверхности радия незначительно. Вот почему мезаторий имеет такое же значение, как и радий. Правда, едва ли на всем земном шаре отыщется хоть два килограмма мезатория, ибо добывание его сложно, а количество в монаците — мизерно. В том, что монацит был обнаружен рядом с торианитом, нет ничего странного: оба минерала близки между собой, только торианит сложнее и в нем, кроме тория, содержится еще уран.

Андрей Гордеевич уже закончил свою беседу с работниками экспедиции, когда к ним подошел человек с кожаной сумкой через плечо. Это был почтальон из Зеленого Камня. Он приплыл на каюке через пролив и привез профессору телеграмму. В ней сообщалось, что через два дня греческий пароход «Антопулос» придет в Лузаны. Одновременно телеграмма запрашивала, считает ли профессор Ананьев возможным, чтобы «Антопулос» вместо Лузан зашел в бухту Лебединого острова.

Профессор знал, что на этом пароходе должна прибыть закупленная за границей установка для торианитовых разработок в Соколином. Предполагалось, что пароход придет в Лузаны, там разгрузится и уже оттуда рыбачьи шхуны перевезут все установки на остров. Но теперь в центре, вероятно, решили, что будет скорее и дешевле, если пароход зайдет прямо в бухту Лебединого острова. Надо было только выяснить, смогут ли здесь его скоро разгрузить. Ни подъемных кранов, ни других портовых сооружений на пристани не было. Не было здесь и грузчиков. Телеграмма уведомляла, что вес наиболее тяжелых частей установки достигает полутора тонн и если на месте найдется необходимая рабочая сила и соответствующие плавучие приспособления, то пароход можно разгрузить быстро.

Андрей Гордеевич, взвесив все обстоятельства, пришел к выводу, что если рыбаки помогут, то в течение двух дней установку можно выгрузить. Это безусловно удешевит и ускорит разработку залежей.

Посоветовавшись с товарищами, профессор решил вечером пойти в выселок и поговорить с рыбаками. Он был уверен, что в Соколином пойдут ему навстречу: добыча торианита на острове стала гордостью местного населения.

Конец дня прошел в напряженной работе. Никто из выселка не приходил на Торианитовый холм, никто из геологов тоже не ходил в выселок. Только когда уже стемнело, Андрей Гордеевич в сопровождении трех сотрудников отправился в Соколиный. Они шли медленно — было темно, да и дневная усталость давала себя знать. До Соколиного добрались поздно. В большинстве хат уже погас свет — очевидно, жители легли спать.

Не заглядывая в свою квартиру, профессор Ананьев пошел прямо к Тимофию Бойчуку, который был в выселке уполномоченным Зеленокаменского сельсовета и пользовался у односельчан уважением и авторитетом. В калитке Бойчукова двора темнела невысокая фигура. Присмотревшись, профессор узнал Находку. Она отступила в сторону, чтобы пропустить его. Во дворе возле дома неподвижно стояла какая-то женщина. Когда Андрей Гордеевич подошел ближе, она бросилась было к нему, но остановилась разочарованная, увидев не того, кого ждала.

— Добрый вечер! — поздоровался профессор.

— Доброго здоровья! — послышался ответ, и Ананьев догадался по голосу, что перед ним жена Тимофия.

— Тимофий Петрович дома?

— Нету! Ждем, а его все нет.

— Где же он?

— Поплыл через бухту зажигать огонь на бакене.

Профессор посмотрел в сторону бухты и увидел вдали слабый красноватый огонек.

— А там уже горит. Значит, скоро вернется!

— Уж давно горит, а его нету… Не случилось бы чего…

— Ну, что вы! Погода тихая, Тимофий Петрович — опытный рыбак.

— Да после сегодняшнего несчастья…

— Какого несчастья?

Женщина рассказала ему о гибели нового инспектора. Слушая ее, Андрей Гордеевич хмурился. В темноте этого не было видно, но тон его вопросов и коротких замечаний выдавал волнение.

От калитки к ним подошла Находка.

— Тетя, — промолвила она, — может, сходим на берег да покличем?

Женщина вздохнула и, согласившись, пошла за девочкой. За ними последовал и профессор. Он не верил, что с Тимофием могло что-либо случиться, но не мог придумать ничего успокоительного для своих спутниц. Что могло задержать рыбака возле бакена?

Они спустились к самой воде. Маленький фонарик на столбе у берега разгонял тьму вокруг себя, и от этого даль казалась еще более непроглядной. Под фонариком тихо плескалась темная волна.

Они вслушивались в тишину, надеясь уловить плеск весел или голос, но ничто не нарушало ровного дыхания моря. Вдали на плавучем бакене все так же мерцал огонек. Пахло влажным и соленым воздухом морского побережья.

Находка выпрямилась, набрала в легкие воздуха и закричала звонким голосом:

— Дядя Тимоша! Дядя-а Тимо-о-оша!

На секунду ее голос повис в темноте, и все стихло. Они ждали ответа, но никто не отзывался. Потом кричала жена Тимофия, кричал профессор. В заключение кричали все вместе и прислушивались, но ответа не было.

Скоро из выселка прибежало несколько человек, встревоженных криками. Узнав, в чем дело, они присоединили и свои голоса, но и это не дало желаемых результатов. Зоря хотела было сесть в каюк и поплыть к бакену, но ее не пустили.

Решено было вместо каюка послать шаланду с пятью — шестью рыбаками. Через десять минут шаланда бригады Тимофия Бойчука отплыла. На ней находилась и Находка. Шестеро гребцов горячо взялись за весла.

На берегу остались жена и соседи Тимофия. Они молча ждали возвращения рыбаков. Через некоторое время шаланда вернулась, но бригадира на ней не было. Тогда на двух шаландах и нескольких каюках зажгли фонари, дважды объехали бухту, звали Тимофия, но все было напрасно. На рассвете усталые рыбаки вернулись домой. Профессор ушел к себе, отложив разговор с рыбаками до утра. На берегу остались только женщина и девочка. Они, вопреки всему, надеялись, что близкий им человек вернется.

Андрей Гордеевич лег на свою постель и собирался сразу же заснуть — он чувствовал себя очень утомленным, — но, как назло, сон не приходил. В голове одна за другой проносились тревожные мысли. Ему казалось, что несчастья начались на острове с тех пор, как он приехал сюда. Полтора месяца назад здесь произошли волнующие события, угрожавшие многим смертью. Но тогда погиб только инспектор Ковальчук, который вполне заслуживал этого, а теперь — бессмысленная гибель нового инспектора и странное исчезновение Тимофия Бойчука. Ему хотелось верить, что рыбак найдется. Профессор вспомнил и о загадочном появлении на острове Анча. Очевидно, все это было связано с проблемой гелия. Мысли начали путаться, и в конце концов, когда уже забелел рассвет, профессор заснул.

Глава III. ПОСЛЕДНИЙ УЛОВ.

Взошло солнце, начался новый день, а в бухте все оставалось по-старому: никто ничего не знал о судьбе Тимофия Бойчука. Утром усилился низовой ветер[5], в море поднялась волна, берег в бухте заливало прибоем. Рыбаки снова вышли на розыски своего бригадира. Они пересекли бухту в разных направлениях, надеясь найти если не его самого, то хоть каюк. Проходило время, но никто не подавал никакой утешительной вести. Наконец над причалом, возле Соколиного, закурился дымок — это был сигнал лодкам возвращаться. На обратном пути одна из лодок нашла на западном побережье труп Тимофия Бойчука. Бригадир утонул, но при каких обстоятельствах и куда девался его каюк, было неизвестно. Посиневший утопленник лежал на пристани, прикрытый парусиной. На нем была та самая одежда, в которой вчера его видели товарищи, не было только кепки. Допуская, что каюк по какой-то причине перевернулся, все удивлялись, почему Тимофий, попав в воду, не разделся. Его знали как неплохого пловца, который сумел бы а воде раздеться и доплыть до берега.

Над Тимофием, ломая руки, рыдали жена и мать. Здесь же на песке сидела Зоря. Судьба было улыбнулась ей. После тяжелого детства она попала в семью Тимофия Бойчука, и там к ней отнеслись чутко и тепло, как к родной. Теперь семью постигло несчастье, и Находка переживала его тяжело, как и другие члены семьи. Ей хотелось подойти к жене Тимофия, обнять ее, прижаться к матери умершего и высказать ей всю свою боль и жалость. Но девочка стыдилась окружающих посторонних людей. Ей не хватало товарищеской поддержки Люды, Марка и Левка, а они были в море, на «Колумбе».

Тимофия перенесли в дом и стали готовиться к похоронам. Решили хоронить обоих утопленников вместе, под вечер.

Покойника обмыли, переодели. Женщины обратили внимание на правую руку мертвеца. Он крепко сжал кулак, точно что-то держал в нем. С большим трудом пальцы удалось разжать. Из кулака выпала пуговица. Кто-то поднял ее и, горько усмехаясь, сказал:

— Последний улов рыбака на дне морском! — потом начали внимательно разглядывать пуговицу.

Возможно, Тимофий, утопая, хотел расстегнуться, рванул за пуговицу, оторвал ее и больше не успел ничего сделать. От чего именно он оторвал эту пуговицу, никто не проверял — одежду вынесли. Вероятно, от куртки. На пуговице был какой-то рисунок. Один из рыбаков спрятал ее в карман, решив сохранить на память о покойном.

Вскоре в бухту вошли шаланды. Рыбаки вернулись с богатым уловом, но радость их была омрачена печальным известием о гибели нового инспектора и Тимофия.

Под вечер собралось все охваченное скорбью население выселка. В полном составе пришла геологоразведочная партия. Рабочие принесли красные знамена с черными траурными лентами. Друзья подняли на руки два гроба и двинулись на маленькое кладбище. На гробах лежали венки из живых цветов.

Долго молча стояли рыбаки над свежими могилами.

Заходило солнце. Далеко в море появились две черные точки. К острову приближались какие-то суда. Одно из них шло очень быстро, другое — медленно.

Глава IV. РАЗГОВОР НА ШХУНЕ.

После трехдневного пребывания в море «Колумб» встретил косяк скумбрии, и рыбаки с помощью трала наполнили шхуну рыбой. На четвертый день шхуна двинулась к берегу, взяв курс на Лебединый остров. Экономя горючее, шкипер приказал выключить мотор и, пользуясь свежим попутным ветром, идти под парусами. Рыбаки и команда (кроме рулевого) отдыхали. Марко с помощью Люды с утра приготовил для всех еду на целый день и теперь, используя свободное время, изучал азбуку Морзе. За последние недели его учеба быстро пошла вперед. Люда, как и он, интересовалась радио, и это очень помогало делу. Они приобрели два телеграфных ключа, батарейку и каждую свободную минуту выстукивали друг другу радиограммы. Сначала выходила путаница, как при игре в «испорченный телефон», но потом дело пошло на лад. Когда показался остров, Марко выстукал Люде:

—. - . — .-.. -.. — . — . …..- .. -.. -

Девушка обернулась и вдали, в противоположной стороне от острова, почти прямо за кормой шхуны, увидала едва заметный дымок. Вскоре на горизонте появилась черная точка. Очевидно, их догонял какой-то пароход. Смотря на эту точку, Люда вспомнила рассказ из учебника географии о том, как на море можно убедиться, что форма Земли шарообразна. Для этого учебник рекомендовал наблюдать на морском горизонте появление корабля. Вначале наблюдатель увидит на горизонте вершины мачт, затем верхние реи, затем среднюю часть судна и, наконец, весь корабль. После этого до момента полного приближения увеличивается только видимый размер корабля. Люда внимательно всматривалась в черную точку, но не видела ни вершин мачт, ни средних рей. Очевидно, для проверки утверждения составителей учебника нужны были особые условия или, как пошутил Марко, шестидесятичетырехкратный бинокль.

Неизвестный пароход догонял их все быстрее и быстрее. Вскоре они узнали военный корабль и тут же убедились, что это их старый друг — эсминец «Буревестник». Он тоже держал курс на остров, опередил «Колумб» и вошел в бухту перед самым закатом солнца. Рыбаки с завистью наблюдали, как быстро шел эсминец. Стах Очерет, понимая, что его пассажиры хотят скорее попасть домой, приказал Левку включить мотор. Это было своевременно также и потому, что ветер утихал и скорость шхуны начинала уменьшаться. Когда мотор заработал, у пассажиров сразу поднялось настроение. Они даже запели, чувствуя близость родного дома. Рыбаки торопились обрадовать островитян известием о скумбрии — этой ценнейшей в их районе рыбе.

Марко теперь хлопотал около бачков с горючим, помогая Андрию. Люда подошла к рулевому и предложила свои услуги, но тот поблагодарил и попросил приготовить чай. Очерет не собирался отпускать команду на берег: было уже довольно поздно, а на рассвете шхуне предстояло плыть в Лузаны. Люда тоже собиралась остаться на «Колумбе» — ей надо было в город. Кроме того, она знала, что отца в выселке все равно нет.

Исполняя просьбу Андрия Камбалы, девушка принялась готовить чай. Впрочем, рулевой не столько любил настоящий чай, сколько различные фальсификации, которые специально для него готовил Марко. Люда нашла в камбузе чай морковный, чай из шиповника, чай розовый и даже лавровый. Этот последний Марко приготовлял из пережженного лаврового листа. Обычно Андрий просил для себя специальной заварки. Сюда входили в разных пропорциях все эти специи и немножко настоящего чая.

В то время как Люда возилась с этим сложным напитком, к ней подошел Марко и сказал, что в бухте они еще застанут эсминец.

— Шкипер обещает послать на эсминец подарок — мешок скумбрии, — говорил он. — Надо отобрать получше. Ты мне поможешь, Люда. Сегодня мы уже не сможем отвезти — к кораблю ночью никого не подпускают, — а завтра до рассвета, перед отходом, сделаем это.

Люда охотно согласилась. После памятной ночи, когда «Буревестник» спас рыбаков и ее отца, она, как и все в Соколином, чувствовала безграничную признательность к командиру и экипажу боевого корабля.

Солнце уже зашло. Зашло, как сказал шкипер, к туману. Стаха это беспокоило.

В бухту вошли, когда совсем уже стемнело. Пользуясь светом огонька на плавучем бакене и светом фонаря у причала на берегу, рыбаки распрощались с командой и оставили шхуну. Их никто не встречал — все уже спали: была полночь. В глубине бухты, ближе к безлюдному юго-западному берегу, стоял эсминец. Его покрывала тьма, но он давал о себе знать, время от времени обводя окрестность могучим лучом прожектора. Под этим лучом света вода в бухте темнела, а домики на берегу светлели.

Шхуна остановилась в отдалении от берега. Шкипер поставил судно на якорь и приказал команде ложиться спать. О событиях в Соколином на «Колумбе» не знали.

Первым на вахту стал Марко. Не спала и Люда. Они отбирали скумбрию, чтобы на рассвете передать свой подарок «Буревестнику». Серебряная чешуя сверкала при свете рыбачьего фонарика. Юнга и девушка говорили тихо, чтобы не мешать трем старшим товарищам, которые спали на корме, отдав рубку в распоряжение Люды. Впрочем, никто не жалел об этом: если укрыться тулупом, на палубе прекрасно спится даже в холодные сентябрьские ночи.

В бухте рябила зыбь. Она то поднимала, то опускала шхуну, слегка покачивая судно с боку на бок, потому что волна шла, как говорил Марко, в правую скулу, а бриз дул вдоль левой стороны кормы. Люда качки не боялась, а Марко давно уже освоился со всеми особенностями морской жизни и ощущал качку только в одиннадцатибалльный шторм. Шхуну качало все меньше и меньше.

За время своего недолгого знакомства Марко и Люда подружились. Этому немало способствовали приключения и опасности, которые обоим пришлось пережить.

— Мне надо бы на берег съездить, — говорила Люда.

— Зачем?

— Повидать Зорю. Левко думает отвезти ее в конце месяца в Лузаны, в школу переростков. Она и хочет и не хочет. А жена Тимофия считает, что с Зорей может отдельно позаниматься и здешний учитель. Я хотела посоветоваться с отцом. Зоря обещала поступить, как я скажу, хотя ехать ей не хочется.

— Почему?

— Боится незнакомых людей.

— Я посоветовал бы другое, — сказал Марко. — Почему бы… не забрать ее в твой город? Через две недели я еду туда сдавать экзамены в техникум. В конце месяца ты тоже уедешь. Очевидно, мы проживем там всю зиму. С нами она, наверное, согласится поехать.

— Может быть. Хотя кто знает. Я намекала на это Левку, но он и слушать не хочет. Говорит: «Вы там все соберетесь, вам хорошо будет, а я с дядькой Стахом да Андрием останусь тут». Он считает, что сам должен помочь Находке выйти в люди… У него планы широкие! Но, пожалуй, верно: лучше нам взять ее с собой, чем оставлять здесь или в Лузанах. Мой отец, кажется, зазимует на Лебедином, а мы, я надеюсь, сумеем в зимние каникулы втроем приехать сюда. Если за это время как следует подзаняться с Зорей, то ее здесь никто и не узнает. С ее способностями она за ползимы успеет пройти три первых класса.

Марко недоверчиво покачал головой, но Люда, увлеченная желанием взять с собою Зорю, не обратила на это внимания.

— Я жалею, — горячо продолжала она, — что этот мерзавец Ковальчук не погиб раньше! Сколько Зоря времени потеряла, живя у него! Вот негодяй!..

— Ну, знаешь, я Ковальчука уже забыл и никогда о нем не вспоминаю. Вот фотограф — это другое дело… Кажется, не было дня, чтобы я его не вспоминал. Главное, куда он исчез? Ведь на следующий день обследовали весь остров, просмотрели каждый кустик, проверили наличие всех лодок. А он все-таки убежал или утонул в болоте.

— О, это страшный враг! Из-за него-то я и боюсь оставить отца здесь одного. Ведь он хотел убить папу. И безусловно он же украл его портфель с документами. Правда, отец говорит, что самые важные документы он прятал в потайном месте, а в портфеле ничего важного не было. И вообще папа уверяет, что Анч не посмеет больше явиться сюда.

— Могут другого прислать. Знаешь, мы тогда сговорились следить за ним и благодаря этому сумели хоть в последний момент предупредить преступление и разрушили его планы. Мне кажется, нам надо теперь следить, чтобы не появился кто-нибудь другой вместо Анча. Те, кому следует, конечно, тоже следят, а мы — сами по себе…

— А как же будет, когда мы поедем в город?

— Об этом надо подумать.

Может быть, они теперь же и придумали бы что-нибудь, если бы над кормой не появился шкипер с приказанием ложиться спать. Он скрутил цыгарку, выкурил ее медленно, раздумывая о завтрашних делах в Рыбтресте, потом разбудил Андрия на вахту, а сам лег досыпать.

Люда, не раздеваясь, улеглась на топчане в рубке, а Марко остался на палубе, примостившись возле моториста. Теперь на носу шхуны сидел Андрий. Работы не было никакой, ему ничего не удалось придумать, и Андрий клевал носом в ожидании рассвета. Зыбь почти утихла, ветра не было, августовская ночь навевала прохладу.

Левку, верно, снился какой-то сон, и он несколько раз переворачивался с боку на бок и бормотал что-то.

Приближался рассвет.

Глава V. КРИК В ТУМАНЕ.

Перед рассветом на море и на бухту пал легкий туман. Словно сквозь дымку, виднелся на берегу выселок, а в глубине бухты — корабль. Андрий разбудил Марка и Люду и сказал, что пора уже выезжать с подарком на эсминец. Оба не выспались и зевали во весь рот. Легонький каюк «Альбатрос», который уже с месяц Марко возил на шхуне, был спущен за борт, и Левко сбросил в него мешок со скумбрией. На «Альбатросе» можно было поставить мачту, но ветра не было, и молодым рыбакам предстояло переплыть бухту на веслах. Люда села у руля, а Марко — на весла. Как раз в этот момент берег и эсминец затянуло густым, непроглядным туманом.

— Куда вы в такой туман? — крикнул им Андрий. — Еще заблудитесь. Лучше переждите.

— А это у нас слепой полет, — ответил юнга. — Ориентируемся по приборам, — он показал на компас.

Где-то совсем близко послышались удары весел по воде. Кто-то в тумане плыл на лодке.

— Вот еще какие-то мастера слепого полета! — засмеялся Марко.

Действительно, метрах в двухстах от шхуны появились очертания каюка. Он быстро приближался к «Колумбу». Марко и Люда заинтересовались ранним гостем и ждали, пока он подплывет к шхуне. Каюк все приближался, и вскоре они узнали Зорю Находку.

— Молодец, Зоря! — в восторге закричал Марко. — Как раз вовремя!

Девочка подплыла молча. Утренний туман скрадывал грустное и суровое выражение ее лица.

Молчание ее никого не поразило — все привыкли, что она может молчать часами.

— Вот и переждите туман вместе с гостьей, — посоветовал рулевой.

— Нет, — ответил Марко, — мы гостью с собой заберем… Зоря, оставь свой каюк здесь и перебирайся к нам, — обратился он к девочке.

— Перебирайся, Зоря, — поддержала юнгу Люда, — мы плывем на «Буревестник».

— Да куда вы втроем на каючок, да еще с рыбой! — отговаривал их Андрий.

— Мы же легкие! — смеясь, ответила ему Люда.

— Утонете.

— Да мы море переплывем! — ответила девушка.

Зоря молча привязала свой каюк к тросу, спущенному со шхуны в воду, и перебралась к своим друзьям. Марко загреб веслами, и они отошли от «Колумба».

Андрий смотрел, как каюк, отходя, расплывался в тумане. На миг ему показалось, что лодка остановилась и даже двинулась обратно, точно Марко не отваживался плыть дальше. Но вскоре туман поглотил все.

Андрий хотел было разбудить шкипера и моториста, но решил дать им выспаться — все равно в такой туман судно не могло выйти из бухты. Туман стелился низко над морем и с первыми горячими лучами солнца должен был исчезнуть. Взвесив все это, рулевой принялся наводить порядок на шхуне. Он давно хотел перебрать веревки и всякую всячину в канатном ящике под настилом на носу и теперь решил воспользоваться свободным часом.

Андрий Камбала не принадлежал к числу очень храбрых моряков, зато слыл работягой. Он никогда не сидел без дела. Только хорошая папироса или очень интересный рассказ могли оторвать его от работы. Он редко сходил на берег, предпочитая оставаться на шхуне. В минуты опасности, в сильные штормы он уверял всех, что последний раз вышел в море, что никогда больше его нога не ступит на палубу. Он клялся тогда, что будет ловить рыбу только удочкой с берега. Но как только опасность проходила, Андрий Камбала забывал о своих страхах. Со Стахом Очеретом он рыбачил много лет, еще до того, как они стали плавать на «Колумбе». Когда Камбала пугался, шкипер кричал на него, ругал и этим подбадривал. Каждый раз в таких случаях Очерет говорил, что в последний раз терпит на своем судне этого труса. Но когда небо прояснялось, ни шкипер, ни Андрий не вспоминали о происшедшем.

Андрий открыл канатный ящик и начал выкидывать из него всякий хлам: обрывки тросов различной толщины, какие-то крючья, проволоку, жестянку с краской и маслом, обрывки резины, жестяные трубки, стеклянные шарики от рыбачьих сетей. Андрий раскладывал все это по местам; некоторые вещи он подолгу разглядывал, стараясь разгадать их назначение.

Прошло минут десять с тех пор, как отплыл «Альбатрос». Вдруг Андрий вскочил на ноги и замер, прислушиваясь. Из бухты, затянутой туманом, долетел крик. Кто-то звал на помощь. Крик дважды повторился и замолк. Андрию показалось, что кричали с той стороны, куда поплыл каюк. Он постоял несколько секунд, потом перевесился через борт и сам крикнул:

— Го-го-го-го-о-о! Марко-о!

Сильный голос Андрия разбудил Стаха и Левка.

— Что случилось? — спросил шкипер.

Андрий рассказал, как приехала Находка, как Марко и Люда уехали вместе с ней на каюке и как он услышал крик в тумане. Шкипер рассердился, что они поплыли, не дождавшись, пока рассеется туман, но больше всего взволновал его непонятный крик. Ни он, ни Левко, ни даже Андрий не верили, что с каюком могло что-нибудь случиться. Трое пассажиров «Альбатроса» могли справиться с лодкой и не в такую тихую погоду, да к тому же все они были лучшими пловцами в Соколином.

Шкипер и Левко тоже покричали в туман, но им никто не ответил. Посоветовавшись, решили, что моторист сядет в каюк Находки и поплывет через бухту к эсминцу.

Левко мгновенно спрыгнул в каюк, когда-то принадлежавший Ковальчуку, а затем по наследству перешедший к Зоре, отвязал его, оттолкнулся веслом от шхуны и поспешил в туман, сверяясь с компасом. Время от времени он кричал и прислушивался, но ответа не слышал.

Весла погружались в воду и легко взлетали в воздух. Моторист хорошо умел грести. Шхуна скоро скрылась в тумане, и моторист очутился в одиночестве. Но он не чувствовал этого. Быстро подвигаясь вперед, он внимательно оглядывался вокруг.

— Отзывайтесь! — кричал моторист. — Плывите ко мне!

Ответа не было. Левко не знал, сколько проплыл, но вероятно, он уже был на середине бухты, когда донесся чей-то голос:

— Держись! Держись! Подавай голос!

Моторист понял, что кто-то спешит кому-то на помощь, и повернул на голос. Прошло несколько минут, и он увидел шестивесельную шлюпку, в которой узнал краснофлотцев. Это шла шлюпка с «Буревестника». Краснофлотцы подплыли к нему и спросили, что случилось, почему он так орал.

Левко обиженно извинился, заметил, что не имеет привычки орать, а потом объяснил, почему он здесь очутился. Краснофлотцы ответили, что они тоже слышали крик и спустили шлюпку, думая, что кто-то тонет. «Альбатроса» они не встречали — может быть, разминулись. Оставалось предположить, что каюк подобрал кого-то в воде и двинулся к берегу.

Решили вернуться на «Буревестник» и, если там не застанут Марка и девушек, пройти к береговому причалу, где «Альбатрос» уже наверняка должен быть. Левко перебрался на шлюпку, а его каюк был взят на буксир. Старшина скомандовал: «Весла на воду!», и они поплыли сквозь туман искать корабль. Им помогали компас и гудки сирены, которые стали подавать с эсминца. Пользуясь этими ориентирами, шлюпка быстро подошла к борту корабля. Вахтенный начальник, увидев в шлюпке лишнего человека, решил, что это и есть спасенный рыбак, но, узнав, в чем дело, сообщил, что «Альбатроса» с эсминца никто не видал, и приказал шлюпке пройти к берегу.

Взяв по компасу курс на берег, шлюпка вышла к причалу. Там «Альбатроса» тоже не нашли. Левко встревожился: не заблудился ли Марко в тумане? Но как раз в это время туман стал расходиться. С берега уже видна была шхуна. Левко попросил краснофлотцев еще раз пересечь бухту и поискать «Альбатрос», а сам поспешил на «Колумб». Там его ждали встревоженные шкипер и рулевой.

Узнав, что Марка с девушками не нашли, Стах Очарет приказал Левку немедленно включить мотор, и «Колумб» двинулся медленным ходом вдоль бухты, держась вблизи берега. Шкипер надеялся, что «Альбатрос», заблудившись в тумане, шел где-то под берегом; если с каюком что-нибудь случилось, трое пловцов должны были все же выплыть на берег, хотя бы и в разных местах.

Шхуна, тарахтя мотором, проходила левым бортом на расстоянии полутораста метров от берега. Андрий стоял у руля, шкипер разглядывал берег, а Левко, время от времени посматривая на мотор, следил за бухтой с правого борта.

За выселком на берегу они никого не заметили; также никого и ничего не увидел Левко в бухте. Прошли мимо инспекторского дома и круто завернули. Туман редел, и Стах Очерет надеялся, что пелена вот-вот совсем растает. Шкипер нетерпеливо поглядывал вокруг, дожидаясь прояснения. И вот настала желанная минута: туман быстро исчез, засияло солнце, и рыбаки сразу увидели и остров и море. Только на горизонте еще было темно. Шхуна подходила к краю восточного побережья бухты. Проехали бакен и повернули к эсминцу. Андрий заметил, что с корабля им подают какие-то сигналы, и доложил об этом шкиперу.

— Приказывают подойти, — сказал Стах и распорядился дать полный ход.

Обходя «Буревестник» с правого борта, рыбаки увидели под кормой каюк. Это был «Альбатрос». В каюке стоял, наклонившись, краснофлотец. Он вычерпывал из лодки воду.

Экипаж «Колумба» заволновался. Рыбаки молча переглядывались; каждый читал в глазах другого надежду и тревогу. Они пристально осматривали палубу корабля, но не заметили на ней ни Марка, ни Люды, ни Зори. Рыбаки поняли, что их на эсминце нет.

Перед тем как туман окончательно рассеялся, шлюпка нашла посреди бухты полузатопленный каюк с надписью «Альбатрос». Ни в нем, ни поблизости людей не оказалось. Очевидно, с лодкой что-то случилось. Возможно, она зачерпнула воды и стала тонуть, а те, кто был в ней, выпрыгнули в воду. Куда они поплыли, неизвестно. В тумане они могли даже выплыть из бухты в море.

До полудня искали пропавших. Кроме «Колумба», в розысках приняли участие краснофлотцы с «Буревестника» и все соколинские рыбаки. Только теперь Стах узнал о гибели нового инспектора и Тимофия Бойчука. Обитатели острова были встревожены событиями последних дней, и многие шепотом уверяли, что через день — два прибоем вынесет на берег тела Марка, Люды и Находки. Все чувствовали себя во власти таинственных, непонятных событий. Послали на Торианитовый холм сообщить профессору Ананьеву об исчезновении дочери. Бледный, взволнованный, он прибыл в Соколиный, расспросил о случившемся и немедленно отправился на эсминец.

После полудня розыски прекратились. «Колумб» поднял траурный флаг и вышел в Лузаны. Рыба не могла ждать, ее надо было сдать на завод.

Глава VI. ВОДОЛАЗЫ НА ГРУНТЕ.

Поднимаясь по окованным медью ступенькам трапа, на эсминец всходил профессор Ананьев. Он шел с непокрытой головой, и его седые волосы серебрились под лучами солнца. Когда он поднял голову, его изменившееся лицо поразило краснофлотцев.

Навстречу профессору вышел капитан-лейтенант Трофимов. Крепко пожав Ананьеву руку, старый моряк проводил его в свою каюту.

— Семен Иванович, что все это значит? — с отчаянием спросил Андрей Гордеевич. — За три дня — пять смертей!

— Мне известно только о двух смертях. Об остальных трех я ничего не знаю. Я принимаю лишь безусловные доказательства смерти. Лицо, пропавшее без вести, считается умершим только после пятилетнего отсутствия. В исключительных случаях, когда есть основания предполагать, что данное лицо наверное могло погибнуть, срок укорачивается до шести месяцев.

— Вы шутите! — с горечью вымолвил профессор.

— Нет. Прежде всего, война научила нас не считать убитыми всех без вести пропавших. Я не верю в смерть трех молодых людей! Не хочу верить и считаю необходимым сделать все возможное, чтобы их найти. Из Соколиного уже послано сообщение в Зеленый Камень. Я тоже известил кого следует по радио. Кроме того, я приказал водолазному старшине вместе с группой водолазов обыскать дно бухты. Если все трое погибли, водолазы быстро найдут хотя бы одного. Минут через десять первые водолазы пойдут под воду.

— Разрешите мне присутствовать?

— Пожалуйста.

Командир вызвал вахтенного и поручил ему перевезти профессора на водолазный баркас. Через несколько минут Андрей Гордеевич был уже на борту баркаса, стоявшего неподалеку от берега, почти у выхода из бухты в море. Отсюда водолазы начали розыски. Их старшина, младший командир Варивода, положив на колени план бухты, расчертил его карандашом на квадраты. Он решил обойти все дно, не оставляя без внимания ни одного квадратного метра. К спуску в воду готовились два водолаза. Они натерли руки мылом, чтобы легче было просунуть их в тесные манжеты рукавов, потом с помощью четырех товарищей влезли в скафандры.

Их спустили по очереди: одного — с левого борта, другого — с правого. Краснофлотцы понемногу нагнетали помпами воздух в шланги, которые тянулись под водой за водолазами. В маленькой рубке у телефона сидел связной и с помощью двух трубок одновременно поддерживал разговор с обоими водолазами. Он слушал и пересказывал их донесения старшине и профессору.

— В первом квадрате ничего пока не обнаружено, — передавал краснофлотец слова водолаза, который пересекал широкий пролив, соединяющий бухту с морем.

— Здесь вряд ли что-нибудь надолго задерживается. Отсюда или выносит в море, или, скорее всего, в бухту заносит… Ну, а что Соловей?

— Во втором квадрате нашел старый якорь, больше ничего. Говорит — грунт хороший: мелкий камень.

— Скажи-ка ему, пусть идет параллельно Мухину, — приказал старшина связному. Потом повернулся к профессору и пояснил свой замысел: — Мы бухту прочешем, как гребешком.

— Есть, товарищ командир! — отрапортовал связной и крикнул в трубку: — Соловей, иди параллельно Мухину!

Водолазы старательно осматривали каждый камень на дне, заглядывали во все щели, обыскивали каждый куст морских водорослей, думая найти под ними кого-нибудь из утопленников. Прошел час. Осмотрена была почти треть бухты. Баркас медленно передвигался с места на место вслед за водолазами. Розыски не давали никаких результатов.

Через час к баркасу подошла шлюпка командира «Буревестника». Перейдя на баркас, Трофимов выслушал доклад и покачал головой:

— Долго вы копаетесь, дорогие мои! А ну, товарищ Варивода, давайте и вы на грунт. Так будет быстрее!

— Есть, товарищ командир! Разрешите в рейдовой маске?

— Можно.

Водолазный старшина разделся, натянул на лицо маску, прикрывающую только нос, глаза и уши. В такой каске в теплую воду легко можно спускаться на глубину до сорока метров. Варивода пошел в воду, а капитан-лейтенант сел к телефону. Одну трубку он дал профессору.

— Водолаз на грунте! — услышал профессор.

Это Варивода извещал, что он идет по дну.

— Что видно? — спросил Трофимов.

— Песок, на песке два краба, в песке камбала. Дно чистое, первоклассный пляж, если б его поднять.

— Видимость?

— Вода прозрачна, как стекло.

Профессор вслушивался в этот разговор с надеждой, что водолазы ничего не найдут. Он хотел верить командиру «Буревестника», что «без вести пропали» — еще не значит «умерли».

— Товарищ командир! — обернулся к капитан-лейтенанту связной. — Соловей нашел на дне затопленную лодку.

— Заметил что-то темное справа, — послышался в трубке голос Вариводы, — подхожу.

— Так, так! Давай, давай! — ответил Трофимов одновременно обоим. Потом взял трубку у связного и крикнул: — Соловей! Какая лодка? Старая? Рыбачий каюк? Так! Хорошо! Погоди, мы его поднимем… Варивода, осмотри предмет. Так, так!.. Что? Рыбачий каюк? Хорошо, хорошо! Мы и его поднимем.

Командир обернулся к профессору:

— Мне говорили, что каюки инспектора и Бойчука пропали. Возможно, это они и есть. Мы сейчас вытащим их и посмотрим, а потом продолжим розыски.

Оба затопленных каюка быстро вытащили из воды. Для этого не пришлось употреблять понтоны и другую сложную технику судоподъемного дела. Тонким тросом закрепили один конец лодки, и стоило только с силой потянуть, чтобы лодка всплыла вверх дном на поверхность. Действительно, один из этих каюков принадлежал новому инспектору, а другой — Тимофию Бойчуку. Лодки были затоплены так, точно кто-то нарочно наполнил их водою. Они лежали почти рядом, и это свидетельствовало, что несчастье с рыбаком и инспектором случилось в одном и том же месте. Краснофлотцы уверяли, что и «Альбатрос» был найден в этом же районе. Трофимов приказал водолазам особенно внимательно обыскать те квадраты дна, в которых были найдены лодки.

Розыски длились еще часа полтора, но больше ничего водолазы не нашли. Капитан-лейтенант дал приказ баркасу возвращаться на корабль и сам вместе с профессором Ананьевым поехал на своей шлюпке туда же.

Глава VII. НАХОДКА НА «АЛЬБАТРОСЕ».

На миноносце Трофимова ждали радиограммы из штаба. Радист отрапортовал и вручил их командиру, как только тот взошел на палубу. Капитан-лейтенант имел привычку читать радиограммы или у себя в каюте, или на командирском мостике. На этот раз он вошел в каюту, пригласив туда и профессора. Сняв фуражку, положив ее донышком на стол и усевшись в винтовое кресло, он просмотрел радиограммы. Одна из них особенно привлекла его внимание. Отложив ее в сторону, командир обратился к профессору:

— Это ответ на мое донесение о происшедших здесь событиях. Штаб поручил мне проводить расследование до прибытия представителей следственных властей. «Буревестник» пока остается на рейде Лебединого.

— Но что же расследовать, если фактически нет никаких следов, никаких намеков, способных объяснить, что тут произошло! — взволнованно промолвил профессор.

В это время в дверь постучали и чей-то голос попросил разрешения войти.

— Прошу, товарищ комиссар, — пригласил Трофимов.

В каюту вошел комиссар эсминца — молодой моряк Драган.

Командир попросил его сесть и протянул ему полученные из штаба радиограммы.

Комиссар внимательно перечитал их и, возвращая, сказал:

— Я хотел показать вам одну вещь. — Он вытащил из кармана и положил на стол перед командиром черную металлическую пуговицу.

Семен Иванович взял ее и стал разглядывать. На пуговице был вытиснен какой-то рисунок, с тыльной стороны в ушке торчал маленький обрывок сукна. Пуговица, как говорится, была вырвана с мясом.

— Так, так… — протянул командир. — Где вы ее взяли?

— А вы узнали рисунок, Семен Иванович?

— Узнал, узнал! Но откуда она у вас?

— Краснофлотец, отливая воду из «Альбатроса», нашел эту пуговицу на дне лодки. Он ее спрятал в карман и забыл. А потом, вспомнив, хотел передать на «Колумб», но шхуна уже ушла. Заинтересовавшись рисунком, краснофлотец стал расспрашивать товарищей, а тут как раз боцман Лапир посмотрел и узнал пуговицу. Они тотчас же передали ее мне.

Профессор слушал этот разговор, не понимая, в чем дело. Командир передал ему пуговицу:

— Скажите, будьте добры, вам приходилось видеть такие пуговицы?

Профессор развел руками. Он не помнит, но этот рисунок — герб известной агрессивной державы.

— Вот именно. Но могла ли эта пуговица принадлежать кому-нибудь из рыбаков на «Колумбе»?

— Я думаю, пока «Колумба» здесь нет, может быть об этом скажет кто-нибудь из жителей острова, — сказал профессор.

— Вы правы, — промолвил капитан-лейтенант, отодвигая от себя пепельницу. — Придется съездить сейчас на берег и расспросить соколинцев. Мы проверим, проверим… Поехали, товарищи!

В пять часов дня командирская шлюпка подошла к причалу, и Трофимов с Драганом и профессором поднялись в выселок. Они вошли в хату покойного Бойчука, туда же пригласили нескольких соседей.

Капитан-лейтенант показывал каждому найденную на «Альбатросе» пуговицу и спрашивал, не видел ли кто-нибудь такой пуговицы у колумбовцев. Несколько человек ответили отрицательно, но одна из женщин вспомнила, что такую пуговицу нашли в кулаке умершего Тимофия Бойчука, и назвала молодого рыбака, который взял ее себе. Оказалось, что рыбак дома. Его немедленно позвали.

— Скажите, пожалуйста, — спросил его комиссар, — где пуговица, которую вы вынули из руки Тимофия Бойчука?

— У меня ее взяла Зоря Находка.

— Зачем?

— Она увидела пуговицу и очень просила дать ей на память о Тимофие. Я сперва хотел было себе оставить, а потом отдал.

— Это она? — спросил капитан-лейтенант, показывая пуговицу.

— Она, — уверенно ответил рыбак.

— Значит, на «Альбатросе» ее оставила Зоря, — задумчиво произнес Ананьев.

Рыбак взял пуговицу и стал внимательно разглядывать ее, очевидно заинтересовавшись ушком. Брови у него то поднимались, то опускались — он был чем-то удивлен.

— Та самая пуговица? — повторил свой вопрос командир эсминца, наблюдая за лицом рыбака.

— Та самая, только она уже была пришита.

— То есть?..

— Я хорошо помню, что тогда на пуговице сукна не было.

— Не было?

Глаза всех устремились на молодого рыбака.

— Тогда ушко было чистое, я хорошо помню.

Все молчали. Трофимов взял у рыбака пуговицу и принялся внимательно разглядывать ушко.

— Эту пуговицу пришивали крепко, — наконец задумчиво произнес он.

Дальнейшие расспросы ничего не дали. Командир хмурился — он не мог разгадать эту тайну.

— Пора на корабль! — обратился Трофимов к комиссару.

Все, кто был в доме, пошли за ними во двор. В воздухе раздавалось металлическое жужжанье — с моря шел гидросамолет. Он снизился, сделал над бухтой круг и пошел на посадку. Сев посредине бухты, самолет двинулся по воде к выселку и остановился метрах в ста от причала. На борту самолета алела надпись «Разведчик рыбы».

В самолете хлопотали два человека. Закрепив машину на якоре, они поплыли к берегу на резиновой надувной лодке. Она напоминала не то испорченный мяч, не то калошу, не то пробковый спасательный круг. Рыбаки с удивлением смотрели на лодку, но когда она пристала к причалу, удивились и военные моряки. Из лодки вышел человек в кожаном шлеме. Безусловно, это был летчик, но вместо левой ноги у него была деревяшка.

Глава VIII. ИСКАТЕЛИ РЫБЫ.

Это случилось за несколько лет до того, как произошли описываемые нами события. Весенней ночью, когда в глубокой бездне безоблачного неба ярко замерцали звезды, из ангаров бесшумно выкатились самолеты. Нежные вздохи ветра доносили с аэродрома пряный запах черемухи, аромат сирени и каких-то еще неведомых цветов. И вот на небе появились движущиеся звезды. Они мерцали то красным, то белым, то зеленым светом и так быстро передвигались по прямой, что смутили бы всякого астронома. Но на аэродроме не удивлялись. Там знали: это светили бортовыми и хвостовыми огнями самолеты, вылетавшие в ночной тренировочный полет.

Боевые корабли взлетали в глубокой тьме. Они отправлялись на учебное бомбометание. Ориентируясь по приборам, летчики должны были найти полигон, разглядеть мишени и сбросить на них запас бомб.

Вот корабли уже в воздухе, вот они скрылись во тьме. С аэродрома еще видны огни, но проходят минуты, и глаз аэродромного наблюдателя уже потерял их след. Пилоты взяли курс на полигон. Летчик-наблюдатель нажимает рычаг, стальные гостинцы падают прямо в цель и освещают землю огненными вспышками.

Сброшены все бомбы. Осталась последняя. И вдруг прогремел взрыв. Под одной из машин разорвалась бомба. Воздушный корабль содрогнулся от страшного удара. Летчики с других машин мысленно прощались с боевыми товарищами.

В ту же ночь поврежденный самолет спустился на своем аэродроме. Осколками бомбы у него были пробиты фюзеляж, крылья, оба руля, но рулевые приспособления остались целы, и это дало возможность пилоту удержать самолет в воздухе. Экипаж был спасен. Получил ранение только пилот. Его вынесли из кабины окровавленного, с перебитыми ногами и тяжелым ранением головы.

Летчика звали Петр Петрович Бариль. За исключительную выдержку его наградили орденом Красной Звезды.

В своей бригаде Бариль считался лучшим пилотом.

После взрыва летчик долго лежал в госпитале, а когда вышел оттуда, у его товарищей и командиров болезненно сжалось сердце: вместо левой ноги из-под штанины выглядывала круглая деревяшка.

Петр Петрович Бариль был уволен с военной службы на пенсию по инвалидности. Ему еще довелось съездить в столицу, где он получил благодарность и орден. Но Бариль не представлял себе жизни вне авиации и уверял своих знакомых, что еще будет летать.

В конце концов Бариль добился своего. Пройдя множество комиссий, он получил разрешение летать на легких, не пассажирских самолетах.

В конце лета лузановская база Рыбтреста приобрела самолет для разведки рыбы в открытом море. Опыт рыболовецкой авиации доказал, что с самолетов можно легко обнаружить большие косяки рыбы и стаи дельфинов. Самолеты быстро находят их в море и немедленно вызывают на место рыбаков и зверобоев.

В тот день, когда в бухте Лебединого острова водолазы обыскивали дно, в Лузанах летчик Бариль принял самолет Рыбтреста «Разведчик рыбы» и вылетел в первую разведку. Вместе с ним летел штурман-наблюдатель Петимко.

Летчиков пришли провожать почти все сотрудники конторы Рыбтреста и половина рыбаков, находившихся в то время в Лузанах. Руководитель конторы перед стартом произнес речь и пожелал успеха воздушным разведчикам рыбы. Маленький гидроплан, подняв шум, пробежал почти километр по воде и поднялся в воздух. Бариль мысленно похвалил механика: бензиновые баки полны до краев, точно пилот собирался устанавливать рекорд на дальность.

Очутившись над морем, Бариль почувствовал удовлетворение: машина была очень устойчива, легка и послушна.

Хорошая, солнечная погода давала возможность осмотреть широкое водное пространство. Пилот и штурман видели вдали несколько пароходов, ближе к Лузанам — большое число рыбачьих шаланд, а между портом и Лебединым островом — маленькое моторное судно. Это был «Колумб», но летчик и штурман не обратили на него внимания.

Вылетев далеко в море, они миновали мели, и тут штурман заметил, что в одном месте над водою кружат огромные стаи чаек. Петимко толкнул Бариля и закричал в переговорную трубку, чтобы тот пролетел над чайками. Пилот повернул туда. Штурман зорко всматривался. Он не ошибся: внизу шло огромное количество хамсы. На нее-то и охотились чайки.

Согласно инструкциям, летчики, обнаружив рыбу в этом районе, должны были лететь не в Лузаны, а на Лебединый и дать знать о находке тамошним рыбакам. Бариль повернул к острову. Штурман нагнулся над блокнотом, защищая его от струи встречного воздуха, способной выдрать и развеять все листки, и записал местонахождение хамсы. В этот момент Бариль толкнул рукою Петимка и показал ему вниз, на море. Наблюдатель посмотрел. Он думал, что пилот заметил какое-то судно или косяк рыбы, но сам ничего не увидел. В одном месте в воде мелькнуло какое-то темное пятно, но оно не привлекло его внимания. Бариль еще несколько раз оглядывался на штурмана и показывал ему вниз, но тот так и не понял, в чем дело.

Пилот потерял из поля зрения заинтересовавший его предмет. Вскоре показалась бухта Лебединого острова, и «Разведчик рыбы» пошел на посадку.

Бариль посадил самолет в самом центре бухты. Ничто не мешало ему маневрировать. С интересом посмотрев на эсминец, пилот повел машину к берегу. Пока он бросал якорь, Петимко успел с помощью автомобильного насоса надуть резиновую лодку, и через несколько минут они поплыли к берегу. На причале их ждала толпа рыбаков с двумя военными моряками в центре. Пилот выскочил на причал и, постукивая деревяшкой, быстро подошел к рыбакам. Он откозырял и представился:

— Старший лейтенант Бариль, временно на гражданской службе в должности искателя рыбы. Командую вон той машиной, — он показал на свой самолет. — А это мой экипаж — Михаил Степанович Петимко, — рекомендовал он штурмана.

Тот, закрепив лодку, улыбаясь, подходил к толпе.

— Можете выезжать на лов, — обратился пилот к рыбакам и, показывая на Петимка, прибавил: — Он вам расскажет, где и что.

Штурмана на Лебедином знали — он работал два года назад на одном из судов лузанской конторы Рыбтреста, а потом уехал на Каспийское море учиться.

Рыбаки немедленно стали готовиться к выходу в море. Погода обещала продержаться еще несколько дней, и надо было ее использовать. Шаландам предстояло выйти в море утром, с береговым бризом, и в Соколином закипела работа, началась беготня. Готовили продовольствие, чинили паруса и просмоленные плащи.

Моряки и профессор подошли к Барилю. Трофимов хотел воспользоваться самолетом и переслать в Лузаны письмо начальнику местной группы береговой обороны, а профессор попросил взять его с собою. Он надеялся ускорить выезд следователя на остров.

— Письмо можно, — ответил Бариль, — писем возьмем сколько угодно, а вот человека — нет, не могу, дорогой. У нас машина двухместная, куда ж я вас посажу?

Трофимов тоже отговаривал профессора от полета, заверяя, что завтра на Лебедином будут все, кому следует быть.

— Для этого достаточно оснований, — говорил он.

Ананьеву пришлось согласиться.

— Ну, будьте здоровы, — попрощался с пилотом и штурманом Трофимов. — Через пятнадцать минут со шлюпкой перешлю вам пакет.

— А вы в море ничего не замечали? — спросил комиссар, пожимая на прощанье руку Барилю.

— Ничего, кроме подводной лодки.

— Подводной лодки? — спросил, оборачиваясь, Трофимов, который сделал уже шаг в сторону причала.

— Да, видели подводную лодку. Я показывал штурману.

— Я не видел подводной лодки, — возразил Петимко.

— Как не видел? Я ж тебе показывал! А ты еще головой мне кивнул.

— Это когда ты вниз показывал? Тут, недалеко от острова?

— Ну да.

— Так я ничего не видел!

— Ну и наблюдатель из тебя! — возмутился Бариль. — Хамсу видел, а тут… слона и не приметил. Да? Помнишь темное пятно под водой?

Штурман ничего не ответил и только развел руками.

— А почему вы решили, что это подводная лодка? — спросил Трофимов.

— Будьте уверены, я ее хоть на двадцать метров под водой узнаю. Я в военной авиации служил и на гидропланах не впервые летаю.

Возвращаясь на корабль, командир сказал комиссару:

— Мне казалось, что после наших маневров весь подводный флот находится на учебном сборе в юго-западном заливе.

— Надо тотчас же запросить штаб, — ответил комиссар.

— Да, да! — согласился командир.

Их шлюпка стояла уже у борта эсминца.

Глава IX. НАПАДЕНИЕ.

Но вернемся к нашим юным героям, исчезнувшим так внезапно и таинственно.

Андрий Камбала не ошибся, подумав, что «Альбатрос», отойдя на небольшое расстояние от шхуны, остановился или даже повернул обратно. На самом деле так и было. Когда Зоря нарушила свое молчание и сообщила о гибели Тимофия Бойчука и нового инспектора, Марко и Люда решили было немедленно вернуться на шхуну и рассказать печальную новость старшим товарищам. Люда уже повернула каюк, но Марко передумал и предложил все же сперва отвезти рыбу:

— Мы быстренько съездим на эсминец и тотчас же вернемся назад, а кстати уж оповестим о происшедших событиях и моряков.

Люда согласилась, и они поплыли дальше.

Шхуна почти сразу же исчезла в тумане. Ни берега, ни эсминца не было видно. Марко хотел грести быстрее, но из этого ничего не выходило. Его внимание отвлекал рассказ Зори. Люда хоть и не сводила глаз с компаса, чтобы не заблудиться в тумане, но слушала тоже, не пропуская ни одного слова, и часто перебивала Зорю вопросами. Та кратко рассказала, как исчезли утонувшие и как были найдены их тела, а потом вытащила из кармана своей курточки черную металлическую пуговицу и показала ее друзьям:

— Эту пуговицу нашли у дяди Тимоши. Он крепко держал ее, зажав в кулак. Насилу вынули.

Марко перестал грести и взял у девочки пуговицу. Таких пуговиц он никогда не видал.

— У нас говорили, — продолжала Зоря, — что дядя Тимоша, когда попал в воду, хотел, верно, сбросить одежду, но успел только пуговицу оторвать. Но я не помню, чтобы у него была такая пуговица. Я потом нарочно пересмотрела все платье, в котором его нашли, но там все пуговицы были на месте, ни одна не оторвана.

— Ну? — вопросительно посмотрел на нее Марко. — Откуда же эта пуговица?

— Я думаю, — ответила Зоря, — что дядя Тимофий оторвал ее у того, кто его утопил.

Каюк стоял на месте. Марко не греб, а Люда не следила за рулем. Оба смотрели на Находку и взвешивали ее слова.

Так прошла минута. Но вдруг легкий плеск воды заставил Зорю обернуться. Она увидела совсем близко от себя лодку с двумя людьми. Лодка выплыла из тумана и незаметно приблизилась к «Альбатросу». Девочка присматривалась, стараясь узнать, кто это плывет, но не могла ничего понять. Ее удивляла странная форма лодки. Ей никогда не приходилось видеть надувных клиперботов, а это как раз был большой клипербот.

Марко и Люда тоже заметили лодку и ждали, пока она подплывет. Одежда людей в лодке напоминала военную форму.

— Может, это с «Буревестника»? — тихо спросила Люда.

— Не иначе, — ответил юнга и крикнул: — Привет, товарищи!

Надувная лодка стала рядом с каюком. Один из незнакомцев, здороваясь, поднял руку. Другой, сидевший спиной, теперь обернулся. У него были усы и длинная борода. Марку это лицо казалось знакомым, но он не мог припомнить, у кого из экипажа «Буревестника» были такие усы и борода. Бороду на эсминце носил вообще только один человек: интендант, младший командир из сверхсрочников, который заведовал на корабле питанием. Но это наверняка был не он.

— А мы к вам на корабль, — сказал юнга.

— Да? — улыбнулся бородатый.

Голос его тоже был знаком Марку.

Юноша обернулся к Люде и Находке, чтобы определить по выражению лиц, знают ли девушки бородатого. Люда смотрела на Зорю. А та точно окаменела, уставившись на незнакомца испуганными глазами. И вдруг Марко вспомнил: человек с бородой — это Анч, фотограф-диверсант, шпион, убийца. Юноша больше не оглядывался, он был уверен, что не ошибся. И Люда тоже узнала Анча. Марко догадался об этом, заметив, как вздрогнули ее ресницы. Юнга стиснул руками весла. Надо немедленно отплыть, бежать, если на них нападут — поднять крик, чтобы услышали на шхуне и на эсминце… Его мысли оборвались. Он почувствовал тупую, оглушающую боль в голове, в глазах потемнело, в ушах сильно зазвенело. Марко все же обернулся, ухватился за пуговицу на кителе Анча и с молниеносной быстротой рванул ее, но почувствовал новый удар и потерял сознание.

Люда успела заметить, как бородатый мгновенно вскочил на ноги, точно его подкинула пружина, и, размахнувшись, чем-то сильно ударил Марка по голове. Больше она ничего не видела — товарищ бородатого ловко набросил ей на голову мешок и повалил ее на дно «Альбатроса». Свидетельницей всего происходящего оставалась Находка, которая в тот же миг бросилась в воду с криком: «Спасите!».

Ей посчастливилось больше, чем ее товарищам, но не надолго. Она прыгнула в воду, но Анч поймал девочку за ногу и потянул к себе. Она рвалась вперед, отбиваясь свободной ногой. Диверсант крепко держал ее, а потом схватил за другую ногу и наконец втащил ее в лодку. Ловким приемом он скрутил своей пленнице руки. Она успела еще раз крикнуть, но ей тотчас же заткнули рот какой-то тряпкой. Глаза ей не завязали, и она видела, что делали с Марком и Людой. Сначала она думала, что их будут топить. Анч говорил со своим подручным на каком-то иностранном языке: очевидно, они советовались, что им делать с «Альбатросом». Подручный шпиона вытащил ведерко и стал заливать каюк.

В это время из тумана донесся голос: со шхуны кричал Андрий Камбала. Зоря поняла, что ее там услышали и встревожились. Вскоре крик повторился. Обеспокоенные налетчики оставили «Альбатрос». Девочка увидела, что они не собираются никого топить, а, наоборот, хотят всех троих забрать с собою. Налетчики ловко подвязали пленникам под мышки пробковые спасательные пояса и, сбросив всех троих в воду, привязали их тросами к своему боту. У всех пленников были перевязаны руки и ноги. Мешка с головы Люды не снимали — очевидно, Анч считал девушку особенно опасной.

Надувная лодка со связанными пленниками на буксире спешила. Полузатопленный «Альбатрос» исчез в тумане. Зоря слышала еще несколько выкриков, потом донеслось гуденье сирены, но никто не приплыл навстречу. Она понимала, что там, в тумане, их ищут, ома напряглась, пытаясь выбросить кляп изо рта и закричать. Но тщетно. Во рту было противно, в горле давила слюна, девочку охватывало отчаяние. Немного повернув голову, она видела Марка и Люду, которые плыли на буксирных тросиках, как поплавки. Голова юнги свисала. Он не подавал никаких признаков жизни.

Тяжелее всего было Люде. Она ничего не видела, но чувствовала, как ее, связанную по рукам и ногам, бросили в воду и теперь волокли, словно какой-то груз. Сквозь мешок свет почти не проходил, девушка была совершенно беспомощна. «Они утопят нас, как котят», — думала она, задыхаясь в мешке. Сколько еще продлится это страшное путешествие?

А путешествие длилось полчаса. Пока оно закончилось, произошло еще одно приключение. В холодной воде Марко в конце концов пришел в себя: он полураскрыл глаза и, не сообразив, что с ним делается, проплыл еще некоторое расстояние. Опомнившись окончательно, он хотел рвануться вперед, но почувствовал, что руки и ноги крепко связаны.

На лодке очень скоро заметили, что Марко поднял голову, и, немедленно притянув его к себе, принялись завязывать глаза и затыкать рот. Юноша мотал головой, и ему удалось поймать зубами руку Анча. Диверсант остервенело стукнул его кулаком по голове, но на этот раз юнга сохранил сознание.

Анч подтянул Находку и ей тоже завязал глаза.

Минут через пять пленники почувствовали, что лодка остановилась, должно быть причалив к берегу или к какому-нибудь судну. Слышен был негромкий разговор. Говорили на иностранном языке, который из троих пленников понимала только Люда.

— Сколько вы их приволокли? — удивленно спрашивал кто-то, очевидно имея в виду пленных.

— Богатый улов, но мы их скоро… — ответил другой. Кажется, это был Анч.

— Внутрь?

— Да, забирайте. Надо быстрее сниматься отсюда!

— Есть опасность?

— Одна глупышка наделала шума. В бухте военное судно, возможно их уже ищут.

Сильные руки вытащили пленников из воды. По движению людей и по звуку их шагов Марко догадался, что находится на палубе какого-то судна. Затем их, не ослабляя повязок, понесли куда-то вниз. Должно быть, вход был узок, неудобен для того, чтобы проносить такую ношу. Марка несколько раз ударили о дверь, стену, может быть о поручни трапа. Юнга пытался сосчитать ступеньки, но из-за толчков сбился.

Наконец их бросили на какой-то настил. С головы Люды сняли мешок, но в помещении было совсем темно, и она все равно не могла ничего разглядеть.

Когда человек, снявший мешок, выходил из помещения, она заметила, что за дверью горит электрический свет. Но дверь сразу же закрылась, и стало как будто еще темнее. Почти одновременно все трое почувствовали какое-то дрожание: вероятно, судно, на котором они очутились, двинулось. Марко приложил ухо к палубе, стараясь уловить стук паровика или гул дизеля, но этих звуков, характерных для пароходов и теплоходов, он не услышал.

Лежать было очень больно и неудобно, но Марко думал, что это долго не продлится. Захватили их несомненно не для того, чтобы покатать. Если Анч испугался, что его узнали и выдадут, то, должно быть, их скоро уничтожат. Непонятно только, почему этого не сделали до сих пор. Ведь утопили же они захваченных таким же образом инспектора и Тимофия Бойчука. Во всяком случае, в бухте происходит что-то очень серьезное. Но откуда же это судно, на котором они теперь находятся? Какое новое адское дело затеял здесь Анч? Какие страшные новые преступления он замыслил? Юноша терялся среди множества догадок: то он допускал мысль, что на острове спрятаны какие-то сокровища или важные документы, то думал, что на острове хотят создать тайную базу или, может быть, здесь есть люди, которых они хотят уничтожить… Но постепенно Марко пришел к выводу: все события последнего времени связаны с торианитовыми разработками. Все началось с открытия торианита профессором Ананьевым. Но не могут же враги выкрасть отсюда весь торианитовый песок! Чтобы погрузить его в одну ночь на суда, понадобился бы чуть ли не весь флот мира… К тому же холм надо еще раскопать… Потом Марко подумал о том, что шпионы, верно, попробуют использовать их как заложников и потом обменяют на кого-нибудь. А что, если их заставят помогать преступникам? Марко твердо решил: лучше умереть, чем выполнять приказания захватчиков. Надо показать им мужество и твердость советского рыбака и советского моряка.

Теперь он уже не боялся за себя, его пугала только судьба девушек. Неужели им придется погибнуть в застенках этого неизвестного судна или быть потопленными в море!

Послышался звон ключа. Кто-то открывал дверь. К ним вошли. Щелкнул выключатель, и Люда зажмурилась от сильного света. Марко и Зоря сквозь повязки тоже почувствовали свет.

Глава X. ВРАГ ПОД ШАПКОЙ-НЕВИДИМКОЙ.

Шел второй месяц первой мировой империалистической войны. На западе и востоке европейского материка не утихала артиллерийская канонада, в атаку шли полки и дивизии, немецкие полчища затопили Бельгию, разгорались бои в Восточной Пруссии, Польше и Галиции. На море война ощущалась мало. Запрятавшись в свои порты-норы, немецкие корабли почти не рисковали оттуда показываться, боясь встречи с сильным английским флотом. Корабли английского флота блокировали берега Германии, никого не пуская ни в порты, ни из портов, и охраняли прибрежные города Англии от налетов вражеских крейсеров.

22 сентября 1914 года в Северном море, недалеко от входа в Дуврский пролив, кильватерным строем, выдерживая интервал приблизительно в две мили, шли один за другим три английских крейсера: «Абукир», «Хог» и «Кресси». Они несли дозорную службу в Английском канале.

Вахтенные зорко всматривались в морскую гладь, но вокруг все было спокойно. Ни одного подозрительного дымка на горизонте. Чуткие антенны не перехватывали ни одного обрывка вражеского радиошифра. Вдали чернел плавучий маяк Маас, и свежий ветер курчавил на волнах маленькие барашки. Внезапно громыхнул взрыв, и вахтенные на «Хоге» увидели, как над «Абукиром» поднялся столб черного дыма, и на корабль обрушился гигантский фонтан воды. Крейсер осел кормой глубоко в воду, одновременно подняв форштевень вверх.

На «Хоге» и «Кресси» зазвучали сигналы тревоги. Оба крейсера дали полный ход, но было поздно. В несколько минут «Абукир» пошел ко дну. Крейсеры застопорили машины и спустили шлюпки, чтобы спасти тех, кому удалось остаться на поверхности моря. В этот момент загремел новый взрыв. На этот раз блеснуло пламя, поднялся дым и столб воды над крейсером «Хог», и он так же быстро погрузился в воду, как и предыдущий. На поверхности моря остался одинокий крейсер «Кресси» и несколько сот людей на волнах. Командир крейсера и его команда лихорадочно искали врага, но враг был, казалось, под шапкой-невидимкой, его нигде не было видно. Загремел новый взрыв, и погиб последний английский крейсер.

На протяжении часа английский флот потерял три корабля и свыше тысячи моряков. Их потопила немецкая подводная лодка «У-9»[6].

Эта лодка встретила английские корабли случайно. Она направлялась в Дуврский пролив, чтобы войти в западную часть Английского канала, где ей надо было сорвать коммуникации между Великобританией и Францией. Воспользовавшись выгодной обстановкой, лодка потопила все три крейсера торпедами. После первых двух выстрелов она скрылась глубоко под воду, перезарядила торпедные аппараты, снова всплыла и дала третий, последний выстрел.

Это был исключительный успех немецких подводников. В дальнейшем таких случаев не представлялось — надводные военные корабли проявляли большую осторожность и научились защищаться от подводных лодок. Впрочем, история морской войны знала еще множество успехов подводного флота. Всего во время империалистической войны 1914–1918 годов подводные лодки потопили более двухсот боевых кораблей. Против них было выставлено пятьсот эсминцев, пятьсот самолетов и до пяти тысяч мелких, так называемых противоподводных, судов, которые сбросили в море несколько сот тысяч специальных мин.

Особенно много бед натворили подводные лодки, потопляя коммерческие суда и разбрасывая мины в самых неожиданных местах. На таких минах подорвались английский крейсер «Хемпшир» и линкор «Рэссель».

После первой империалистической войны государства Антанты захватили германский флот и намеревались разделить его между собою. Но немцы в одну. ночь потопили все свои суда, находившиеся на севере Шотландии, у Скапа-Флоу, главной базы английских морских сил; около ста двадцати подводных лодок оставили себе государства Антанты. По Версальскому договору Германия наряду с многочисленными другими обязательствами не должна была также строить большие военные корабли и подводные лодки. Через двадцать лет, как известно, не осталось в силе ни одного пункта этого договора.

Теперь подводными лодками вооружены флоты всех государств. Появились настоящие морские гиганты, к которым даже не подходит название «лодка». Это целые подводные крейсеры с экипажем от ста до ста пятидесяти человек. Их вооружение — десять — двенадцать торпедных аппаратов, три — четыре пушки. Большая подводная лодка может захватить запас горючего, позволяющий ей обойти вокруг земного шара.

Слабой стороной подводных лодок остается меньшая сравнительно с надводными кораблями скорость хода на поверхности и совсем небольшая скорость под водой. Проходя по четыре — пять километров в час, лодка может не подниматься на поверхность три — четыре дня. Но со скоростью в двадцать километров она может идти под водой максимум два часа. Кроме того, подводная лодка очень чувствительна. Достаточно одного попадания снаряда или бомбы или даже просто удара о киль подводного судна — и лодка гибнет. Впрочем, все эти недостатки вполне компенсируются тем, что она невидима.

Читатель, вероятно, уже понял, куда попали наши герои. С диверсионными и шпионскими целями у советских берегов появилась иностранная подводная лодка. Марко догадался о своем местопребывании вскоре после того, как пленников развязали и развели по разным помещениям, должно быть для того, чтобы они не переговаривались.

В подводном корабле было не слишком просторно. Казалось, строитель его старался не оставить ни одного лишнего кубического сантиметра. Все было точно рассчитано на команду судна. Марка провели по узкому коридору, открыли еще одну дверь, и он заметил, что в смежном помещении светит уже не электричество: откуда-то сверху сквозь иллюминатор проникал желто-зеленый свет. Это был солнечный луч, профильтрованный сквозь толстый слой воды. Знай Марко хоть немного устройство подводной лодки, он догадался бы, что она идет под перископом. Лодка шла на глубине пяти — шести метров.

Марко находился у входа в командирскую рубку. Рядом с ним стоял моряк, сопровождавший юношу с тех пор, как его развязали. Моряк сказал ему несколько слов, но юнга ничего не понял. Из иностранных языков он только немного знал английский. Английский язык наиболее распространен среди моряков всего мира, и потому юноша решил обратиться на этом языке к своему конвоиру. Подобрав несколько слов, он спросил:

— Куда идет этот корабль?

Конвоир посмотрел на него и ничего не ответил.

— Кому принадлежит подводная лодка?

Конвоир молчал. По его взгляду нельзя было определить, понял ли он Марка.

— Который час? — снова спросил пленный.

Моряк поднял руку и показал часы. Стрелки показывали шесть часов тридцать минут. Ясно, моряк понимал английский язык, но говорить не хотел. Юнга присмотрелся к одежде конвоира: это была военная форма, но какого государства? Команда подводной лодки могла состоять только из военных моряков. То, что они не скрывали формы, было только к худшему. Безусловно, они не выпустят его: ведь даже не зная, чья это форма, он все равно запомнит ее и расскажет, если освободится. Он должен присматриваться ко всему на этом корабле, прислушиваться к каждому слову, хотя и не понимает языка. Он должен даже запомнить два — три слова — это поможет потом определить национальность пиратов. Ведь возможно, что он все-таки спасется из этого ада.

Юнга присматривался ко всему окружающему, ища надписей, букв или каких-нибудь других примет. Он не нашел ничего, кроме знаков умножения, минусов и звездочек, количество и расположение которых он старался запомнить. Но назначение их осталось для него тайной.

Впрочем, даже если бы Марко разбирался во всех военных формах на свете, он все равно удивился бы, увидев форму своего конвоира. Она напоминала форму многих флотов, но ни одному из них не принадлежала. Командование подводной лодки, появившейся в мирное время с вражескими целями в чужих водах, прибегло на всякий случай к различным способам маскировки. Одним из них была замена всех надписей и обозначений на стенах, дверях и машинах всевозможными иксами, тире и звездочками. Все было сделано для того, чтобы не раскрыть в случае провала своей государственной принадлежности. Только Анч случайно надел китель с форменными пуговицами. При самой тщательной маскировке из поля зрения конспираторов выпадают какие-нибудь мелочи, которые позднее могут пригодиться внимательному разведчику.

Марко стоял, прислонившись к стене. Он чувствовал утомление и слабость после побоев и неподвижного лежания в неудобной позе. Руки у него были в красных полосах и ссадинах. Такие же следы были и на ногах. Конвоир, стоявший рядом с ним, потянул за планку, прикрепленную к стене, и оттуда отошел на пружине приставной стульчик, похожий на те, что бывают в коридорах мягких вагонов, только не деревянный, а из тонкого алюминиевого листа.

Конвоир показал юноше на стул. Марко сел. Ему показалось, что на лице моряка промелькнуло выражение сочувствия.

По коридору прошел Анч. Он был без бороды, и юнга теперь сразу узнал его. Анч скользнул взглядом по лицу юнги и, казалось, не заметив его, прошел в командирскую рубку.

Подводный корабль шел куда-то не останавливаясь. «Верно, в открытое море, чтобы там спрятаться на день», — подумал Марко. Он уже не волновался: его клонило ко сну. Юнга мало спал ночью, устал от боли и волнений. Он снова попросил конвоира сказать, который час. Тот молча показал ему часы. Они находились в коридоре уже сорок пять минут. Кроме Анча, за это время туда никто не заходил.

В лодке царила тишина, если не считать шума электромоторов да какого-то постукивания за стеной. Где были Люда и Зоря, Марко не знал.

Конвоир тоже, должно быть, устал стоять — он опустил себе такой же стульчик, как и Марку, и сел, недвижимый и равнодушный. Только иногда Марку казалось, что взгляд конвоира задерживается на нем. Матрос как будто к чему-то присматривался, и в глазах его проскальзывал интерес.

Дверь командирской рубки открылась. Оттуда высунулась голова Анча.

— Марко Завирюха, войдите! — приказал шпион.

Конвоир, вскочив, замер у стены. Юнга встал и прошел в дверь. Анч пропустил его вперед.

Марко очутился перед командиром подводной лодки.

Глава XI. ДОПРОС.

Помещение командира делилось на две части: спальню и кабинет. В спальне стояли пружинная койка, умывальник, тумбочка и небольшой гардероб. Все это отделялось от кабинета портьерой из плотного темно-синего бархата. Кабинет был маленький, в нем могли одновременно поместиться самое большее шесть человек, да и то сесть им всем было бы негде. Небольшой письменный стол служил одновременно сейфом и комодом. Верхняя доска его была огорожена сантиметровым барьерчиком. Это была мера предосторожности на случай качки. Вещи на столе имели по этой же причине специальные углубления и держатели.

Кроме командирского кресла, в каюте стояли еще два стула и коротенькая софа.

Каюта освещалась дневным светом через иллюминатор в двери, ведущей в соседнее помещение — командирскую рубку.

В кресле за столом Марко увидел лысого человека с синеватым цветом лица и рыжими бровями. Юноша догадался, что это командир лодки. Он был уже не молод, но крепок, жилист. Взгляд его бесцветных глаз напоминал взгляд удава, тот самый парализующий взгляд, который пригвождает к месту маленьких зверьков и птичек.

Командир несколько мгновений смотрел на Марка, но, видимо не добившись желаемого эффекта, повернулся к Анчу и что-то сказал. Шпион не особенно уважительно — очевидно, он не был подчиненным командира — выслушал его и перевел Марку:

— Командир корабля просит вас сесть и отвечать на его вопросы.

«Рыжая гадюка», как мысленно прозвал юнга человека за столом, легким движением руки показал на стул напротив. Марко сел на указанное место, а шпион расположился сбоку на софе, немного позади юноши.

Пираты перекинулись между собою несколькими словами, не спуская глаз с пленного. Тот старался быть спокойным и с деланным равнодушием разглядывал свои колени.

Анч положил руку на плечо Марку и сказал:

— Вы понимаете, что попали вместе с вашими спутницами в не совсем обычную обстановку. Вам также понятно, что о вашем пребывании здесь никто из ваших друзей не знает. Возможно, вы думаете, что вам угрожает опасность. Но те, к кому вы попали, вовсе не собираются причинять вам зло.

— Где Люда Ананьева и Зоря Находка? — спросил Марко.

— Какой заботливый кавалер! — усмехнулся Анч. — Они обе здесь, на корабле, в полной безопасности.

— Почему их не привели сюда? Они могут быть здесь при нашем разговоре.

— Видите ли, здесь тесновато. Если бы помещение было просторнее, мы бы это безусловно сделали. Но позвольте закончить замечания, которые я хотел бы высказать раньше, чем мы перейдем к основной теме нашей беседы. Прежде всего, не требуйте никаких объяснений — вам их не дадут. Отвечайте без возражений на все вопросы ясно и понятно. В награду вы получите через некоторое время возможность вернуться на свой остров, правда обязавшись молчать обо всем, что вы здесь увидите, услышите и скажете сами.

— А если я не буду отвечать?

— Это не в ваших интересах. Молчание обойдется вам слишком дорого.

Юнга посмотрел на командира. Тот не понимал их, но несомненно знал, о чем говорил Анч. В змеиных глазках пирата проглядывали ожидание и интерес.

— Ну, а теперь перейдем к тому, для чего вас сюда позвали, — сказал Анч. — Помните: я только переводчик между вами и командиром.

Анч снова обратился к командиру. Тот кивнул головой и что-то спросил, обращаясь к Марку.

— Командир интересуется, почему вы сегодня утром очутились в бухте и куда плыли.

Марко помолчал, с ненавистью посмотрел на обоих допрашивающих и тихо, но решительно заявил:

— Я отвечать не хочу. Я требую, чтобы меня и моих друзей немедленно высадили на берег.

— Я так и знал! — насмешливо скривил губы Анч. — Смотрите, товарищ герой! Высадить вас на берег мы не можем — мы в открытом море, — а вот пустить вас отсюда вплавь всегда сумеем. Что же касается ваших подруг, то вы ведь не знаете, согласны ли они оставить наш корабль.

Марко сидел молча на своем стуле.

Анч снова что-то сказал командиру. Тот нахмурился, сильно стукнул ладонью по столу и закричал на юношу. Марко догадался, что непонятные крики — это ругательства и угрозы по его адресу. Командир кричал с минуту. Наконец он затих.

Анч вышел из каюты и оставил командира наедине с юнгой.

Марко с равнодушным видом рассматривал стену. Командир молча следил за ним.

Вскоре Анч вернулся с матросом. Тот подошел к юнге и взял его за руку, но Марко вырвался и вскочил, готовясь к обороне. Он не знал, что с ним хотят делать, но решил защищаться изо всех сил. «Скорее застрелят», — подумал он. Защищаться он мог только кулаками — под руками не было ни одного тяжелого предмета. Поднимаясь, Марко толкнул ногой стул, надеясь воспользоваться им как оружием. Но стул был прикреплен к полу.

Матрос бросился на Марка и стал бить его по лицу. Юнга прикрылся руками и, нагнувшись, изо всей силы ударил нападавшего в живот. Матрос откинулся и с перекошенным от боли лицом упал в кресло. Рыжий командир сорвался с места, выхватил револьвер и прицелился в пленного. Но стрелять не пришлось: Анч вынул руку из кармана и, размахнувшись, ударил Марка по голове кастетом.

У юноши потемнело в глазах, темноту прорезали огни радуги, и он опустился на пол. По его щеке потекла струйка крови…

Марко очнулся в кресле. Все тело болело, кости ныли.

Шпион и командир ждали, когда пленный откроет глаза.

— Я вам говорил, — тем же холодным тоном продолжал Анч, — вы не послушались и получили первое предупреждение. Кажется, вы уже успокоились? Итак, продолжим нашу беседу. Имейте в виду: этот удар — легчайшее наказание. Так вот, скажите: откуда и куда вы плыли на каюке?

Марко молчал. Он размышлял о том, что все равно враги ничего не узнают у него, сколько бы его ни били. Но его охватывал ужас при мысли о Люде и Зоре. Ведь им предстояло такое же истязание. Юнга посмотрел в змеиные глазки командира, и у него похолодело в груди. Нет, молчать нельзя!

— Ну? — вопросительно промолвил Анч и медленно потянул левую руку из кармана.

— Я плыл со шхуны «Колумб» на эсминец «Буревестник». Вчера мы прибыли в бухту с грузом скумбрии. Шкипер поручил нам доставить на корабль мешок свежей рыбы, мы…

— Стоп! Стоп!.. Откуда же взялась шхуна «Колумб»? Она же потонула от взрыва!

— Нет, — почти прокричал Марко, — она не погибла, она плавает, как всегда!

— Ага… — протянул Анч. — Хорошо! Скажите, что здесь делает «Буревестник»?

— Этого я не знаю. Мы были в море, когда он пришел.

— Та-ак! Похоже, что вы говорите правду. Есть ли здесь еще военные корабли?

— Кажется, нет. Я не знаю.

— Допустим. Расскажите, что делает на острове профессор Ананьев.

— Он искал торианит, но теперь, кажется, отказался. Говорят, торианита там очень мало.

— Так вам кажется? Лучше было бы, если бы вы знали наверняка… Расскажите: кто из посторонних находится сейчас на острове? Какая здесь охрана? Где расположены сторожевые посты?

— Сюда должны прибыть около двухсот красноармейцев.

— Ну вот, а вы говорите: кажется, от розысков торианита отказываются… Ну, и где же они разместятся?

— На маяке, в селении; меньшая часть — около Торианитового холма. Они устроят шесть или семь наблюдательных пунктов. Я точно не знаю, но так мне рассказывали рыбаки.

— Что вы знаете об исчезновении рыбаков из Соколиного выселка?

— Они утонули в бухте по собственной неосторожности. Больше ничего не знаю.

Анч переводил ответы командиру подводной лодки, а тот что-то отмечал в своем блокноте. Потом командир сказал Анчу несколько слов. Он, очевидно, интересовался еще какими-то сведениями.

— Скажите, кто теперь командир «Буревестника»? Тот же, что и раньше, Семен Иванович Трофимов?

— Да, только к нему назначен новый помощник.

— Еще какие перемены произошли в составе экипажа за последнее время?

— Заменена почти треть команды. Прибыли также новый штурман и новый командир артиллерии. Теперь им приданы четыре зенитные пушки. Затем сделано какое-то усовершенствование в торпедных аппаратах. Какое именно, я не знаю. Но в связи с этим усовершенствованием и назначен новый помощник. Так мне говорили. Если бы я попал сегодня на эсминец, то знал бы наверное.

— Жаль, что вы не выехали туда раньше: мы забрали бы вас при возвращении.

Анч снова обратился к командиру. Тот спросил еще что-то.

— Вы часто бываете в Лузанах, — продолжал переводчик, — и знаете, вероятно, где именно поставлено там минное заграждение, где находятся военные склады и подземные баки для горючего. Вот вам ориентировочный план лузанского порта. Покажите это все и сделайте, если надо будет, поправки в плане.

Командир расстелил на столе перед Марком план. Юноша склонился над ним, несколько минут внимательно разглядывал и убедился, что карта составлена недавно, но по устаревшему плану, а возможно — на глаз. Некоторые важнейшие объекты не были указаны.

Юноша попросил карандаш и начал делать поправки и наносить всевозможные значки. Он обозначил условное минное заграждение, куда, по его словам, не заходили даже военные корабли. Показал ориентировочные проходы. Начертил расположение подземных баз с горючим вокруг Лузан. Ставя точки красным карандашом, он обозначал каждую какой-нибудь буквой.

— Я не знаю, что означают эти буквы, но я запомнил их. Кроме того, я знаю, что в западной половине Лузанской бухты строится большой подземный ангар, но туда никого не пускают, и я там никогда не был. Слышал разговор, что в военное время Лузаны будут базой подводных лодок.

Допрос длился долго. Марко отвечал на все вопросы очень подробно и, очевидно, удовлетворительно — его больше не обвиняли во лжи и не угрожали ему. Наконец допрос прекратили. Командир и переводчик долго разговаривали между собой. Потом Анч снова вышел. На этот раз его не было дольше, и вернулся он не с матросом, как прежде, а с Людой.

Увидев Марка, Люда обрадовалась, но тут же нахмурилась и побледнела. Ее поразил измученный вид друга, его окровавленная голова. После удара кастетом ему не только не перевязали рану, но даже не дали обмыть кровь. Кровь сочилась и до сих пор. Сам он этого не видел, хоть и чувствовал тупую боль в голове.

— Садитесь, — пригласил Анч Люду и, когда она села, коротко повторил то, что говорил сначала и Марку, добавив: — Не заставляйте нас принимать решительные меры, вы видите на его опыте, к чему это приводит. Имейте в виду, что в конце концов он ответил на все вопросы. Так, Завирюха?

Марко нахмурился и склонил голову, стараясь избежать взгляда Люды. Оба допрашивающих следили за ним. Девушка прищурила глаза. Она, казалось, ждала, что ответит юнга. Анч снова настойчиво спрашивал его:

— Ну, отвечайте, Завирюха: так я говорю? Вы все рассказали?

— Да, я все рассказал, — хмуро ответил Марко.

— А теперь, — Анч повернулся к Люде, — скажите, пожалуйста: в районе Лебединого острова, кроме «Буревестника», есть военные корабли?

Девушка склонила голову и сжала ее руками. Она молчала, словно не слыша Анча.

— Кстати, — продолжал он, — скажите, кто командует «Буревестником»?

— Теперь новый командир, — глухо сказала девушка.

Марко при этих словах встрепенулся.

— Как его фамилия? — продолжал, не меняя тона, Анч.

— Что-то такое… Побивайло или Перевертайло. Я его не видела и не знаю.

— Та-ак! Ну, а какие еще военные корабли вы знаете в районе Лебединого острова? — спрашивал шпион.

— В проливе находятся еще эсминцы и торпедные катера. Говорят, там…

— Люда! — дико крикнул Марко, поднимаясь со стула и замахиваясь на девушку кулаком. — Предательница!.. — Лицо его выражало ненависть и отчаяние. — Молчи!

Девушка сразу умолкла.

— Это что значит? — угрожающе спросил Анч и ударил Марка.

Марко со стоном склонился на стол.

— Не надо, прошу вас, не надо! — умоляюще крикнула девушка.

— Так рассказывайте! — сказал Анч.

Но его перебил командир. Он попросил Анча минуту подождать.

— Выведите девушку! — приказал командир. — Мы еще раз допросим его самого. Мы должны знать, кто из них говорит правду. Кроме того, приведите другую. Посмотрим, как он поведет себя в ее присутствии.

Люда ничем не выдала, что поняла этот разговор, но какую радость она почувствовала! Марко под пытками отвечал на все вопросы. Но как? Путая пиратов. Хорошо. Как ни трудно ей, но она, поняв товарища, продолжит эту опасную игру.

— Вам придется на минуту выйти, — сказал ей Анч.

Она послушно встала и вышла вместе с ним.

В комнате остались командир и Марко. Пират поднялся, наклонился и несколько раз ударил юнгу ручкой револьвера, тихо приговаривая непонятные Марку ругательства.

В дверь, которая вела в командную рубку, постучали. Вошел офицер, возможно помощник рыжего, и что-то доложил ему. Тот выслушал, ответил приказом, и офицер вышел, а через полминуты лодка, казалось, остановилась и как будто начала проваливаться. В каюте стало темнеть. Командир включил электричество. Вскоре Марко почувствовал, как корабль обо что-то стукнулся, как будто подскочил, снова споткнулся и остановился…

Подводная лодка лежала на грунте.

Анч вернулся в каюту вместе с Зорей. Ее посадили на стул, на котором только что сидела Люда. Марко не смотрел на нее, но если бы взглянул, то удивился бы разительной перемене. За столом сидела не Зоря. Это была снова прежняя Находка, воспитанница и батрачка инспектора Ковальчука, хмурая, нелюдимая, неразговорчивая. Анча она не удивила: он видел ее такой, какой оставил на произвол судьбы ночью в темном, сыром погребе.

— Ну, Находка, давно мы не видались, — начал шпион. — Мы еще с тобою поболтаем, но теперь скажи нам: есть ли в проливе между островом и материком какие-нибудь пароходы?

Девочка молчала. Анч сердился:

— У тебя что, язык отнялся? Отвечай! Ты знаешь, я к тебе неплохо относился. Между прочим, тут у меня есть твоя фотография.

Анч открыл одну из папок, лежавших на столе. В ней была пачка конвертов. Он взял один конверт и вытащил оттуда карточку. Это была фотография Находки. Девочка стояла посреди двора в одежде, подаренной ей Левком, Людой и Марком. Анч рассчитывал, что снимок больше всего заинтересует Находку, но она не обращала на него никакого внимания и сидела неподвижно.

В конце концов Анч разозлился.

— Балда! Идиотка! Ты мне ответишь! — закричал он.

Марко поднял голову. Находка даже не моргнула. Ее равнодушные глаза немного расширились и глядели прямо перед собой.

Шпион медленно поднял над ее головой руку с кастетом. В тот же миг Марко, следивший за ним, вскочил со своего стула и сунул руку между кастетом и головой девочки. Кастет с силой ударил по руке, разбив ее до крови.

Удар по голове девочки был смягчен, но Марко, почувствовав острую боль, снова упал на стул. Анч рассвирепел. Он требовал, чтобы Марко повторил свой рассказ и объяснил поведение на допросе Люды. Юнга подтвердил свое показание, но больше отвечать не хотел. Наконец покрытого синяками и окровавленного Марка увели и посадили в маленькое помещение, где пленные лежали первый час после прибытия на лодку. Теперь там светилась электрическая лампочка. Туда же привели и Зорю, которая так и не сказала ни одного слова. В каморке она тоже молчала и не отвечала даже Марку.

В каюте допрашивали Люду. Марко не знал об этом наверное, но догадывался. «Как-то она держится?» — думалось ему.

Вскоре он погрузился в забытье, а когда пришел в себя, увидел склоненную над ним Зорю. Девочка прикладывала к его голове мокрый платок. Возле нее стояла банка с водой. Марко не знал, что Зоря подняла бешеную стукотню и потребовала воды. Ей дали воду, она оторвала лоскуток от блузки, обмыла Марку лицо и смочила голову. К сожалению, перевязывать раны Зоря не умела. Но они были неглубоки, и кровь быстро свернулась и засохла.

Вскоре в их каморку втолкнули и Люду.

Глава XII. «БУРЕВЕСТНИК» ИДЕТ В РАЗВЕДКУ.

В кают-компании «Буревестника» пили чай. Семен Иванович держал в руке массивный серебряный подстаканник и, медленно отпивая из стакана маленькими глотками, слушал рассказ старшего механика о том, как можно увеличить ход эсминца на три мили сверх максимального. Это была излюбленная тема старшего механика.

За два или три месяца до маневров он начинал при всяком удобном случае говорить об этом с командирами, машинистами и кочегарами и надоедать Семену Ивановичу рапортами о необходимости сделать различные усовершенствования в машинном отделении. Но хотя на маневрах «Буревестник» и выходил среди однотипных кораблей на первое место по скорости, все же обещанных трех миль сверх максимума не набирал. Превышение сравнительно с другими судами достигало двухсот — трехсот метров. После маневров старший механик замолкал и не отвечал на вопросы о проектах. Но проходило месяца два, и проект увеличения скорости появлялся в каком-нибудь новом виде. Вначале к проекту относились скептически, но вскоре механик увлекал своей идеей всех, и в конце концов Трофимов подписывал новый рапорт инженеру дивизиона о необходимости некоторых конструктивных изменений в отдельных механизмах корабля.

Старший механик служил на «Буревестнике» четвертый год и за это время прославился на весь флот как «прожектёр».

Вот и теперь он излагал слушателям, в том числе и командиру, новейшую идею:

— На это даже не нужно разрешения инженера дивизиона — достаточно разрешения командира корабля. Идя максимальным ходом, мы делаем полное перекрытие на главном паропроводе при повышении давления. За полторы минуты давление поднимается у нас до предела, допускаемого в исключительных случаях. Тогда мы выключаем вентиляционную установку, и количество оборотов доходит до шестисот двадцати. Вот вам и увеличение на три с половиной мили!

— Ого, на этот раз уже на три с половиной? — засмеялся комиссар.

— Не меньше!

— А в машинном и в кочегарке температура повышается до семидесяти? — сказал Семен Иванович. — Люди падают с ног, в заключение лопается дейдвудный вал или, еще хуже, разлетаются паровики. Благодарю за такой проект!

— Духота действительно будет, но опасности, уверяю вас, нет. У нас механизмы из исключительно прочного материала. Я все проверил и подсчитал.

— Слышал уж не раз, а как дойдет до дела…

— Но мы же всегда впереди всех!

— Иначе я вас вообще никогда бы не слушал… Ваши три мили сделают нас скоро посмешищем всего флота.

В это время в кают-компанию вошел краснофлотец и подал командиру радиограмму:

«Командиру эсминца «Буревестник». В районе Лебединого острова наших подводных лодок нет. Приказываю немедленно провести разведку. Для охраны бухты Лебединого острова оставить патрульную шлюпку. Исполнение радируйте. Начальник штаба флотилии».

— Выходим в море, — сказал Трофимов, поднимаясь из-за стола. — Разведка подводного врага.

Кают-компания сразу опустела. Через двадцать минут патрульная моторная шлюпка, вооруженная пулеметом, под командой младшего лейтенанта, медленно описывая круг, отошла от эсминца.

— Средний ход! — приказал командир корабля.

Оставляя пенный след, эсминец вышел из бухты. В командирской рубке Семен Иванович размечал на морской карте квадраты, которые по очереди должен был обследовать «Буревестник».

Солнце стояло над горизонтом. Приближался вечер. Отблески лучей играли на низкой волне. В воздухе белело несколько чаек.

— Дайте распоряжение не зажигать огней, — приказал командир эсминца помощнику.

Бариль видел подозрительное пятно приблизительно километрах в двадцати пяти южнее острова. Куда шла лодка и двигалась ли она вообще, он не разглядел. Больше никаких сведений о лодке в распоряжении Трофимова не было. Все же командир вместе со старшим штурманом приблизительно обозначили район, в котором могла находиться лодка. С момента, когда летчик заметил лодку, прошло около четырех часов. За это время она могла идти под водою экономичным ходом, полным ходом, могла, наконец, всплыв на поверхность, идти на дизелях. В первом случае ее скорость равнялась бы максимум семи километрам в час, во втором — двадцати, наконец надводным ходом лодка за это время могла уйти более чем на сто двадцать километров от бухты. На карте были нанесены циркулем три соответствующих концентрических круга. Приняв во внимание еще ряд обстоятельств, приблизительно обозначили, где могла находиться лодка.

— Думаю, она далеко от острова не отошла, — сказал командир. — Здесь, должно быть, есть для нее какой-то магнит.

— А если она пустилась отсюда полным ходом, то нам вообще нечего за нею гнаться, — заметил штурман.

— Правильно! — сказал командир. — Прикажите соблюдать тишину и сигналов не подавать. Слухачам на гидрофонах замереть.

Смерклось. «Буревестник» с погашенными огнями квадрат за квадратом обследовал район возможного местонахождения подводной лодки. Вахтенные на палубе всматривались в темноту, следя за огнями пароходов и рыбачьих судов. Эсминец обошел два парохода, и на тех даже не заметили его появления.

Основную работу во время разведки выполняли слухачи на гидрофонах. Гидрофоны — это специальные приборы. Они улавливают на значительном расстоянии различные шумы и звуки в море. Ими пользуются и корабли — для обнаружения подводных лодок, и лодки — для подслушивания кораблей. За бортами эсминца повисли широкие раструбы — собиратели звуков, а на самом корабле, надев наушники, слухачи выслушивали море, как врач — грудь больного.

«Буревестник» шел всю ночь, и слухачи не покидали своих аппаратов. Только раз они слышали звуки, похожие на работу винтов подводной лодки. Командир, извещенный об этом, приказал остановить машины. В машинном отделении все стихло. Корабль двигался по инерции. Почти в тот же миг слухачи перестали слышать звуки, которые показались им характерными для подводной лодки. Только один из них уверял, что еще секунд десять до него доносился звук оборотов винта. Но ему ответили, что он, вероятно, слышал винт «Буревестника».

Почти час эсминец стоял неподвижно. Но никто из слухачей не расслышал больше ничего подозрительного. Наконец командир приказал дать тихий ход.

Еще раз, поздно ночью, гидрофоны уловили отдаленный взрыв, и больше ничто не вызывало их подозрений.

Проплавав всю ночь, к утру решили возвращаться. «Буревестник» отошел от Лебединого острова более чем на сто километров. Взяли курс на Соколиную бухту.

Утром подошли к острову и вошли в бухту. Эсминец встретила патрульная шлюпка. Поравнявшись с нею, командир в рупор приветствовал краснофлотцев и спросил, что нового. В ответ прозвучало дружное «здравствуйте» и слова лейтенанта:

— В бухте все спокойно!

«Буревестник» бросил якорь поближе к выселку.

Глава XIII. ПРОЩАЛЬНОЕ ПИСЬМО.

Позади Люды щелкнул автоматический замок. Перед нею на полу, опершись спиною о стенку, сидел Марко, а возле него стояла на коленях Зоря с мокрой тряпочкой в руке. Помещение было тесное: если двое лежали, третьему приходилось сидеть. Каморка была пуста — только потолок, пол и стены да лампочка над дверью. Потолок нависал так низко, что Люда касалась его головой. Увидав друзей, девушка даже вскрикнула от радости. Она снова почувствовала себя среди своих и свободно вздохнула после допроса, на котором приходилось без задержки придумывать ответы. Она видела — захватчики не очень верили ей, но, получая ответы на все вопросы, не прибегали к репрессивным мерам. Увидев избитого Марка, Люда ужаснулась. Девушка наклонилась к нему, намереваясь спросить, как он себя чувствует, но Марко встретил ее бранью:

— Дрянь, трусиха! Прочь от меня!

Люда испуганно отшатнулась, но, посмотрев в глаза друга, поняла его. Марко боялся, что их подслушивают, и продолжал игру, начатую в каюте командира подводной лодки.

Люда села рядом с ним, не говоря ни слова. Она улыбнулась ему, но Марко отвернулся. В чем дело? Они же здесь одни!

Зоря удивленно посматривала то на Люду, то на Марка, боясь что-нибудь сказать.

Юнга вытянулся и повернулся к Люде спиной. Девушка продолжала сидеть в той же позе, ожидая, чем все это кончится. Через некоторе время она почувствовала, что Марко крепко стиснул ее руку несколько раз всей рукой, а затем нажал на нее только большим пальцем. Она не понимала, в чем дело. Пожатия продолжались. Это ей что-то напомнило, но что именно? Вот опять он сжимает ее руку то всей рукой, то нажимает одним большим пальцем. Между пожатиями — определенные интервалы. Так, так… один раз всей рукой, один пальцем, один, два всей рукой, интервал; один, два всей рукой, один, два пальцем, интервал; один пальцем, один, два всей рукой, интервал; один всей рукой, один пальцем… Что же это такое? Ага! Точка, точка, точка, интервал. Точка, тире, точка, точка, интервал. Точка, точка, тире, интервал. Тире, тире, тире, тире, интервал. Точка, тире, интервал. Точка, точка… Теперь она поняла: Марко говорит азбукой Морзе. Так никто их не услышит и не увидит. Она, напрягая память, припоминает знаки азбуки Морзе.

Марко сообщает ей, как допрашивали его и Зорю, и высказывает опасение, что их могут не только подслушать, но и как-нибудь незаметно подглядеть, и поэтому надо проявить максимальную осторожность. Он спрашивает ее о допросе. Люда подробно рассказывает. Она многое сочинила насчет военных кораблей, различных перемен на острове и на побережье. Спрашивали об отце, о торианите, но она все обсолютно запутала. Только, кажется, ей не очень верят. Она согласна с Марком — надо их ввести в заблуждение. Но ей тяжело видеть, как с ним обращаются. Марко отвечает, что так и должно быть. Все равно погибать. И все же надо бороться — может быть, им еще удастся отомстить диверсантам.

Если Марко погибнет первым, она должна продолжать начатую игру. В таком положении это единственный выход. Надо помнить свой долг перед Родиной. Сейчас он предлагает начать громкий разговор. Пусть она объясняет ему, почему все рассказала, а он в ответ будет ее ругать. Если их подслушают, это даже лучше. Она согласна и даже просит, чтобы Марко ее побил. В ответ на это Люда чувствует нежное пожатие руки. Это не знак Морзе. Это просто дружеское, искреннее пожатие, может быть последнее в жизни. У девушки на глазах выступили слезы; слезы зазвенели и в ее голосе, когда она начала говорить.

Если их кто-нибудь подслушивал, то слова, произносимые ею, безусловно создавали то впечатление, на которое надеялся Марко.

— Марко, пойми меня! Ведь от нас не требуют ничего страшного. Нас только спрашивают, и мы должны отвечать, иначе нас замучают и убьют. Разве то, что мы расскажем, имеет такое уж большое значение? Это же мелочи! Важного мы все равно не знаем.

— Трусиха! — кричал в ответ Марко. — Тебя мало убить!

— Марко, как они тебя избили! Марко, я боюсь…

— Молчи! Ну что, что ты там рассказала?

Люда, всхлипывая, стала рассказывать то, что она говорила на допросе. Марко перебивал ее ругательствами и обещаниями жестоко с ней расправиться. Так прошло несколько минут. Люда замолчала и, пожимая юноше руку, требовала, чтобы он ее побил. Но Марко не отваживался сделать это. Наконец он несколько раз замахнулся на нее, но не ударил, кулак его здоровой руки прошел мимо ее лица и легко стукнул по стене. Зоря, наблюдая эту сцену, воспринимала все всерьез. Она вскочила и обняла Марка, стараясь уберечь Люду от удара. Та отвернулась к стене и закричала не своим голосом. В тот же миг отворилась дверь, и на пороге появился Анч. За ним стоял тот самый матрос, который в коридоре сторожил Марка. Люда повернула к ним лицо, обмазанное кровью (она перед этим стукнулась носом об стену и вызвала небольшое кровотечение). Это было доказательство вины Марка. Анч, выругав его, забрал девушку с собой.

Снова захлопнулась дверь, и юнга с Зорей остались одни. Марко погладил девочку по голове, но она порывисто отвернулась от него. Юноша горько улыбнулся: он боялся, что Находка так никогда и не поймет его. Он попробовал заговорить, но девочка в ответ лишь смотрела на него с укором.

Время тянулось необычайно медленно. Наконец дверь открылась, и знакомый уже пленникам матрос поставил перед ними тарелки с едой и хлеб. При этом он как будто ненароком толкнул Марка. А когда тот обратил на него внимание, показал глазами на хлебницу. После этого матрос повернулся и вышел в коридор, старательно заперев за собою дверь.

Как ни измучился Марко за этот день, но здоровый организм победил все, и у него проснулся волчий аппетит.

Он приглашал и Зорю попробовать угощение, но девочка хлебнула одну ложку и больше есть не стала.

— Что будет — увидим, а пока надо поесть, — говорил ей Марко.

Но Зоря протестующе покачала головой, давая понять, что есть не будет.

Разламывая хлеб, Марко вспомнил, что матрос как будто намеренно выразительно показывал на него глазами. Марко осмотрел хлебницу. Она была покрыта белой салфеткой, а под салфеткой что-то лежало. Юнга снял салфетку и увидал несколько маленьких листков бумаги и коротенький обломок карандаша.

На одном из листков, перегнутом пополам, было что-то написано по-английски. Он вспомнил свои попытки заговорить в коридоре с этим матросом. Тогда конвоир не ответил, но вопрос «который час» показал, что он знает английский язык. Юнга стал разбирать написанное. Английский язык он знал слабо и потому перевел только кое-что, а об остальном догадался из контекста, да и то после долгих размышлений.

«Вы герой! Вас ждет смерть. Помочь вам я не могу. Но я вам сочувствую. Если хотите написать письмо родителям или товарищам, я сумею его переслать по указанному вами адресу. Будьте осторожны, вас подслушивают.

Ваш друг».

Итак, здесь, на пиратском корабле, есть человек, который ему сочувствует. Неизвестный друг… Конечно, это и есть матрос, только что принесший им обед. А может быть, это провокация? Но какие у него основания так думать? Тогда ему подсунули бы записку, написанную не по-английски, а по-русски… И потом, наверняка обещали бы свободу. А здесь ничего подобного! Неизвестный друг сочувствует, но помочь не может. Ясно, он здесь один. И обещает ему только передать письмо родителям и друзьям. Посмертное письмо!.. Значит, он должен умереть…

От этой мысли аппетит у Марка сразу пропал.

Что же делать? Надо спешить — ведь каждую минуту сюда может зайти Анч или кто-нибудь другой, и тогда пропадет возможность послать свое последнее письмо. Марко решительно отодвинул еду и принялся писать. Ему хотелось рассказать обо всех событиях, обо всем, что с ними произошло, написать о героизме девушек, о своих мыслях и чувствах. О, для последнего в жизни письма, особенно когда не хочется умирать, нужно много времени!

Но Марко не знал, сколько времени он сможет писать, и потому должен был спешить. Вот его письмо:

«Мои любимые и дорогие! Я должен умереть. Вернее, все мы должны умереть. Нас захватили враги, подошедшие к Лебединому острову на подводной лодке. Мы умираем с мыслями о вас, о Лебедином острове, о «Колумбе», о нашей Родине. Это письмо, кроме меня, подписывает Зоря Находка.

Ваш Марко».

Он быстро сунул карандашик в руку Зори. Потом Марко написал адрес, скрутил письмо в тоненькую трубочку и вместе с карандашом положил обратно в салфетку. Записку матроса он еще раз пробежал глазами, смял и проглотил.

Едва он кончил, как дверь открылась. Вошел Анч, а из-за его спины показалось хмурое и напряженное лицо матроса. Казалось, матросу стало легче, когда ни он, ни Анч ничего особенного в поведении пленных не заметили. Матрос забрал тарелки и хлебницу и ушел, унося спрятанное в салфетке письмо.

Анч посмотрел на пленных и сказал:

— Командир лодки дает вам еще два часа на размышления. Если вы не согласитесь сообщить точные сведения, которые от вас требуются, можете считать свою жизнь прожитой. — Он помолчал и добавил: — Марко Завирюха, может быть вы теперь согласны говорить?

— Мне нечего отвечать.

— А ты, Находка?

Девочка молча отвернулась к стене.

— Ну, что ж, считайте тогда секунды оставшихся часов. — Анч запер за собою дверь.

Марко обнял Зорю, и она склонила голову ему на плечо. Юнга думал о Люде. Где она? Останется ли в живых? Вряд ли. Ведь она не дала ни одного верного ответа.

— Марко! — прошептала Зоря ему на ухо. — Что делать?

— Главное, Зоренька, не пугайся, — так же тихо ответил ей Марко. — Мы покажем, что не боимся смерти. Что бы они ни делали, не говори ни слова!

— А Люда?

Губы Марко едва шевельнулись, и Зоря скорее догадалась, чем услышала:

— Она героиня… Ее ждет то же самое…

Глава XIV. ЛЮДА ПРОСИТ СВИДАНИЯ.

Конец дня Люда провела в маленькой каюте с одной койкой. Туда ее проводил Анч. Он обещал жестоко наказать Марка, успокаивал ее и уверял, что он и командир корабля сделают все, чтобы она как следует отдохнула и вообще чувствовала себя как можно лучше. Он даже напомнил ей, как славно они танцевали на рыбачьем празднике.

Девушка просила Анча не делать зла Марку, привести к ней Находку и не разлучать их. Анч обещал побеседовать об этом с командиром и высказал надежду, что тот разрешит, если Люда будет послушна. Он зажег в каюте электричество и вышел, оставив девушку одну.

Осматривая каюту, Люда решила, что в ней, очевидно, жил кто-то из командного состава подводного корабля, возможно сам Анч. В каюте стояла откидная пружинная койка, около нее — сундучок с бельем, плюшевым одеялом, одной пуховой и несколькими надувными резиновыми подушками. Люда подумала, что они одновременно могут служить спасательными поплавками. Кроме того, в каюте были зеркало, откидной умывальник электрический вентилятор, столик, полочка для книг и вещей. В углу стоял маленький запертый шкаф. Ящик в столике тоже был заперт. Люда сразу осмотрела все, не нашла ничего интересного, откинула койку, надула резиновую подушку и легла.

Ей не спалось. Ныло все тело, болели ноги, голова, она ощущала усталость, как после недели непосильного физического труда. Люда думала о будущем, но не могла представить его себе. Она погибнет, ее не выпустят отсюда живой, но если уж погибать, то не удастся ли ей пустить на дно и весь этот пиратский корабль? О, если бы ей пробыть здесь еще хоть некоторое время вместе с Марком! Вдвоем они безусловно придумали бы что-нибудь! А может быть, им еще удастся спастись?

Вспомнился рассказ Зори о смерти рыбного инспектора и Тимофия Бойчука. Их, должно быть, захватили эти же пираты. Наверное, допрашивали, а потом убили. Зоря рассказывала, что на них не нашли никаких следов насильственной смерти. Они утонули. То есть их утопили. Вероятно, пираты вообще топят своих пленных. Только едва ли они просто выбрасывают их из лодки, не принимая никаких других мер, — ведь если бы это было так, то Тимофий Бойчук наверняка доплыл бы до берега. Если же его так быстро выбросило море, значит утопили его близко от острова. Верно, там же, в бухте, где его и захватили.

Наконец девушка заснула. Это был короткий, тяжелый и неспокойный сон. Ей снилось, что кто-то неведомый, страшный нападает на нее, а она не может даже пошевельнуться для своей защиты… Она знала, что это только сон, хотела проснуться и не могла.

Наконец Люда проснулась. В каюте никого не было. Девушка повернулась на бок и так лежала, пока не принесли еду. Есть не хотелось, но она заставила себя поесть, зная, что надо беречь силы.

Во время обеда она почувствовала, как лодка вздрогнула. Легкое дрожание под палубой свидетельствовало о работе электромоторов. Судно снялось с грунта и куда-то пошло, очевидно всплывая на поверхность.

Когда у Люды забирали тарелки, она слышала сквозь отворенную дверь чей-то голос, произнесший в коридоре:

— Глубина тридцать семь метров!

Затем лодка останавливалась и снова трогалась в путь. Иногда Люде казалось, что она поднимается, может быть даже всплывает, а потом вновь погружается. Девушка заснула вторично и, верно, на этот раз спала долго — когда ее разбудили, она чувствовала прилив свежих сил.

Разбудил ее матрос и знаками приказал идти за ним. Девушка подошла к зеркалу поправить растрепанные волосы и помятое платье. Благодаря сухому воздуху и высокой температуре в лодке платье высохло. Матрос вышел за дверь. Стоя перед зеркалом, девушка увидала в нем отражение полочки над койкой. Там лежало несколько резиновых подушек. На одной из них Люда спала. Воспользовавшись отсутствием матроса, она быстро обернулась, схватила одну из подушек, свернула ее и спрятала под платье. Потом причесалась гребешком, который лежал перед зеркалом. Через две минуты матрос снова вошел и движением головы приказал идти за ним. Девушка вышла в коридор, конвоир запер дверь и повел ее к знакомой уже каюте командира. Прежде чем ее впустили, пришлось немного подождать в коридоре. Как она и ожидала, в каюте были командир и Анч.

— Садитесь, пожалуйста, уважаемая Людмила Андреевна, — весьма вежливо обратился к ней переводчик.

Люда села.

— Командир нашего корабля просит выразить вам благодарность за ваше поведение. Вы сразу поняли нас и не стали на путь молчания и возражений. Видите, мы тоже стараемся относиться к вам как можно лучше, но освободить вас пока нельзя. Вероятно, вы волнуетесь об отце. Так же, надо думать, как он о вас. Командир разрешает вам написать отцу письмо.

Люда удивленно и настороженно слушала Анча. Что кроется под этой любезностью?

— Мне можно написать в письме все, что я захочу?

— Да, за одним исключением: ни одного слова об этом корабле и о людях на нем.

— Позвольте, о чём же я могу писать?

— Вы можете писать обо всех своих чувствах, спрашивать о домашних делах, наконец о том, что вам угрожает опасность, что вы попали в очень неприятнее положение. Только ничего не пишите о своем местопребывании. Кажется, достаточно?

— Да, спасибо. Я подумаю.

— А о чем же, собственно, вам думать?

— В моем положении нелегко написать такое письмо… я должна написать так, чтобы вы его пропустили, но мне ведь хочется все-таки сказать что-то о себе…

— О, я вас понимаю! Если хотите, я могу помочь вам составить письмо. Кстати, вот что… Если вы напишите отцу, чтобы он немедленно выехал в Лузаны повидаться с вами, то… вы тем самым избавите его от смертельной опасности, которая угрожает ему в эти дни на острове… и… не обманете его: к тому времени все кончится и вы действительно с ним увидитесь.

Анч обернулся к командиру, чтобы передать ему свой разговор с Людой.

Девушка смотрела на них непонимающими глазами. Она очень боялась выдать каким-нибудь движением или взглядом, что понимает их. Посмотрев на того и на другого, она опустила глаза и, глядя себе под ноги, мысленно переводила то, что они говорили.

— Кажется, здесь будет легче, чем там, — сказал командир.

— Возможно, — ответил Анч. — Хоть я и не ожидал от нее такой покорности и страха перед нами.

— А с теми надо кончать.

— Тем же способом?

— Это лучший способ, но в данном случае, если мальчика принесет к берегу, могут обратить внимание на характер ранений. Я думаю, мы их еще до утра выбросим в открытое море. Они в таком состоянии, что в десять минут пойдут ко дну.

— Но трупы в конце концов может принести к берегу?

— Следов избиения к этому времени никто не различит, а больше мы им физических неприятностей причинять не будем, — улыбаясь, пояснил Анчу командир.

Люда чувствовала, как у нее тяжелеет голова; ей хотелось крикнуть: «Я понимаю вас! Убивайте меня вместе с моими товарищами! Все равно ничего не добьетесь!» Но, напрягая всю волю, она сдержалась. Не надо показывать, что она понимает их. Не время выражать свои чувства. Если бы Марко знал, он вполне одобрил бы ее поведение.

Командир нажал кнопку звонка, и вошел матрос. Ему приказали привести пленного. Анч обратился к Люде:

— Ну, вы можете идти писать письмо. Я провожу вас.

— Вы обещали, — сказала Люда, — перевести ко мне Находку.

— Находку? Ах, да, в самом деле. Командир не возражает дать вам свидание с нею. Поболтайте с девочкой, уговорите ее изменить свое поведение. Если она это сделает, ее поместят вместе с вами.

— А когда ее можно повидать?

— Можно и сейчас.

Потом, повернувшись к командиру и думая, что Люда не понимает его, добавил:

— Устрою ей последнее свидание.

В коридоре стоял Марко. Видя, что за ними следит Анч, юноша отвернулся от Люды.

Анч проводил девушку в каюту, где находилась Зоря, и подруги остались одни.

Глава XV. СИНИЙ ПАКЕТ.

Возвращаясь, шпион приказал Марку зайти с ним в командирскую каюту. Командира в каюте не было. Он, очевидно, вышел в рубку, оставив ведущую туда дверь открытой. Марко посмотрел в дверь и подумал, что, вероятно, уже ночь или, может быть, лодка опустилась глубоко в воду. За иллюминаторами была полная темнота. Чувствовалось, что судно ускорило ход.

Анч сел в кресло командира и обратился к Марку с явной издевкой:

— Итак, мой герой, прошло два часа. Сейчас произойдет наша последняя беседа. Надеюсь, вы за это время подумали о своем поведении и передумали? А?

— Да, я думал, — промолвил Марко, — вам ничего не удастся вытянуть из меня. Возможно, это мой последний час, но ваш последний час тоже близок. За меня сумеют отомстить.

— Оставьте, юноша, красивые слова. Лучше послушайте меня. Вы, конечно, знали тех двух людей с Лебединого острова, которые недавно погибли. Одного из них звали Тимофий Бойчук. Обоих уже нет. Но вы ничего не знаете про их последние минуты. Первого утопили, как мышь: голову погрузили в воду, а двое матросов держали его за ноги. Мне пришлось возиться с его головой. Он прыгал, как дельфин. Вероятно, он выпил немало морской воды, а это, вы знаете, не очень вкусный напиток. О, мы с ним возились больше пяти минут, пока желудок его набрал достаточно балласта, а из груди вышел весь воздух. Потом он погрузился без задержки. А Бойчука мы засунули в мешок. Он учинил дебош, и потом я не нашел на кителе одной пуговицы. Другую, позднее, кажется, оторвали вы, молодой человек. Но как только мы его запаковали, работа стала легкой. Мы бросили его в воду на несколько минут, а потом вытащили неподвижную тушу, чтобы выбросить ее из мешка. Этот мешок сохраняется у меня как память. Показать его вам?

— Подлец!

— Не ругайтесь, не поможет. Ваше последнее слово?

В этот момент подводная лодка неожиданно остановилась. Анч и Марко по инерции качнулись в одну сторону. Из командирской рубки доносился тревожный разговор. Анч поднялся, подошел к полураскрытой двери и, повернувшись к Марку спиной, что-то спросил.

Юнга не знал, что командир подводной лодки неожиданно остановил ее, встревоженный сообщением своих гидрофонистов. Они услышали шум парохода с сильной машиной и очень быстрым ходом. Скорость и направление корабля, обозначенные шумопеленгаторами, не подходили ни к одному курсу грузовых или пассажирских пароходов. Может быть, это военный корабль. На всякий случай пираты решили остановиться. Но особенно их поразило то, что почти одновременно с этим затих и шум корабля. Такая случайность показалась им подозрительной. И командир решил отлежаться на дне, наблюдая за шумом с помощью гидрофонов. Лодка залегла на глубине ста сорока пяти метров.

Пока Анч разговаривал с теми, кто был в центральном посту управления, Марко осматривался по сторонам, ища возможности спастись. Ему хотелось найти какое-нибудь оружие, схватить его и уничтожить шпиона и «рыжего». Но единственным предметом, отдаленно напоминавшим оружие, был костяной нож для разрезывания бумаги. Кроме него, на столе лежали три или четыре книжки, стопка бумаг, карандаши, маленькая шкатулка, которой раньше Марко не видал. Она была открыта, и в ней виднелись бумаги; вероятно, командир просматривал их, когда его вызвали в центральный пост управления. Он, не закрыв шкатулки, выскочил в рубку и задержался там.

«Может быть, здесь что-нибудь важное», — подумал юнга и, удостоверившись, что на него никто не смотрит, протянул руку к шкатулке. Минута была напряженная: когда пальцы коснулись бумаг, у юноши прервалось дыхание. Он почувствовал, что сжал какой-то плотный пакет. В тишине раздавался громкий разговор между Анчем и командиром лодки. Командир что-то рассказывал отрывистыми, короткими фразами. Шпион перебил его вопросом и сделал движение, как будто намеревался повернуться. Рука Марко с пакетом в ярком синем конверте в этот миг висела в воздухе над столом. Юнга отдернул руку и спрятал конверт под стол, а сам снова уставился на стену. Анч действительно обернулся, посмотрел на пленного, но, не заметив никаких изменений в его позе, снова продолжал свой разговор. Марко еще несколько секунд интересовался висевшей на стене картиной неизвестного художника, потом обернулся к Анчу. Тот снова стоял к нему спиной. И синий пакет быстро исчез под сорочкой Марко. «Возможно, мой труп прибьет к берегу, — подумал он, — а бумаги некоторое время могут сохраняться. Этот пакет и мое письмо, переданное матросу, всё объяснят».

Вскоре Анч вернулся к пленному. Вслед за ним вошел командир. Они заняли свои обычные места. Анч в последний раз предложил Марку дать правдивые ответы на вопросы.

— То, что говорит Люда Ананьева, вы подтверждаете?

— Нет, это неправда!

— Ну, все понятно. Значит, вы думаете, что погибнете героем, что о вас сложат песни, легенды, что вы добудете себе бессмертную славу? — Шпион засмеялся.

Он перевел свои слова командиру, и тот тоже захихикал.

— Но никто не узнает, как вы погибли. Даже когда найдут ваш труп, то просто-напросто решат, что неосторожный юноша утонул в море. Закопают, и всё. Крышка!

Анч издевался над юнгой. Командир лодки не понимал слов шпиона, но догадывался о них по выражению лица Анча и саркастически улыбался.

Юнга, сжав зубы, выслушал врагов, а потом, выпрямившись, сказал:

— Ошибаетесь, господа, о моей смерти узнают скоро и заплатят как следует.

— Ха-ха-ха! — смеялся Анч. — Откуда узнают? — И он что-то сказал командиру.

Последний выдвинул из стола ящик, вытащил оттуда какую-то бумажку и подал ее Анчу. Анч, развернув ее, стал читать, растягивая слова:

«Мои любимые и дорогие! Я должен…».

Кровь ударила Марку в голову, и он бросился на Анча. Но шпион заранее вооружился кастетом. Он ударил пленника по переносице, а вбежавший в каюту матрос схватил юнгу за руки и ловким приемом заломил их назад.

— Горяч, — насмешливо проговорил Анч, — но все же мы дочитаем.

Матрос затянул веревкой руки юнги и, бросив его на стул, стал рядом. Шпион дочитал письмо, издеваясь над каждым словом. Но Марко быстро поборол свою ярость. Он твердо решил сохранить спокойствие и равнодушие, не отвечать ни на какие вопросы, быть хладнокровным и немым, как рыба, не обращать никакого внимания на своих мучителей. Он думал о том, как это письмо попало в руки Анча и командира лодки. Неужели тот матрос с добрым лицом проявил неосторожность и потерял это письмо? Или, может быть, у него нашли эту бумажку? Что ждет его?

Юнгу вывели со связанными руками в коридор и повели в то помещение, где держали вместе с Находкой. Проходя по коридору, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Это смотрел на него матрос с «добрым» лицом. Он… улыбался, и его лицо стало Марку нестерпимо отвратительным.

— Провокатор! — крикнул мальчик и плюнул ему в глаза.

Глава XVI. ВЫСТРЕЛ ТОРПЕДОЙ.

Правобортный слухач на гидрофоне сообщил в центральный пост управления лодкой, что снова слышит шум винтов парохода. Направление судна то же, что и раньше. Командир лодки тотчас же вышел из своей каюты в рубку. Там дежурил и его помощник. Командир занял свое место, осветил перед собою карту моря и, надев телефонные наушники, с помощью переводного телефонного аппарата связался со всеми частями подводного корабля, и в первую очередь — с гидрофонами. Какой-то пароход со скоростью, большой для коммерческих судов, но недостаточной для боевых кораблей, приближался к ним. Следуя за показаниями шумопеленгатора, можно было установить, что этот пароход идет не по прямой линии. Его движение было зигзагообразно, то есть он периодически менял курс, как это делает пароход, опасаясь торпедирования, или тральщик, выбирающий мины, или, наконец, миноносец, когда он в дополнение ко всем этим заданиям проводит в море разведку.

За спиной командира стоял Анч. Он хоть и не принадлежал к экипажу корабля, но пользовался привилегированным положением как представитель специальной разведывательной службы.

— Что там? — спрашивал он. — Какие-нибудь новости?

Командир отмечал на карте движение парохода, который приближался к ним.

— Девять из десяти, что над нами военный корабль, — сказал он. — Я бы охотно всплыл и послал ему порцию взрывчатки, но его прежняя скорость и эти маневры наводят на некоторые сомнения…

— А что такое?

— Вероятнее всего — это миноносец, наш страшнейший враг. Если он подозревает, что вблизи есть подводная лодка, или если даже проводит учебное плавание, то может наделать нам бед.

— Долго мы простоим?

— Пока этот корабль не отойдет на значительное расстояние. Иначе он может подслушать нас своими гидрофонами.

Шумопеленгаторы и обычные гидрофоны показывали увеличение скорости и приближение неизвестного судна. Но пиратский командир оставался спокойным. Сто сорок пять метров — достаточный слой воды, чтобы спрятать подводную лодку, если она неподвижна. В таком случае ее можно найти только с помощью разведки инфракрасными лучами. Но, принимая во внимание сложность и новизну этого способа, командир был уверен, что миноносец такую разведку провести не сможет.

Вот неизвестный корабль совсем близко… Указатели шумопеленгаторной установки на таком близком расстоянии уже не могут определить его местонахождение. Стрелки начинают танцевать, как стрелки компаса во время магнитной бури. Командир лодки хмурится. Минуту назад он был совершенно спокоен, но теперь закралась тревога: а что, если этот корабль все-таки имеет специальное оборудование для разведки инфракрасными лучами? Вот сейчас он пройдет над лодкой и, определив ее местонахождение, сбросит глубинные бомбы. Тогда не спасут и сто сорок пять метров! Наоборот, на такой глубине бомба, если даже и не попадет в лодку, а взорвется поблизости, может повредить судно так, что нельзя будет подняться на поверхность.

Уже без всяких приборов было слышно, как корабль проходил над лодкой. Лопасти его винтов гребли воду. Но вскоре после этого шум стал затихать. Пароход прошел и направился куда-то дальше тем же переменным курсом. А пиратская подводная лодка спокойно лежала на дне, ожидая, пока совсем исчезнет шум.

Наконец настал желанный момент. Гидрофоны не улавливали ни звука.

— Малый ход! — скомандовал командир своему помощнику. — Руль глубины вниз!

Заработали электромоторы, и лодка поползла по грунту. Рулевой повернул ручку руля, и лодка пошла вверх. Вот она всплыла на перископную глубину. Чтобы подняться выше, надо было открыть баллоны со сжатым воздухом или вытеснить им воду из балластных цистерн. На поверхность подняли перископ, но в нем едва отражались звезды. Командир приказал радисту прослушать эфир. Наступил час принимать шифрованные сообщения, передаваемые надводной базой. Это был пароход, маневрировавший далеко в море. Он часто менял окраску и названия. По одним документам он шел в порты Советского Союза, по другим, наоборот, шел оттуда. И те и другие документы были фальшивые, заготовленные заранее. На самом же деле пароход служил передаточным пунктом между пиратской лодкой и ее хозяевами, передавал на лодку необходимые запасы топлива, воды, продовольствия, забирал добычу, полученную в результате диверсионных действий против других государств.

Из осторожности радист не поднял над водой антенну, а выпустил ее в воду. Он очень быстро настроился на нужную волну, поймал нужную радиостанцию и начал записывать карандашом шифрованную радиограмму, шедшую в эфир под названием метеорологического сообщения. Радиограмма была очень длинная. Закончив запись, радист прослушал ее повторную передачу и отдал радиограмму для расшифровки помощнику командира.

Вскоре командир получил расшифрованное сообщение подводной базы.

«Пароход «Антопулос», — говорилось в сообщении, — на пути из Америки в Советский Союз. На «Антопулосе» находится оборудование для Лебединого острова. Пароход проходит в ста милях западнее базы. Держит радиосвязь с Салониками. Позывные — ВС. Необходимо немедленно принять энергичнейшие меры».

Командир пиратской лодки протянул радиограмму Анчу. Просмотрев ее, тот произнес только одно слово:

— Торпеда!

В ту же минуту радист получил приказ слушать позывные и, поймав, запеленговать их. Предполагалось, что утром пароход свяжется по радио с землей, и тогда его можно будет обнаружить. Пока же подводная лодка должна была курсировать параллельно линии Лебединый остров — Лузаны и где-нибудь на этой линии встретиться с «Антопулосом».

Командир и Анч разговаривали о том, как надводная база могла получить известия об «Антопулосе».

— Это наша американская агентура, — с уверенностью заявил Анч, — не иначе: ведь с агентурой в Советском Союзе связь почти прервана. Кто остался в живых, закопался глубоко в болото, пережидая скверную обстановку.

Пиратам везло. Вскоре старший помощник доложил, что радист поймал разговор «Антопулоса» с Афинами.

Двойное пеленгование показывало, что «Антопулос» находится приблизительно на расстоянии двадцати миль от подводной лодки. Идя медленным, экономичным ходом, лодка не могла его догнать. Всплыв на поверхность, она догнала бы пароход за полтора часа. Была дана команда продуть цистерны. Могучая струя сжатого воздуха вытеснила несколько сот тонн воды из цистерн за борт. Через семь минут подводная лодка «неизвестной национальности» шла полным ходом, догоняя греческий пароход. Радист «Антопулоса» продолжал свою работу и оставлял в воздухе невидимый, но улавливаемый радистом-пиратом след.

На подводной лодке был отдан приказ заряжать торпедные аппараты и готовиться к боевой стрельбе.

Торпеда! Жители суши незнакомы с этим страшным оружием. Представьте себе снаряд длиною в пять — семь метров, со специальными очень сложными механизмами. Он движется под водой со скоростью девяносто — сто километров в час, не отклоняясь от заданного направления, держась определенной глубины и неся запас взрывчатого вещества, достаточный, чтобы при благоприятном попадании потопить крупнейший военный корабль. Особенно страшен этот снаряд для грузового или пассажирского парохода. Когда моряки такого судна замечают, как по водной поверхности к ним приближается пенная дорожка, у них холодеет под сердцем и они готовы в тот же миг спускать шлюпки. Только очень уж неудачное попадание оставляет пароход на плаву.

Подводная лодка стремительно догоняла «Антопулос». Командир и несколько человек из команды подводной лодки находились на палубе и всматривались в горизонт. Рулевой шел по пеленгатору, за настройкой которого наблюдал радист. Передача с «Антопулоса» прекратилась, только когда с лодки уже заметили его огни. Быть может, радист перешел на прием и слушал предназначенные для него точки и тире. Никто на пароходе не чувствовал приближения смертельной опасности. На капитанском мостике скучал вахтенный штурман, а рулевой автоматически сверял курсовую черточку ходового компаса под стеклянным колпаком с заданным ему курсом, Одиноко светились в море огни: топовый, почти под клотиком, и два бортовых — по обе стороны капитанского мостика. Внутри, в глубине пароходных помещений, были освещены машинное отделение и кочегарка, где люди беседовали о своих будничных заботах или о необычном грузе «Антопулоса».

Никем не замеченная, лодка описала полукруг, обходя пароход.

Командир отдал команду очистить палубу и приготовиться к погружению и приказал радисту следить, будет ли «Антопулос» посылать после взрыва «SOS».

Подводная лодка шла полупогруженная. За полминуты она могла исчезнуть под водой. В боевой рубке остались только командир и его помощник. И вот раздалась команда: «Выстрел!» Под водой из трубы торпедного аппарата вылетела торпеда, выброшенная силой сжатого воздуха. В первый момент ее никто не видел, но вот даже при свете звезд стало заметно, как по воде, наперерез пароходу, помчалась пенная дорожка. Напрягая зрение, за нею следят командир и его помощник. Вот-вот она дойдет до линии курса парохода и столкнется с ним. Но, как нарочно, почти одновременно с выстрелом пароход по каким-то причинам замедлил ход: может быть, кочегары заболтались и понизилось давление в котлах или что-нибудь случилось в машине.

Торпеда прошла перед самым носом «Антопулоса», не задев его.

Торпеда — снаряд с механизмом концентрично-циркулярного действия, заставляющим его, если он не попадает в цель, поворачивать и продолжать свой путь по спирали, описывая около своей жертвы все меньшие и меньшие круги до столкновения с нею.

Прошла минута, полторы, торпеда уже повернула и метнулась по спирали. В ее темном блестящем теле исправно работал двигатель, газовая горелка подогревала уменьшающийся запас сжатого воздуха и тем увеличивала его силу. Кольцо вокруг парохода сужалось. Наконец вахтенный штурман заметил что-то непонятное, несшееся быстрее дельфина, но, раньше чем он понял, что это такое, грохнул сильнейший взрыв. Колоссальный столб воды упал на пароход, сбивая с ног людей, смывая за борт плохо прикрепленные грузы, заливая внутренние помещения. Пароход содрогнулся так, что главная машина сдвинулась с места, и стал оседать в воду.

Снаружи и внутри погасли все огни, послышались крики и стоны людей.

Радист парохода не послал сигнала «SOS».

Оставляя во тьме утопающий пароход, подводная лодка погрузилась и переменила курс.

Глава XVII. РАСПРАВА С ПЛЕННЫМИ.

Когда Марко вернулся в свой карцер, Люды там уже не было. Зоря, увидев юнгу, схватила его за руку и шепотом спросила:

— Что, опять били?

Юнга усмехнулся и отрицательно покачал головой. Задумавшись, они долго сидели молча друг против друга. Яркий электрический свет утомлял глаза, раздражал. Они слышали, как лодка поднималась, как она шла под водой, как всплыла и, очевидно, пошла по воде. Марко обо всем этом догадывался по легким толчкам и дрожанию машин. Друзья перебрасывались редкими фразами — они не были уверены, что их не подслушивают. Юнга думал о том, что будет с ним в эту ночь. «Когда же Анч исполнит свою угрозу и как?» — спрашивал он себя.

Стараясь быть спокойным, Марко погрузился в воспоминания. Перед ним встала буйная трава на Лебедином, пасмурное небо перед дождем. Ветер пронесся над островом, пригибая траву. Вдали, по едва заметной тропке на ветру мелькает женская фигура. Небо прорезает молния, грохочет гром… И вот падают первые крупные капли — вестницы летнего ливня. Над фигурой незнакомки раскрывается зонтик. Дождь стучит по туго натянутому шелку. Незнакомка оборачивается, и Марко видит ее зелено-карие глаза… Потом ему вспомнилась последняя встреча, когда Люда притворялась, что он ее избил… Он тешил себя надеждой, что она останется жива и расскажет обо всем и на Лебедином узнают об их судьбе… Марка угнетало сознание собственного бессилия: он не может ничем повредить этому пиратскому судну, не может дать знать своим… Марко вспомнил о синем пакете. Он засунул руку под сорочку, нащупал пакет и с радостью убедился, что конверт сделан из крепкой пергаментной бумаги, размокающей не так быстро, как обычная. Значит, документы сохранятся некоторое время, и, возможно, когда найдут его труп, советские люди узнают какие-нибудь важные известия… Вдруг до юнги донесся звук отдаленного взрыва. Марко почувствовал, что лодка снова погрузилась в воду.

Марко посмотрел на Зорю. Она спала, положив голову ему на колени. Ее худенькое загорелое лицо стало совсем детским и утратило обычное выражение серьезности. Не до конца заплетенная коса упала на тонкую руку с мозолистой ладонью. Юнга подумал о жизни Находки, которая, с тех пор как помнила себя, почти не испытала ни материнской, ни отцовской ласки. До последнего времени у нее не было друзей и близких. Только после смерти Ковальчука судьба ей улыбнулась. И вот, опять все эти переживания… А может быть, пираты не убьют ее? Может быть, для них достаточно будет его смерти? Нет, эти ночные воры побоятся оставить живых свидетелей! Всех троих ждет одно и то же — смерть. А может, Люде удастся прожить еще день или два? Это увеличило бы ее шансы на спасение. Марко старался придумать какой-нибудь выход, но ничего не получалось.

Зоря спала спокойно, и мальчик несколько раз замечал на ее лице улыбку. Девочке снилось что-то приятное. Марко завидовал ей и жалел, что сам заснуть не может. Всякий раз, когда приближалась дремота, лоб его покрывался холодным потом — в сознании вставали Зоря и Люда, умирающие ужасной смертью.

О себе он уже забыл, передумал все, но судьба подруг волновала его. И всякий раз, вспоминая рассказ Анча о потоплении нового инспектора и рыбака, он сжимал кулаки и бил ими по полу. Но боль в раненой руке возвращала ему рассудительность, и он со страхом посматривал, не проснулась ли Зоря.

Девочка не просыпалась. Только раз она повернулась на бок и, выпустив из рук косу, прошептала: «Мама». Ее лицо осветилось радостью. Марко замер и впервые за все время ощутил на своих щеках слезы. Он вспомнил Левка, моториста с «Колумба», первого человека, искренне привязавшегося к этой девочке.

Внезапно открылась дверь. «Неужели пора?» На пороге появился Анч, за ним стояли матросы. Марку предложили выйти. Он поцеловал Зорю в лоб, осторожно положил ее голову на пол, поднялся и вышел. Как только он очутился в коридоре, Анч зашел в каморку, растолкал девочку и, разбудив, приказал ей тоже выйти. Их повели мимо командирской каюты. Значит, больше допрашивать не будут. Впереди шел матрос, за ним — Марко, за Марком — Зоря, а позади — Анч и еще двое или трое матросов. По трапу поднялись наверх и через раскрытый люк вышли на палубу. Их обдала легкая струя ночного воздуха.

Лодка, всплыв на поверхность, стояла неподвижно. Близился рассвет. В небе уже бледнели звезды, на востоке светлела широкая полоса. Сумерки рассеивались. Черные маленькие волны легко набегали на металлические стены лодки.

Матрос, шедший впереди, пропустил Марка и Зорю, а потом скрылся обратно в люк. Вместо него появился Анч. Он долго восторгался прекрасным звездным небом и тихой погодой. Потом издевательски спросил, почему молодые люди дрожат — ведь сейчас совсем не холодно.

— На вашем море август — чудесный месяц, — сказал шпион. — А вскоре начнутся лунные ночи… К сожалению, сегодня мы можем показать вам лишь звезды. Зато мы предоставляем вам возможность дышать свежим морским воздухом. Это целительный воздух! Врачи говорят, что в нем на расстоянии ста километров от берега нет ни одной бактерии.

Марко и Зоря молчали. Они стояли на палубе, смотрели на море и в самом деле с наслаждением вдыхали морской воздух после долгого пребывания под водой. Они искали глазами хоть какой-нибудь огонек или силуэт. Но тщетно: командир подводной лодки выбрал место, удаленное от всех морских путей, куда даже рыбаки редко заглядывали.

Анч направился к люку, но, остановившись на ступеньках, сказал:

— Может быть, вам показать мешок, в котором провел несколько приятных минут Тимофий Бойчук?.. Молчите? Ну, тогда позвольте пожелать вам всего хорошего!

Он быстро исчез и закрыл за собой люк. Юноша и девочка остались одни. Зоря прижалась к Марку, точно ища у него защиты. В это время в надстройке боевой рубки открылся маленький иллюминатор и оттуда снова раздался голос Анча:

— Эй, там! Сейчас лодка пойдет под воду. Если в последнюю минуту вы согласитесь делать все, что вам скажут, постучите сюда.

Стекло иллюминатора опустилось.

Послышался шум воды за кормой. Лопасти винтов, медленно поворачиваясь, перегребали воду, и лодка двинулась. Движение ускорялось. За лодкой побежали четкие бороздки: она стала погружаться в воду. Юноша и девочка, крепко прижавшись друг к другу, стояли на палубе. Вдруг Зоря вырвала свою руку, бегом бросилась к боевой рубке и застучала кулаками в иллюминатор. Юнга растерянно посмотрел вслед подруге и мигом подбежал к ней. Два противоположных чувства боролись в нем. Он боялся, что Зоря погибнет, но пусть лучше погибнет, чем станет предательницей. Он протянул руки, чтобы оттащить ее от иллюминатора, но не успел этого сделать. Лодка перестала погружаться, иллюминатор открылся, и снова послышался торжествующе-насмешливый голос Анча:

— Одумались? Вы согласны?

— Я хотела вам сказать, рассказать… — заспешила девочка.

— Зоря! — с отчаянием и угрозой в голосе крикнул Марко.

Но девочка не обратила на него внимания.

— Вы никогда ни от кого об этом не узнаете… Это только я могу рассказать. Хотите, скажу, почему вам не удалось никого отравить вашей папиросой? Потому, что я подглядела, как вы ее делали, а потом подменила, а отравленную сожгла… Вот и все. — Девочка расхохоталась.

В то же мгновение иллюминатор захлопнулся. Лодка снова стала погружаться. Марко обнял Зорю. Он гордился своей маленькой подругой. Они снова взялись за руки. Лодка шла вперед, их лица обдувало ветром.

— Прощай, Люда! — крикнул Марко и, держа Зорю за руку, вместе с ней бросился в море.

Волной их отбросило от борта и закружило в водовороте за кормой.

Лодка исчезла под водой, унося с собой Люду. Девушка спала, ничего не зная о судьбе своих друзей и не слыша их прощального привета.

Анч и командир лодки видели в перископ, как прыгнули в воду пленные, но скоро потеряли их из виду.

Кончалась ночь над морем.

…«Буревестник» после безуспешной разведки приближался к Лебединому острову; затерявшись в море, плыла шлюпка с командой «Антопулоса», которой удалось спастись после взрыва. Где-то дрейфовал пароход — база подводной лодки, и радист его принимал шифрованную радиограмму-рапорт об успехах пиратов. Небо светлело, звезды гасли одна за другой, поверхность бескрайного моря колебалась, играя низкими волнами.

Из лузанского порта выходила в море шхуна «Колумб», неся на вершине мачты черный креп.

Глава XVIII. СНОВА В РАЗВЕДКЕ.

Андрей Гордеевич Ананьев с нетерпением ждал возвращения «Буревестника». Потрясенный исчезновением дочери и последними событиями в бухте, он всю ночь не спал. Впрочем, он не забывал своих обязанностей; дал инструкции геологоразведывательной партии продолжать работу на Торианитовом холме и договорился с соколинцами о помощи при разгрузке «Антопулоса», который прибудет из Америки. На следующее утро большая часть рыбаков уходила в море на лов хамсы, но остающиеся и их жены обещали работать с утра до вечера на выгрузке и заверяли, что построят необходимые плавучие приспособления. Кроме соколинцев и работников геологоразведывательной партии, можно было вызвать помощь из Зеленого Камня. Андрей Гордеевич ждал эсминца. Он хотел узнать о результатах ночной разведки и передать по радио в Лузаны, чтобы «Антопулос» шел прямо в бухту Лебединого острова. Когда эсминец появился в бухте, Андрей Гордеевич вышел на берег и занял место в лодке одного из рыбаков. Как только «Буревестник» бросил якорь, каюк отошел от причала.

После ночного похода большинство моряков на корабле отсыпалось. Так распорядился командир, заботясь об отдыхе краснофлотцев. Собирался уснуть и сам Трофимов, но прибыл профессор, и пришлось принять гостя, подбодрить его и дать радиограмму в Лузаны. Семен Иванович отослал также в штаб дивизии рапорт о результатах ночного похода. Как гостеприимный хозяин, он пригласил гостя поесть, убеждая его, что пока они кончат завтракать, придут ответы на их радиограммы. Профессор согласился. В кают-компании сидели только командир, старший механик и гость.

За едой механик снова обосновывал свой проект увеличения скорости «Буревестника», и Семен Иванович, чтобы отвлечь профессора от грустных мыслей, поддерживал разговор на эту тему, подробно вникая во все мелочи замысла механика. Андрей Гордеевич слушал из вежливости, но потом заинтересовался. Ему казалось, что чем скорее будет плавать эсминец, тем больше шансов найти Люду, и профессор стал горячо поддерживать механика, хоть и не очень разбирался в строении корабельной машины. Механик почувствовал, что настал удобный момент, чтобы уговорить командира. Иногда ему месяцами приходилось выжидать такого случая, а он знал, что если Семен Иванович увлечется мыслью об увеличении скорости, то будет поддерживать проект, пока не доведет его до конца и… очередного конфуза. Во всяком случае, до сих пор всегда так кончалось. Теперь капитан-лейтенант был тверже, но все же под конец завтрака разрешил механику подготовить все, что тот считал нужным для осуществления своего проекта.

— Для этого достаточно одного дня, — заявил механик, который никогда не откладывал таких дел.

— Но, — предупредил командир, — я еще вызову на консультацию главного инженера дивизиона.

Этого механик побаивался: главный инженер прошлый раз заявил, что больше не даст согласия на подобные предложения.

Только встали из-за стола, как радист принес радиограммы командиру и профессору. В первой командир дивизиона эсминцев приказывал продолжать дозорную службу в районе Лебединого острова и поддерживать связь с береговой обороной, охраняющей двадцатимильную прибрежную зону. «В случае обнаружения подводной лодки, — говорилось в радиограмме, — ближе чем в двенадцати с половиной милях от берега немедленно потопите ее. Если же обнаружите ее в открытом море, примите все меры для выяснения ее национальности, курса и характера плавания. Держите связь с самолетом Рыбтреста «Разведчик рыбы». В случае необходимости вызывайте помощь. Немедленно с авиабазы вылетят самолеты и выйдет соединение эсминцев».

В радиограмме, полученной профессором Ананьевым, комендант порта Лузаны оповещал, что капитану парохода «Антопулос» будет дано распоряжение идти к Лебединому острову, как только радисту порта удастся связаться с пароходом.

Одновременно с этим радист «Буревестника» доложил:

— Наблюдая за эфиром, я обнаружил, что радиостанция на «Антопулосе» не работает. Ее беспрестанно вызывают рация порта Лузаны и рация одного из греческих портов.

— Эти купцы, вероятно, спят или у них, как всегда, что-нибудь сломалось, — презрительно заметил механик.

Капитан-лейтенант не обратил внимания на слова механика и приказал радисту:

— Попробуйте вызвать «Антопулос» и, если это удастся, помогите ему связаться с портом.

— Есть, товарищ командир! — И радист вышел из кают-компании.

Почти одновременно с получением радиограмм вахтенный на корабле заметил входящее в бухту быстроходное моторное судно береговой обороны, а на горизонте — самолет, также быстро приближавшийся к Соколиному выселку. На моторном судне прибыли представители следственных властей, а самолет оказался «Разведчиком рыбы». Бариль мастерски посадил машину на воду и с минимальным пробегом бросил якорь в полусотне метров от рыбачьего причала. Петимко немедленно надул клипербот, и летчики перебрались на берег. Они привезли с собою почту, в том числе письма профессору и капитан-лейтенанту Трофимову.

В письмах не было ничего особенного, но авторы их сообщали, что событиям на Лебедином острове придается исключительно важное значение, хотя в присутствие подозрительной подводной лодки почти никто не верит. Единственным свидетелем в этом деле выступал лейтенант в отставке Бариль, который во время полета как будто видел лодку. Наблюдатель Петимко его свидетельства не подтвердил.

Прошедшей ночью оба летчика мало спали. После того как вечером они дали официальные показания, начались споры. Бариль злился, что Петимко не видал подводной лодки, а Петимко заявлял, что он хоть и не военный летчик, но у него вполне здоровые глаза — рыбу с воздуха видит, и странно, как он мог не увидеть целый корабль. Наконец они согласились на том, что Бариль сделал ошибку, не крикнув громко, когда увидел лодку, а ошибка Петимка состояла в том, что он невнимательно отнесся к знакам Бариля. Надо сказать, что к утру Бариль убедил-таки друга, и теперь это был единственный, кроме пилота, человек, безусловно поверивший, что в море плыла подводная лодка. Впрочем, был еще один человек, который почти верил в существование подводной лодки, — это Семен Иванович Трофимов, который, правда, отмалчивался, не имея никаких доказательств, кроме слов Бариля и весьма неуверенных показаний гидрофонистов. Вообще же о наблюдениях Бариля знали только военное командование, береговая оборона и профессор Ананьев. Соколинских рыбаков об этом не извещали.

Бариль, постукивая деревяшкой, прошел навстречу представителям следственных органов. Они были уже знакомы. Накануне вечером он встречался с ними, а утром обогнал на своей машине моторку, вышедшую из Лузан еще ночью.

Капитан-лейтенант Трофимов первый давал показания по делу об утопленниках, так как эсминец стоял под парами, готовый к выходу в море.

Разговор командира корабля со следователями длился недолго, и он, освободившись, вызвал к себе Бариля и Петимка.

Договорились о плане разведки.

— Хорош хозяин ваш Рыбтрест — на морском самолете радио не поставил! — сердился командир «Буревестника».

— Будет у нас радио, — ответил Петимко. — Мы на этой машинке временно летаем — недели через две нам обещали выслать вполне оборудованный самолет. Экипаж четыре человека, а если понадобится, можно будет и десять посадить.

— Хорошо! А пока договоримся на сегодня. Значит, каждый час вы будете подлетать к «Буревестнику», — сказал командир. — Горючего у вас на пять часов? Ну, мы вам добавим. Сделаете в море посадку, и мы подольем. Значит, идете на высоте от трехсот до шестисот метров. Ну, привет! До свидания в море.

Эсминец покинул бухту Лебединого острова. В командирской рубке штурман изложил капитан-лейтенанту свои соображения по поводу возможного района пребывания подводной лодки. В прибрежную двенадцатимильную зону вышли на специальную разведку суда береговой обороны, но если бы они даже и открыли подводную лодку, то одни вряд ли могли с нею справиться. Радиостанция «Буревестника» поддерживала с ними непрерывную связь.

Как только эсминец вышел из бухты, самолет поднялся в воздух, нагнал корабль, сделал над ним круг и пошел на юго-восток. Летел он невысоко, иногда уклонялся то в одну, то в другую сторону, и скоро вахтенный уже потерял его из поля зрения.

Минут сорок эсминец мчался полным ходом. Затем перешел на средний. Через десять минут после этого вахтенный заметил на горизонте черную точку, и ровно через час после выхода «Буревестника» в плавание рыбачий самолет снова сделал над ним круг. Корабль застопорил машину, а «Разведчик рыбы» сел на воду. Бариль подрулил к «Буревестнику» и вскоре ловко поднялся по ступенькам трапа на палубу. Он и раньше предупреждал, что ему парадного трапа не надо, и теперь убедил в этом моряков. Он поднялся прямо на руках.

Пилот доложил капитан-лейтенанту, что за время первого полета ничего не обнаружено, и попросил добавить горючего для мотора. Краснофлотцы немедленно выбросили за борт шланг, и Бариль наполнил баки бензином. Летчики и шоферы имеют одну общую черту: их настроение повышается по мере наполнения баков горючим. Через четверть часа «Разведчик рыбы» снова поднялся в воздух. «Буревестник» продолжал свой поход переменным курсом, а самолет на этот раз исчез за горизонтом в юго-западном направлении.

На протяжении дня слухачи не отходили от гидрофонов, вахтенные на палубе внимательно озирали морской простор, отмечали в корабельном журнале все, что видели в море, расшифровывали каждый звук и каждую точку, но не обнаружили никаких намеков на подводную лодку.

Единственное, чего не мог понять командир эсминца, — это с какими заданиями могла придти лодка. Вряд ли все сводилось к тому, чтобы уничтожить несколько мирных граждан, которые не имели отношения ни к обороне, ни к государственным тайнам.

Если допустить, что это касалось профессора Ананьева, то, возможно, лодка имела какие-нибудь важные задания диверсионного характера. Но выполнила ли она, в таком случае, эти задания? Вряд ли. Значит, она должна скрываться где-то поблизости, чтобы появиться вновь. Трофимов упорно продолжал розыски.

Одновременно появилась новая забота. Из третьего полета «Разведчик рыбы» не вернулся к эсминцу. Прошел еще час. «Буревестник» кружил на одном месте в ожидании самолета. Трудно было допустить, что летчики сбились с дороги.

Но даже если это случилось, то, как было условлено заранее, Бариль должен был подлететь к первому встречному пароходу или к ближайшей береговой радиостанции и оттуда связаться с «Буревестником». Командир приказал радисту запросить все ближайшие радиостанции.

Прошел еще час. Все запрошенные станции ответили, что никаких сведений с «Разведчика рыбы» у них нет. Пришлось менять маршрут и вместе с подводной разведкой проводить розыски Бариля и Петимка. У них, очевидно, произошла вынужденная посадка, а может быть, и авария. Моряки на «Буревестнике» тревожились.

Шло время. Ничего похожего на самолет с эсминца не замечали. В конце дня радист передал командиру перехваченное сообщение:

«Пароход «Магнитогорск» подобрал в море шлюпку с греческого парохода «Антопулос». Капитан «Антопулоса» сообщил, что команда оставила сегодня ночью тонущее судно в ста двадцати километрах от берега. Думаю, что пароход потерпел аварию вследствие взрыва, происшедшего, возможно, при встрече с миной. Вахтенный штурман рассказывает, что в последние секунды перед взрывом он заметил около парохода что-то подобное следу торпеды, но поблизости не было ни одного судна, которое могло бы выпустить торпеду».

Командир перечитал содержание извещения, обмакнул перо в чернила, написал несколько слов и отдал радисту, приказав:

— Немедленно командиру дивизиона!

Капитан-лейтенант Трофимов просил выслать на следующее утро отряд гидропланов для тщательной разведки моря.

В тот вечер эсминец не вернулся на Лебединый остров — он остался в море. На помощь ему вышли еще два эсминца. Всем судам в море передано было распоряжение искать «Разведчика рыбы» и соблюдать осторожность, так как, возможно, в море появилась плавучая мина.

Глава XIX. В ОТКРЫТОМ МОРЕ.

Волна, поднятая подводной лодкой, покрыла утопающих. Сильное течение тянуло их под лопасти винта, но другая струя отбросила от опасного места и кинула в водоворот за кормой. Марко, потерявший так много сил, чувствовал, что в его состоянии, с почти перебитой правой рукой, он сможет продержаться на воде не больше пятнадцати — двадцати минут.

Зоря крепко держала его за поврежденную руку. Они вместе вынырнули из водоворота, выплюнули воду, попавшую в нос и рот, и медленно поплыли, поддерживая друг друга. Лодка исчезла.

Предутренняя темнота обнимала море. Высоко в небе в проблесках рассвета меркли звезды восточной половины небосклона. За полторы сотни километров от берега по морю медленно плыли раненый юноша и девочка. Марко высвободил свою руку из Зориной, повернулся на спину и решил лежать сколько сможет. Девочка, плывя рядом с ним, звонко крикнула:

— Марко! Держись, мы еще спасемся!

Это было произнесено с такой уверенностью, что юнга перевернулся со спины на бок и, загребая рукою воду, посмотрел на свою маленькую подругу. В темноте он не мог видеть ни ее глаз, ни лица, но в голосе ее звучали необычная энергия и уверенность. Девочка коснулась его рукой и попросила помочь ей полежать немного на спине. Для Марка это было нелегко: попробовав грести раненой рукой, он почувствовал острую боль. Он снова перевернулся на спину и, работая ногами, подложил здоровую руку под голову Зоре. Этим он поддерживал девочку и дал ей возможность вытащить руки из воды. Едва шевеля ногами, она сосредоточилась на какой-то работе. Что именно она делала, Марко не видал. Иногда ее туловище и голова внезапно погружались в воду, так что он едва мог ее удержать. Потом девочка на мгновение успокаивалась, продолжая плыть дальше.

Так продолжалось минут десять. Марко почувствовал усталость и с облегчением вздохнул, когда Зоря перевернулась со спины в обычное для пловца положение. Она попросила и его сделать то же. Марко увидел рядом что-то похожее не то на плохо надутый мяч, не то на подушку. Девочка держалась за ремешок, отходивший от этого поплавка. Марко заметил другой такой же ремешок и тоже ухватился за него. Сразу же он почувствовал облегчение. Так можно было еще долго продержаться на воде.

— Это что такое? — сразу повеселевшим голосом спросил он.

— Когда тебя взяли на допрос, ко мне приводили Люду. Она вытащила эту штуку, показала, как надувать, потом выпустила воздух и велела спрятать.

— Она тебе рассказывала?

— Нет, показывала глазами, но я догадалась, для чего это. Я тебе ничего не сказала — боялась, что нас подслушают.

Это была резиновая подушка, которая одновременно служила и спасательным средством. Тоненькими ремешками ее можно было пристегнуть, и тогда она могла сколько угодно носить пловца по морю, даже если бы он потерял сознание или умер. Теперь Марко был уверен, что синий пакет попадет либо в руки моряков с какого-нибудь парохода, либо будет вынесен на берег. Впрочем, он надеялся, что поплавок поможет им остаться в живых.

Зоря не смогла как следует надуть подушку. Немного отдохнув, Марко сам взялся закончить это дело. Ему пришлось очень напрягаться, и не однажды он погружался с головой в воду, когда выдыхал из себя воздух. Но, крепко сжимая зубами ниппель[7] подушки, он рукою загребал воду и всплывал на поверхность. Подушка была надута хорошо и теперь свободно могла поддерживать их обоих. Конечно, одному было бы удобнее пользоваться ею — пловец мог бы просто привязать ее к спине и беззаботно лежать на воде. Марко понимал, что как ни легко ему держаться одной рукой, но все же в конце концов рука устанет, или его схватит судорога — и тогда он от боли выпустит спасательный ремешок.

Чтобы было легче держаться на воде, Марко и Зоря разулись и сбросили верхнюю одежду. Правда, Марко своей сорочки не снимал, а, наоборот, следил, чтобы не расстегнулась ни одна пуговица, и туго затягивал пояс, боясь, как бы не выпал синий пакет. О пакете он рассказал Зоре, чтобы она, если с ним что-нибудь случится, знала об этих бумагах. Потом сообща они разодрали Зорино платье и лентами из него привязались к ремешкам поплавка, так что он очутился между ними почти погруженный в воду. Теперь оба могли лежать без движения.

С этой работой провозились до утра. Рассвет смел с неба одну за другой все звезды. Настала пора торжественной утренней тишины перед восходом солнца. Марко никогда не пропускал этих минут, ночуя на «Колумбе» в открытом море. Он любил и закат и восход солнца, когда на море до самого горизонта расстилается широкая сверкающая дорога. Но на этот раз солнце вынырнуло из-за моря где-то совсем близко и сразу быстро пошло вверх. Подул прохладный ветерок, и морская гладь подернулась рябью. Стало трудно различать горизонт; волны плескали в лицо соленой влагой.

От длительного пребывания в воде пловцы озябли. Правда, в августе в этой части моря температура воды днем достигает двадцати пяти градусов, но в то утро она была не выше двадцати. И Марку и Зоре пришлось двигаться, чтобы согреться. Они ударяли по воде руками и ногами, взбивая фонтаны брызг. Это их даже развеселило. Вообще, убедившись, что резиновая подушка может держать их на воде, юнга и девочка поверили в свое спасение. Марко даже шутя уверял, что они побьют все рекорды плавания по длительности пребывания в воде и длине дистанции.

Вдруг вблизи послышался легкий плеск. Подняв головы, оба увидали, как из воды показалось несколько черных кругов, словно вынырнули колеса паровоза. Они выкатились на поверхность и снова исчезли. Одновременно послышалось сопенье. Марко увидел плавники черной морской свиньи. Он хорошо знал этого самого большого в нашем южном море дельфина, имеющего вместо острой шпицеподобной морды круглую, нерповидную голову и только одно белое пятно на животе.

В прошлом году «Колумб» месяца два ходил на дельфинов, и юнга познакомился со всеми тремя породами, встречающимися в этих водах. Он уже издали по размеру и способу плавания мог различать «острорылых», «пихтунов» и «черных морских свиней».

Дельфины шли большой стаей, гоняясь один за другим. Это была не просто игра. Они гнались за добычей. Вдали, блестя на солнце серебряной чешуей, выпрыгивала из воды рыба. Зоря тревожно посматривала на дельфинов. Несколько животных приблизилось. Они ныряли и появлялись из воды так близко, что девочка холодела от страха. Марко успокаивал ее, уверяя, что дельфины их не тронут, и советовал не двигаться. Некоторые дельфины были как-то неестественно толстобоки. Оказалось, что рядом с ними, держась за боковые плавники старших, плывут дельфинята. У иных самок было по два детеныша с каждой стороны. Дельфины не отплывали от людей. Наконец Марко решил избавиться от настойчивых соседей. Он посоветовал Зоре громко хлопнуть в ладоши, чтобы это напомнило ружейный выстрел. Звук вышел мало похожий на выстрел, но животные немного отплыли, а потом принялись охотиться за рыбой. Пловцы снова остались одни.

Солнце поднималось все выше. Марко и Зоря почувствовали, что лучи припекают их ничем не покрытые головы. Все чаще приходилось погружать голову в воду, чтобы легче переносить жару. Определив по солнцу страны света. Марко предложил плыть на север. Оба знали, что их оставили где-то очень далеко в море и одним им до берега не доплыть, что единственным спасением для них может быть пароход. Раз им показалось, что вдали появился дым, но вскоре он исчез. Они так и не узнали, был ли это какой-нибудь пароход, или поднимался туман, или, наконец, это просто облачко прошло над морем.

Вначале они оживленно болтали, но вскоре разговор оборвался. Оба почувствовали усталость и, главное, жажду. Это была мука — видеть вокруг себя столько воды и не иметь возможности напиться. Хотелось коснуться этой воды пересохшими губами. Зоря не выдержала и попробовала глотнуть морской воды, но почувствовала, что ей стало только хуже. Марко услышал, что девочка тяжело вздохнула. Превозмогая сонливость, желание забыться, лежать неподвижно, мальчик обернулся к своей маленькой спутнице, чтобы подбодрить ее. Улыбаясь, он напомнил ей последнее объяснение с Анчем и попросил рассказать ему историю с отравленной папиросой. Не раскрывая глаз, она слабым голосом, переходящим иногда в шепот, рассказывала, как во время пребывания Анча у Ковальчука она внесла в хату воду, из любопытства посмотрела в окно и увидела, как фотограф смешал табак с каким-то порошком, а потом набил папиросу. Эту папиросу он положил в портсигар отдельно. Позднее она видела, как поросенок понюхал бумажку от этого порошка и тут же сдох. Она догадалась, что в бумажке была отрава. Потом, переодеваясь с Людой в доме, она вышла на минутку в каморку, заметила там портсигар и заменила в нем отравленную папиросу. Из подслушанного позже разговора Анча с Ковальчуком она узнала, что шпион собирался убить профессора, и догадалась, для кого предназначалась отрава.

Зоря умолкла, и вновь наступила тишина. Пловцы лежали неподвижно, думая каждый о своем. Но вот они подняли головы. Откуда-то долетел звук, напоминающий шум гудящего мотора. Что это? Оба озирались по сторонам, но ничего не было видно.

— Самолет или моторная лодка? — спросил Марко и сразу же сам ответил: — Самолет.

Юнга догадался об этом по металлическому звону. Так звенеть мог только самолет в воздухе. Он пролетал где-то близко. Неужели летчик не заметит их? Марко и Зоря подняли головы высоко над водой. Гуденье становилось все слышнее. Им хотелось кричать изо всей силы, но это бы все равно не помогло. Через минуту вдали они заметили самолет. Он летел не так уже высоко. Казалось, вот он сделает над ними круг и спустится или даст знать, что заметил их, и полетит вызывать сюда пароход. Однако самолет больше не приближался, наоборот — он стал удаляться и быстро пропал из виду.

Надежда на спасение, вызвавшая бурный приток энергии, исчезла так же быстро, как и появилась. Разочарование было так велико и так мучительно, что пловцы даже не сказали друг другу ни слова и снова, закрыв глаза, откинули головы на воду. Шум самолета замирал, и, только напрягая слух, Марко едва улавливал его. Вдруг ему показалось, что он услышал треск пулемета. Потом наступила тишина…

Повернуло за полдень. Сверху нестерпимо жгло солнце, в воде сводило судорогой ноги. От жажды распух язык, от усталости мутилось сознание.

Море было пустынно, и даже ни одна птица не пролетала над ними. Только какое-то белое облачко сжалилось над пловцами и на несколько минут закрыло от них солнце.

Глава XX. ПОД ОГНЕМ ЗЕНИТНЫХ ПУЛЕМЕТОВ.

— Флаг на ней есть?

— Не вижу.

— Это наша или иностранка?

— Не знаю.

— Я не заметил ни одного человека на палубе.

— Я тоже.

— Снижусь и сделаю над ней круг, а ты присмотрись.

— Советую быть осторожным.

Эта беседа с помощью переговорной трубки происходила на «Разведчике рыбы», летевшем на высоте шестисот метров над морем.

Бариль и Петимко заметили внизу военное судно и сразу определили, что это подводная лодка. Она всплыла на поверхность и стояла неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Металлическая палуба, освещенная солнцем, была пустынна. Бариль, делая над лодкой круг, снизился почти на двести метров. В этот момент Петимку показалось, точно что-то скользнуло мимо его лица, и тотчас же на борту машины появились две черточки, словно кто-то чиркнул по нему невидимым резцом. Затем раздался сильный удар в крыло, и Петимко, посмотрев туда, увидел несколько маленьких дырочек. Штурман, хоть он был гражданский, а не военный моряк, сразу понял, в чем дело.

— Стреляют! — крикнул он в переговорную трубку.

Бариль понял это одновременно со штурманом: ему обожгло плечо, и по звуку мотора он почувствовал неожиданную перемену в его работе.

На палубе подводной лодки все еще не видно было ни одного человека, но зенитные пулеметы продолжали осыпать самолет пулями. Стрельба заглушалась работой мотора.

Летчик рванул свою машину вверх и прочь от лодки. Через несколько секунд пули попадали уже только в хвост самолета. Возникла опасность, что выйдут из строя штурвальные тросы. К счастью для летчиков, тросы остались целы. Зато, очевидно, не все было ладно в моторе: по прямой он тянул удовлетворительно, но высоту набирал понемногу, а выше шестисот метров идти отказывался.

— Как дела? — крикнул Петимко.

— Небольшое повреждение, — ответил Бариль. — Надо сделать посадку. Подвернем пару гаек и полетим дальше.

Пилот знал, что небольшое повреждение надо исправлять как можно быстрее, потому что минут через десять оно может привести к большим неприятностям. Он сразу пошел на снижение, чем встревожил штурмана, который, оглянувшись назад, заметил, что подводная лодка полным ходом двинулась за ними. Там догадались, что самолет идет на вынужденную посадку, и решили догнать его и захватить.

Ни пилот, ни штурман не знали, чья это подводная лодка. Ясно было лишь одно: лодка не была советской. Во-первых, командир «Буревестника» сообщил им, что в этом районе советских подводных лодок нет. Во-вторых, с лодки безусловно разглядели самолет в бинокль, прочли его название и все же открыли по нему огонь.

Перспектива стать пленниками подозрительной подводной лодки не привлекала летчиков, и когда Петимко крикнул, что лодка идет за ними, Бариль быстро снизился и пошел над морем бреющим полетом, стараясь уйти от неизвестных подводников. Чтобы замести следы, пилот повернул в открытое море, взяв немного вправо, на восток. Если будут искать самолет, то, конечно, по прямой и ближе к берегу. А в это время он исправит мотор, взлетит и помчится на поиски «Буревестника», чтобы оповестить его о своей находке.

Через несколько минут Бариль выключил мотор и коснулся лыжами воды. Посадка оказалась не совсем удачной. Левый поплавок, очевидно, был поврежден пулями во время обстрела, но, к счастью, не сломался.

Бариль влез на мотор, стал осматривать повреждение. Его, как и надеялся летчик, легко и быстро можно было исправить. Немного тревожил поплавок. Пилот объяснил Петимку, что теперь надо быть осторожными, делать как можно меньше посадок, потому что если сломается поплавок, дела их станут совсем плохи. Оставалось после ремонта мотора, не поднимаясь в воздух, идти по морю, превратив самолет в моторную лодку, и только в крайнем случае рисковать поплавком.

Ремонт отнял немного времени, но только Бариль закончил его, выяснилась новая неприятность. Петимко обратил внимание пилота на поверхность воды вокруг. Волны блестели жирными разводами. Бариль бросился к бензиномоторам и увидел, что запас горючего уменьшается с катастрофической быстротой. Осмотрев баки, пилот установил, что один из них пробит пулями, а бензин из другого бака уже израсходован. Исправить пробитый бак было невозможно. Пилот решил как можно скорее использовать бензин, который еще оставался, и, включив мотор, двинулся по морю. Шли все же не по прямой, а полукругом, обходя район возможного столкновения с подводной лодкой. Вначале самолет шел неплохо, оставляя за собой пенный след и взбивая волну, как торпедный катер. Но на половине дуги, как раз в самой отдаленной от берега точке, мотор зачавкал, извещая о том, что горючее кончается. Бариль отчаянно бранил подводного пирата. Наконец, немного успокоившись, пилот постучал деревянной ногой и пытался пошутить:

— Ну, я не утону: меня деревяшка удержит. А ты как?

Петимко засмеялся:

— А у меня клипербот. Я, пожалуй, еще в лучшем положении.

Оба усмехнулись. Но надо было что-нибудь придумать. Пилот решил, по морскому обычаю, выкинуть аварийный сигнал.

— Ну, штурман, поднимай свои флаги, — может быть нас кто-нибудь заметит.

— А что подымать: «ОВ» или «ОУ»?

— А какая разница?

— Первый означает: «Случилось несчастье, необходима немедленная помощь», второй: «Случилось несчастье, просим помощи». Можно и такой сигнал: «ШД», то есть «Нужна помощь», или «ШЕ»: «Просим помощи, на судне несчастье».

— Да какая же разница? Только бы кто-нибудь заметил и немедленно подошел.

— Еще можно «БО» — это значит: «Имею значительные повреждения», или «ГБ»: «Шлите немедленную помощь».

— Ставь такой сигнал, чтобы, заметив, немедленно подошли и забрали нас отсюда.

— Можно еще…

— Да что ты мне все «можно» да «можно»! Поднимай хоть все флаги!

Бариль разозлился, но, взглянув на своего штурмана, увидел, что тот смотрит на него не менее сердито.

— В чем дело? — спросил пилот.

— А в том, — отвечал штурман, — что у нас нет ни одного флага. Вылетая из Лузан, командир самолета так спешил, что решил лететь без флагов.

Бариль вспомнил, что так оно и было.

Петимко махнул рукой, влез на фюзеляж и, вооружившись биноклем, начал зорко всматриваться в пустынный горизонт, надеясь заметить какой-нибудь пароход. Но вместо парохода он увидел в нескольких сотнях метров две неподвижные человеческие фигуры.

— Петр Петрович! Мы, кажется, приобрели приятных соседей.

— Что?

— Утопленники плавают.

Стуча деревяшкой, Бариль полез к штурману и стал смотреть в свой бинокль. Он тоже увидел неподвижных пловцов.

— Надувай, Степаныч, клипербот и гони в разведку, — сказал он. — Посмотрим, что это за мертвецы.

Штурман занялся лодкой и вскоре, усевшись в нее, оттолкнулся веслом от самолета. Бариль, расположившись на крыльях, следил, как лодка приближалась к утопленникам. Петимко греб изо всех сил. Он сидел спиной к самолету и лишь время от времени оглядывался назад. Вот лодка уже совсем близко от утопленников. И в этот момент пилоту захотелось протереть объективы своего бинокля. Ему показалось, что мертвец зашевелился и поднял голову. Желая добиться большей четкости. Бариль покрутил линзы, но они точно покрылись туманом. Он снова привел линзы в прежнее положение. Но теперь за клиперботом ничего не было видно. У Бариля заболели глаза от напряжения, он зажмурился, а когда снова посмотрел, то ясно увидел, что Петимко втаскивает кого-то в лодку.

Пилот даже свистнул: значит, один еще жив! «Только бы этот медведь Степаныч не перевернул клипербот, а то придется мне плыть им на помощь!» И он с сомнением посмотрел на свою ногу.

Возвращался штурман очень медленно. Он буксировал за собою утопленников.

«Зачем он их сюда тянет?» — спрашивал самого себя Бариль.

Когда клипербот подошел совсем близко, Бариль увидел, что за ним плыл только один утопленник, да и тот… одной рукой загребал воду.

— Эй, на лодке! — закричал Бариль.

Сорвав с головы шлем, он потряс им в воздухе, выражая этим свои лучшие чувства.

Петимко не отвечал. Он греб, стараясь поскорее пришвартоваться к «Разведчику рыбы». Наконец резиновый борт коснулся самолета, и пилот помог штурману вытащить из лодки девочку. Она была в бессознательном состоянии. Ее посадили на место наблюдателя — положить на маленьком самолете было негде, разве на крыльях. Бариль тотчас же решил так и сделать. Но прежде всего надо было вытащить того, кто оставался в воде и, очевидно, из последних сил держался за поплавки. Это был юноша, которого штурман узнал, как только он очутился на хвосте самолета.

— Марко Завирюха? — удивленно произнес Петимко.

Он встречал несколько раз юнгу с «Колумба» и очень сокрушался, узнав о его гибели.

Услышав имя Марка Завирюхи, Бариль сразу понял, кто перед ним.

— Люда Ананьева? — спросил он, показывая на девочку, которой, так же как и Марка, он никогда прежде не видал.

— Нет… — хрипло ответил Марко. — Дайте воды.

Штурман протянул мальчику фляжку с водой, но тот жестом показал, чтобы сначала напоили девочку, и назвал ее:

— Зоря Находка.

Пока штурман вливал Зоре воду в рот, Бариль спросил Марка:

— Люда Ананьева утонула?

— Нет, она на подводной лодке.

Пилоту хотелось засыпать спасенных многочисленными вопросами, но он сдержался, понимая, что им надо хоть немного отдохнуть.

Напившись воды, девочка открыла глаза; ей, должно быть, сразу стало легче. Петимко пришлось устроить спасенных на крыльях самолета. Надо было что-то подстелить, приспособить все так, чтобы неожиданные гости не скатились с плоскостей. Наконец, надо было их раздеть, вытереть, а потом одеть в сухое. «Разведчик рыбы» цейхгауза не имел, и обоим летчикам пришлось снять часть своей одежды и отдать спасенным. Зорю одели в костюм Бариля, и одна штанина была ей коротка, а другую пришлось засучить. Костюм Петимка хоть и выглядел на Марке длинным и мешковатым, все же оказался впору, и после переодевания юноша почувствовал себя совсем хорошо. Он хотел сразу же встать, но штурман приказал обоим лежать.

На часах было без пяти минут четыре, солнце припекало почти так же, как и раньше, но с юго-запада подул ветерок и принес прохладу. Горизонт оставался пустынным. Петимко, измерив высоту солнца секстантом и произведя расчет, показал Барилю на карте их местопребывание. Оба пришли к неутешительному выводу, что «Разведчик рыбы» был далеко от линии, по которой курсируют суда между Лузанами и соседними портами. Правда, где-то поблизости проходил путь экспрессов, которые раз в три дня отправлялись за границу. Завтра можно было надеяться встретить такой пароход.

— Нас будет искать «Буревестник», — сказал пилот, — хотя сегодня вряд ли найдет: мы отлетели далеко и, потом, во время бегства, изменили курс, а он прежде всего пойдет туда, где мы должны были пролетать, по договоренности с командиром эсминца. Только бы в шторм не попасть, а так мы и несколько дней можем просидеть. Воды и аварийного запаса дня на три хватит.

— Шторма не должно быть, — ответил штурман. — Ветра надо ожидать, но не больше пяти баллов.

— Нет худа без добра, нам все-таки повезло, — показал Бариль на Марка и Зорю.

— Я, понимаешь, подплываю, смотрю — один шевелится… Потом услыхал голос — и живее к ним. А они совсем обессилели… Если бы не поплавок, то давно бы уже были на дне.

— А ну-ка, вытащи его — посмотрим, что это такое.

Петимко вытащил из воды резиновую подушку, которая держалась на воде между лодкой и самолетом. Летчики с интересом разглядывали спасательный прибор.

— Надувная подушка, — сказал Бариль. — Но мне не приходилось видеть такие. Где они ее взяли?

— Это с подводной лодки, — послышался голос Марка.

Юноша приподнялся на крыле самолета. На другом крыле поднялась Зоря.

— О, детки, уже отдохнули? — обрадовался Бариль. — Что ж, давайте поговорим. Откуда вы взялись посреди моря?

— Нас выбросили с подводной лодки, — ответил Марко.

— Чья же это лодка?

— Не знаю.

— Вот так так!

Марко рассказал о своих приключениях и вспомнил о синем пакете. Теперь можно было его открыть. Конверт оказался из непромокаемой бумаги. Правда, влага прошла внутрь, но документы были целы. Прочитать их никто не мог. Петимко, знавший иностранные языки, установил, что бумаги зашифрованы.

— Ничего, это не беда, — заявил Бариль. — Вы молодцы, что добыли пакет! У нас найдутся специалисты — за день — два разберут самый запутанный шифр.

Глава XXI. ПАРУСА НА САМОЛЕТЕ.

Юго-западный ветер усилился до трех — четырех баллов и медленно относил «Разведчика рыбы» на северо-восток. Летчики только радовались этому — в конечном счете они приближались к берегу. Петимко уверял, что с такой скоростью их за три — четыре дня донесет до Лебединого острова. К сожалению, он не ручался, что ветер продержится хотя бы до ночи. Не было уверенности и в том, что направление ветра не изменится.

— Одним словом, товарищ метеоролог, — сказал Бариль, — выражаю вам мое неудовольствие, так как вы не можете наладить нужный нам ветер.

— Зато я могу наладить неплохой парус, который вдвое или втрое ускорит наше движение.

— Из чего?

— А наши парашюты?

— У-у-у! Правильно! Это дело!

— Так айда за работу!

В половине шестого на самолете уже кончали установку парусов. Распустили парашюты и натянули их между тросами, идущими от крыльев, а кроме того, приспособили мачту, связав для этого весла от клипербота. Марко, привыкший иметь дело с парусами, показал все свое проворство и получил за это похвалу и благодарность от командира машины. В шесть часов самолет уже шел под парусами со скоростью в три с лишним мили.

Бариль сидел за штурвалом и так ловко правил рулем, точно всю жизнь плавал на таком самолете-паруснике.

Зорю посадили в кабину наблюдателя, а Петимко и Марко устроились верхом на фюзеляже. Это было не очень удобно, но при той скорости, которую развивал самолет, вполне терпимо. В полете их сорвало бы струей воздуха, а теперь они чувствовали себя приблизительно так, как если бы сидели на корме лодки, спустив ноги за борт.

Через полчаса Марко, разглядывая горизонт в бинокль, увидел черную точку немного слева от них. Петимко, посмотрев в том же направлении, подтвердил Наблюдения Марка.

— Пароход? — спросил пилот.

Штурман и юнга были почти уверены в этом и потому решили маневрировать под парусами так, чтобы приблизиться к судну. Но когда стали подплывать, у обоих появилось сомнение. Это было какое-то странное судно, и оно, казалось, стояло на месте.

— Может быть, это подводная лодка? — спросил Бариль и, встревоженный этой мыслью, сам взял бинокль.

Но, присмотревшись, он убедился, что это не лодка. Когда самолет-парусник подплыл еще ближе к судну, стало ясно, что это пароход, — между двумя мачтами вырисовывалась труба. Только этот пароход почему-то очень глубоко сидел в воде.

— Может быть, с ним что-нибудь случилось? — говорил штурман, продолжая разглядывать пароход в бинокль.

— Там «ОВ» или «ОУ» не видно? — спросил пилот.

— А вот подойдем поближе, тогда увидим.

Вечерело. Ветер стал утихать, и, как назло, в полумиле от парохода паруса самолета беспомощно повисли. Теперь уже было ясно видно, что судно полузатоплено. Никаких признаков жизни на нем не замечалось: из трубы дым не шел; по палубе, которая опустилась почти вровень с водой, никто не ходил; на мачтах не было никаких сигналов.

— Может быть, его оставили, — сказал штурман, — а он все не тонет.

— Ты думаешь он скоро должен затонуть?

— Кто знает! Мне кажется, с тех пор как мы его увидели, он не погрузился глубже.

— А подплыть к нему на клиперботе не очень опасно?

— Осторожно все можно. Давай я съезжу.

— Смотри, как бы и тебя вместе с ним на дно не потянуло.

— Если за то время, пока я доберусь до него, он не погрузится глубже, бояться нечего. А если начнет заметно погружаться, я просто не приближусь.

— Возьмите меня с собою, — обратился к штурману Марко.

— Давай поплывем. Пожалуй, вдвоем скорее справимся.

— Вот моряки — бросить нас хотят! — засмеялся Бариль, повернувшись к Зоре.

— Пусть плывут. Мы на вашей машине тоже не пропадем.

— Молодец! — похвалил ее Бариль и прибавил: — Мы на этой машине всех спасем!

Клипербот вышел в плавание. Петимко и Марко спешили, чтобы успеть вернуться назад засветло; солнце уже повисло над горизонтом очень низко, и времени у них оставалось мало. Гребли по очереди, хотя Марко и чувствовал боль в руке. Впрочем, после короткого отдыха рука почти перестала болеть.

Зоря влезла на крышу фюзеляжа и махала им платком.

— Хорошая девочка, — сказал Марко штурману и коротко передал историю Зори Находки.

— Вот так девочка! — воскликнул Петимко. — Почему же ее считают дефективной? Она же умнее сотни обыкновенных ребят и девчат!

До полузатопленного судна оставалось метров полтораста. Осторожность требовала быть внимательными. Корма погрузилась в воду почти на полметра. Обходя судно, Петимко несколько раз крикнул, чтобы проверить, не осталось ли кого-нибудь на пароходе, но не получил никакого ответа.

— Шлюпки с левого борта не видно, — сказал штурман. — Значит, команда оставила пароход. Как бы нам название прочитать?

Но этого сделать не удалось: нос парохода едва выглядывал из-под воды, и у самого края они разобрали при свете заходящего солнца только латинское «S». Это была последняя буква названия парохода. Обойдя вокруг парохода «S», как его назвал Петимко, моряки взглянули друг на друга и высказали одну мысль:

— Подойдем к борту.

— Он не скоро потонет, — успокаивающе заметил штурман, — я такие случаи знаю. Иногда пароход с трубою под воду уйдет, а мачты еще несколько дней торчат. Когда-то я плавал на Севере, в Карском море. Мы наткнулись среди моря на такие торчащие из воды мачты. Это была шхуна «Белуха», которая затонула за две недели перед тем на сто миль южнее места нашей встречи. Наш пароход прошел мимо этих мачт, и неизвестно, сколько еще они держались на поверхности воды. Значит, где-то в цистернах остался воздух или трюм наполнен чем-нибудь плавучим.

Наконец подплыли к борту парохода. Вернее, клипербот заплыл на пароход и остановился у трапа, ведшего с полузатопленной кормы на шлюпдек. Осторожно, чтобы не замочить ног, Петимко ступил на трап и привязал лодку к поручням. За ним вылез Марко.

Из воды торчали только палубные надстройки, капитанский мостик, радиорубка, труба и мачты. По нижней палубе можно было пройти, но при этом пришлось бы замочить ноги почти до колен. По внешним признакам Петимко мог только установить, что это иностранный пароход. Располагая очень небольшим количеством времени, моряки не могли осмотреть помещения, но штурман решил только зажечь огни на капитанском мостике, чтобы предупредить неожиданные аварии от столкновения с другими пароходами и чтобы с «Разведчика рыбы» можно было следить за этим «плавучим рифом», а если он до утра не погрузится в воду, воспользоваться им. Петимко прошел с Марком по шлюпдеку, поднялся на капитанский мостик и заглянул в штурманскую рубку. На столе лежала английская карта с проложенным на Лузаны курсом. Над курсовой линией, начерченной синим карандашом, стояла надпись:

220. 7.VIII.

— Два часа двадцать минут седьмого августа, — сказал штурман. — Значит, авария произошла сегодня ночью.

Ни судового, ни вахтенного журнала не было. Очевидно, их захватил с собой вахтенный или капитан, покидая судно. Вообще же вид штурманской рубки свидетельствовал, что ее покидали очень поспешно. Не задерживаясь, Петимко вышел из рубки и полез зажигать бортовые фонари. В обоих были исправные керосиновые лампы, но почему-то лопнули стекла. Зажигая фонари, Петимко вспомнил, что в окне штурманской рубки тоже выбито стекло.

Покончив с фонарями, оба вернулись к лодке. Солнце уже спряталось за горизонт, небо на западе расцветало нежными красками. Вдали виднелся «Разведчик рыбы».

Посмотрев на самолет, штурман поставил ногу в клипербот и еще раз обвел прощальным взглядом тонущий корабль. На маленькой надстройке, служившей, вероятно, верхним кубриком, его внимание привлекли несколько поставленных вертикально железных бочек. Их вид почему-то заинтересовал штурмана, и он попросил Марка подплыть туда. Оглядывая бочки, он прочел на одной из них надпись, взволнованно ощупал бочку и нашел кран, который легко открылся. Из крана на руку потекла жидкость. Петимко поднес ладонь к носу, понюхал и крякнул с удовлетворением.

— Чем пахнет? — спросил Марко.

Штурман поднес к его носу ладонь. Юноша понюхал, прищурился и сказал:

— Бензин. Хороший, бензин!

Юнга, не раз выполнявший обязанности моториста на «Колумбе», разбирался в горючем. Он знал все виды горючего, начиная от наихудшего — лигроина — и кончая авиационным бензином. Зная, в каком положении сейчас самолет, он сразу сообразил, какая это ценная находка.

— Как же нам его взять?

— Вот я и сам думаю. Но эту бочку нам вдвоем не осилить, да если бы и осилили, то клипербот не поднимет. Надо спустить шлюпку, но вдвоем мы и этого сделать не сможем, а у тебя еще и рука болит. Был бы ветер, мы бы притянули сюда нашего «Разведчика»… Но ветра нет. Может, ночью подует…

— Знаете что? — предложил юнга. — Поезжайте вы один на клиперботе к самолету, привезите оттуда нашего командира, а я подожду вас тут. Втроем спустим шлюпку, перекатим туда каким-нибудь способом бензин и доставим его на самолет.

— Оставить тебя? А если этому «S» вздумается пойти ко дну?

— Это будет не так скоро. А вот пока мы ветра ждем, он может с нами распрощаться.

— Так давай я останусь, а ты плыви за Барилем.

— У меня же рука болит, я долго не прогребу, — ответил юнга.

Петимку не хотелось оставлять мальчика одного на этом не очень надежном судне, но, взвесив обстоятельства, он согласился. Марко полез назад, на шлюпдек, а штурман на клиперботе отошел от парохода.

Юнга следил, как лодка удалялась и наконец исчезла. На самолете зажглись бортовые огни. Очевидно, Бариль включил маленький аккумулятор. Юноша присел возле шлюпки. Он смотрел на черную воду моря, в которой отражались уже первые звезды, и терпеливо ждал возвращения клипербота. Вдруг он насторожился: где-то совсем близко послышалось не то рычанье, не то тявканье. Оно раздавалось все громче. И, точно в ответ, во тьме на затопленном пароходе зарычал какой-то зверь. Вскоре к нему присоединился другой.

Глава XXII. ТАИНСТВЕННЫЙ ПАРОХОД.

Бариль нетерпеливо ждал штурмана и юнгу. Он следил за ними в бинокль и видел, как они огибали судно.

— Отчаянный народ! — сказал он Зоре. — У нас в бригаде о таких говорили: «Свет не удивит, а разбиться может».

— А что, если они там кого-нибудь нашли? — заметила девочка.

— Я — против. Где же мы поместимся?

Размещаться действительно было негде.

Когда зашло солнце, на пароходе зажегся зеленый огонек. Судно стояло к ним правым бортом. Первые легкие сумерки уже мешали разглядеть на нем людей, но когда клипербот отошел от парохода, Бариль не спускал с него глаз, пока он не приблизился настолько, что стало заметно отсутствие одного пассажира.

— Боялись мы, Зоря, что они пассажиров привезут, а выходит, что наш один там остался. Вот народ! — удивлялся пилот.

Бариль и Зоря с нетерпением ждали приближения лодки.

Наконец Петимко причалил и рассказал о результатах разведки.

Узнав про бензин, Бариль сразу засуетился.

— Так у меня же левый бак цел, а с половинным запасом мы часа три можем продержаться!

Пилот принял план, придуманный юнгой и штурманом, правда неохотно соглашаясь оставить самолет. Но другого выхода не было. Проинструктировав Зорю, как ей вести себя, Бариль пересел на клипербот.

— Значит, если что-нибудь случится, — сказал пилот девочке, — мигай бортовыми огнями. И держи надутую подушку все время под рукой.

Зоря пообещала выполнять все, что ей было приказано, и летчики отплыли. Ночная тьма уже совсем покрыла море. Резиновая лодка плыла при свете звезд, ориентируясь по зеленому огоньку парохода. Позади остались фонари самолета. Веслами греб Бариль, а Петимко в это время отдыхал и снова подробно рассказывал о результатах осмотра судна.

— Кроме штурманской рубки, вы никуда не заходили? — спросил пилот.

— Нет.

— А может быть, там есть кто-нибудь живой?

— Надумал! Мертвый еще может быть, а в живых разве только крысы остались. Марко сейчас, наверное, слышит, как они пищат.

Вдруг до них долетел стон. Оба замолчали и стали прислушиваться. Низкий, могучий стон, один, другой… Стон переходил в глухой рев.

— Это что? — спросил пилот.

Штурман молчал, ожидая повторения необычного звука. Звук вскоре повторился. Это был стон, заканчивавшийся чем-то вроде рева сирены: о-о-у-у-у… Но не протяжно, а громко, раскатисто. Казалось, звуки неслись с парохода, но штурман и пилот не были в этом уверены.

— Если на пароходе так поют крысы, — сказал Бариль, — то я не завидую нашему мальчугану. — И он изо всех сил налег на весла.

Встревоженные страшными звуками, летчики спешили. Еще несколько раз слышался вой, потом все стихло. Клипербот шел с максимальной скоростью. Вот перед ними уже обрисовался силуэт парохода. Он чернел на фоне ночи, как маленькая башня с надстройками. Единственный зеленый огонек спокойно светил над ней. Штурман сложил ладони рупором и крикнул:

— Марко-о! Марко-о!

Но даже эхо не ответило — звук потонул в пустоте. Они ждали ответа, но тишина была неподвижна. Тогда они закричали вместе. На этот раз с парохода долетел ответ:

— Алло-о-о! Алло-о!

— Он или не он? — спросил штурман, не узнавая голоса.

— Да, он! — уверенно заявил пилот и снова крикнул: — Марко! Где ты? Как подойти?

— Подходите под фонарь! — послышался ответ.

И штурман, убедившись, что говорит Марко, направил лодку к фонарю.

Очутившись под трапом, который вел на нижний капитанский мостик, они снова услышали громкое тявканье. Где-то в недрах парохода рычал какой-то большой зверь. Марко появился на ступеньках трапа.

— Эй, мальчик, что это у тебя здесь за концерт? — спросил Бариль. — Степаныч уверяет, что это крысы развлекают тебя.

— Чтоб их, этих крыс! Я когда услышал, сначала так перепугался, что хотел в воду прыгать и к вам плыть. Потом привык. Верно, тут зверинец везли и не все звери потонули.

— Они могут оказаться не очень гостеприимными хозяевами, — заметил пилот.

— Пока они не вырвались на палубу, давайте спускать шлюпку, — предложил Петимко.

Чтобы легче справиться со шлюпкой, стали искать ручной фонарь. Его почти тотчас же нашли в штурманской рубке. При свете этого фонаря осмотрели шлюпки. Их оставалось на пароходе три: одна на левом борту и две на правом. Четвертой, очевидно, воспользовалась команда, оставляя корабль. Выяснилось, что подтянуть шлюпку на талях, а потом спустить ее в море им все же не под силу. Легче было бы ссунуть ее с наклонной палубы прямо в воду, но для этого надо было разбить подпорки, на которых шлюпка стояла.

— Тут без топора не обойтись, — сказал Бариль, осматривая подпорки. — Придется нам поискать инструменты в каютах.

— А звери? — поинтересовался штурман.

— Ну, они, вероятно, в клетках. И потом, не держали же их в капитанской каюте и в радиорубке.

Звери вели себя спокойно, и можно было допустить, что страшные хозяева судна ничуть не встревожены появлением гостей.

Освободив шлюпку от талей, все трое принялись искать топор или какой-нибудь тяжелый предмет, которым можно было бы разбить подпорки.

Но вскоре план использования шлюпки был отвергнут.

Осматривая палубу, они нашли несколько пустых деревянных бочек. По запаху Бариль сразу определил, что они из-под пива.

— Что нам возиться со шлюпкой! — воскликнул он обрадованно. — Мы можем наполнить эту бочку бензином и прибуксировать ее вплавь к самолету.

Несомненно, пилот нашел лучший выход из трудного положения. Оставалось перекатить пустую бочку на корму, то есть, собственно, спустить ее на воду, и найти способ, как перелить бензин из металлической бочки в деревянную. Недолго думая, Бариль разрешил и эту проблему.

— Возьмем насос, которым мы надуваем клипербот, — сказал он. — Это немного задержит нас, но за час мы наполним бочку до половины. Этого хватит. Во всяком случае, тогда мы с «Разведчиком» подойдем сюда. А вот как бочку буксировать, я уж не знаю. Это вы, моряки, должны придумать.

— Ерунда! — ответил штурман. — Мы с Марком сейчас ошвартуем ее таль-тросом.

Бочку скатили в воду и подтянули к корме. Но только они взялись за перекачку бензина, произошло событие, которое сразу встревожило их и взволновало. Бариль, посмотрев в море, где должны были светиться огни «Разведчика рыбы», не нашел их. Все вокруг покрывала тьма… Самолет исчез.

Впрочем, волновались недолго.

— Ну, арбуз, а не голова! — вскричал Бариль. — У меня же аккумулятор сработанный, а я забыл показать девочке, как крутить ручную динамку, если он перестанет давать ток.

Решили, что кто-нибудь поедет искать в темноте самолет, зажжет огни с помощью динамки, а потом вернется за бензином. Брать сразу бочку с бензином не отваживались — такой груз мог бы задержать розыски.

— Поеду я, — сказал Бариль: — голос у меня хороший, отплыву немного и начну кричать. Зоря меня услышит, откликнется, и тогда я по голосу сориентируюсь. А вы тут пока переливайте бензин.

Штурман и Марко согласились, но настойчиво предлагали Барилю взять с собою на бот фонарь, чтобы они могли следить за ним.

— А как же вы работать будете?

— С нас хватит света звезд, — ответил штурман.

Бариль взял фонарь и отплыл.

Петимко и юнга работали как могли быстро, набирая насосом бензин и выливая его в деревянную бочку, лежавшую на воде.

Огонек на клиперботе быстро удалялся. Вскоре Петимко и Марко услышали крики. Это Бариль звал Зорю.

Из пароходных помещений по-прежнему время от времени доносились рев и тявканье.

Штурман сказал Марку, что ревет не иначе как лев, и, может быть, не один. Какой зверь тявкал, он сказать не мог. Возможно, тигр или барс, но, во всяком случае, тоже какой-то хищник. Потом заговорили о гибели парохода.

— Я думаю, этот пароход шел с грузом живых зверей, — говорил штурман. — Но откуда? Зверей к нам привозят чаще всего из Гамбурга от Гагенбека и доставляют их через Ленинград. Откуда же эти? Из Африки, что ли?

— А какой он может быть национальности, этот пароход?

— Построен он в Англии, это видно из таблички над дверью штурманской рубки, но пароходы, построенные в Англии, плавают в портах всех стран.

— Ну, а почему же он погиб?

— Ясно, что получил повреждение ниже ватерлинии. Если бы там просто появилась течь, команда могла бы откачивать воду, пока не пришли бы в ближайший порт или не вызвали бы на помощь. На рифы пароход не мог наскочить: в нашем море их нет. А если бы это произошло у берега, то он там бы и остался, а не удирал бы в море. Очевидно, затопление произошло очень быстро… Так… — Штурман помолчал. — Думаю, что это произошло от взрыва. В фонарях и в штурманской рубке — ты видал? — полопались стекла. Это бывает от сильного сотрясения воздуха во время артиллерийской стрельбы или от большого взрыва. Только что же тут могло взорваться? Котлы разнесли бы пароход, как когда-то «Дельфин», о котором мы тут вспоминали. Гм!.. Может быть, в трюме было какое-нибудь взрывчатое вещество?

— В ту ночь, когда мы были на подводной лодке, я слышал взрыв в море, — сказал Марко.

— Возможно, взрыв был на этом пароходе: ведь мы подобрали вас не очень далеко отсюда.

— Знаете, я думаю… не работа ли это подводной лодки?

— Верно!.. Только зачем же ей понадобился этот пароход?.. Э-э, так вот что… теперь мне все понятно. На Лебедином острове ждали какой-то греческий пароход «Антопулос» с машинами для профессора Ананьева. Теперь понимаешь, что означает последняя буква «S»? Это он и есть, этот «Antopulos». Пираты его потопили и в этом нет ничего странного. Ты же сам говорил, что все события как-то сосредоточивались вокруг профессора и его находки на Лебедином.

Так они открыли тайну парохода. Оставалось непонятным только, откуда на нем появились звери, куда и для кого вез их «Антопулос». Ведь нельзя же было допустить, что профессор Ананьев заказывал львов для Лебединого острова!

В море снова засветились бортовые огни «Разведчика рыбы». Значит, Бариль счастливо добрался туда и показал Зоре, как крутить динамку. Временами огни гасли — это означало, что динамку переставали крутить, — но потом они загорались снова.

Вскоре едва заметный огонек поплыл от самолета к пароходу. Резиновая лодочка возвращалась. Штурман и юнга с еще большей энергией занялись переливкой бензина. Одну железную бочку опорожнили и тотчас же взялись за другую. Вдруг Марко вскрикнул: нечаянно задел пораненное место на руке и почувствовал острую боль. Узнав, в чем дело, Петимко приказал юнге бросить работу. Марко не возражал — раненая рука давно уже давала себя знать. Он отдыхал, следя за приближением лодки. Когда клипербот подошел к «Антопулосу», юноша разглядел фигуру. Это была Зоря.

— Здравствуйте! Не ждали меня? Командир готовит машину к полету и просил скорее доставить бензин.

— Молодец, девочка, быстро справилась! — похвалил Зорю штурман. — Это вы с командиром хорошо придумали, что он остался, а ты приплыла.

— Я сама так захотела. Он сначала колебался, пускать меня или нет, но потом согласился, — ответила Зоря. — Передавал, чтобы вы привезли бензин, а мы с Марком останемся на пароходе и подождем, пока подойдет самолет.

— Тоже неплохо придумано. За это время у Марка рука отдохнет, и с тобой ему не будет скучно. А мне одному легче будет тащить бочку за клиперботом. Только устраивайтесь на капитанском мостике. Туда, надо надеяться, львы не влезут.

Глава XXIII. ХИЩНИКИ.

Штурман обвязал себя буксирным тросом — на клиперботе его не к чему было прикрепить. Единственное металлическое ушко годилось только для тоненькой бечевки, которой пришвартовывали эту легонькую лодочку. Петимко тотчас же отчалил, таща за собою бочку с бензином. Клипербот шел теперь очень медленно и до самолета должен был дойти не раньше чем через час или полтора. Там примерно полчаса надо заправлять машину, и еще через несколько минут самолет встанет рядом с пароходом. Оставалось решить, как они вчетвером уместятся на «Разведчике рыбы». Но в минуты острой необходимости всегда находится какой-то выход, и Марко с Зорей об этом не заботились.

Юнга и девочка должны были терпеливо ждать полтора — два часа, пока не услышат рокот мотора. Капитанский мостик стоял низко над водой, но все же оставался самой высокой надстройкой на пароходе. Марко предложил Зоре посидеть на широком планшире фальшборта. Так они сидели минут десять, разговаривая о событиях, происшедших за последние тридцать шесть часов. Радовались, что их приключения заканчиваются, и с волнением думали о Люде.

— Ну, теперь ее быстро найдут, — уверенно сказал Марко.

Посидев на планшире, решили осмотреть штурманскую рубку и каюту капитана. У Марка оказались спички, найденные Петимком в штурманской рубке, еще когда они впервые прибыли на пароход. С помощью спичек они намеревались найти карманный фонарь, керосиновую лампу или свечку. Юнга уверял девочку, что у капитана обязательно должен быть электрический фонарик, если только он не захватил его в момент бегства. И они принялись за поиски. За несколько часов пребывания на пароходе Марко не заметил никаких признаков дальнейшего погружения судна. Юнга даже сказал Зоре, что этот пароход, возможно, удастся прибуксировать в бухту Лебединого острова и там выгрузить необходимые профессору Ананьеву машины.

В штурманской рубке юнга ничего нового не обнаружил; не нашлось там также ни фонаря, ни свечки. В маленьком ящике цокал хронометр, под пальцами шуршали карты и листы лоций и астрономических таблиц.

Выйдя из рубки, спустились на так называемый нижний капитанский мостик, где обычно находится и каюта капитана. Дверь в каюту была закрыта, а не раскрыта настежь, как в штурманской рубке, и это свидетельствовало в пользу капитана «Антопулоса». Очевидно, он покинул пароход без паники. Марко и Зоря вошли в каюту и очутились в абсолютной темноте. Марко берег последние спички и потому сразу не зажег, а попросил Зорю притворить дверь: он боялся, что сквозняк погасит спичку.

Когда дверь была закрыта. Марко чиркнул спичкой и осветил маленькую уютную каюту с двумя дверями, кроме той, в которую они вошли. Каюта состояла из двух, а может быть, и трех отсеков. В первом на столе лежало несколько журналов. Юноша разорвал один из них и сделал из жгутиков бумаги несколько факелов, которые быстро сгорали, но все же экономили спички. Электрический фонарик они действительно нашли в соседнем помещении, где стояла постель.

Помня недавнее приключение с аккумулятором на самолете, Марко решил экономить батарейку и, убедившись, что фонарь в исправности, погасил его, продолжая жечь бумагу. Капитанский гардероб их не интересовал, а из инструментов, кроме ножа, ножниц и секстанта, они не нашли ничего.

Заинтересовавшись другой дверью, Зоря толкнула ее, а Марко сунул в отверстие жгут горящей бумаги. За дверью находилась маленькая площадка, с которой спускался трап, соединявший каюту с внутренними помещениями парохода. Протянув руку вперед и подняв вверх факел, Марко заглянул через плечо Зори, смотревшей вниз. Оба одновременно заметили сверкающие глаза и едва освещенную факелом морду никогда не виданного ими зверя. Свирепую морду обрамляла косматая шевелюра. Зверь смотрел на них немигающими зрачками. Вероятно, свет ослепил и даже напугал его. Несколько секунд зверь не шевелился — так же как и испуганные люди, смотревшие на него, — но вот он раскрыл пасть и, выставив клыки, заворчал: «Хуфф-ва…» Тотчас же снизу послышалось другое ворчанье. Зверь был не один. Марко и Зоря отскочили назад, захлопнув за собой дверь. Одновременно они услышали за дверью падение тяжелого тела. Зверь прыгнул на трап.

— Лев! — крикнул Марко, выбегая вслед за Зорей из каюты и поворачивая за собою ручку двери.

Он никогда не бывал ни в зоопарках, ни в зверинцах, но не раз видел львов на картинках. Из книг он знал, что лев после тигра — сильнейший хищник. Кто знает, может быть там, возле него, рычал и тигр, который известен не только силой, но и кровожадностью.

Оба побежали по шлюпдеку на корму. На мостик они не рисковали подниматься, боясь, что лев может туда выпрыгнуть, когда вырвется из каюты. Ближе к корме было несколько дверей, которые, вероятно, вели в камбуз и в кают-компанию, а на самом краю высилась радиорубка. Пробегая мимо кают-компании, юнга посветил в иллюминатор электрическим фонариком и увидел, что на диване разлегся какой-то зверь. Встревоженный фонарем, хищник поднял голову и внимательно смотрел на свет. Этот зверь был не так велик, как лев, и не имел гривы. Должно быть, в панике кто-то отпер дверь в помещение зверей, и они разбрелись по судну.

Схватив Зорю за руку, Марко вихрем промчался к радиорубке. Оставалась одна надежда — спрятаться в ней. К счастью, там зверей не было. Рубка поднималась над палубой на уровне капитанской каюты, дверь была крепкая, и там юнга и девочка почувствовали себя в сравнительной безопасности.

Ни из капитанской каюты, ни из кают-компании звери, вероятно, еще не выходили, но во тьме ничего нельзя было заметить, и потому Марко предпочел сидеть неподвижно, дожидаясь прибытия самолета. Тогда можно было бы просто прыгнуть в воду — дверь радиорубки находилась всего в полутора метрах от борта. Правла, между дверью и бортом высилась корма той самой шлюпки, которую еще недавно они собирались спускать. Но шлюпка не мешала им, а, наоборот, могла послужить укрытием от зверей.

Сквозь иллюминатор радиорубки виднелись огоньки «Разведчика рыбы»,

Марко и Зоря решили сидеть тихо. Прислушались, не донесутся ли мягкие шаги какого-нибудь зверя. Но теперь не слышно было даже рычанья. Марко решил осмотреть радиорубку, а чтобы светом не привлечь внимания зверей, попросил Зорю заслонить иллюминатор. Девочка так загородила маленькое окошечко, что не осталось ни малейшего отверстия, сквозь которое мог бы проникнуть свет. Марко зажег фонарь и стал осматривать хозяйство радиорубки на «Антопулосе». Ему приходилось бывать в радиорубках на других пароходах, когда-то он даже учился на двухнедельных радиокурсах в Лузанах. Юнга осмотрел аппаратуру — она была несложна, и он сумел бы ею воспользоваться, — осмотрел аварийную аккумуляторную батарею, готовую для включения, но почему-то невключенную. Верно, радист собирался дать сигнал «SOS», но потом, захваченный общей паникой, боясь, что его оставят на утопающем пароходе, бросил аппарат и стремглав помчался к шлюпке, которую спускали на воду. Марко проверил аппаратуру. Она была в полной исправности. Ему вспомнилось, что днем он видел антенну, натянутую между мачтами и тоже вполне исправную. Волнуясь, он включил аварийный аккумулятор и передатчик, повернул рубильник и выстукал ключом вызов — .-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-.-. После этого он трижды простучал знаменитое… — … Сигнал, заставляющий все береговые и корабельные радиостанции немедленно прекратить работу и слушать только корабль, передающий этот сигнал.

Когда в эфире звучит этот страшный сигнал, радисты хмурятся и поспешно сообщают о несчастье своим капитанам, извещают радиограммами другие станции. «SOS» извещает о смертельной опасности для корабля и его экипажа. Марко выстукивал «SOS». Он выбивал не больше десяти знаков в минуту — в десять раз меньше хорошего радиста. Он сообщал, что пароход «Антопулос» тонет; пилот Бариль, штурман Петимко, Зоря Находка и Марко Завирюха просят их искать. Он хотел передать о спасении с подводной лодки, о том, что, может быть, утром «Разведчик рыбы» поднимется в воздух, но у него не хватало знаний и опыта для длинной радиограммы. Не мог он также известить и об их местонахождении, так как не знал координат, и ругал себя за то, что не спросил штурмана, который несомненно должен был их знать.

Зоря с благоговением смотрела на работу Марка. Она до сих пор думала, что радисты, посылая радиограмму, пишут ее на бумаге и каким-то чудесным способом выбрасывают в воздух.

Закончив передачу, Марко переключился на прием. Он слушал стрекотанье каких-то искровых радиостанций, но разобрать ничего не мог. Временами угадывал отдельные буквы — и все. Горько сожалел, что его знания радиодела были так ничтожны, и укорял себя, что не занимался раньше как следует. Он просидел минут пятнадцать и наконец сбросил наушники. Теперь надо было посмотреть на «Разведчика рыбы». Юнга погасил фонарь, и Зоря отошла от иллюминатора. В море было темно. Не видно было ни огней самолета, ни фонарика на клиперботе.

— Наверно, штурман уже доплыл до самолета и они в хлопотах закрыли от нас маленький фонарик, — высказал догадку юнга.

— Зверей не слышно? — шепотом спросила Зоря.

В небе ярко светили звезды.

Но что же это? Вдруг какой-то отблеск мелькнул перед иллюминатором, словно прожектор освещал пароход с левого борта. Неужели за это время к ним подошел другой пароход? Может быть, он проходил поблизости и услышал «SOS», посланное отсюда Марком? Юнга и Зоря хотели выскочить из радиорубки, но близость хищников заставила их поступить осторожно. Первым двинулся Марко. Он отворил дверь и высунул голову из-за угла рубки. Неподалеку от парохода стояло какое-то судно, наводя прожектор на «Антопулос». Должно быть, оно стояло здесь уже не одну минуту — юнга заметил шлюпку, отходившую от его борта. Прожектор еще больше, чем тьма, мешал рассмотреть его очертания. Но луч был направлен на капитанский мостик «Антопулоса», а не на радиорубку, и это все же дало возможность Марку разглядеть, что у парохода очень низкий борт. Прожектор освещал путь шлюпке, которая уже находилась на середине расстояния между судами. Марко приготовился предупредить команду шлюпки о хищниках, но, вглядевшись еще раз в едва видимые очертания только что прибывшего судна, без единого звука спрятался обратно. Он узнал пиратскую подводную лодку. К пароходу приближались еще более страшные хищники.

Глава XXIV. НА ПОДВОДНОМ КОРАБЛЕ.

Подводная лодка почти весь день лежала на дне, выбрав хороший песчаный грунт на глубине свыше ста двадцати метров. Здесь пираты чувствовали себя в безопасности. Случай с военным кораблем, на присутствие которого прошедшей ночью указывали гидрофоны, немного волновал командира лодки. Впрочем, он мог считать эту встречу случайной, да и вряд ли этот корабль подозревал о присутствии здесь подводной лодки. Наконец, как-никак, лодка находилась в нейтральных водах. Анч шутя предлагал пройтись по дну и поискать греческий пароход или недавних гостей, которые этой ночью оставили подводную лодку.

— Если их еще не съели крабы, то они скоро распухнут и всплывут, — отвечал командир.

Днем все же пришлось всплыть на поверхность. Лодка долго находилась под водой, и старший офицер, проверяя качество воздуха, установил, что в нем осталось мало кислорода. Кислорода на лодке было еще несколько баллонов, но их берегли до получения нового запаса с надводной базы. Лодка всплыла на пятнадцать минут. Перед всплытием осмотрели в перископ поверхность моря и, не заметив ничего, поднялись. Уже на поверхности увидели самолет. Он шел на небольшой высоте. В бинокль сразу же определили, что это машина старой конструкции и, значит, не военная. Анч первый высказал догадку, что самолет ищет рыбу. Когда он приблизился и, снижаясь, стал кружить над лодкой, на его борту прочитали надпись: «Разведчик рыбы». Название подтверждало догадку Анча. Настойчивое любопытство самолета встревожило и рассердило командира. Он приказал обстрелять самолет из зенитных пулеметов, надеясь, что летчики не услышат пулеметной стрельбы и не догадаются о ней, пока пули не попадут в самолет.

Попасть в самолет на такой незначительной высоте нетрудно, и после нескольких пулеметных очередей командир, наблюдая из своей рубки, заметил, что машина подбита. Пираты видели, как «Разведчик рыбы» стал снижаться, и немедленно погнались за ним, боясь, что он отлетит далеко и сообщит кому-нибудь о лодке. Вскоре самолет пропал из виду. Но пираты были уверены, что он уже на воде, и продолжали погоню тем же курсом. Не найдя самолета, решили, что он утонул, и командир приказал задраить люки и пустить воду в цистерны, чтобы лодка снова могла опуститься на дно.

Люда проснулась рано и принялась писать письмо отцу, как ей предлагали пираты. Девушку долго никто не тревожил, и она имела время обдумать письмо. Помня слова Анча о том, что можно писать и чего нельзя, она обдумывала каждую фразу. Но вовсе не для того, чтобы выполнить указание шпиона, а чтобы написать письмо, которое Анчу говорило бы одно, а отцу, если письмо попадет к нему, — совсем другое. Она вспомнила, как летом прошлого года к ней в лагерь приезжал отец. Стояла скверная погода, шел дождь, и обитатели лагеря почти весь день провели в клубной палатке. Развлекались играми, а особенно решением шарад, кроссвордов и разных задач и загадок. Отец принимал во всем этом деятельное участие. И она решила напомнить отцу об этом дне, чтобы он понял, что ее письмо тоже читается как загадка, как кроссворд, как ребус. Она вспомнила, как тогда писала письмо, подбирая фразы так, чтобы в них читалось только одно определенное слово. Она мобилизовала всю свою находчивость и, обдумывая каждое слово, в конце концов написала:

«Дорогой папа!

Помнишь наше прошлогоднее пребывание в лагере? Помнишь игры и развлечения, которыми мы все были захвачены? Как мы наслаждались в дождливые дни домино, шахматами, ребусами, а в солнечные — нашей замечательной лодкой! Какую массу мелких рыбок, рачков, а в болоте — лягушек и тритонов наловили мы тогда, чтобы потом любоваться в аквариуме всей этой живностью подводной! Вспоминая эти дни, я чувствую, как подлинное волнение охватывает меня. Надеюсь, мы снова поедем туда; жаль только, что в этом году дела тебя на Лебедином держат. Может быть, я, как в прошлом году, поеду одна, а ты потом приедешь, отдельно.

Мне кажется, что такая прогулка была бы, наконец, тем отдыхом, которого врачи для тебя требуют.

Беспокоюсь, что не получаю о тебе никаких сведений. Мне уже надоели твои геологические дела, а в особенности злосчастный торианит. Хотелось бы на время избавиться от всего этого и сидеть уже с тобою где-нибудь на берегу моря, следя, как уходят вдаль корабли. Надеюсь, если мы поедем, ты попадешь у меня под надежную охрану. Да, чуть не забыла: присматривай за бакланом, которого мы купили у рыбаков. Смотри, чтобы его не постигла участь нашего мартына, которого на прошлой неделе убили.

Когда поедешь в Лузаны (я жду тебя здесь), захвати мои калоши и не забудь свои. Приезжай, ведь мне уже скоро придется снова выполнять свои обязанности.

Жду тебя скоро — ты ведь обещал выполнять мои разумные просьбы, и я это обещание помню.

Крепко целую. Твоя Люда».

Перечитав письмо, девушка почувствовала удовлетворение. Безусловно, Анч ничего в нем не поймет, а отец должен сразу вспомнить ту игру, которую он показывал в лагере. Именно так она тогда написала свою записку, и он первый разгадал ее. Сразу в Лузаны он все равно не поедет — он достаточно взволнован исчезновением ее, Марка и Зори. К легковерным людям он не принадлежит. Однако сердце девушки все же сжимал страх: а вдруг поедет? Но, хорошо обдумав все обстоятельства и свое письмо, она пришла к твердому выводу, что отец прочитает его как надо и сумеет немедленно поступить так, как в таких случаях следует поступать.

Когда пришел Анч, Люда лежала на койке и думала о своих товарищах. Ее волновало, что она ничего о них не знает. Живы ли они?

Как только шпион вошел в каюту, девушка спросила о Марке и Зоре.

— Они чувствуют себя хорошо и… кажется, больше уже не будут отпираться, — улыбаясь, ответил Анч и спросил ее о письме к отцу.

Пока он молча читал письмо, девушка внимательно следила за его лицом, но в нем не дрогнул ни один мускул. Казалось, Анч знакомится с письмом совершенно равнодушно, хоть Люда и не могла этому поверить.

— Я не знал, что вы так интересуетесь живой природой, — сказал шпион, дочитав письмо. — Прямо юная натуралистка! И рыбки… и лягушки… и бакланы… и мартыны… Постараюсь обогатить ваш аквариум представителями морских глубин.

— Буду благодарна, — ответила девушка.

— Прекрасно. Обещаю немедленно переслать это письмо вашему отцу. Думаю, командир нашего корабля не будет возражать против его содержания. Можете писать новое письмо. Хотя, надеюсь, вы вскоре увидитесь с отцом.

Анч вежливо кивнул головой и с письмом в руке прошел в командирскую каюту, где он расположился на время, пока девушка занимала его место. Командир спал. Анч сел за стол, положил перед собою Людино письмо и минут двадцать внимательно разглядывал его, точно ища чего-то особенного. Распределял буквы вертикально по столбикам, слагал между собою первые буквы и первые слоги слов, выбирал буквы и слоги из середины, переворачивал лист, рассматривал его на свет, держа горизонтально, поднимал на уровень глаз. Потом снова положил на стол и снова задумчиво разглядывал, точно перед ним было не обычное письмо, а египетский папирус, исписанный иероглифами. Если бы Люда видела, как внимательно шпион изучает ее письмо, она бы, вероятно, очень испугалась.

Просидев над письмом с полчаса, Анч спрятал его в карман.

Зашевелилась штора, отделявшая маленькую спальню, и показался командир. Он прищурил заспанные глаза, провел рукой по лысине и сел на стул.

— Что? — спросил он Анча.

— Написала. Мой помощник может сегодня же ночью перебраться на остров.

— Вы вполне уверены в его конспиративных качествах?

— Иначе я бы не взял его с собою. Он владеет русским языком так же, как и я. Кроме того, он настоящий артист. Вы сами знаете, как ловко он надул этого мальчишку с запиской.

— А что она написала?

— Пожалуйста! — Анч подал командиру письмо.

— Я же ничего не понимаю.

Анч перевел ему письмо слово в слово.

— Мне не очень нравится… хотя может быть и так… А там ничего не зашифровано?

— Вы забываете мой опыт! — засмеялся Анч.

Он попросил минутку внимания, подчеркнул карандашом несколько слов в письме и показал командиру. Теперь письмо выглядело так:

«Дорогой папа!

Помнишь наше прошлогоднее пребывание в лагере? Помнишь игры и развлечения, которыми мы все были з а х в а ч е н ы? Как мы наслаждались в дождливые дни домино, шахматами, ребусами, а в солнечные — нашей замечательной л о д к о й! Какую массу мелких рыбок, рачков, а в болоте — лягушек и тритонов наловили мы тогда, чтобы потом любоваться в аквариуме всей этой живностью п о д в о д н о й! Вспоминая эти дни, я чувствую, как подлинное волнение охватывает м е н я. Надеюсь, мы снова поедем туда; жаль только, что в этом году дела тебя на Лебедином д е р ж а т. Может быть, я, как в прошлом году, поеду одна, а ты потом приедешь, о т д е л ь н о.

Мне кажется, что такая прогулка была бы наконец, тем отдыхом, которого врачи для тебя т р е б у ю т.

Беспокоюсь, что не получаю от тебя никаких с в е д е н и й. Мне уже надоели твои геологические дела, а в особенности злосчастный т о р и а н и т. Хотелось хотя бы на время избавиться от всего этого и сидеть уже с тобою где-нибудь на берегу моря, следя, как уходят вдаль к о р а б л и. Надеюсь, если мы поедем, ты попадешь у меня под надежную о х р а н у. Да, чуть не забыла: присматривай за бакланом, который мы купили у р ы б а к о в. Смотри, чтобы его не постигла участь нашего мартына, которого на прошлой неделе у б и л и.

Когда поедешь в Лузаны (я жду тебя здесь), захвати мои калоши и не забудь с в о и. Приезжай, ведь мне уже скоро придется снова выполнять свои о б я з а н н о с т и.

Жду тебя скоро — ты ведь обещал выполнять мои разумные просьбы, и я это обещание п о м н ю.

Крепко целую. Твоя Люда».

— Я читаю подряд последние слова каждой фразы:

«З а х в а ч е н ы л о д к о й п о д в о д н о й. М е н я д е р ж а т о т д е л ь н о. Т р е б у ю т с в е д е н и й: т о р и а н и т, к о р а б л и, о х р а н у. Р ы б а к о в у б и л и. С в о и о б я з а н н о с т и п о м н ю».

Над переносицей капитана сошлись морщины. Глаза стали маленькими и злыми.

— Значит, и эта все наврала! — вскричал он. — Теперь она у меня кое-что узнает, прежде чем нырнуть на дно.

— Этого можно было ожидать, — ответил Анч. — Хорошо, что она не выдумала ничего посложнее этой детской игры.

— Что же нам делать?

— В море мы успеем ее выбросить. А пока пускай сидит и пишет письма, они нам пригодятся.

— Заставьте ее писать под диктовку.

— Не надо. Я дал ей возможность написать это письмо в спокойной обстановке, чтобы получить ее обычный почерк. Мой помощник копирует почерки так же хорошо, как я орудую кастетом. По этому образцу он сам напишет нужное письмо, с которым завтра утром явится к Ананьеву, а вечером профессор станет нашим квартирантом. Дочка еще пригодится, когда мы будем выпытывать у профессора его формулы.

До вечера подводный корабль лежал на дне, а когда стемнело, всплыл и двинулся к бухте Лебединого острова, чтобы там высадить помощника Анча. Новое, фальшивое, письмо от Люды, адресованное профессору Ананьеву, лежало в кармане шпиона.

Как обычно, лодка шла без огней, очень осторожно. Но вот вахтенный офицер заметил в море красный огонек. Один красный огонек должен был означать, что парусное судно идет справа от того, кто его заметил. Паровое судно должно было иметь в таком случае еще топовые огни, то есть один или два белых огонька на мачтах. Пираты решили приблизиться к паруснику и посмотреть на него, не обнаруживая себя. Но, приблизившись, увидели такое необычайное судно, что командир приказал осветить его прожектором. При свете прожектора стало видно, что судно почти затоплено. Рассматривая его, старший офицер заявил командиру, что узнал «Антопулос», в который они прошедшей ночью пустили торпеду. На палубных надстройках, торчавших из воды, пираты не заметили никого. Безусловно, экипаж покинул судно. Командир лодки приказал спустить шлюпку, а нескольким матросам — подняться на «Антопулос» и осмотреть штурманскую рубку и каюты, перед тем как окончательно пустить пароход ко дну.

Шлюпка с пятью матросами немедленно отошла. В шлюпке находился также помощник Анча, блестящий исполнитель роли «сочувствующего матроса».

Глава XXV. НЕИЗВЕСТНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ.

В ту ночь на «Буревестнике» не жалели горючего. Эсминец шел с предельной скоростью. Время от времени он давал гудки и пускал ракеты. Потом останавливался и затихал. Тогда на палубе и на мостиках вахтенные прислушивались к звукам в море и всматривались во тьму, не блеснет ли огонек, зовущий на помощь. Радист каждые полчаса запрашивал ближайшие станции о «Разведчике рыбы». Но никто не откликался на гудки, не отвечал на ракеты, и все станции передавали одно и то же: сведений о «Разведчике рыбы» нет.

Капитан-лейтенант Трофимов долго не сходил со своего мостика. Рядом с ним стоял комиссар. Оба они молча смотрели на море. Туда же, на мостик, Трофимову принесли шифрованную телеграмму от командира дивизиона. Командир приказывал к утру занять 138-й квадрат и сообщал, что если в море действительно находится пиратская лодка и если она до этого времени не отойдет на значительное расстояние, то ей не вырваться из блокады, которую до утра создадут эсминцы и гидропланы.

Просмотрев с комиссаром радиограмму, командир позвал старшего радиста и приказал доложить, какие он имеет новые сведения о гибели «Антопулоса».

— «Антопулос», греческий пароход, шел из Нью-Орлеана с грузом, адресованным в Лузаны, для Геологического комитета. Пароход был еще нагружен пустыми бочками, которые он принял в Марселе и должен был доставить в какой-то заграничный порт, после захода в Лузаны. В Лузанах предполагал остановиться только на одни сутки. Команда состояла из двадцати восьми человек. Все спасены. Показания капитана и вахтенного штурмана, если они говорили правду, приводят к заключению, что причиной потопления «Антопулоса» явилась торпеда, выпущенная неизвестно кем.

— А как скоро пароход пошел ко дну?

— Радист не успел передать «SOS». Когда шлюпка отходила от парохода, над водой еще оставался капитанский мостик. Шлюпка быстро отошла в темноту, и команда боялась, что ее расстреляет судно, которое выпустило торпеду.

— Так они видели это судно?

— Похоже, что нет, но, вероятно, подозревали его присутствие.

— Кто вам это рассказал?

— Радист с «Магнитогорска».

— И это все?

— Еще там звери погибли.

— Какие звери?

— Они везли для какого-то дрессировщика двух африканских львов, двух южноамериканских ягуаров и одного бенгальского тигра. Радист сообщает, что звери были под твиндеком и в последнюю минуту подняли неистовый рев.

— Если львы умеют плавать, мы их встретим, — усмехнулся комиссар.

— Хорошо. Можете идти! — сказал командир радисту. — Если будут какие-нибудь новости, тотчас же звоните мне.

— Слушаю, товарищ командир!

Радист ушел. Капитан-лейтенант и комиссар остались одни. Поблизости стоял только вахтенный командир.

«Буревестник» продолжал идти переменным курсом, пересекая район, где ожидали найти «Разведчика рыбы».

— Если у них не произошло вынужденной посадки, то можно ожидать наихудшего, — заметил комиссар.

— Думаете, серьезная авария? — спросил командир.

— Возможно, им пришлось выброситься на парашютах.

— Тогда они постарались бы выбросить свою лодку.

— Могли не успеть.

— Будем искать, пока не найдем.

Около полуночи Трофимов пошел в каюту вздремнуть.

В это время в радиорубке старательно слушали, как переговаривались между собою многочисленные станции. Один радист дежурил на длинных волнах, другой — на коротких. Оба пропускали равнодушно известия о чьем-то здоровье, о дате выезда и приезда, о высылке кому-то цветов с первым рейсом. Их интересовали сообщения о самолете. Внезапно радист, работавший на длинных волнах, насторожился. Ухо его уловило какие-то странные, тревожные звуки. Кто-то медленно, точно неопытной рукой, выстукивал «SOS». Кто-то звал на помощь! Радист уже ничего не слушал, кроме той станции, что передавала бесконечные три точки, три тире, три точки. Он хотел узнать ее позывные, но неизвестный радист их не передавал. Но вот он назвал свой пароход. Радист автоматически заносил на бумагу карандашом: «SOS, SOS, SOS, SOS… Пароход «Антопулос» тонет. Спасаемся. Ищите пилота Бариля, штурмана Петимка, Зорю Находку, Марка Завирюху. SOS, SOS, SOS…».

Неизвестный радист не обозначал местонахождение утопающего парохода.

— Пеленг, пеленг бери! — закричал радист своему помощнику — коротковолновику.

Тот понял, что передают что-то чрезвычайно важное, бросил свой приемник и схватил наушники от длинноволнового аппарата. Он услышал «SOS» и, быстро повернув колесико пеленгатора, снова поймал его. Теперь пеленгатор был направлен на линию рации, передающей «SOS». Эта линия шла под углом в сто десять градусов на юго-восток от курса эсминца. Где-то на этой линии, очевидно не очень далеко от них находилась рация, передающая «SOS». Только успели взять пеленг, как рация умолкла.

Старший радист немедленно позвонил на мостик. Узнав, что командир в каюте, он протелефонировал туда.

— Слушаю, — раздался немного заспанный голос Трофимова.

Радист передал принятое сообщение и сказал про пеленг.

— Молодец! — похвалил его командир. — Это немного похоже на провокацию. Какие радиостанции есть на этой линии?

— На суше ближе Багдада нету. Это может быть только плавучая радиостанция.

— Хорошо! Слушайте дальше. Может быть, еще поймаете этого неизвестного корреспондента. Обязательно пеленгируйте! — И командир повесил трубку.

Через две минуты Трофимов стоял наверху. Он приказал изменить курс на запеленгованную радистами рацию и приготовиться к боевой тревоге. Гидрофонисты усилили наблюдение. К боевым местам вызвали артиллеристов, пулеметчиков и торпедистов.

Командир «Буревестника» считал радиостанцию, передавшую сигналы, провокационной. Но кому понадобилось провоцировать и с какой целью? Этого он не знал и приготовился к каким угодно неожиданностям. Возможно, в этом заинтересована та самая таинственная подводная лодка, в существовании которой Семен Иванович почти убедился.

Зазвонил телефон. Радист сообщил, что «SOS» слышали несколько радиостанций, но никто не поймал ни позывных, ни указания на местонахождение «Антопулоса». Одна из береговых станций тоже запеленговала рацию, подавшую сигнал бедствия. Радист передал результаты пеленгования. Имея два пеленга, можно уже приблизительно определить местопребывание передатчика. Вахтенный штурман немедленно сделал это. Рация находилась приблизительно в пятнадцати — двадцати милях от эсминца, с возможной ошибкой на полторы — две мили.

— Дайте приказ в радиорубку сохранять абсолютное молчание, — распорядился командир.

Обстановка вынуждала не подавать по радио ни одного звука, чтобы не выдать себя. Иначе с помощью пеленгатора враг мог быстро определить, где находится корабль.

Ни один огонек не светился на миноносце, хоть он и мчался полным ходом.

Через пять минут вахтенный доложил, что на шумопеленгаторе уловлен звук, похожий на звук выстрела из легкого орудия. Выстрел прозвучал по курсу корабля.

— Дайте боевую тревогу, — распорядился командир.

Палец нажал кнопку, и по всем помещениям эсминца прозвучал резкий звонок. Как на пружинах, вскочили со своих подвесных коек краснофлотцы. В одну минуту опустели кубрики и каюты. Каждый стоял на своем посту, готовый выслушать приказ командира. Задраивались люки, слетали чехлы с пушек, пулеметов и торпедных аппаратов. Торпедисты, артиллеристы и пулеметчики готовы были послать врагу смертоносные гостинцы.

При свете звезд блестели проложенные по палубе рельсы для торпед, в трюмах лежали готовые для механической подачи наверх снаряды, в машинах стрелки манометров свидетельствовали, что котлы до отказа полны паром.

Корабль, готовый к боевому прыжку, рассекал тьму и море, и только звезды освещали его путь.

Но на горизонте появился еще один источник света. Там вспыхнул огонек и не гас, а, наоборот, разгорался. Огонек превращался в пожар — над морем росло зарево.

— Товарищ командир, разрешите доложить! На море по нашему курсу горит судно, — отрапортовал вахтенный, который хоть и видел, что командир смотрит туда же, но считал необходимым доложить об этом.

— Дайте распоряжение подготовить помпы, огнетушители и шлюпки для спуска на помощь утопающим.

Возле командира в неподвижности застыл комиссар. За бортами эсминца кипела черная вода, а прямо перед ним вырастало плавучее зарево.

— Гидрофоны слышат подводную лодку, — прозвучал голос вахтенного.

Глава XXVI. ПОЖАР.

Маленькая шлюпка с пятью пиратами обошла вокруг полузатопленного парохода и причалила к шлюпдеку, откуда трап вел на нижний капитанский мостик. Трое, в том числе помощник Анча, поднялись на пароход, а двое отвели шлюпку на несколько метров от судна, чтобы лучше наблюдать за действиями своих товарищей.

Радиорубка имела над крышей небольшое отверстие. Через него Марко и Зоря могли следить за пиратами с того момента, как они приблизились к пароходу. Пираты поднялись на капитанский мостик, задержались перед штурманской рубкой. Двое зашли внутрь, а один остался у дверей. В окне рубки появился свет. Пираты, должно быть, искали интересные для них бумаги. Вскоре один из них вышел, что-то сказал и скрылся за рубкой. Затем свет в окне погас, и вышел другой пират. Он держал какой-то предмет. Потом пираты полезли к бортовым фонарям — вероятно, чтобы погасить их.

Пираты закончили осмотр штурманской рубки и теперь о чем-то советовались. Марко, видимо от волнения, почувствовал боль в голове и руке. Несомненно, пираты заглянут в радиорубку и откроют их. Одному еще можно залезть под софу, на которой радист спал, но вдвоем там нельзя уместиться.

Надо немедленно покинуть опасное теперь для них убежище. Выйти из радиорубки незамеченными они еще могли, но где спрятаться? Марко открыл дверь. В трех четвертях метра от нее поднимался борт большой шлюпки. Готовя ее к спуску, они слегка отвернули брезент, которым обычно накрывают лодки от дождя. Единственным местом спасения могла стать эта шлюпка.

Схватив Зорю за руку, юнга показал ей на шлюпку. Девочка сразу поняла и, вскочив в лодку, с проворством мыши юркнула под брезент. Марко с не меньшей быстротой шмыгнул за нею. Радиорубка прикрывала их от света прожектора, а щель между брезентом и бортом шлюпки у кормы давала возможность следить за тем, что происходило на правом борту парохода. Видно было меньше, чем с предыдущего наблюдательного пункта, но им пока хватало и этого. Сразу же пришлось притаиться и лечь, потому что враги, посоветовавшись, пошли с капитанского мостика к радиорубке.

На подводной лодке, вероятно, считали главными пунктами, где могло остаться что-нибудь ценное, штурманскую и радиорубку. Направляясь к ней, один из них хлопнул ладонью по брезенту на шлюпке буквально в нескольких сантиметрах от Зориной головы, но пират не поинтересовался заглянуть под брезент. Марко боялся, как бы пираты не обратили внимания в радиорубке на аппаратуру, которой он только что пользовался: аккумуляторы, наверное, еще не остыли. Но пираты, видно, не интересовались этим; они очень быстро вышли из рубки, захватив только бумаги.

К надстройке на корме, которая выглядывала из воды, как маленький островок, никто из них не пошел. Пираты разговаривали так близко от Марка, что он мог, высунув руку из-под брезента, схватить одного из них за воротник. К сожалению, из разговора он не понял ни слова.

Когда враги отошли, юнга снова поднял голову и выглянул в щель. Двое врагов остались на шлюпдеке и намеревались осмотреть помещение, отделенное камбузом от кают-компании, а третий пошел снова к капитанскому мостику, направляясь в каюту капитана. Марко замер. Пираты непременно должны были зайти в кают-компанию. А ведь в ней и в капитанской каюте были звери. Вот на палубе не осталось никого из пиратов: последний исчез за дверью капитанской каюты. Вероятно, сначала он ничего там не увидел, потому что минуты полторы на пароходе царила тишина.

Двое, осмотрев каюту, вышли из нее и подошли к кают-компании. Но только они переступили порог, как из капитанской каюты раздался крик. Точно в ответ ему, из кают-компании прогремел выстрел. По пароходу метнулся луч прожектора. Подводная лодка стояла по левому борту, и там, вероятно, не видели, что происходило на правом. Зато дверь капитанской каюты выходила на середину парохода, и прожектор ярко освещал это место. Марку видны были весь правый борт и нижний капитанский мостик. Юнга увидел, как открылась дверь капитанской каюты и оттуда выскочил пират, преследуемый громадным львом. Ударом лапы зверь сбил человека с ног и стоял над своей жертвой, раскрыв пасть, оскалив большие острые зубы. Луч прожектора не испугал зверя. Казалось, такое освещение было для него привычным. На подводной лодке заметили падающего человека и льва над ним. В это время в кают-компании прозвучал новый выстрел, и оттуда, как ошпаренные, выскочили два пирата, а за ними со страшным рычаньем — разъяренный, видимо раненый зверь. Это был черный южноамериканский ягуар, страшнейший хищник Нового Света, равный по силе льву и тигру. Обычно осторожный и боязливый при встрече с человеком, он приходит в бешенство от ранения.

События развивались с невероятной быстротой. Пулеметчики с подводной лодки, чтобы спасти своего товарища, дали несколько выстрелов по первому зверю. Лев ответил на них громовым ревом и упал грудью на барьер. В это время из дверей капитанской каюты выглянул тигр. Он молниеносно схватил пирата за ногу и втянул его обратно в каюту. Почти одновременно Марко увидел, как один из тех, кто выскочил из кают-компании, бросился в море. Другой отстал и получил от ягуара могучий удар когтями. Зверь разодрал ему руку от локтя до кисти и бедро. От этого удара пират свалился за борт.

С подводной лодки гремели выстрелы, в воде кричал утопающий раненый. Шлюпка, стоявшая под левым бортом, поспешно огибала пароход. Когда она прошла килевую линию, Марко разглядел перепуганные и растерянные лица гребцов. Нужно сказать, что Марко и Зоря тоже чувствовали себя не очень хорошо: в нескольких шагах от их убежища стоял черный зверь и свирепо рычал.

Но вот шлюпка подобрала обоих пиратов и приблизилась метров на пятнадцать к пароходу. В это мгновение ягуар выгнул спину и внезапно прыгнул в шлюпку. Он не долетел до нее метра на три. Но, падая, так всколыхнул поверхность моря, что шлюпка закачалась и чуть не зачерпнула воды. Пираты налегли на весла, но ягуар, вынырнув, поплыл за ними вдогонку.

Марко почти совсем высунулся из-под брезента, следя за зверем и шлюпкой. Казалось, зверь вот-вот догонит шлюпку, но пираты, охваченные страхом, гребли быстро, и зверь начал отставать.

Юнга, воспользовавшись тем, что внимание всех сосредоточилось на ягуаре, выскользнул на палубу и вбежал в радиорубку. Здесь он припал к удобному для наблюдения отверстию.

На палубе подводной лодки столпилось несколько человек. Они, должно быть, ждали шлюпку. Когда она показалась из-за парохода, на нее направили свет прожектора. Ягуар уже значительно отстал от шлюпки, но все еще плыл за нею. Пиратам не везло. Один матрос слишком сильно загреб и сломал весло. Шлюпка закружилась на месте. Матрос пробовал грести одним веслом, но перегруженная шлюпка шла очень медленно. Ягуар приближался к ней. На палубе подводной лодки поняли, в чем дело, и стали что-то кричать. Тогда шлюпка повернула вбок и пошла параллельно лодке. Все, кто был в ней, пригнулись. Застрекотал пулемет, поднимая фонтаны брызг вокруг ягуара. Зверь заревел, запрокинул голову и скрылся под водой.

Шлюпка медленно приближалась к своему кораблю. Свет прожектора мешал Марку рассмотреть тех, кто стоял на палубе, но ему показалось, что он узнал сухощавую, высокую фигуру Анча. Похоже было, что пираты хотят снарядить на корабль новую экспедицию, возможно на розыски матроса, который попался зверям в капитанской каюте. Когда шлюпка отошла снова, Марко вернулся в лодку, залег под брезент и поделился с Зорей своими наблюдениями. Решили сидеть как можно тише, надеясь, что пираты вскоре оставят пароход. Огней «Разведчика рыбы», как и раньше, не было видно. Наверно, Бариль заметил пиратов и скрывался в темноте. Марко и Зоря больше не выглядывали из своего убежища, а только прислушивались, не зазвучат ли шаги на палубе. Под брезентом было абсолютно темно. Они не видели друг друга и старались дышать совсем тихо. Наконец, поблизости раздался плеск весел, но шагов на палубе все же не было слышно. Так прошло несколько бесконечно долгих минут.

Но вот возле парохода зашумела вода. Вблизи проходил корабль. «Может, подводная лодка обходит вокруг пароход?» — подумал Марко и не ошибся: тотчас же темноту прорезал свет прожектора. Подводный корабль обошел «Антопулос» с правой стороны, освещая его прожектором. Теперь Марко и Зоря совсем не могли вылезть из шлюпки — их бы сразу заметили. Шум винта стих, корабль остановился. Должно быть, пираты осматривали пароход с этой стороны, чтобы узнать, остались ли на нем еще звери. Может быть, они хотели выяснить и судьбу своего матроса. Так прошла минута. Потом раздался гулкий, казалось двойной грохот выстрела. Пароход тряхнуло. Рядом что-то трещало, взлетало в воздух, падало в воду. Это подводная лодка, жалея торпеду, выпустила в упор по надстройке капитанского мостика снаряд из легкого орудия. Гром выстрела почти слился с грохотом разрыва. Снаряд разворотил штурманскую рубку и верх капитанской каюты, разбросав по морю части всех легких деревянных надстроек. Какой-то обломок упал на брезент, прикрывавший шлюпку, и прорвал его, чуть не задев Зорю. Тотчас же послышался рев зверя, испуганного или раненого. Остатки капитанского мостика вспыхнули.

Марко и Зоря неподвижно лежали на дне шлюпки и не видели возникшего пожара. Марко ждал, когда отойдет подводная лодка, чтобы броситься в воду и попытаться спастись на каких-нибудь обломках, плавающих после взрыва вокруг судна. Но лодка стояла на месте и не сводила прожектора с парохода. Новый гром выстрела слился с грохотом нового взрыва. Теперь Марко и Зоря видели отблеск огня, а взрыв произошел, казалось, у них над головами. Снаряд разрушил камбуз, находившийся в нескольких шагах от них, и поджег кают-компанию. Запахло дымом. Снова прогремела пушка, и на этот раз взрыв был особенно гулким: снаряд попал в корму и разорвал одну или две бочки с бензином. Пламя сразу охватило всю кормовую надстройку, она запылала, как огромный факел, ярко освещая море на сотни метров вокруг. Подводная лодка погасила прожектор — света без него было достаточно. Пираты прекратили стрельбу из орудия. Довольно было трех выстрелов, чтобы открыть доступ воде сквозь верхнюю палубу в трюм. Мачты «Антопулоса» стали укорачиваться. Пароход погружался в воду. Легкое дуновение ветра на минуту обдало радиорубку и почти весь шлюпдек дымом. На воде возле парохода виднелись пылающие пятна. Это горел бензин. После обстрела пароход стал погружаться еще быстрее. Фок-мачта наклонилась, капитанская каюта была уже под водой, и там жалобно выл какой-то зверь.

В шлюпке, где неподвижно лежали юнга и девочка, становилось нестерпимо жарко. Откуда-то, должно быть из кают-компании, к лодке подбирался огонь. Тут происходило состязание между водой и огнем: кто скорее захватит радиорубку. Та же участь ожидала и шлюпку.

Ни Марко, ни Зоря не отваживались выскочить из нее. Им казалось, что лучше утонуть вместе с «Антопулосом», чем снова попасть в руки Анча и «рыжей гадины». Их мучила жара, душил дым. Они слышали под собой всплески воды. Это означало, что пароход уже по шлюпдек ушел в воду и вот-вот затонет. Марко стиснул руку Зори.

Подводная лодка наблюдала за агонией парохода, который прошлой ночью обманул пиратов, оставшись после взрыва на поверхности, и дрейфовал почти сутки. Казалось, пираты боялись, что пароход снова обманет их, и стомиллиметровая пушка угрожающе уставилась дулом на пароход. Артиллерист прицелился в радиорубку. Пираты решили выпустить еще один снаряд и увериться собственными глазами, что с пароходом все кончено. Снова звук выстрела, звук разрыва и блеск огня над радиорубкой почти сливаются воедино. Рушатся стены радиорубки, взлетают в воздух части аппаратуры, над местом взрыва поднимается пламя. Теперь, кажется, на пароходе не осталось ни одного места, не затопленного водой или не охваченного пламенем. Только металлические мачты спокойно торчат над пожарищем. В это время до пиратов, стоявших на палубе своего корабля, донеслось металлическое жужжанье. Приближался самолет. Сразу опустела палуба, захлопнулись люки, и подводная лодка, глотая воду в цистерны, исчезла с морской поверхности.

Глава XXVII. БОЙ С ПОДВОДНЫМ КОРАБЛЕМ.

Эсминец почуял врага. Неизвестно, знал ли также и враг о приближении эсминца, но «Буревестник» не уменьшал хода. Он только шел зигзагами, на всякий случай остерегаясь торпеды. Теперь штурман прокладывал курс уже не по радиопеленгу и не по свету пожара, а по шумопеленгатору, определявшему местонахождение корабля под водой.

Лодка, должно быть, пересекала путь эсминца наискось. Возможно, пираты заметили надводный корабль и старались скрыться, но капитан-лейтенант Трофимов твердо решил их не выпускать. Эта встреча должна стать последней, именно здесь произойдет смертельный поединок. Командир отдал приказ осветить море прожекторами, надеясь заметить перископ. Но лодка либо ушла глубоко под воду, либо умело прятала свой перископ. Командир эсминца знал, что подводный враг не мог далеко уйти. На поверхности эсминец непременно догнал бы его и потопил, а под водой лодка вряд ли отважится идти полным ходом. Лодке оставалось неподвижно лежать на грунте, пока эсминец не уйдет отсюда, или подняться на перископную глубину и попробовать потопить корабль торпедами. Другого выхода у пиратов не было.

За это время «Буревестник» приблизился к месту пожара. Теперь пылающее судно находилось от него на расстоянии меньше мили. С миноносца видели почти совсем затонувший пароход, на котором еще горели верхние надстройки. Казалось, пожар бушевал в середине корабля. Пламя над тем местом, где был капитанский мостик, поднималось высоким столбом, как из жерла. Должно быть, внутри корабля тоже происходило состязание воды с огнем — оттуда одновременно с дымом клубами вырывался белый пар.

В эту минуту Трофимов ясно расслышал жужжанье мотора в воздухе. В темноте над морем пролетал самолет. Откуда, куда, что за машина? Командир и вахтенный подняли головы вверх, ища над собою огни, которые должны быть на самолете, но их не было видно. Может быть, они поблекли на ярком фоне пожара? Но тогда самолет был бы виден на половине неба, освещенной заревом. Тоненькие дула зениток поднялись в темное небо и настороженно замерли, готовые забросать поднебесье своими снарядами.

Гидрофоны перестали слышать шум подводной лодки. Но командир эсминца хорошо знал правила поведения врага: значит, пират остановился, замер и таким образом пытается избегнуть опасности. Напрасная хитрость! Как охотник выкуривает лису из норы, так старый боевой командир «Буревестника» сумеет заставить подводную лодку сдвинуться с места. Однако, если против него два врага — и подводный и воздушный, — будет горячий бой. Прожекторы шарят по морю и по небу, то расстилая лучи параллельно, то скрещивая их, то снова разводя в разные стороны. Наконец луч прожектора улавливает маленькую темно-серебристую птицу. Ее освещают, берут в перекрест прожекторов, чтобы ослепить пилота и навести на самолет зенитки. Артиллеристы готовы по первому приказу окружить его кольцом разрывов, но команды нет. В ярком свете видно, что это маленький самолет, неспособный сбросить тяжелые бомбы. И зоркие командиры, стоящие на мостике, почти готовы признать, что это «Разведчик рыбы».

Подержав самолет полминуты освещенным, прожекторы, по приказу командира, оставляют его и снова ощупывают море вокруг корабля. При свете прожекторов вода становится чернее ночи. Световые дорожки бегают по морю, но никто не замечает маленькой трубки над водой. А самолета уже не слышно, и снова воцарилась напряженная тишина.

Пожар угасал. Теперь над водой горели только крыши капитанского мостика и радиорубки. Вокруг расплывались по воде горящие обломки и разные вещи, смытые с палубы. Вот огонь еще раз поднялся столбом над пароходом. За радиорубкой, где стояло несколько бочек с бензином, раздался взрыв. Высоко поднялся столб пламени, словно прощальный сигнал, и пароход исчез под водой. На поверхности пылало еще несколько головешек, едва освещая медленно погружающиеся мачты. Но вот и головни потухли. И снова тьма, еще более густая, чем прежде, объяла море. Там, где затонул пароход, гидрофоны уловили шум винтов подводной лодки. Трофимов догадался, что враг прячется где-то между эсминцем и пароходом. Теперь пароход, проваливаясь на дно, создавал водоворот и тащил за собой лодку. Чтобы вырваться из этого водоворота, пират пустил в ход электромоторы. В памяти командира эсминца возникло воспоминание, как во время империалистической войны одна подводная лодка, спасаясь от миноносцев, нырнула под большой утопающий корабль, прошла под ним, вырвалась из водоворота и спаслась от погони.

Трофимов уже готов был дать приказ идти на врага и искать его по ту сторону парохода, когда палубный наблюдатель с левого борта крикнул:

— По левому борту торпеда!

Командир оглянулся и увидел при свете прожектора пенистую дорожку — след торпеды, приближавшейся со скоростью моторного катера. Еще минута, и могучий удар встряхнет корабль, разрушающая сила разворотит борт или дно эсминца, может даже оторвать нос или корму, а через три минуты после этого команда будет спасаться, кидаясь за борт с пробковыми поясами и кругами, если не успеет спустить шлюпки. Последним оставит корабль радист, а потом командир, если это им удастся…

— Право руля! — прозвучал металлический голос командира, а его рука метнула ручку машинного телеграфа на «полный боевой ход».

Прошло три — четыре секунды. Эсминец рванулся вперед, убегая от торпеды, но пенистая дорожка была уже в тридцати метрах от кормы. На мостике возле недвижимого командира замерли вахтенный и комиссар. Все трое словно измеряли глазами скорость торпеды. На миг она исчезла из полосы света, но прожектор снова осветил воду за кормою. Пенистая дорожка прошла на расстоянии десяти метров от кормы. Командир отвернулся от кормы. Корабль был спасен — торпеда ушла дальше в море. Она пробежит определенную дистанцию и затонет. Надо искать подводного врага. Вновь все внимание — гидрофонам. Вахтенные на палубе снова не спускают глаз с освещенного прожекторами моря. Корабль уменьшил ход до минимального и медленно закружился. Так прошло несколько минут, когда вновь прозвучало предостерегающе-грозное:

— Торпеда!

Теперь ее заметили с правого борта, и, следя за ее курсом, неопытный зритель мог бы сказать, что она не угрожает кораблю. Но внимательное наблюдение скоро показало, что торпеда обходит вокруг эсминца с бешеной скоростью, все сужая круг. Это был тот самый снаряд, который недавно прошел за кормой. Торпеда была спирального действия. Ее заметили только тогда, когда эсминец уже не мог вырваться из ее смертельной спирали. Никто не знал, куда именно ударит торпеда, но для всех было ясно, что она попадет в корабль не позже чем через минуту. Вахтенный помощник поднял на командира глаза, ожидая приказа дать аварийную тревогу. Капитан-лейтенант понимал, что все напряженно ждут его решения. И снова прозвенел тот же металлический голос:

— Подводными снарядами по торпеде — огонь!

Этот приказ был неожиданным для вахтенного. Еще секунду царила тишина: полсекунды артиллеристы осознавали команду, полсекунды наводили пушки, и сразу загремели выстрелы. Пушки с невероятной скоростью выбрасывали на торпеду снаряды, которые погружались в воду и там разрывались. Канонада длилась секунд десять и закончилась громовым взрывом, заревом огня над морем и столбом воды. Один снаряд, посланный умелым артиллеристом, попал в торпеду и взорвал ее за несколько секунд до удара по кораблю.

Команда подводной лодки, услышав взрыв, была уверена, что торпеда попала в цель. Первую минуту после взрыва эсминец стоял с погашенными прожекторами, и когда пираты выставили перископ, они ничего не заметили. Может быть, они даже подумали, что корабль сразу пошел ко дну. Вероятно, желая убедиться в этом, командование лодки не ограничилось наблюдением в перископ, а вывело лодку на поверхность. Вахтенный на «Буревестнике», протянув руку вперед, крикнул:

— Подводная лодка!

В машинном отделении прозвучал приказ: «Полный боевой — вперед!» Старший механик дал ход, как на последних флотских соревнованиях. Машинное отделение содрогалось. Механик надеялся, что в эту ночь командир прикажет увеличить скорость по его проекту. Но приказа не было. Впрочем, миноносец, приближаясь к подводной лодке, и без того резал морской простор со скоростью курьерского поезда. На лодке поняли маневр «Буревестника», и пират стал быстро погружаться. Стоило эсминцу протаранить его своим форштевнем — и в ту же минуту бой закончился бы. Лодка уже исчезла под водой, и стала погружаться рубка. Но эсминец катастрофически приближался к врагу. И тогда на лодке одновременно включили электромоторы и дали полный ход. Этим было выиграно несколько секунд. Скорость приближения эсминца уменьшилась. Лодка уходила от него, хотя и двигалась вдвое медленнее. Теперь на поверхности был только перископ, освещенный прожектором. И за перископом, как гончая за лисицей, мчался «Буревестник». Казалось, еще миг — и гончая схватит зверя за хвост, но как раз этого мига и не хватило: перископ исчез под водой. Но не все еще потеряно: только бы килем зацепить рубку лодки! «Буревестник» пронесся над тем местом, где только что исчезла черная трубка перископа. Кое-кому из краснофлотцев показалось, будто они слышали легкий удар в корпус корабля. Но нет, командир отрицательно качает головой. Возможно, сбили перископ, но и только; лодка пошла вглубь. Звенит машинный телеграф, требуя застопорить машины. Эсминец возвращается назад, кружит. Гидрофоны оповещают о медленном движении подводной лодки. Она где-то здесь, совсем близко, почти под эсминцем.

Капитан-лейтенант гремит в рупор:

— Глубинные бомбы за борт!

С корабля сбрасывают за борт снаряды, специально предназначенные для подводных лодок. Глубинные бомбы с плеском исчезают под водой. И вскоре из-под воды доносится гул, и поверхность моря бушует. Это на заранее определенной глубине со страшной силой разрываются бомбы, колоссально увеличивая давление воды. Чтобы уничтожить лодку, необязательно попасть в нее бомбой. Достаточно, чтобы она взорвалась вблизи, и лодка будет разрушена. Даже при взрывах на далеком расстоянии в подводной лодке от сотрясения гаснет электричество, лопаются стекла, рвутся натянутые тросы и люди не могут устоять на ногах. Вновь и вновь разбрасывает эсминец глубинные бомбы, стараясь поразить насмерть невидимого врага.

После короткого перерыва, во время которого на эсминце прислушивались к подводным шумам, моряки снова двинулись вдогонку за лодкой. Подводные шумопеленгаторы указывали, что лодка со скрипом поползла по грунту. Это происходило на глубине свыше ста метров, но звуки оттуда доносились четко. Теперь эсминец проскочил над этим местом средним ходом и даже уменьшил скорость до минимальной и снова начал сбрасывать бомбы. Они рвались на глубине, где давление воды достигает десяти атмосфер, и достаточно было малейшей пробоины, чтобы лодка навсегда осталась на дне.

Сбросив очередную порцию бомб и проследив с поверхности за их разрывами, Трофимов снова остановил корабль.

Командир был уверен в своем успехе. Подводный пират не мог спастись от этого ливня бомб. Но все же не мешало бы проверить свои догадки, постояв здесь до утра и не прекращая ни на минуту наблюдений за шумом подводной лодки. Только теперь он поднял голову и взглянул на звездное небо. Приближался рассвет.

Командир прислушался: ему показалось, что снова что-то жужжит и звенит в воздухе.

— Самолет, товарищ командир! — доложил вахтенный.

Снова над ними появился самолет. Трофимов хотел приказать прожекторам поймать его, потом передумал и решил не выдавать места стоянки эсминца. Но, должно быть, пилот отважился при свете звезд сесть на воду: с эсминца заметили на миг его очертания, потом затих мотор, и самолет, снижаясь, пропал из виду. Вскоре вдали мелькнул огонек фонаря. Он то гас, то зажигался и светил то красным, то зеленым. Вахтенный сигнальщик доложил:

— Сигналит, хочет разговаривать.

— Спросите, кто он и чего хочет.

Сигнальщик послал этот вопрос боевым фонарем, который был снабжен специальными щитками, направляющими свет только в одну сторону. В ответ быстро замелькали огоньки.

— Отвечает, что «Разведчик рыбы». Просит разрешения подойти.

— Сообщите: немедленно подходить… Прожектор! Осветить путь к кораблю.

Снова заработал мотор, и при свете прожектора с миноносца увидели, как по воде к ним приближается самолет. Вскоре он остановился у борта.

Летчики выбросили трос, закрепили свою машину и по длинному трапу и плавучим мосткам поднялись на палубу эсминца. Постукивая деревяшкой, Бариль взошел на командирский мостик и отрапортовал о приключениях, происшедших с «Разведчиком рыбы». Конец рапорта был таков:

— Во время зарядки бака горючим мы заметили, что какое-то судно осветило «Антопулос» прожектором. Судно стояло по ту сторону парохода. Мы решили, что юнга и девочка дадут о себе знать и одновременно сообщат о нашем местопребывании. Продолжая готовить машину к полету или самостоятельному походу морем, мы надеялись, что судно с прожектором подойдет к нам. Почти закончив подготовку самолета, мы услышали со стороны парохода звуки, напоминающие выстрелы, и крики, а потом рев зверей. Зная, что на пароходе есть дикие звери, мы решили, что там произошло несчастье, возможно звери выскочили на палубу. Очень скоро после этого судно с прожектором обошло пароход, продолжая его освещать. По очертаниям судна мы узнали подводную лодку пиратов. Тотчас же прозвучали два пушечных выстрела, и на «Антопулосе» вспыхнул пожар. Через некоторое время пират дал третий выстрел. Мой аппарат был готов к вылету. Мы немедленно поднялись в воздух, а лодка, вероятно заслышав нас, погрузилась в воду. Сделав круг над пожарищем и не обнаружив на воде людей, я взял курс на север, к берегу. Вскоре нас осветили прожекторы. Кто освещал, мы не знали; предполагали, что подводная лодка. Затем мы услышали в море канонаду и повернули на нее, чтобы узнать, в чем дело. Благодаря вашим прожекторам поняли, что какой-то корабль ведет бой с подводной лодкой, — мы наблюдали, как вы гнались за ней. Потом решили сесть на воду и искать боевой корабль.

— А где же юнга и девочка?

— Если они не погибли, то снова попали в плен к пиратам.

— Вы говорите, у юнги были документы с подводной лодки?

— Да.

— Люду Ананьеву пираты оставили на подводной лодке?

— Так было, по крайней мере, двадцать четыре часа тому назад.

— Оставайтесь возле корабля. Через два часа рассвет, и вы подниметесь в воздух. Мы обыщем весь район — может быть, найдем какие-нибудь следы пиратов и остатки «Антопулоса». Ложитесь и хоть немного поешьте.

— Слушаю!

Командир ушел в свою каюту составлять радиограмму для отсылки в штаб.

Прошел час. Рассвет гасил звезды, расширяя горизонт. Утром подул ветер. Он быстро усиливался, и вскоре тяжелые волны покатились по морю. Бариля разбудили — командир корабля, боясь, что волны разобьют самолет, приказал поднять его на палубу. Петимко осмотрел море и, подставив ветру палец, промолвил:

— Я говорил, что может дойти до пяти баллов!

— Шесть баллов тянет, — поправил его старый штурман «Буревестника». — В эти дни возможны небольшие кратковременные шквалы.

Утром эсминец прошел по морю, но нигде никаких следов парохода или подводной лодки не было обнаружено. Оба лежали на глубине в сто двадцать метров, как показал эхолот в штурманской рубке «Буревестника».

Эсминец возвращался на Лебединый остров. На командирском мостике стоял капитан-лейтенант Трофимов и задумчиво смотрел в море. Тот, кто заглянул бы в его глаза, прочел бы в них глубокую печаль.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Глава I. СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ.

В подводной тюрьме Люда потеряла представление о времени. Своих ручных часов она лишилась еще в Лебединой бухте, когда попала в плен, а здесь непрерывно горело электричество, и нельзя было отличить день от ночи. Отдав Анчу письмо, она долго сидела наедине со своими мыслями.

Потом ей принесли еду. Это мог быть обед, но мог быть и ужин, потому что после этого в каюту очень долго никто не заглядывал. В конце концов Люда уснула.

Проснулась она от шума и беготни за стенкой каюты. Откуда-то долетали звуки пулеметной стрельбы. Через несколько минут лодка пришла в движение. Одновременно в каюту вошел Анч и приказал следовать за ним.

— Вы поможете перевязать раненого, — сказал он, — и посидите возле него.

Шпион проводил ее в небольшую каюту с двумя койками и маленьким столиком. Из этой каюты, как и из командирской, был выход через центральный пост в боевую рубку. Позднее Люда узнала, что это была каюта помощника командира и помощника Анча. Последнего она сразу там увидела, но вначале не узнала. Перед ней на койке лежал без сознания окровавленный человек. Другой наклонился над ним и разрезал ножом одежду. На маленьком столике стояла походная аптечка.

Моряк приказал ей держать голову раненого и стал заливать рану иодом. Это были страшные рваные раны.

Во время перевязки с палубы донеслись пушечные выстрелы. Девушка волновалась. Ей казалось, что на пиратов напали и они обороняются. Может быть, в эти минуты решалась ее судьба. Вскоре Люда почувствовала, что лодка погружается.

Закончив перевязку, моряк показал знаками, что девушка должна сидеть около раненого, пока тот не придет в себя. Потом моряк вышел. Люда осталась одна и наконец узнала раненого: это был матрос, которого она уже несколько раз видела. Он лежал с закрытыми глазами, без сознания, иногда стонал. Люда сидела на маленьком стульчике за столом и осматривала каюту. Сквозь дверь из центрального поста управления до нее временами долетали отдельные слова. Из обрывков разговора она узнала о тревожном настроении пиратов. Они вспоминали о самолете. Потом было слышно, как ругался командир, отвечая кому-то по телефону. Казалось, тревога пиратов все возрастала: лодка остановилась, был отдан приказ соблюдать абсолютную тишину. Люде хотелось изо всей силы крикнуть, но она сдерживалась, не зная наверное, поможет ли ей этот крик. Потом лодка бесшумно поднялась, но на поверхность не всплыла. Вероятно, пираты наблюдали море в перископ. Через несколько минут раздалась команда выпустить торпеду. Торпедного выстрела Люда не услышала. Но радостные восклицания командира лодки вскоре сменились проклятиями. Чей-то голос произнес:

— Эсминец остановился. Ничего, она поймает его на спирали.

Потом тот же голос добавил:

— Их прожекторы могут обнаружить перископ.

Судно снова стало погружаться. Люду охватила тревога: девушка догадалась, что на поверхности моря какому-то судну угрожает торпеда. И в самом деле, вскоре прогрохотал глухой взрыв и в центральном посту управления послышались радостные восклицания. Девушка до боли сжала кулаки. Лодка снова поднималась. На этот раз она всплыла на поверхность. Люда застыла со стиснутыми кулаками и закрытыми глазами. В воображении ее встала картина гибели парохода и людей.

Но вдруг Люда встрепенулась и раскрыла глаза. Из центрального поста управления снова доносилась ругань командира. Должно быть, на поверхности произошло не то, чего ожидали пираты. Прозвучал приказ открыть баллоны со сжатым воздухом и включить на полный ход электромотор. В голосе командира слышался испуг. Значит, теперь в опасности была уже лодка. Люда почувствовала прилив радости, забыв, что опасность угрожает и ей самой.

Командир требовал самого полного хода. Где-то вдали с бешеной скоростью нарастали шум и грохот, словно киты-великаны били по воде могучими хвостами или над головою по мосту бешено мчался поезд. Что-то прогрохотало над лодкой. Судно вздрогнуло, качнулось и пошло вниз. Из центрального поста управления послышался голос:

— Сломан перископ… Право руля! Лежать на грунте!

Лодка ушла на максимальную глубину.

Девушка взглянула на раненого. Он пришел в себя и лежал с открытыми глазами. Внимательно посмотрев на склонившуюся к нему Люду, он прошептал:

— Воды!

Он произнес это по-русски. Пораженная, Люда хотела сказать, что понимает его язык, но спохватилась и промолчала. Она налила в стакан воды и поднесла к его губам. Едва раненый успел выпить и прошептать благодарность, как лодка содрогнулась и за стенами ее послышался взрыв. Это был первый взрыв; потом они следовали один за другим, то ближе, то дальше. Лодка вздрагивала и поднимала вверх то нос, то корму. При одном из взрывов погас свет, но вскоре снова зажегся. Лодка ползла по грунту, пытаясь выскользнуть из зоны обстрела. Это ей как будто удалось, но после недолгого молчания вновь загремели взрывы. Наконец одним из них лодку подбросило вверх, потом швырнуло на грунт. Люда упала на пол. Свет погас и больше не зажигался.

Из центрального поста доносились тревожные восклицания. Командир и его помощник запрашивали по телефону о положении в машинном отделении, на корме и в торпедном — на носу. Люда не слышала ответов, но из самих вопросов поняла, что лодка получила повреждения, что затоплены какие-то переборки и связь между центральным постом и другими помещениями, кроме двух кают рядом, прервана. Так в темноте и тишине они пробыли несколько часов, пока гидрофонисты не оповестили, что надводный корабль ушел. Тогда начались оживленные переговоры по телефону, в машинном отделении раздался стук молотков. В каюте снова вспыхнуло электричество.

Из подслушанных разговоров Люда узнала, что коридоры между центральным постом и другими помещениями затоплены, что сломаны вертикальные рули, не открываются клапаны баллонов со сжатым воздухом, которым пользуются для вытеснения воды из цистерн, и что, следовательно, лодка может только ползти по грунту. Радиостанция была так повреждена, что радист не брался наладить ее раньше чем за три — четыре дня, да и все равно с большой глубины он не мог ни с кем связаться. Приборы показывали, что лодка лежала на стодвадцатиметровой глубине. В аккумуляторах оставался минимальный запас энергии.

В командирской каюте состоялось совещание, содержание которого осталось неизвестным Люде. Затем лодка снова поползла по грунту. Командир иногда громко говорил по телефону, ободряя и успокаивая команду. Раненый лежал молча, изредка пил. В два часа дня попросил помочь ему подняться, с трудом сел на постели, потом здоровой рукой оперся на стол и ступил одной ногой, но другую не мог сдвинуть с места. Он вынужден был вернуться на койку. Анч только один раз заглянул к ним и сразу вышел, ничего не сказав. Заходил еще помощник командира — взять что-то из ящика на столе, осведомился о самочувствии раненого и сообщил, что лодка идет на мель.

В центральном посту теперь разговаривали мало. Телефон звонил редко: команда, должно быть, успокоилась и не тревожила своего командира. Как и раньше, чувствовалось, что лодка ползет по грунту.

Командир и старший офицер вначале отдавали множество приказов, стараясь различными маневрами направить судно носом вверх и таким способом подняться на поверхность. Но, очевидно, руль глубины заклинился в таком положении, что лодка направлялась вниз, и все усилия пиратов оставались тщетными. Иногда лодка задерживалась, встречая неровности на грунте. К счастью пиратов, на дне не было обрывистых выступов или слишком крутых подъемов, и после небольшого усилия лодка всякий раз одолевала небольшое препятствие и ползла дальше.

Один раз гидрофоны отметили, что над лодкой прошел пароход. Старший офицер доложил об этом командиру. Лодка остановилась и простояла до тех пор, пока наблюдатель не известил, что шум парохода исчез. В два часа дня из центрального поста управления донесся тревожный разговор. Командир приказывал кому-то по телефону не терять надежды, не вдаваться в панику, предлагал открыть какие-то краны и обещал скорое спасение.

Люда слышала только слова командира и не поняла, в чем дело, но догадывалась, что в какой-то части подводной лодки людям угрожает опасность. Раненый подтвердил ее догадки; он тоже слышал разговор в центральном посту. Повернув голову к девушке, он рассказал по-русски, что в торпедном отделении на носу не хватает воздуха. Командир распорядился выпустить сжатый воздух из баллона при торпедном аппарате. Это даст добавочное количество кислорода, но намного увеличит атмосферное давление, тем более, что количество углекислоты в воздухе остается неизменным. Из слов командира можно было догадаться, что в торпедном отделении не работает регенератор, предназначенный для очищения воздуха.

— Больше двух часов не проживут, — сказал раненый.

Минут через тридцать — сорок в центральном посту снова зазвонили телефоны, и снова командир приказывал, уговаривал, обещал. Наконец послышался приказ, переданный по телефону в машину: выключить электричество в торпедном отделении. Раненый оперся на здоровый локоть, глаза у него блестели, он зашептал:

— Они угрожали выброситься на поверхность из торпедных аппаратов. Теперь они не смогут впустить сжатый воздух в торпедные трубы.

Время тянулось невыносимо медленно, и девушка представляла себе агонию людей, находившихся в каких-нибудь двадцати пяти метрах от нее: темнота, тяжелый воздух и сознание скорой, неминуемой смерти…

Лодка все ползла и ползла. Прошел час, полтора. Может быть, в торпедном отделении уже все погибли… Раненый уснул, Люда вытянула на столике руки и положила на них голову. Так она сидела долго, и ей казалось, что в каюте тоже не хватает воздуха. А в голове гудело, звенело.

Лодка остановилась. Свет электрической лампочки погас, каюта тонула в полумраке. Из центрального поста доносились телефонные переговоры.

— Аккумуляторы сели, — сказал кому-то старший офицер.

На некоторое время наступило молчание. Потом командир и старший офицер стали советоваться. Иногда вмешивался Анч, один раз какое-то слово вставил и рулевой.

Раненый зашевелился, проснулся и поднял голову, вслушиваясь в разговор. Старший офицер предлагал два выхода: первый — выкинуть через специальный люк аварийный буёк на поверхность моря в надежде, что советские пароходы заметят его и пришлют водолазную партию; второй — затопить боевую рубку и через неё одному или двоим выброситься на поверхность в так называемых подводных парашютах, то есть в водолазных масках с маленьким баллоном воздуха. В распоряжении пиратов были две такие маски. Те, кто выбросится, должны принять меры к спасению экипажа подводной лодки.

— Хорошо, — сказал командир. — Проверьте маски и приготовьте боевую рубку к затоплению. На поверхность подыметесь вы с господином агентом.

Господином агентом командир подводной лодки называл Анча.

— Тем временем, — продолжал он, — я дам господину агенту инструкции.

Было слышно, как командир и Анч вышли из центрального поста управления в командирскую каюту. Через несколько минут оттуда донеслась бешеная ругань командира. Он вернулся обратно в центральный пост управления и сказал старшему офицеру, что из каюты исчез пакет с важными документами — зашифрованные инструкции командования.

Но у пиратов не было времени обсуждать вопрос, куда исчезли документы. Командир успокоился на том, что документы зашифрованы, а кроме того, никак не могли оказаться за стенами лодки.

— Маски в исправности, рубка готова к затоплению, — рапортовал старший офицер. — Разрешите надеть?

— Только взгляните, как там у вас в каюте!

Раненый поднял голову, собираясь, очевидно, что-то спросить у старшего офицера, когда он войдет в каюту. Но ему не пришлось спрашивать. В центральном посту раздался револьверный выстрел, и кто-то тяжело упал на пол. Падая, человек ударился головой о дверь, открыл ее и немного съехал по ступенькам в каюту, где находились Люда и раненый. Перед ними лежал труп старшего офицера.

За полуоткрытой дверью послышался новый выстрел, и там еще кто-то упал. Раненый вскочил с постели, сел и дико озирался в полутьме.

— Готово! — послышался голос командира. — Согласно инструкции, мы должны сохранять наше плавание в абсолютной тайне. На лодку мы уже не сможем вернуться: здесь, вблизи чужих вод, командование не будет ее поднимать.

— План наших дальнейших действий? — сухо спросил Анч.

— Мы должны выбросить вместе с собою клипербот. В шестидесяти пяти милях отсюда крейсирует наша надводная база. Необходимо добраться до места назначенного свидания. Надевайте маску, она прикроет вам голову, а маленький баллон с воздухом даст возможность дышать и ускорит вылет из воды. Помните, мы на глубине восьмидесяти пяти метров. Это смертельно опасная глубина. Водолазов в мягких скафандрах поднимают отсюда в течение четырех часов во избежание кессонной болезни, часто угрожающей смертью. Мы вылетим в течение нескольких секунд, как пробка из бутылки. На этой глубине давление восемь с половиной атмосфер, а в нашей лодке — обычное. Значит, и в организме нашем оно обычное. Это и должно нас спасти. Главное — не задерживаться в рубке, когда в нее хлынет вода. Нас должно вынести сразу, для этого я подниму там давление воздуха.

— А клипербот? — спросил Анч.

— Мы привяжем к нему весла, и он поднимется вслед за нами.

— На всякий случай нам надо переодеться, — сказал Анч. — Я должен приклеить бороду.

Они возились еще некоторое время и наконец перешли в боевую рубку. Оттуда Анч направился в каюту, где были девушка и раненый.

Анч заговорил с последним — поблагодарил его за хорошую работу, за удачную провокацию юнги и закончил:

— Вы были хорошим помощником, мне жаль разлучаться с вами. Но я оставляю вам компаньонку и обещаю доложить нашему начальнику о вас как о герое нации.

Раненый просил взять его с собой, он обещал на всю жизнь остаться верным слугой Анча.

— К сожалению, у нас только две маски, да, кроме того, мы не смогли бы справиться с раненым.

Раненый впал в отчаяние, он ничего не хотел слушать и только умолял спасти его.

Послышался голос командира — он звал шпиона. Анч повернулся к девушке.

— Прощайте, красавица, больше нам не придется встретиться, — сказал он по-русски. — Вы интересовались своими друзьями? Ими давно уже кормятся крабы, которых я обещал вам подарить.

— Не затрудняйте себя русским языком, — ответила Люда на родном языке Анча.

Анч вздрогнул от неожиданности: «Так, значит, она понимала все разговоры в ее присутствии!».

Он с ненавистью посмотрел на девушку и замахнулся. Но его нетерпеливо позвал командир.

Шпион выскочил из каюты. В центральном посту звонил телефон, но никто не подходил к трубке. Из машинного отделения звали командира, но тот вместе с Анчем задраивал водонепроницаемую перегородку между центральным постом и боевой рубкой.

Они делали это, чтобы увеличить в рубке давление воздуха.

Раненый лежал несколько времени в каком-то оцепенении, но скоро опомнился.

— Не будем больше обманывать друг друга, — сказал он девушке. — Теперь у нас общие интересы. Я надеюсь — они оба сдохнут раньше, чем всплывут на поверхность. Каждый из них еще здесь застрелил бы другого, но пока они нужны друг другу.

Из боевой рубки долетел шум. Потом затих. Лодка качнулась — значит, вода прорвалась в боевую рубку, и сквозь раскрытый люк сжатый воздух выбросил двух людей наверх. За стеной слышалось какое-то шипенье, бульканье. Люда представила себе, как где-то над ними толщу воды прорезают тела двух людей, которые, бросив подчиненных на произвол судьбы, пытаются спасти свою жизнь.

Раненый тоже прислушивался, казалось испуганный каким-то страшным известием. Потом он потерял сознание и сполз с подушки. Свет лампочки все угасал, и вскоре Люда видела только слабо накаленную красную нить в темноте. Последние запасы энергии в осветительном аккумуляторе кончились. Кроме красной нити, Люда ничего не видела. Она поднесла к лампочке часы. Еще смогла разобрать, что было пять часов тридцать две минуты.

В центральном посту управления настойчиво звонил телефон.

Глава II. АНЧОУС.

Рулевой Андрий Камбала одной рукой держал руль, в другой мял толстую цыгарку и философствовал о различных изменениях в природе. Вот, например, хамса. Обычно она ловилась с осени до весны, а на лето уходила, вероятно, в Средиземное море. Но в этом году косяки хамсы появились очень рано. «Колумб» был заполнен тысячами маленьких рыбок, напоминающих сельдей с серебристыми головками и буровато-синими спинками. Шаланды соколинских рыбаков со вчерашнего дня раскинули на мелях сети, и на шхуну погрузили очередной улов.

Андрий сегодня был необычайно разговорчив — посторонний наблюдатель мог бы принять его за болтуна. Но причины этой разговорчивости были иные. Рулевой старался отвлечь своих товарищей — шкипера и моториста — от грустных мыслей. Андрий грустил не меньше друзей, но он нашел себе новую работу — развлекать Стаха и Левка — и, выполняя ее, облегчал и свое горе.

— Вот раз, — говорил он, — появилась хамса громадная, в четверть метра длиной.

В другое время Стах обязательно уличил бы Камбалу во лжи — такой хамсы еще никто никогда не видел, — но на этот раз промолчал. Однако Андрий продолжал.

— Шел тут один французский пароход. Стал зачем-то против нашего острова… Спустили шлюпку, съехали на берег…

Стах все молчал. Обычно всякий раз, как рулевой рассказывал историю с пароходом, шкипер поправлял его, что пароход был не французский, а испанский, что не шлюпка к острову подходила, а рыбаки подъезжали к пароходу. Но сегодня, казалось, никто не слушал рассказа Андрия. Рулевой качнул штурвал, затянулся папиросой, покашлял и снова начал:

— Так брали они хамсу жарить, а называли ее чоусы.

— Анчоусы! — сердито поправил Левко, смотря поверх мотора.

— Анчоусы, анчоусы! — подхватил рассказчик, радуясь, что вытянул слово хоть у одного слушателя.

А Стах все молчал.

— Так эти анчоусы, я вам скажу, хоть и дешевая рыба, а такая…

— Марко здорово умел их жарить, — тихо проговорил Левко, ни к кому не обращаясь, и опустил голову.

Андрий растерянно посмотрел на моториста, на шкипера и беспомощно заморгал ресницами. Очерет не изменил позы, и нельзя было определить, слышал он слова Левка или нет. Моторист взял тряпку, склонился над мотором и стал что-то протирать. Внезапно захлопал на ветру парус. После утреннего шквала шхуна шла под мотором и под парусами. Шкипер посмотрел вверх и наконец отозвался:

— Ветер меняется. Рулевой — внимание!

Потом он перешел на нос и принялся разглядывать море в бинокль.

После шквала по морю еще катились пенистые волны, но они были уже не высоки. По небу плыли редкие тучки, солнце сильно припекало.

— Эй, ребята! — крикнул шкипер. — Лодка слева — видите?

Рулевой и моторист посмотрели в сторону, куда была протянута рука шкипера. Недалеко от них на волнах покачивалась большая шлюпка. В ней стояли две фигуры, и одна из них размахивала чем-то похожим на флаг.

— Рубахой на весле машет, — пояснил шкипер товарищам и скомандовал рулевому: — Право руля! Подойти к шлюпке!

Снова захлопал парус, но шхуна шла под мотором, чтобы не тратить время на маневрирование. Стах спустил парус. На лодке поняли, что шхуна идет к ним, и перестали махать самодельным флагом.

Чем ближе подходила шхуна к лодке, тем внимательнее смотрел Стах Очерет в бинокль, вызывая недоумение и зависть рулевого и моториста. Они жалели, что в распоряжении экипажа был только один бинокль.

— На «Колумбе»! — донесся голос с лодки.

Андрий и Левко переглянулись. Голос казался им знакомым. Всматриваясь в фигуры на лодке, Андрий забыл о руле, и шхуна пошла зигзагами.

— Руль! — крикнул Стах Очерет.

Рулевой выправил курс, но так же, как шкипер и моторист, не мог оторвать глаз от шлюпки.

На скамьях в шлюпке стояли юноша и девочка. Андрий наконец узнал их. Это были Марко Завирюха и Зоря Находка.

— Стопорить мотор! — раздался крик со шлюпки.

Это был первый случай в истории «Колумба», когда весь его экипаж забыл свои обязанности. Шкипер не дал команды, моторист, и без команды знавший, как подходить к судам, даже не стоял у мотора, а рулевой правил прямо на шлюпку, словно хотел ее протаранить. На этот раз скомандовал юнга. Левко бросился к мотору и выключил зажигание. Андрий дернул руль, и шхуна прошла мимо кормы шлюпки. Шкипер, схватив крюк, едва успел зацепить им борт лодки и поволок ее за шхуной.

В тот же миг Марко перепрыгнул на «Колумб» и попал прямо в объятия Левка и Андрия. Шкипер, не выпуская из руки крюка, подтянул шлюпку бортом к борту шхуны и протянул руку Зоре. Вид у юнги и девочки был измученный, одежда вся в лохмотьях. У Марка на голове и на руке запеклась кровь. Но оба смотрели бодро и радостно.

— Теперь я поверю, что анчоусы бывают длиною в метр! — сказал Стах Андрию.

Широко улыбаясь, Марко прежде всего потребовал есть.

— Сейчас приготовим анчоусы, — ответил ему Андрий.

— Не можем ждать, — заявил юнга.

Левко достал хлеб, редиску, сало, но Андрий все-таки принялся готовить рыбу.

Шхуну остановили. Все расположились около камбуза, где Марко и Зоря уничтожали продовольственные запасы колумбовцев, а рулевой жарил анчоусы, вспоминая кулинарные рецепты старого Махтея.

Марко рассказывал свои приключения. Он коротко изложил все по порядку и в заключение рассказал, как они спаслись с объятого пламенем тонущего парохода. Лежа в шлюпке, юнга вспомнил, что тали, на которых она держалась, разрезаны и, значит, когда палуба погрузится в воду, шлюпка всплывет. Угрожала опасность, что ее затянет в водоворот за пароходом, но до сих пор пароход погружался очень медленно, и можно было надеяться, что он не сразу пойдет ко дну, а течение отнесет шлюпку от опасного места. Так или иначе, это был единственный способ спастись. Если бы они прыгнули в воду, их безусловно заметили бы с подводной лодки и наверняка расстреляли бы, да и тонущий корабль скорее затянул бы в водоворот пловцов, чем большую шлюпку. Так оно и вышло. Лежали недвижимо на дне шлюпки, смотрели на тент, который уже начал тлеть, и вдруг послышался рокот самолета. «Разведчик рыбы» поднялся в воздух, пилот и штурман спасены. Теперь они немедленно известят военные корабли о пиратской подводной лодке. Через минуту, уже задыхаясь от дыма и жары, услышали легкий треск. Это, вероятно, оседал пароход. Одновременно лодка стала покачиваться с боку на бок. Поняли — шлюпка всплыла. Марко поднял голову — над ним тлел тент. Выглянул за борт — пират исчез… В нескольких десятках метров догорали капитанский мостик и штурманская рубка. Сразу сорвали тлеющий тент и выбросили его в воду. В шлюпке лежали одно весло и руль. Зоря взяла весло, а Марко — руль вместо другого весла и стали отгонять лодку подальше от парохода.

Когда «Антопулос» затонул, их шлюпку только слегка качнуло. Они очутились в темноте. Видели, как вдали светили прожекторы, принятые ими за прожекторы подводной лодки. Потом слышали пушечные выстрелы, гулкий взрыв, какой-то гул под водою и подконец еще раз шум мотора самолета. На этом их наблюдения закончились. На рассвете их захватил шквал. Вставив на место руль, они все время держали шлюпку против ветра. Когда взошло солнце, шквал утих. Они хотели спать, но лодку сильно качало на волнах, и надо было все время всматриваться в горизонт, не появится ли какое-нибудь судно.

В шлюпке нашли воду, но съедобного ничего не было. Плыть с одним веслом не могли. Марко использовал его вместо древка для флага, прицепив к нему свою рубаху. Этим флагом сигнализировали какому-то пароходу, но тот прошел далеко и не обратил на них внимания. Вскоре к ним приблизился «Колумб».

— Так Люда осталась на лодке? — спросил шкипер.

— Да. Мы условились, что она постарается сбить пиратов с толку, давая им на все вопросы ложные ответы. Я надеюсь, что наши корабли уже гонятся за лодкой. «Разведчик рыбы» должен был оповестить их о событиях нынешней ночи.

Глава III. ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА.

Бессонные ночи давали себя знать. У Марка и Зори скоро стали слипаться глаза. Девочка так и уснула, не дождавшись жареной рыбы. Марко поел и сказал, что теперь согласен с поговоркой, что лучшее в мире — сон. Зорю на руках отнесли в рубку и устроили ей возможно более мягкую постель. Марко лег у порога, точно собираясь охранять свою спутницу. Перед тем как заснуть, он вытащил из-за пазухи синий пакет и положил на полочку, прикрепленную к стене рубки. Рыбаки пожелали обоим приятных снов, но ни Марко, ни Зоря уже не слышали этих пожеланий — девочка давно спала, а юнга утратил слух и зрение, как только голова его коснулась подушки.

Они не слышали, как снова заработал мотор, как весело шумел Левко и как Стах поправлял Андрия, начавшего рассказ о выступлении в лузанском цирке дельфина-акробата, ездившего верхом на лошади. Поправка заключалась в том, что в цирке был не дельфин, а тюлень и ездил он не на лошади, а в тележке, запряженной собакой. А на лошади ездила собака.

Хотя «Колумб» шел в Лузаны, но теперь шкипер решил изменить курс и зайти на Лебединый остров, чтобы отвезти туда Марка и Зорю и сообщить о подводной лодке и судьбе Люды. Марка и Зорю там наверняка уже считали погибшими. Шкипер и его товарищи представляли себе радость родителей Марка, когда они увидят сына живым. Обрадуются в выселке и спасению Зори, которую за последнее время все в Соколином полюбили и звали не иначе, как «наша Зоря Находка». Фамилия эта, правда, кое-кому не нравилась. Особенно недоволен был ею Левко, который не раз уже предлагал переменить ее.

Собственно, эта фамилия не была формально узаконена — в списках Зеленокаменското сельсовета Зоря до сих пор была записана как Ирина Яковлевна Ковальчук. Но теперь ни один человек не позволил бы себе назвать ее инспекторской дочкой. Имя у нее было, а фамилию она так или иначе должна была в ближайшее время получить.

Обсуждая прибытие в Соколиную бухту, шкипер предлагал, прежде чем заходить туда, пройти прямо к маяку и доставить Марка домой. Он решил дать юнге не менее чем трехдневный внеочередной отпуск. Левко и Андрий были вполне согласны со шкипером.

Всех троих печалила только мысль о свидании с профессором, которому они везли не очень утешительные известия о дочери. Дальнейшая судьба девушки была неизвестна. Когда о ней заходила речь, Андрий кряхтел, как старый дед. Стах, покашливая, умолкал; только Левко доказывал, что не все еще потеряно, что, возможно, корабли догонят подводную лодку, и тогда…

— Тогда они ее потопят, — наконец отрезал Стах Очерет.

После этого моторист тоже задумался, отыскивая способ уничтожить пиратов и спасти девушку. Но ничего не придумал:

Около семи часов вечера Стах прошел на нос и стал глядеть в бинокль, высматривая на горизонте Лебединый остров.

Из рубки выглянула Зоря.

— Не спится? — спросил Левко.

— Сон страшный приснился, — ответила, улыбаясь, девочка. — А куда это дядько Стах смотрит?

— Остров наш высматривает. Вот-вот должен показаться.

— Вы меня разбудите, когда будем к острову подходить.

— Обязательно, Зоренька!

— Так я опять спать пойду. — И девочка скрылась в рубке.

Прошло несколько минут. Шкипер почему-то стал смотреть в море по левому борту.

— Что там? Остров передвигается? — поинтересовался Левко.

— Пять минут назад смотрел — ничего не видал, — ответил Очерет, — а теперь лодка с двумя людьми плывет. Гребут. Кто бы это мог быть?

— Может, еще кого-нибудь спасем?

— Думаешь, эта проклятая подводная лодка может столько бед наделать? Андрий, правь на лодку! Видишь?

Наступал вечер. Ветер совсем утих, и море успокоилось. Только изредка вдали мелькал белый гребень, точно чайка махала крылом. «Колумб» круто свернул со своего прежнего курса и пошел к лодке. Шкипер удивлялся: кто бы это мог быть так далеко от берега на маленькой гребной лодке! Да и сама лодка по своим размерам и форме никак не годилась для дальнего плавания.

Когда шхуна подошла ближе, стало ясно, что это не лодка, а клипербот. Люди в клиперботе заметили, что шхуна идет к ним, и гребли навстречу. У одного была длинная черная борода, другой — бритый, с полоской рыжей щетины под носом. На голове первого была черная фуражка, напоминавшая морскую форму, другой был в темно-коричневом мягком кожаном шлеме. Может быть, поэтому первый напоминал моряка, а второй — летчика. Летчик работал широким веслом с коротенькой рукояткой. Бородатый молча смотрел на шхуну, не проявляя при этой встрече ни радостного удивления, ни удовольствия, на что колумбовцы имели полное право надеяться. Стах Очерет скомандовал выключить мотор, грохот затих, и шхуна замедлила ход. Бородатый тихо сказал несколько слов гребцу, и тот подвел лодку к борту шхуны. Бородатый помахал рукой и крикнул:

— Здравствуйте, товарищи!

Левку этот голос показался знакомым, но он не мог припомнить, где и когда видел бородатого.

— Куда это вы на таком корабле путешествуете? — спросил Стах.

— Маленькая неприятность произошла, — ответил бородатый и, в свою очередь, спросил, куда они держат курс.

— На Лебединый остров.

— Нам в Лузаны надо.

— С Лебединого на Лузаны пойдем.

— У нас с самолетом авария.

— Может, его подводная лодка — того?.. — заинтересовался Андрий.

— А вы что знаете о подводной лодке? — встрепенулся бородатый.

— Да вы с «Разведчика рыбы»? — крикнул Стах.

Бородатый покачал головой, но на вопрос не ответил, схватился рукою за борт шхуны и сказал:

— Придется вам нас захватить.

— Пожалуйста, — ответил Стах, помогая бородатому влезть на судно. — Мы сегодня уже подобрали двух ваших знакомых — мальчика и девочку.

Бородатый нахмурился и, слушая Стаха, внимательно следил за ним. Потом лицо его приняло выражение радостного удивления, и он спросил:

— Где они?

— Отсыпаются, — показал шкипер на рубку.

Бородатый кивнул головой летчику, и тот полез на шхуну.

— Далеко мы от берега? — спросил бородатый.

— Скоро Лебединый увидим.

Услышав это, бородатый, казалось, удивился, бросил взгляд на летчика, но ничего не сказал. В это время Левко, глядя на них обоих, вспомнил, что Марко рассказывал про безногого летчика, но ни у одного из этих двоих не было деревянной ноги. И голос бородатого он безусловно слышал не впервые.

В это время шкипер предложил вытащить резиновую лодку.

Бородатый взглянул на своего товарища и сделал короткий энергичный кивок головы, подавая этим какой-то сигнал. Это движение встревожило Левка, и он весь напрягся, точно готовясь предупредить какую-то беду, но уже было поздно. Почти одновременно оба незнакомца сунули руки в карманы и выхватили револьверы. Раздались два выстрела.

Шкипер зашатался и упал навзничь, а рулевой, согнув колена, повалился лицом на палубу и, падая, сбил в море ведро, лежавшее у правого борта.

Левко бросился на пиратов. Его остановил резкий окрик:

— Ни с места, стреляю!

Здравый смысл победил порыв безумной отваги, и Левко остановился. Нелепо было биться одному безоружному против двух с револьверами. Да и расстояние между ними было так велико, что, пересекая его, он получил бы верные четыре пули. Мысли сменялись молниеносно. Левко понял, что теперь неудобная минута для борьбы, и отложил свое выступление до более подходящего момента.

— Назад! — скомандовал ему чернобородый.

И он отступил.

— Кругом!

Левко повернулся спиной к налетчикам, лицом к рубке. И как раз в эту минуту в дверях рубки появился Марко, а за ним Зоря.

— Руки вверх! — крикнул Анч.

Читатели уже догадались, что это был он.

Марко медленно поднял руки. То же самое сделал Левко.

— Выйти из рубки! — прозвучал приказ.

Марко сделал шаг вперед; за ним, поднимая руки, вышла Зоря.

— Предупреждаю: как только кто-нибудь пошевелится — стреляем, — сказал Анч и, не спуская глаз с пленных, заговорил с командиром пиратской лодки.

Только теперь Левко узнал шпиона по его глазам и движениям. Значит, подводная лодка близко. Неужели их заберут туда? Он забегал глазами по горизонту, но прямо перед ним расстилалась пустынная гладь моря. Ни подводной лодки, ни парохода, ни одного паруса.

Налетчики перекинулись несколькими фразами, заняли удобнейшую для себя позицию в центре шхуны, а пленным приказали стать рядом у борта. Руки приказали положить ладонями за голову. Такое положение гарантировало налетчикам безопасность, так как мешало пленным быстро сделать рукою какое-нибудь неожиданнее движение. Кроме того, выставленные вперед локти не давали пленным видеть друг друга.

Захватчики с ненавистью и удивлением разглядывали Марка и Зорю — они ведь считали их потопленными. Может быть, Анч вспомнил в эту минуту последние слова девочки о том, как она помешала ему отравить профессора Ананьева. Если бы рыбаки понимали, о чем говорили шпион и пират, они узнали бы, что те при первом нарушении приказа Зорей решили ее застрелить, чтобы припугнуть двух других пленных, которые временно были нужны захватчикам.

Шпион произнес короткую речь, все время многозначительно поглядывая на пленных и на свой револьвер.

— Нам нужна ваша шхуна, — заявил он. — Вы доставите нас в открытое море, туда, куда мы вам прикажем, и завтра в это время будете свободны, сможете вернуться к себе на Лебединый остров или куда захотите. Нам нужны моторист и рулевой. Но помните: малейшее ослушание, лень, какое-нибудь подозрительное движение — и в тот же миг наши револьверы разрядятся в ваши головы. Между собой не разговаривать, друг на друга не глядеть, в свободное от работы время стоять спиной к нам и руки держать за головою. Всё.

Пленные молча выслушали эту речь и продолжали стоять неподвижно, измеряя взглядом расстояние до револьверов. К сожалению, оно не позволяло сделать неожиданный прыжок, чтобы сбить с ног захватчиков и попробовать вырвать оружие.

— На шхуне есть оружие?

— Нету, — ответил Левко.

Оставив пирата и пленных в том же положении, Анч вошел в рубку и стал осматривать ее. Вскоре послышался его радостный крик. Он вышел на палубу, держа в руках синий пакет, который командир лодки не мог найти в своей каюте.

Передав пакет не менее обрадованному пирату, он обернулся к Марку и Зоре:

— Хотел бы я знать, кто это из вас такой ловкий?

Ни юнга, ни девочка не ответили ему.

— Мне знакомо ваше упрямство, — сказал, помолчав, Анч, — и я хочу знать: будете вы работать или вас сейчас же расстрелять? Отвечайте по очереди на мой вопрос. Первым — моторист. Вы будете работать на моторе?

— С условием, — ответил Левко, — что вы разрешите мне осмотреть раненых товарищей и, если они еще живы, подать им помощь. Иначе — можете стрелять.

Моторист не видел пока причины возражать захватчикам. Его смерть вряд ли принесла бы какую-нибудь пользу. Он хотел узнать о судьбе раненых, а потом при первой возможности вступить в борьбу с налетчиками.

— Хорошо, — ответил Анч. — Я надеюсь, вы и дальше будете вести себя разумно… Юнга?

— Я согласен на тех же условиях, — хмуро ответил Марко.

— Что ж, я очень рад, — едко сказал шпион, посматривая на юношу с явным недоверием. — Находка?

Последнее имя он произнес злобно и раздраженно.

Девочка стояла на самом краю борта и на этот раз внимательно осматривала шхуну и море. Она ничего не ответила, посмотрела на Анча и, резко оттолкнувшись назад, полетела в воду, падая головой вниз. Почти одновременно хлопнули два выстрела и раздался крик: «Ни с места!» Это крикнул Анч, увидав, что Левко рванулся вперед, чтобы броситься на захватчиков. Пират подбежал к борту и посмотрел вниз. Девочку он не видел, она исчезла под водой, но вряд ли была убита или ранена — она так быстро бросилась со шхуны, что пули не могли догнать ее. Рыжий пират выжидал, когда она вынырнет, чтобы застрелить наверняка. Прошла почти минута, пока из-под воды показалась голова. Она появилась в таком месте, где пират не ожидал ее, и потому он на две или три секунды опоздал с выстрелом. Девочка успела скрыться под воду, но пуля ударила почти в то самое место, где показывалась голова, и, наверное, задела беглянку.

Прошло полминуты, и Зоря снова появилась там же. Теперь она уже не показывала всей головы, а только вдохнула ртом воздух и моментально исчезла. Все же захватчики выстрелили по четыре раза. Пули подняли в этом месте дождь брызг, так что если там находилась девочка, то теперь они изрешетили ее.

Моторист и юнга не видели, что происходило позади, и вздрагивали при каждом выстреле, считая его последним, смертельным ударом по Зоре. Оба не понимали этого поступка девочки, потому что спастись она не могла. Даже не стреляя, а пустив мотор, пираты сразу догнали бы её или просто потопили, наскочив на нее килем. Удивляло и большое количество выстрелов: это означало, что пираты целились плохо.

Между тем Зорина голова больше не появлялась на поверхности. Прошло минут пять. Внимательный осмотр моря не обнаружил девочку ни вблизи шхуны, ни вдали от нее. Лучший пловец не смог бы так долго пробыть под водою. Не могла она остаться незаметной и на поверхности моря при солнечном освещении. Захватчики пришли к выводу, что девочка убита или утонула, тяжело раненная.

Больше она их не интересовала. Анч приказал мотористу стать к мотору, а Марку — к рулю. Ни тот, ни другой не тронулись с места.

— Вы забыли свое обещание! — свирепея, крикнул шпион.

— А вы — свое, — ответил Левко.

— А-а-а! — вспомнил шпион. — Моторист может подойти и осмотреть трупы.

Левко бросился к шкиперу и склонился над ним. Стах лежал в луже крови. Пуля пробила его навылет. Левку никогда не приходилось иметь дело с ранеными, но, увидев, что рана в правой стороне груди, он подумал, что, может быть, шкипер будет жить. С большим трудом ему удалось кое-как перевязать шкипера и втащить его в рубку. Анч ругался и подгонял моториста. Приходилось спешить. Пока Левко перевязывал шкипера, шпион послал Марка осмотреть Андрия.

Рулевой тоже лежал неподвижно, но крови вокруг него не было видно. Марко долго осматривал его, наконец нашел тоненькую струйку уже засыхающей крови за ухом. Очевидно, пуля попала в голову и убила Камбалу наповал. Но, положив руку ему на грудь. Марко почувствовал, что сердце как будто еще бьется. Тогда он поднял голову и внимательно присмотрелся к ране. Пуля пробила ухо и задела голову, но глубоко ли, не было видно. Анч торопил. Марко, так и не узнав наверное, жив ли рулевой, но почти уверенный в этом, быстро поволок Андрия в рубку.

— Мертвый? — спросил Анч.

Юнга кивнул головой.

— Так выкинуть его за борт!

— Мы его похороним.

Анч ничего на это не ответил, только по губам его пробежала насмешливая улыбка.

Пять минут спустя моторист завел мотор, а Марко, став у руля, повернул шхуну на юг.

Заходило солнце. Вдали, почти на горизонте, показался дымок. Никто на шхуне не знал, что это «Буревестник» возвращается в Соколиную бухту.

«Колумб» покинул место, где так неожиданно погибла Зоря. И только, словно в память об этом трагическом событии, плавало вверх дном ведро, скатившееся за борт, когда падал Андрий Камбала.

Глава IV. НА ЮГ.

Анча и командира пиратской подводной лодки вынесло на поверхность моря не более чем через одну минуту. Внезапно попав под давление восьми атмосфер, они сразу же почувствовали сильный звон в ушах, шум в голове; трудно было дышать, но подводный парашют стремглав выносил их наверх, и внешнее давление с каждой секундой ослабевало. Парашютные маски еще более ослабляли его и тем защитили барабанные перепонки от пробоя. Кратковременность пребывания под большим давлением предохранила Анча и командира и от кессонной болезни, этого страшного врага подводников.

Дело в том, что под большим давлением кровь начинает растворять азот из воздуха, которым дышит водолаз. Если водолаза быстро поднять, внезапно изменится внешнее давление, азот мгновенно выделится из крови, и кровь вскипит, сгустится. И чем больше выделится азота, тем страшнее результаты. Если водолаз некоторое время пробыл на глубине свыше сорока метров и его сразу поднять на поверхность, у него кровь пойдет изо рта, из носа, из ушей, полопаются барабанные перепонки, и наступит смерть. Спасти можно, только моментально опустив водолаза обратно на ту же глубину и потом поднимая его медленно в течение нескольких часов либо поместив в специальную декомпрессационную камеру, в которой давление повышается искусственно, нагнетанием воздуха. В этом случае дело может закончиться только очень сильными болями.

Для шпиона и пирата особенно страшным был первый момент, когда они переходили из подводной лодки в воду, из обычного атмосферного давления под давление восьмидесятипятиметрового слоя воды, но их парашюты были рассчитаны на стометровую глубину, и это гарантировало им спасение.

Вслед за ними взлетел в воздух с веслом-поплавком клипербот. Он не был надут. Если бы его надули, то давление воды раздавило бы его. Резиновая оболочка могла выдержать давление воды только в том случае, если бы она была надута сжатым воздухом, но тогда она лопнула бы на поверхности, как бомба или глубоководная рыба, которую неопытный гидробиолог вытащит своей драгой из морских глубин.

Хотя подъем произошел сравнительно легко, Анч в первый момент потерял сознание. Рыжий командир, который в свое время тренировался в таких подъемах, правда с меньших глубин, сразу же подплыл к шпиону и привел его в чувство.

В первую минуту они не заметили вокруг ни одного судна. Но когда, надув клипербот, они устроились в нем, Анч первый разглядел, приблизительно на расстоянии мили, рыбачью шхуну и сквозь шум в ушах расслышал тарахтенье мотора. В их планы отнюдь не входило встречаться с какими-либо судами, на которых можно было встретить значительное количество людей. Не желая, чтобы их заметили, они начали грести в сторону от шхуны.

Где именно они находились, командир-пират не мог сказать Анчу — после обстрела глубинными бомбами в подводной лодке испортились лаг и курсограф. Он ориентировался только по компасу и указателю глубин. Пират ждал, пока непрошенная шхуна отойдет подальше и он получит возможность по солнцу определить точно их местопребывание. Для этого он захватил с собою маленькую коробку с необходимыми инструментами.

Заметив, что шхуна повернула и пошла к ним, пираты заволновались. Впрочем, никаких оснований предполагать, что их заподозрят в связи с подводной лодкой, не было. Решили выдать себя за потерпевших кораблекрушение, причем командир-пират должен был выполнять роль моряка, онемевшего от испуга. Вообще же Анч ждал шхуну, готовый выдумать любую историю и вести себя соответственно обстоятельствам. Когда шпион узнал «Колумб», он сразу же сказал командиру, что экипаж на этой шхуне состоит из трех-четырех человек и можно попытаться захватить ее. Условились подняться на судно и при первом удобном случае застрелить двоих, а остальных принудить повернуть шхуну в море, держа курс к месту свидания с пароходом-базой.

Надежды пиратов осуществились почти полностью, хотя появление Марка и Зори их чрезвычайно встревожило, даже испугало. Но пираты спешили и даже не спросили юнгу, как он спасся. Впрочем, девочка теперь уже погибла наверняка. Остальных ждала та же судьба — ни шпион, ни пират не намеревались оставлять живых свидетелей своих преступлений.

Шхуна шла на юг полным ходом. Анч предупредил, что при плохой работе моторист с места не сойдет и вообще ему больше ходить не придется. Командир-пират не отходил от юнги. Наблюдать за работой двух человек захватчикам было удобно, но они понимали, что доверять пленным нельзя. Чтобы обеспечить себя от неожиданного нападения, решили связать мотористу и рулевому ноги. Начали с моториста и крепко спеленали ему ноги двойными стопорными узлами.

Вязал узлы рыжий пират; он хорошо знал, как это делать. «Не хуже опытного боцмана», — подумал Левко. Теперь моторист был абсолютно беспомощен: узлы развязать он не мог. Их можно было только разрезать, но большой складной нож, который он всегда носил с собой, отняли пираты.

Марка пока не связали. Пират стал у руля, а юнгу заставили выбрасывать из шхуны рыбу. Пираты считали, что полная нагрузка уменьшает быстроходность «Колумба», к тому же рыба, заполняя палубу, мешала свободно передвигаться. После получасовой работы на палубе стало свободнее. Марка снова поставили к рулю. Рулевой должен стоять у руля, а не сидеть, как моторист, и потому ему спутали ноги, как лошади, а не связали их. Марко мог даже медленно передвигаться.

Солнце зашло, и захватчики облегченно вздохнули. В темноте, не зажигая на шхуне огней, они чувствовали себя в полной, безопасности. Так можно было, не обнаруживая себя, обойти любое встречное судно. С появлением первых звезд командир-пират взялся точно определить местонахождение шхуны. Когда он принялся за работу, Марко взволновался. Он подумал, что рыжему непременно понадобится войти в рубку, чтобы произвести необходимые вычисления. А там, в рубке, возле раненого шкипера лежал почти невредимый Андрий Камбала. Кто знает, что он там делал. Марко считал Андрия большим трусом, но надеялся, что рыбак на этот раз не побоится расправиться с пиратами. Безусловно, будь на месте Андрия Левко, Стах или даже он, Марко, они воспользовались бы пребыванием пирата в рубке, чтобы проломить ему голову. Это можно было сделать с помощью хотя бы противопожарных инструментов. А тогда уже, отобрав револьвер и прячась в рубке, как в крепости, они сумели бы управиться и с Анчем. Ожидая момента, когда пират пойдет в рубку, Марко следил за ним внимательнее, чем за рулем и курсом шхуны. Суровый окрик Анча заставил юнгу вернуться к своим обязанностям. Тем временем пират закончил астрономические наблюдения и принялся за вычисления. Но, вероятно, не желая работать в обществе убитого и тяжелораненого, он так и не зашел в маленькую рубку. Своими вычислениями рыжий остался очень доволен. Юнга догадался об этом по тону его разговора со шпионом. У захватчиков было достаточно причин для радости: до предполагаемой встречи с пароходом-базой оставалось шесть — семь часов.

Марко старался разгадать, почему пираты, захватив шхуну, пошли на юг. В первый момент он думал, что они поднялись на поверхность, чтобы снова поохотиться, что шхуну они потопят, а людей захватят в плен для допросов. Юноша все время ждал появления подводной лодки. Но прошло несколько часов, лодка не появлялась, а пираты все спешили на юг.

Юнга решил, что по каким-то причинам Анч и рыжий отделились от команды подводной лодки. Возможно, подводный корабль находится где-то впереди, на юге, и они спешат именно к нему. Впрочем, Марка охватывало сомнение: как мог командир подводной лодки покинуть свой корабль? Для этого должно было произойти что-то необычное. Юноше пришло на мысль, что подводная лодка потерпела аварию, и он подумал о Люде. От этого предположения его обдало холодом. Девушка могла каким-нибудь образом осуществить их замысел — уничтожить лодку, — но при этом, наверно, погибла. Во всяком случае, надо было узнать, где она. Марко дождался, пока Анч приблизился к нему, и спросил:

— Скажите, где Люда Ананьева?

Шпион смерил юношу циничным взглядом, как всегда, когда ему не надо было маскироваться, иронически улыбнулся и ответил:

— Вас интересует судьба милой девушки Люды? Обещаю: если вы все время будете старательно исполнять свои обязанности, я отвечу на ваш вопрос по окончании рейса.

Анч повернулся к юнге спиной, отошел на два шага, снова вернулся и так стоял, иронически улыбаясь и крепко сжимая в руке револьвер.

Зная Марка, он побаивался юнги даже связанного, но утешался мыслью, что в конце рейса приставит ему револьвер ко лбу и скажет: «Сейчас вы, мальчик, пойдете в гости к милой Люде».

Тьма окутывала море. Впрочем, сегодня она была не так плотна, как прошлой ночью. Узенький серп молодого месяца блистал на западе и прибавлял немного света к сиянию мерцающих звезд. Командир-пират чуть ли не каждые десять минут заглядывал к Левку и Марку, проверяя действие мотора и правильность курса. Время от времени он поправлял рулевого движением руки и что-то сердито бормотал на своем языке, когда тот сбивался с курса. Марко видел перед собой спину Левка, рубку и Анча, который, должно быть, намеревался войти в нее. Но Анч не открыл рубку — его в этот момент отозвал командир-пират. Рыжий что-то показывал шпиону в море. Марко посмотрел туда же. Далеко по их курсу был виден красный, а левее и немного выше — два белых огня, один над другим. Какой-то пароход с буксиром пересекал им дорогу слева направо. Захватчики перекинулись несколькими словами. Эта встреча их, конечно, не тревожила.

Потом Анч подошел к Левку, Марко хорошо слышал их разговор.

— Я хочу посмотреть на раненого, — сказал моторист. — Может быть, ему надо помочь, сделать перевязку или дать воды.

— Это можно, — ответил Анч. — Я сейчас туда загляну, а потом пущу вас.

На этот раз Анч взялся за скобу и потянул дверь к себе, но она не поддавалась. Думая, что она просто туго пригнана, шпион дернул сильнее. Дверь не отворялась. Тогда он взялся за скобу обеими руками, но ничего сделать не мог. Шпион оторопел. Марко не видел выражения его лица, но даже в темноте было заметно, что движения шпиона стали неуверенными. Значит, Андрий заперся в рубке и отсиживается там. Что же он думает делать? Марко знал устройство рубки. Она была сделана из толстых, десятисантиметровых бревен в два слоя. Так ее построили еще прежние владельцы. Дуб сох, мок и становился все крепче и крепче. Дверь, правда, была наполовину тоньше, но изнутри в нее были забиты крепкие железные скобы. Если в них засунуть, скажем, лом, что стоял в рубке среди противопожарного инструмента, то даже с помощью топора разбить дверь было бы нелегко. Оставался еще иллюминатор, но его размер, даже если выдавить стекло, не позволял просунуть туда голову. Однако поступок Андрия все же казался очень смелым — пираты могли его просто расстрелять через тот же иллюминатор, тогда как он сам в таком положении ничего не мог сделать захватчикам.

Анч отошел от двери и, приблизившись к командиру-пирату, заговорил с ним о чем-то. Говорили они тихо, хотя никто здесь не понимал их языка. Очевидно, запертая дверь обеспокоила захватчиков.

Марко ожидал, что пираты немедленно начнут стрелять по рубке. Это угрожало смертью шкиперу. Но никто не стрелял. Командир-пират подошел к дверям, чтобы лично удостовериться, что они заперты изнутри, подергал, а потом взял тоненький металлический трос и стал крепко завязывать дверь снаружи. В это время Левко обернулся и, не понимая, что они делают около рубки, крикнул:

— Скоро вы пустите меня к раненому?

— Ваш раненый не в таком уж тяжелом положении, — ответил Анч. — Он заперся в рубке и не пускает к себе.

Юнга не понимал, почему пираты не стреляют.

А не стреляли они потому, что после ожесточенного обстрела Зори Находки в их револьверах осталось только по одному заряду. Они берегли патроны.

Глава V. ВЕДРО НА ВОЛНАХ.

Шхуна быстро шла на юг. На том месте, где ее захватили пираты, осталось только большое черное, слегка поржавевшее ведро. Оно плавало вверх дном, легонько покачиваясь на волнах. Не один год служило оно рыбакам для мытья, палубы, для растворения каустической соды, для переноски рыбы и для других надобностей. Словом, оно ничем особенным не отличалось от любого другого рыбачьего ведра.

На расстоянии двухсот метров его уже почти нельзя было различить, да захватчики и не придали ему значения. Однако внимательный наблюдатель наверняка заинтересовался бы им. Оно было погружено в воду значительно глубже, чем обычное ведро в подобном случае. Покачивалось оно тоже меньше обычного, как будто какая-то сила заставляла его точно сохранять вертикальное положение.

В тихую погоду, глядя на поплавки, всегда можно определить направление и скорость течения. Внимательный глаз заметил бы, что пока «Колумб» стоял на месте, ведро также не двигалось, но как только он отошел, поплыло и ведро. Оно направилось в противоположную сторону, словно течение сразу подхватило его и понесло на север. Затем ведро задрожало, из-под воды показалась голова. Пловец, очевидно успокоенный тем, что шхуна уже далеко, вынырнул на поверхность. Это была Зоря Находка.

Стоя на палубе около Марка, с заложенными за голову руками, девочка сперва не собиралась бежать со шхуны. Но во взгляде, брошенном на нее Анчем, она прочла смертельную опасность для себя, и мозг ее лихорадочно заработал: как вырваться, как убежать от захватчиков? Еще выходя из рубки, Зоря заметила на воде опрокинутое ведро. Вспомнив слова Левка, что Лебединый остров близко, она решила незаметно для пиратов спрыгнуть в воду и поплыть к острову. Но подходящего случая не было — пираты внимательно следили за своими пленными. Возможно, она долго ожидала бы удобного момента для бегства, но когда Анч обратился к ней, она прочитала в его глазах свой приговор. Она бросилась в воду с левого борта, сама еще не зная, что будет делать дальше.

Уже в воде Зоря решила отплыть от шхуны, показаться, а потом под водой вернуться назад. Всплыв, чтобы передохнуть, она тотчас же нырнула снова: ее обстреливали. Она нырнула прямо вглубь, на том же месте, надеясь, что захватчики будут ожидать ее дальше, и пока они переменят прицел, она успеет передохнуть. Расчет оправдался, и поэтому она убереглась от пуль, пущенных в нее минутой позже.

Погрузившись в третий раз, она повернула назад, намереваясь снова проплыть над водой пройденное уже расстояние, нырнуть под киль «Колумба» и только после этого снова высунуть голову на поверхность. Даже для такого пловца, как Зоря, это было опасно. Когда впереди показались мутные очертания киля шхуны, она почувствовала, что задыхается. Ее охватило непреодолимой желание открыть рот, но она знала: достаточно одного глотка воды, чтобы уже не всплыть на поверхность. Зоря крепилась. Последнее напряжение — и она плывет, почти касаясь головой пологого днища шхуны. Девочка осторожно вынырнула под самым бортом. Прошло около минуты, пока она отдышалась. Дольше она боялась оставаться на поверхности. Каждый миг кто-нибудь из пиратов мог заглянуть через борт и заметить ее. В двух метрах от нее на воде покачивалось ведро. Зоря знала: надо нырнуть и всунуть в него голову, тогда можно три — пять минут не показываться, если только держать ведро в вертикальном положении. Так она и сделала. В продолжение нескольких лет она тренировалась с ведром и без него, плавала по воде и под водою. Никто не заставлял девочку делать это, но никто и не мешал ей. Она самоучкой овладела этим искусством в совершенстве. Попади она к хорошему тренеру, из нее вышел бы со временем выдающийся мастер водного спорта.

Ведро служило ей водолазным колоколом. Однако выдыхала она не в ведро, а прямо в воду, и потому количество воздуха в ведре уменьшалось, но углекислота не попадала в него. Труднее всего в таких случаях держать под водой тело. Когда она, упражняясь, глубоко ныряла с ведром, то обычно брала какую-нибудь тяжесть, подобно водолазам, которые берут свинцовые грузила. В случаях же, когда приходилось плавать под ведром, находящимся на воде, Зоря старалась держать ноги перпендикулярно поверхности моря.

Зоря понимала, что воздуха в ведре ей надолго не хватит. Поэтому она старалась не двигаться под ведром. Минуты через три, оставив свой «колокол», она поплыла под водой к нависающей корме, высунула голову, глотнула свежего воздуха и услышала разговор, из которого узнала, что на шхуне ее считают потонувшей. Потом вернулась назад, под свое ведро. Она быстро перевернула его, пополнила чистым воздухом и вновь спряталась, ожидая ухода шхуны. Этого момента она и ждала и боялась. Ее могло ударить винтом, борт шхуны мог зацепить ведро и перевернуть его, наконец одному из пиратов могло придти в голову вытащить ведро. Но, на счастье Зори, ничего этого не случилось. Шхуна отошла, не коснувшись ее. Она же не выглядывала из воды, крепко держа ведро за дужку и тем самым сохраняя его в неестественной неподвижности на волнах. Наконец, когда дышать стало совсем нечем, она вынырнула и поплыла, прикрываясь ведром, прочь от шхуны.

Очутившись одна в море, без единого спасательного прибора, кроме неудобного и ненадежного ведра, Зоря растерялась. У нее не оказалось ни резиновой подушки, ни пробкового пояса, и, главное, собираясь плыть к берегу, она не знала, где именно он находится. Даже стоя на шхуне, она не заметила его на горизонте, хотя и помнила слова Левка, что берег близко. Оставалось ориентироваться по солнцу да по шхуне. Шхуна несомненно пошла прочь от острова, а солнце показывало, где запад. Девочка должна была плыть на север, но определить точно, где этот север, она не могла.

Между тем всякое отклонение на запад грозило увеличить ее путь до семидесяти — восьмидесяти километров, а маленький поворот к востоку делал его равным сорока — пятидесяти километрам. Девочка поплыла так, что солнце было от нее слева. Она не знала, что в этом направлении ей придется плыть до берега сто двадцать километров. А это непосильно даже для лучшего в мире пловца. Лебединый остров оставался чуть в стороне от ее пути, и она непременно проплыла бы мимо, не заметив его.

Солнце коснулось горизонта, когда Зоря перевернулась на спину, чтобы отдохнуть. Утомление от пережитых приключений еще давало себя знать. Девочка чувствовала, что сил у нее теперь меньше, чем три дня назад, и должна была их беречь. Лежа на спине, она смотрела вверх, в темную синеву неба, и вдруг заметила двух белых чаек. Птицы после дневной охоты возвращались с моря на берег. Они летели ровно, не снижаясь, не поднимаясь, никуда не поворачивая; должно быть, они спешили к своим гнездам. Вероятнее всего это были чайки с Лебединого острова. С высоты они видели остров и направлялись прямо к нему. Зоря проводила птиц взглядом. Девочка завидовала им — они ее быстро опережали. Следя за птицами, она обратила внимание, что летят они не в том направлении, в котором она плыла.

Зоря повернула за чайками. Вскоре они скрылись из глаз. Тогда она стала ориентироваться на солнце. Впрочем, ей трудно было определить необходимый угол между своим курсом и солнцем. К тому же солнце скоро зашло, и пришлось определять направление по луне. Но луна двигалась по небосклону. Только когда высыпали звезды и Зоря нашла среди них маленькую Полярную, к девочке пришла уверенность, что теперь у нее точный ориентир и она уже не собьется с прямой линии.

Время от времени она поднимала голову и смотрела на маленькую неподвижную светящуюся точку, вокруг которой вращается небосвод.

Небо было чисто и как будто не собиралось покрываться тучами. Но, к сожалению, так только казалось. Если бы Зоря разбиралась в погоде, как разбирался в ней Стах Очерет, она, взглянув на небо после захода солнца, могла бы предвидеть кратковременный, но сильный ветер.

Девочка плыла «по-лягушечьи», то есть брассом, она двигалась медленно, чтобы не утомляться.

Спускалась ночь. Ярко горели звезды.

Зоря плыла и плыла, ничего не видя, кроме своей Полярной звезды, точно собиралась доплыть до нее. Ложась на спину отдохнуть, она не смотрела на звездное небо, а закрывала глаза и прислушивалась, не раздастся ли шум парохода или рыбацкие голоса. Но до нее не долетали никакие звуки, кроме шепота волн, и девочке казалось, что в мире нет ничего, кроме нее и моря, что время тянется бесконечно и волны всегда будут нашептывать ей свой непонятный рассказ. Потом она переворачивалась и плыла дальше. Но вот стали подниматься волны, и вскоре девочку нагнал ветер, а по небу пронеслась какая-то дымка, затемняя звезды и луну. За дымкой с моря ползло черное покрывало. Оно загораживало звезды и сгущало тьму.

Глава VI. ШКВАЛ.

Летние месяцы — месяцы гроз. На суше грозы чаще всего бывают в конце дня, между тремя и шестью часами вечера. Но на море они большей частью проходят ночью. Метеорологи объясняют это тем, что ночью водная поверхность теплее, чем суша. Воздух над морем охлаждается быстрее, чем вода, что вызывает усиленное вертикальное движение в атмосфере и приводит к быстрой концентрации водяных паров наверху и к возвращению их на землю в виде ливня. Картина возникновения грозы еще подробно не изучена, но моряки знают, что она всегда приносит с собой шквал — воздушный вихрь. Он, неожиданно налетая, будоражит воду, рвет паруса, причиняет массу неприятностей и быстро исчезает. Шквал с грозой опасен для маленьких парусных судов, но, впрочем, все же меньше, чем шторм. При шквале порывы ветра достигают семи баллов, то есть его максимальная скорость равна пятнадцати метрам в секунду, а шторм только начинается с двадцати метров в секунду — с девяти баллов.

Шквал захватил «Колумб» внезапно. Единственный человек, способный предвидеть перемену погоды — Стах Очерет, — лежал тяжело раненный в запертой рубке. Впрочем, никто из команды, кроме, может быть, Андрия Камбалы, не знал, жив он или нет. Но, прежде чем «Колумб» попал в шквал, произошло событие, задержавшее движение шхуны. Левко, пользуясь темнотою, сумел незаметно для захватчиков испортить что-то, и мотор стал стучать и давать перебои. Командир-пират первый обратил внимание на ненормальность в работе мотора, и Анч спросил, что случилось. Левко заявил, что мотор загрязнен и, если его не прочистить, «Колумб» скоро совсем остановится. Анч ответил на это угрозой немедленно застрелить моториста и успокоился только после заверения Левка, что чистка отнимет не больше часа. Моторист получил приказание немедленно чистить мотор. Ссылка на засорение мотора показалась захватчикам подозрительной, и они охотно спровадили бы Левка за борт, но сам командир-пират, хотя и разбирался в моторах, провозился бы с чисткой, не имея навыка, до утра.

На некоторое время место командира-пирата занял Анч, а тот поднял на шхуне паруса, желая воспользоваться легоньким, почти попутным ветром, чтобы увеличить ход. Он поднял фок, натянул кливер и, показав Марку, как править, отошел к Левку, чтобы следить за его работой.

Шхуна еле-еле продвигалась вперед и, казалось, каждую минуту могла остановиться. Марко мысленно одобрял поведение Левка, понимая, что моторист нарочно возится с мотором, чтобы задержать шхуну. Не надеясь на положительный результат, они оба мечтали как-нибудь задержать шхуну и разрушить неизвестные им, но безусловно преступные планы захватчиков. А потом, может быть, удастся встретиться с каким-нибудь пароходом или другим судном, внимание которого можно будет привлечь криком. Марко решил, что если такой случай представится, он обязательно бросится в море, даже со связанными ногами.

Анч подошел к рубке и, припав ухом к двери, стал прислушиваться. Шпиона волновало поведение раненого, который сумел так крепко запереться. «Возможно, у него есть какое-нибудь оружие», — рассуждал шпион. Учитывая, что в револьвере остался последний патрон, Анч не отваживался активно выступить против шкипера, хотя и не мог допустить, чтобы рана Стаха была очень легкой. Он сам стрелял в Очерета, видел под ним лужу крови и имел основание надеяться на смертельный исход. После захвата шхуны Анч внимательно осмотрел рубку. Огнестрельного оружия он там не нашел, но помнил, что видел противопожарный инструмент: огнетушитель, лом и два топора. Здоровый человек с такими орудиями представлял для пиратов некоторую опасность — с тяжелораненым можно было не считаться. Подслушивая, Анч хотел выяснить состояние Очерета.

Минуты две шпион ничего не слышал. Наконец в рубке послышался шорох — кто-то там передвигался и шептал, но через толстую дверь слов нельзя было разобрать. Неужели шкипер бредит или говорит сам с собою? Казалось, человек в рубке что-то рассказывает. Потом долетел стон. Анча это встревожило. А что, если другой рыбак не убит, а тоже ранен? Это усложняло дело. Впрочем, из рубки не донеслось больше ни звука. Шпион слушал еще минут пятнадцать, но вдруг порыв сильного ветра тряхнул судно; оно рванулось с места, парус надулся в обратную сторону, и шхуну бросило кормой вперед.

В ту же минуту забурлили волны, поднятые внезапным ветром. Зюйд-вест налетел таким порывом, что угрожал перевернуть «Колумб». Пират оставил моториста и бросился спускать паруса, но сделал это недостаточно ловко, и Марко чуть не полетел за борт. Когда был спущен фок, юнга повернул шхуну так, чтобы, маневрируя, идти против ветра, под одним кливером.

Шхуна пошла переменным курсом, но в прежнем, указанном пиратами, направлении. Оставив юнгу, пират вернулся к мотористу. Дело с мотором усложнялось — началась качка, и моторист не мог как следует работать. Левко проявил исключительную старательность и, казалось, намеревался завоевать полное доверие пиратов. Конечно, ни рыжий, ни Анч не верили ему ни на грош, но, решив, что на моториста влияют их окрики, относились к нему все более строго. Левко время от времени искоса посматривал на ближайшего конвоира, прикидывая, как бы неожиданным ударом свалить его, вырвать револьвер и пристрелить налетчиков одного за другим. Но пираты были чрезвычайно осторожны и становились или за спиной пленного, или не ближе полутора — двух метров от него.

Испортить мотор было нелегко. Нужна была большая ловкость, чтобы сделать это незаметно для рыжего. Не теряя надежды на осуществление своего намерения, Левко прежде всего сделал так, чтобы горючее поступало в мотор в меньшем количестве и давало неполное сгорание. Тем самым ход шхуны уменьшался почти вполовину. Лаг на шхуне был неисправен. Его еще утром разобрали и не успели собрать, и пираты не могли определить скорость хода.

Шхуну качало все сильнее, волны подымались и заливали палубу. Потом хлынул ливень. Ударил гром. Непроглядная мгла окутала море и легкую шхуну, которая взлетала на волнах, как игрушка. Марку только при свете молний, время от времени прорезавших тьму, видны были настороженные фигуры захватчиков и локоть Левка.

Попадая в шторм или шквал, шхуна начинала скрипеть, а при сильной качке откуда-то из-под палубы доносились звуки, напоминавшие удары колокола. Причины скрипа до сих пор никто не установил, это была тайна корабельного мастера. А звон начался после одного ремонта. Какой-то рассеянный рабочий оставил в металлическом воздушном ящике под палубой железный предмет, должно быть висящий на крючке. На большой волне этот предмет начинал раскачиваться, ударяясь о стенки ящика. Теперь как раз и зазвучали эти глухие удары. Моторист и юнга относились к ним равнодушно, но пираты встревожились. Казалось, звон шел с моря и напоминал печальный церковный благовест, обычный в их стране, но неизвестный ни Левку, ни тем более Марку. Впрочем, пираты ничего друг другу не сказали.

Под удары грома, шум дождя и вой ветра юнга приводил в исполнение задуманный план задержки шхуны. Воспользовавшись тем, что рыжий теперь почти не глядел на компас, Марко медленно повернул шхуну не менее чем на девяносто градусов и повел ее поперек указанного ему курса. С каждым порывом ветра «Колумб» удалялся от цели захватчиков. Ветер немного стих и стал ровнее, но волна увеличивалась и все сильнее раскачивала судно. Усилился гром, чаще сверкала молния.

Когда тьма лишь на миг прорезывается молнией, раскаты грома звучат под аккомпанемент невидимых, но ощутимых волн, под связанными ногами содрогается дощатая палуба, а к голове приставлено дуло револьвера, необходима исключительная сила духа и непоколебимость воли, чтобы не впасть в отчаяние, сохранить рассудительность и веру в спасение.

У молодых советских рыбаков были холодные головы и горячие сердца. Если бы захватчики присмотрелись при свете молнии к выражению глаз своих пленных, они увидели бы не испуг, а спокойствие, даже радость. Пленникам казалось что стихия пришла им на помощь в их стремлении задержать шхуну и помешать пиратам осуществить их планы.

Шквал шел узкой полосой, неся с собою тучи и ливень. Ветер еще дул, но дождь прекратился, молния сверкала уже за левым бортом, а гром стал ослабевать. «Колумб» выходил из шквала. Рыжий пират подошел к компасу. Суровая расправа была неизбежной. Сверив курс, компас и направление ветра, любой моряк понял бы, куда рулевой направляет судно. Но в это время ветер стал заходить с западных румбов, треугольник паруса полностью брал ветер, и юнга стал быстро переводить судно. Перемена ветра объясняла маневр, и это не дало пирату возможности определить, куда перед этим направлялась шхуна. Меняясь, ветер утихал. Для быстрого хода одного кливера было уже недостаточно, а фок поднять пираты не могли — молния уничтожила половину мачты. К Левку снова подошел Анч, и теперь моторист должен был пустить мотор. Придерживаясь указаний компаса, шхуна пошла прежним курсом, но определить, куда именно она направляется, можно было только по звездам. После полуночи снова вызвездило, и командир-пират принялся старательно вычислять местонахождение «Колумба». Возился он очень долго. Результаты вычислений все время казались ему ошибочными. Выходило, что, несмотря на все усилия идти с полной скоростью на юг, шквал отнес шхуну назад, почти до Лебединого. Рыжий не мог поверить в это и вновь повторял свой расчет, проверяя все данные с максимальной точностью.

Он еще не закончил своей работы, когда Анч тронул его за плечо и показал на море. Пират обернулся и увидел мигающий свет. Во тьме то вспыхивал, то угасал огонек маяка: две длинные и три короткие вспышки с равными интервалами.

— Это маяк на Лебедином острове, — сказал Анч.

Он мог этого и не говорить: командир видел этот маяк в предыдущие ночи и сразу узнал его. Кроме них, родной маяк узнали и пленные. Марко от волнения едва держал руль. Там, на маяке, в это время находились самые близкие ему люди. Если бы отец знал, сколько горя и радости принес он в эти минуты своему сыну! Горя — потому, что если бы маяк не светил, «Колумб» наверняка налетел бы на гряду подводных камней, проходящую поблизости, и тогда пираты нашли бы там свое последнее пристанище, радости — потому, что юнга снова видел свет дорогого ему маяка.

Глава VII. ОДНА.

Маяк то зажигался, то гас, словно дразня своим белым светом. Так, во всяком случае, казалось Зоре, с жадностью следившей за его огоньком. Большие волны поднимали тело на гребень, и когда этот момент совпадал со вспышкой маяка, она чувствовала прилив сил и бодрости. Иногда маяк вспыхивал в такие моменты, когда девочка находилась между волнами или вода заливала ее голову, и тогда маяк на несколько минут пропадал из виду. Взмахи рук слабели, тело охватывала вялость. Где-то за островом, над материком, небосклон пересекали молнии, но звуки грома уже не долетали сюда. Над Зорей мерцали яркие, точно вымытые грозою, звезды, за горизонтом исчезал узенький серп молодого месяца. Но внимание плывущей не привлекали ни звезды, ни месяц. Ее мысли сосредоточивались только на свете маяка.

После грозы воздух и вода стали холоднее. Девочка чувствовала, как стынет тело и силы покидают ее; руки болели от утомления, пальцы на ногах свело. Удары волн все чаще попадали в лицо, и, не в силах поднять голову, Зоря напивалась горько-соленой воды. После каждого такого глотка тело тяжелело и все сильнее охватывало желание не поднимать рук, закрыть глаза. Будь что будет, только бы отдохнуть!..

Но вот призывно вспыхивает маяк, и снова руки находят силу загребать воду, возвращается надежда, возобновляется упорное желание доплыть до берега.

Долго борется с волнами девочка, а маяк светит все так же ровно, но не приближается, и кажется, что невозможно доплыть до манящего огонька.

Исчезают надежда и силы. Зоря еще механически разводит по воде руками, но глаза ее уже закрыты, и она не видит ни света маяка, ни неба над собою. Волны поднимают тело, бросают вниз, снова поднимают. Она уже почти потеряла сознание, только руки, как заведенные, все так же упорно загребает воду.

Как в тумане, встают неясные воспоминания. Обрывками мелькают события, одно за другим проплывают знакомые лица. Но вот их сменяют какие-то страшные, фантастические чудовища, в ушах звучит дикий визг, кажется — светит огонь, пылает пожар, обжигает грудь, и вновь все пропадает.

Пока девочка борется за свою жизнь, перенесемся на берег острова, туда, где высится маяк. Груды подводных камней на мелях преграждают здесь путь судам на протяжении нескольких километров. Ближе к острову отдельные камни уже выступают из воды. Этот барьер заканчивается россыпью невысоких, разрушенных ветром и водой известковых скал, над которыми возвышается маяк. Между скалами лежат небольшие песчаные мели, выползающие далеко на берег, обозначая своим верхним краем границу прибоя.

Море, разбуженное южным шквалом, который сменялся западным ветром, создавало над подводными скалами множество бурунов, накатывало огромные волны прибоя и с гулом разбивало их об остроконечные скалы. Затем валы с шипеньем растекались по песку, достигая белыми языками линии прибоя. Только ловкий и хорошо знающий побережье человек мог бы в такое время с огромным напряжением подвести к берегу лодку. Да и то в единственном месте — справа от маяка, приблизительно в ста шагах от маленького домика, в котором жил смотритель со своей семьей. Там подводные скалы немного расступались, создавая воронкообразное углубление. Туда набегала сильная волна, но водоворот, образованный ею, все же можно было преодолеть. И Марко не раз, несмотря на шум и кипенье воды, причаливал в этом месте на «Альбатросе».

Уже три дня, как пропал Марко, и три ночи обитатели маяка не спали. В аппаратной стоял, облокотившись о подоконник, смотоитель маяка Дмитро Завирюха. Он стоял так с самого вечера, с тех пор, как зажег огонь на маяке, и все время смотрел на темное море, ничего не видя. Впрочем, он и при свете увидел бы не больше. Он думал о своем исчезнувшем сыне.

Третий день никаких известий, хотя пропавших искали все рыбаки, краснофлотцы, водолазы, эсминец, самолет. Приезжали следователи, но и они никаких следов не нашли. Так и сообщили ему днем, когда он ходил с женой в Соколиный. И только, как грозное предвестие, стояло перед ним воспоминание о двух погибших в предыдущие ночи жителях острова.

«Где ж Марко, сынок любимый? Какой мальчик был!».

Смотритель терялся в догадках. Он уже не надеялся когда-нибудь увидеть сына. Он не мог без боли подумать о комнате в маленьком домике. Там в таком же оцепенении сидела мать Марка и не отрываясь смотрела в одну точку. Ей казалось — вот-вот откроется дверь и войдет ее мальчик, с веселым смехом расскажет о последнем рейсе «Колумба», о трусе Андрие и отважном Стахе, бросит несколько шутливых слов и она поцелует его. По щекам неудержимо текли слезы, но она их не замечала. Сидела на скамье у стола и не сводила глаз с двери.

На постели, полуодетый, спал Грицко. Теперь его взяли домой, и каждый раз, когда вечером родители возвращались из Соколиного и не отвечали на вопросы о Марке, мальчик заливался слезами. Тогда дед Махтей брал его за руку и утешал до тех пор, пока ребенок не засыпал.

Сейчас деда в комнате не было. Он вышел из дому, чтобы побыть наедине со своими мыслями, не видеть страданий дочери. Он знал — уговорами ей не помочь.

Дед выстоял всю грозу под дождем, в старом рыбачьем плаще, с непокрытой головой. Он вспоминал свою трудную жизнь, которая почти вся прошла на воде. Вспомнил палубы многих парусников и пароходов. Все они знали его походку, испытали силу его рук, вооруженных шваброй.

Бесчисленное множество судов изучил он, работая на них матросом, рулевым, кочегаром. Никогда он не мечтал закончить свою старость на родном Лебедином острове. Почти все его многочисленные товарищи распрощались с жизнью в море, и никто не мог сказать, где их могилы. Но когда судьба занесла его пенсионером сюда, на маяк, он очень привязался к своим внукам, и они скрашивали его старость.

Старик медленно прохаживался по берегу, слушая, как в непроглядной тьме гудит прибой, и старческие губы шептали проклятия неизвестным убийцам. Старый матрос не умел плакать. И теперь за все три дня ни одна слезинка не блеснула на его глазах. Жестокая морская жизнь научила Махтея сдерживать слезы. Но сердце его разрывалось от тоски.

Старик все ходил и ходил, по временам встряхивая мокрыми волосами, потом останавливался, опирался на палку и сверлил глазами темноту. Когда прошла гроза и перестали вспыхивать зарницы, дед стоял недалеко от того места, где в прибой Марко не раз проскакивал на «Альбатросе». Дед с тоской вспоминал внука…

И вдруг поблизости как будто раздался стон. Старый моряк встрепенулся и прислушался, стараясь разобрать в шуме прибоя звук голоса. Стон повторился. Дед наклонился над берегом и увидел, как при свете звезд что-то темное выползало на берег. Стон повторился, и старик разобрал, что это был человеческий голос.

Из моря, теряя последние силы, выползал человек. Набежала волна, залила побережье и покрыла пловца, а когда отбежала, неизвестный очутился уже дальше от берега, чем был до этого. Дед Махтей опустил на землю свою палку и бросился навстречу новому валу воды, который мог зарыть неизвестного в песок, побить мелкими камнями и унести обратно в море…

Отвага старика спасла неизвестного. Моряк опередил вал прибоя и схватил человека, лежавшего на песке. На этот раз вода покрыла обоих, но старик удержался: когда волна отошла, он остался на том же месте, быстро вытащил тело на берег и понес к дому. Ноша была очень легка. Пронеся ее с сотню шагов, старик не чувствовал утомления и, казалось, мог идти с ней до самого Соколиного.

Когда дед вошел в дом, дочь вскочила со своего места и бросилась к нему, словно надеясь увидать на его руках своего сына. Но на руках у деда лежал не Марко, а неизвестный окровавленный подросток. Женщина поняла, что случилось несчастье, и склонилась над спасенным с материнской нежностью.

— Это девочка, — произнесла она.

Неизвестная раскрыла глаза, посмотрела вокруг ничего не понимающим взглядом и снова опустила веки. Ее раздели и положили на постель, растерли и одели в платье, которое несколько лет назад принадлежало Марку, а теперь ждало, пока подрастет Грицко.

Ни женщина, ни старик не могли узнать девочку. Может быть, она была из Соколиного? Всех детей и подростков оттуда они не знали. А может быть, это была и совсем чужая девочка, с какой-нибудь погибшей в море шаланды.

В это время проснулся Грицко. Первое, что он увидел, были фигуры матери и деда, склоненные над кроватью, где лежал кто-то в мальчишеской одежде.

— Марко! — вскрикнул мальчик, вскочил и подбежал к постели.

Но это был не Марко, а девочка. Грицко внимательно посмотрел на ее лицо.

— Зоря Находка! — проговорил он, широко раскрывая глаза. — А где Марко?

Женщина и старик, пораженные, посмотрели на мальчика. Так это Зоря Находка, погибшая вместе с Марком и Людой!

Махтей никогда не видел Зорю, а дочь его Валентина видела ее только несколько лет назад. Но оба сразу поверили Грицку. Мальчик, бывая в Соколином, знал там всех.

Принялись согревать девочке ноги, давали нюхать нашатырь, клали теплые компрессы на голову. И вот девочка, раскрыв глаза, уже не закрыла их. Испуганно и вопросительно она смотрела на склоненные над ней лица.

— Зоря, где Марко? — спросил старик.

Девочка с трудом повернулась на бок и узнала Грицка.

Значит, она в безопасности.

— Скорее догоняйте «Колумб», скорее спасайте их! — шептала Зоря.

Эти слова сперва казались ее слушателям бредом, но девочка из последних сил приподняла голову над подушкой и заговорила:

— Вчера вечером пираты захватили «Колумб», убили дядьку Стаха и Андрия… Там остались Левко и Марко. Я спаслась и едва доплыла до берега… Их надо догнать!..

Значит, Марко жив, но в опасности! Трое людей умоляюще смотрели на девочку, ожидая, что еще она скажет…

Глава VIII. «КАЙМАН».

Если бы в те дни какой-нибудь наблюдатель следил внимательно за движением пароходов в южном море и, отмечая на карте курсы, записывал каждый час местонахождение судов, его внимание, наверно, привлекло бы поведение одного парохода. Вместо того чтобы идти все время своим курсом, направляясь в определенный порт, этот пароход трижды в день изменял направление, а ночью, если не стоял на месте, менял свой курс ежечасно. Один раз в сутки, в определенный час, он всегда оказывался на одном и том же месте.

Казалось, на этом пароходе совершала плавание какая-то экспедиция, изучающая новое, замкнутое течение. Но если бы наш наблюдатель приблизился к этому пароходу, то на протяжении суток не заметил бы никаких признаков, свидетельствующих о гидрологических, гидрохимических, гидробиологических, наконец метеорологических наблюдениях на пароходе. Впрочем, радист, наверно, обратил бы внимание на многочисленные сводки о погоде, передаваемые с парохода в течение суток. Эти сводки, очевидно, передавались по специальному коду метеорологической службы. Во всяком случае, они почти никогда не соответствовали действительности. Правда, возможно, что пароход был только передаточным пунктом и пересказывал одну за другой метеосводки судов, плавающих на других морях и океанах.

На черном борту парохода большими буквами было написано название: «Кайман». В каюте капитана в маленьком сейфе лежали судовые документы. Они находились в многочисленных папках. В каждой папке документы говорили об одном и том же по-разному. Согласно одной папке, «Кайман» шел с юга на север, согласно другой — с востока на запад, а третья и четвертая указывали прямо противоположные направления. И хотя этих папок с противоречивыми документами было много, разнобой не тревожил ни капитана, ни его помощников. Менее всего был обеспокоен этим обстоятельством старший помощник. Поведение его могло тоже вызвать удивление человека, знающего обязанности службы старшего помощника на пароходе. На «Каймане» он совсем не отбывал штурманской вахты и вообще редко выходил на капитанский мостик. Почти все время он проводил в радиорубке. Капитан вел себя с ним исключительно вежливо, иногда даже подобострастно, а тот не всегда отвечал капитану тем же.

Если бы кто-нибудь из команды «Колумба», за исключением Стаха Очерета, очутился на минутку на этом пароходе, то в старшем помощнике он сразу узнал бы моряка, которого видел с повязкой на глазу в столовой «Кавказ». Правда, теперь моряк был без повязки.

Да, это был он, морской агент той же службы, что и Анч, а пароход «Кайман» выполнял функции плавучей базы подводной лодки. Радиостанция служила для связи между подводной лодкой и материком, и потому в ней протекала основная деятельность «помощника капитана».

Последнюю ночь он не выходил из рубки. В течение двадцати четырех часов лодка не подавала о себе никаких вестей. Последней радиограммой командир лодки известил о потоплении «Антопулоса». Радиостанция «Каймана» продолжала регулярно передавать лодке необходимые сообщения и указания, полученные с материка, но подтверждения о приеме радиограмм адресатом не было.

Накануне вечером пришел запрос с материка. Очевидно, там были встревожены длительностью пребывания лодки вблизи советских берегов. Давались последние инструкции: выкрасть профессора Ананьева и возвращаться восвояси. Эти инструкции агент зашифровал в метеосводку, и радист уже трижды передавал их в условленное время. Но до сих пор никакого ответа с лодки не пришло.

Тем временем рация «Каймана» перехватила известие о спасении команды «Антопулоса». Немного позднее радист подслушал разговор двух других радистов. Один из них рассказывал о гибели греческого парохода. Моряки потопленного парохода выражали уверенность, что причиной взрыва была неизвестно кем выпущенная торпеда. Это обстоятельство усложняло положение и угрожало опасностью не только для лодки, но и для ее базы.

Размышления о возможном местопребывании подводной лодки, о том, почему она не отвечает на сигналы, тревожили «помощника капитана». По сообщениям, полученным из разных мест, он знал, что в районе Лебединого острова находятся один военный корабль и один гражданский самолет, но это не представляло собою угрозы для первоклассной разведывательной подводной лодки с опытным командиром и таким энергичным и отважным агентом, как Анч. По всем расчетам, с лодкой ничего не могло случиться. Но рация лодки почему-то молчала. Особенно это взволновало командование «Каймана», когда трижды прошли условленные для радиосвязи часы, а радист сигналов не обнаружил.

Ночью «Кайман» всегда находился на одном и том же месте. Капитан корабля-базы и командир подводной лодки заблаговременно определили это место для своих встреч. Оно было вдалеке от обычных путей пассажирских и торговых пароходов и вне рыбачьих районов. Там уже состоялась одна кратковременная встреча: подводной лодке были переданы баллоны со сжатым кислородом. Условились, что на исходе каждой ночи «Кайман» будет патрулировать в определенном месте на случай возможной порчи радиоприборов или какой-нибудь аварии подводной лодки, которая при этих обстоятельствах должна была придти туда же.

Всю шквальную ночь «Кайман» крейсировал вблизи этого места, не удаляясь более чем на одну — две мили. Он шел с наименьшей скоростью и, если бы понадобилось, мог в одну минуту «испортить» свои машины и приступить на ходу к «ремонту». Вахтенный получил приказ следить как можно внимательнее за огнями во тьме. Впрочем, за все время этого плавания нигде не было обнаружено ни одного огонька, ни одного силуэта корабля или хотя бы маленькой лодки. Дежурный радист также не мог похвалиться новостями.

Наступало утро. Множество биноклей щупало горизонт, но так же безрезультатно. «Старший помощник» теперь все время находился на капитанском мостике. Капитан стоял рядом и каждые десять минут докладывал ему результаты осмотра.

Солнце показалось из-за горизонта и быстро пошло вверх. До конца условленного крейсирования оставались минуты. Следуя распорядку прежних дней, «Кайман» должен был закончить ремонт «поврежденных» машин и отбыть в свой круговой рейс по ежедневному маршруту.

Прошел час. Капитан вопросительно взглянул на своего «старшего помощника».

— Продолжим предрассветное крейсирование, — сказал агент. — Увеличьте длину нашего пути и прикажите усилить наблюдение.

Это была последняя попытка найти лодку в открытом море. Можно было бы направиться к Лебединому острову, держа курс к месту, откуда в последний раз извещала о себе подводная лодка, но агент на это не отважился.

«Кайман» продолжал крейсировать вокруг условленного места. Вскоре с борта парохода заметили в воздухе точку. Над морем летел самолет.

Глава IX. ПОГОНЯ.

На рассвете вахтенный на «Буревестнике» обратил внимание на лодку, приближающуюся к эсминцу. Краснофлотец доложил вахтенному начальнику. В то же время с лодки донесся крик:

— Эй, на эсминце!

Голос звучал хрипло, надтреснуто; слышно было, что кричит уже не молодой человек.

— Эй, на эсминце! — снова повторили с лодки.

— Кто такой? — спросил вахтенный.

— Рыбаки. Разрешите подойти.

— Подходите.

Лодка пошла смелее, и когда она приблизилась к «Буревестнику», вахтенный при свете притрапового огня разглядел двух человек: один был старик, а другой — средних лет.

— По какому делу? — спросил вахтенный начальник.

— Нам командира, товарища Трофимова, — ответил старик.

— Спит командир. Приезжайте часа через два, как солнце взойдет.

— Ждать нельзя — известия важные: пираты в море шхуну «Колумб» захватили.

— Поднять старика на палубу! — распорядился вахтенный начальник.

Когда дед очутился на палубе, краснофлотцы узнали Махтея, знаменитого моряка и кока, который на рыбачьем празднике угощал их яствами своего приготовления.

— Вы, дедушка, толком рассказывайте, — попросил вахтенный, — а мы сейчас командира разбудим.

Он понимал всю важность привезенных дедом сообщений и сразу же послал будить капитан-лейтенанта, но и сам хотел как можно скорее узнать, откуда у деда известия о «Колумбе».

Махтей не успел ему ответить. Из двери капитанской каюты послышалось приказание:

— Деда к командиру!

И Махтея повели в каюту Трофимова.

Семен Иванович одевался за перегородкой, когда прибывшего с известиями ввели в его каюту. Командир вскоре вышел к деду, поздоровался, усадил в кресло и попросил рассказать, в чем дело. Дед не хотел садиться, а, вытянувшись, рапортовал:

— На маяке мы подобрали девочку, выплывшую из моря. Это та самая, которую зовут Зоря Находка. Девочка была без сознания. Немного опомнилась и говорит — догоняйте «Колумб». Шхуну захватили пираты, поубивали, собачьи дети, наших рыбаков, но оставили в живых моего внука Марка и моториста Левка, так что, мы думаем, вы на «Буревестнике» в два счета их догоните и перевешаете сукиных сынов на реях…

Сообщение деда было командиру эсминца понятнее, чем самому деду. Командир знал часть событий, происшедших перед захватом «Колумба». Но для него оставалось непонятным, откуда взялись на «Колумбе» Марко и Зоря и как пираты с потопленной подводной лодки могли захватить шхуну. Он спросил, где Зоря, и, узнав, что девочка сейчас в Соколином, приказал немедленно привезти ее на корабль.

— Товарищ командир, — дед снова вытянулся, — есть к вам такая просьба: разрешите мне и моей дочке, матери моего внука Марка, сопровождать вас в погоне за этими выродками. Хоть оно и против правил, то есть присутствие посторонних, а особенно женщин на военном корабле, но, известно, исключения всегда и везде могут случиться. А другая просьба: поднять якоря — и полным ходом за пиратами.

— Ладно, дедушка. А где ваша дочка?

— На берегу, подле девочки.

— Ладно, дадим сигнал, чтобы шлюпка взяла и ее.

Трофимов уважил просьбу деда, хотя и не был вполне уверен, что «Буревестник» сразу же найдет «Колумб». Пираты могли давно уже пустить шхуну на дно. Если «Колубм» был захвачен подводной лодкой вчера под вечер, то за это время они отошли примерно миль на шестьдесят от берега, в секторе стоградусной дуги. Это чрезвычайно усложняло розыски. Так думал командир «Буревестника», дожидаясь шлюпки с Зорей.

Вскоре шлюпка стояла у борта, и по трапу медленно поднимались Зоря и Валентина Махтеевна.

Девочка рассказала о своих приключениях, о спасении с пылающего парохода, о встрече с «Колумбом» и неожиданном появлении пиратов на шхуне. Она сообщила, что Стах Очерет и Андрий Камбала убиты или тяжело ранены. К сожалению, она не могла сказать, куда пираты повели «Колумб».

В предрассветной мгле эсминец оставил Соколиную бухту и взял курс на юг. Восход солнца застал его уже далеко от острова. Когда солнце взошло, корабль остановился. С его палубы спустили «Разведчика рыбы». На крутой волне трудно было взлететь, но Бариль мастерски поднял самолет и отправился искать шхуну.

Эсминец уменьшил скорость.

Из рассказа Зори капитан-лейтенант понял, что двое пиратов спаслись после гибели подводной лодки. Девочка во время нападения на шхуну и своего бегства не видела поблизости подводной лодки, зато узнала в одном из нападающих командира ее. В опасности ни один командир не оставляет своего корабля до последней минуты. Значит, подводная лодка погибла, но кое-кто из ее экипажа спасся. Трофимов жалел, что его сообщение о гибели лодки было причиной отмены приказа о выходе в море других эсминцев и вылете гидропланов. Если бы они были теперь в этом районе, «Колумб» был бы скоро найден. Теперь же приходилось довольствоваться одним только «Разведчиком рыбы».

Все же командир дал распоряжение радисту запросить по эфиру, не видел ли кто-нибудь шхуны «Колумб». Ведь какой-нибудь пароход мог случайно встретить ее и пройти мимо, ничего не подозревая. Радист выполнил распоряжение, но на вопрос о «Колумбе» никто не ответил.

Стоя с биноклем в руках на командном мостике, Трофимов думал о возможности поймать хотя бы одного из пиратов. Размышления командира прервали комиссар и старший механик.

— Осип Григорьевич уверяет, — сказал комиссар, показывая на старшего механика, — что мы могли бы протаранить подводную лодку.

Старший механик поглядывал в небо.

— Понимаю, куда он клонит, — ответил Трофимов, не отрывая от глаз бинокля: — хочет сказать, что это можно было бы сделать, если бы я ему дал тогда разрешение увеличить по его проекту скорость на три мили.

— Да, Семен Иванович, я уверен, — тихо промолвил старший механик.

— А я вам сказал: разрешу после консультации со старшим инженером дивизиона. Поняли?

— Слушаю, товарищ командир.

Механик недовольно поморщился, но потом прищурился, поглядывая на комиссара.

Комиссар молча улыбался. Он уже был согласен с механиком. Ответ командира свидетельствовал, что хоть он и будет говорить со старшим инженером, но если тот возразит против эксперимента, Трофимов будет настаивать. А командир всегда добивался своего. Механик мог совершенно успокоиться.

Он сошел с командного мостика и приблизился к пассажирам «Буревестника». Все трое — дед Махтей, Валентина Махтеевна и Зоря — стояли на палубе около зениток. По распоряжению командира им дали бинокли, и теперь они глядели в море. Механик помнил деда Махтея со дня праздничного обеда. Дед стоял, широко расставив ноги и стараясь сохранить морскую выправку.

— Здравствуйте, дедушка, — поздоровался с ним старший механик.

— Здравствуйте. — Дед пожал протянутую руку. — А кто вы, товарищ командир, будете? Не по машинной части?

— Угадали, дедушка: я старший механик.

— А-а-а! Вот и хорошо… Мне кажется, что в вашей машине не все в порядке.

— Почему же?

— Идем для такого красавца не больно быстро. Из бухты выходили живее.

Вероятно, этот вопрос волновал не только деда — и женщина и девочка сразу повернулись к механику, точно спрашивая о том же.

— Далеко шхуна уйти не могла, — пояснил механик. — Где-то на этой линии мы должны ее перехватить. Ждем возвращения самолета. Все зависит от него. Отыщет, сообщит, и мы двинемся полным ходом. А можем мы ходить быстрее всех. Только бы капитан разрешил, — пояснил механик, думая о своем проекте.

— Будьте добры. Очень прошу, и они просят! — Дед показал на своих спутниц.

— Постараемся, — ответил механик. — Только бы «Разведчик рыбы» не задержал.

Бинокли были снова наведены на горизонт. Но в воздухе, как и на море, никто не заметил никаких точек или пятнышек.

Прошло больше часа с тех пор, как Бариль и Петимко вылетели. По уговору, летчики должны были за это время вернуться, даже ничего не найдя. Кое-кто из моряков начинал уже беспокоиться, вспоминая позавчерашние события. Может быть, с самолетом снова случилась какая-нибудь неприятность? Впрочем, командир был совершенно спокоен. Комиссар понимал его. Самолет мог заметить в последнюю минуту что-то интересное и задержаться на четверть часа, на двадцать минут. Обстрела с «Колумба» они не боялись: револьверами «Разведчика рыбы» не собьешь.

А самолет задержался вот по каким причинам. Поднявшись в воздух, Бариль повел машину на восток и, держась на высоте пятисот метров, удалился от «Буревестника» на такое расстояние, откуда корабль в бинокль казался черной точкой. С корабля же самолет совсем не был виден.

Пилот стал очерчивать на этом радиусе круг, в центре которого находилась черная точка — «Буревестник». Перед глазами летчиков развертывалась пустынная морская панорама. Они почти замкнули кольцо, ничего не обнаружив. Тогда Бариль набрал семьсот метров высоты. Он мог бы подняться и на тысячу, расширив таким образом кругозор до ста десяти километров по радиусу, но это не имело практического значения — с такой высоты «Колумб» нельзя было заметить.

Вдруг внимание штурмана привлек какой-то корабль на противоположной стороне от «Буревестника». Штурмана удивляло, почему он идет именно здесь: ведь через этот район морские пути не проходят. Петимко заинтересовался курсом парохода. Он закричал в переговорную трубку:

— Поворачивай вон на тот пароход!

Хотя командиром «Разведчика рыбы» был Бариль, но указывать курс самолета входило исключительно в компетенцию штурмана.

«Разведчик рыбы» пошел в указанном Петимком направлении. Пришлось снизиться метров на триста, чтобы лучше разглядеть пароход. На корме парохода не видно было флага, и экипаж самолета не смог определить его национальность. Зато Петимку с помощью бинокля удалось прочесть название парохода: «Кайман». Одновременно он проследил курс судна и убедился, что оно не направляется ни в какой порт, а просто пересекает море поперек. Самолет промчался над пароходом, пролетел еще с милю и повернул обратно, теперь уже ища эсминец.

Приближался конец первого часа полета.

— Как пароход называется? — прокричал в переговорную трубку Бариль.

— «Кайман», — ответил ему штурман.

Пилот не разобрал и дважды переспрашивал название. Наконец он выключил мотор и, расслышав штурмана, закричал:

— Помнишь, что Марко рассказывал? Это же пароход со шпионом!

«Разведчик рыбы» летел к эсминцу. Петимко несколько минут размышлял, вспоминая рассказ юнги про шпиона с повязкой на глазу и про «Кайман»… Итак, этот пароход снова появился в нашем море. Поведение его явно подозрительно. Не там ли сейчас пираты? Казалось, что пароход идет очень медленно: можно было допустить, что он кого-то ожидает. Если «Колумб» еще существует, то должен быть где-то поблизости. Штурман передал в трубку свои предположения. Бариль только кивнул головой и ответил:

— Поищем. Давай курс.

Теперь они описывали около «Каймана» такой же круг, какой описали около «Буревестника». На пароходе их наверняка больше не видели, но Петимко не спускал с него глаз. Надежды летчиков оправдались: самолет почти в упор налетел на шхуну с переломанной мачтой, идущую под мотором. Это был «Колумб». Они убедились в этом не только по названию шхуны, но и по тому, что узнали Марка. Юноша стоял у руля и смотрел на них, хотя и не сделал ни одного движения. Возле него стоял человек и, должно быть, что-то приказывал, потому что юнга сразу опустил голову. Летчики не разглядели двух человек у мотора. Из них только один следил за самолетом. Остерегаясь выстрелов из револьвера, Бариль не спускался ниже полутораста метров и ограничился только одним кругом над шхуной. Летчики торопились к кораблю с сообщением о «Колумбе». Это надо было сделать как можно скорее. Сверив курс шхуны, штурман мог сказать вполне уверенно: «Колумб» идет к «Кайману». Расстояние же от шхуны до парохода было впятеро короче, чем расстояние от «Буревестника» до шхуны, и сократится еще, пока самолет найдет эсминец и даст знать о своих наблюдениях.

На корабле в это время все больше волновались о судьбе самолета. Прошло полтора часа. Только на мостике стояли, сохраняя спокойствие, командир, комиссар и вахтенный начальник. Но и они последние минуты молчали.

Прошло час тридцать пять минут. Самолета никто на горизонте не видел. Командир, смотря в бинокль, тихо подозвал вахтенного штурмана.

— Запишите в журнал, — сказал он, — кто первый заметит самолет: я отмечу это завтра в приказе.

В ту же минуту с палубы прозвучал хриплый, надтреснутый голос деда Махтея:

— Вон он летит!

— Где? Где? — раздалось несколько голосов.

Все припали к биноклям.

— Зюйд-ост-тен-ост, — прогудел дед.

— Молодец, старик! — радостно отозвался с мостика капитан-лейтенант.

Теперь почти все заметили в воздухе точку, которая быстро приближалась и увеличивалась. Вскоре стал слышен звук мотора.

«Разведчик рыбы» пролетел низко над кораблем, едва не зацепив лыжами мачты. Из кабины высунулся Петимко и, махая руками, что-то показывал. Сначала его никто не понимал. Командир эсминца уже приготовился остановить машину, но самолет пролетел дальше и бросил в ста метрах по курсу судна вымпел. Тоненькая металлическая трубка с поплавком и флажком погрузилась в воду и тотчас же всплыла.

— Боцман, выловить вымпел! — скомандовал вахтенный.

Боцман бросил за борт сетку-ловушку, ловко поймал вымпел и вытащил на палубу. Вымпел отнесли командиру. Вахтенный начальник отвинтил крышку трубки и вытащил записку:

«Нашли «Колумб» в сто тридцать восьмом квадрате. Куре зюйд-ост 35. По курсу в сто семнадцатом квадрате подозрительно ведет себя пароход «Кайман»… Предполагаем — ждет шхуну. На «Колумбе» заметили четырех. Один — Марко Завирюха. Чтобы не задерживать корабль, сбрасываем вымпел. Идем вслед за «Колумбом». Петимко».

— Штурман, курс на «Колумб», рассчитывайте на скорость шхуны пять миль в час! — распорядился командир. Потом обернулся к комиссару: — Вы понимаете, если мы не догоним «Колумб», пленники перейдут на «Кайман»… и мы не сможем их взять. Они в нейтральных водах. Эх!.. Да, пойдите к пассажирам и подготовьте их. Скажите, что летчики видели Марка. Но скажите не сразу, не то очень взволнуется мать.

Глава X. УТРО ПЛЕННЫХ.

У Марка подкашивались ноги, деревенели руки. Всю ночь простоял он у руля, не отдохнув ни минуты. Кроме утомления, давал себя знать и холод. Дождь промочил и пленных рыбаков и захватчиков, но пираты выжали свою одежду, часть которой к тому же была непромокаемой, а пленные оставались мокрыми на ветру и, несмотря на август, посинели от холода. Моторист и юнга просили разрешения переодеться, но захватчики не разрешили — они знали, что через несколько часов пленные им уже не будут нужны. Ни Левко, ни Марко до сих пор не понимали, куда спешат пираты, и все оглядывались, ожидая появления какого-нибудь судна, чтобы привлечь его внимание. Но море оставалось таким же безлюдным, корабли и пароходы не показывались ни вблизи, ни вдали. Из планов нападения на одного из захватчиков также ничего не выходило. Пират и шпион вели себя крайне осторожно. А к утру такое нападение стало невозможным — юнга почувствовал, что у него уже нет сил, необходимых для борьбы, да и дневной свет позволял захватчикам контролировать каждое движение пленных.

Впрочем, Марко и Левко могли быть довольны тем, что значительно затормозили движение шхуны на юг. Они знали, что после шквала шхуна снова очутилась вблизи Лебединого острова. В этом их убеждал свет маяка. А если бы им стали известны еще и результаты утренних вычислений рыжего, они почувствовали бы полное удовлетворение. Во всяком случае, они заметили, как хмурятся лица захватчиков.

И в самом деле, пираты нервничали. Из-за этого шквала (как они думали) «Колумб» отнесло назад, а теперь выяснилось, что скорость шхуны вообще ничтожна и она не успеет своевременно прибыть к назначенному месту. Они опаздывали на полтора — два часа. Вряд ли пароход задержится на такое время. Перспектива остаться с этой шхуной в море еще на сутки была мало привлекательна. Все же они спешили на условленное место, как пассажир, опаздывая на поезд, спешит на вокзал, надеясь, что состав прибыл несвоевременно или задержался.

Одна вещь на шхуне одинаково, хотя и по разным причинам, волновала, раздражала и сердила захватчиков и пленных: это была рубка и люди в ней. Левко волновался за судьбу раненого Очерета, не зная, что дело было значительно сложнее, чем он думал. Моторист поверил, что раненый заперся изнутри. Шкипера в рубку переносил он и, зная серьезность его ранения, беспокоился, не умер ли Стах, после того как из последних, может быть, сил запер изнутри дверь.

Марко злился, что ночью Андрий Камбала не сумел выйти из рубки и напасть на захватчиков. Последние тоже поглядывали на рубку, но не отваживались на решительные меры против ее обитателей. Наутро заметили, что иллюминатор также задраен изнутри. Раненый или раненые заперлись и не проявляли желания показаться на палубе. Пираты даже были рады этому — хлопот меньше, — но в то же время они и беспокоились: ведь кто знает, что могут натворить люди, когда они не связаны и не чувствуют у своего виска дула револьвера.

Анч несколько раз пробовал подслушивать у дверей рубки. Иногда казалось, что оттуда доносится шорох и даже звук голоса, но трескотня мотора мешала. Раза два Анч стучал в дверь, но никто не отвечал.

Когда он в последний раз пытался подслушать раненых, стоя у рубки, его внимание привлек шум, показавшийся очень знакомым. Но шум исходил не из рубки. Анч оглянулся на рыжего. Тот стоял, задрав голову вверх. Прямо к ним с моря приближался самолет. Он летел низко, и через минуту летчик мог уже увидеть название шхуны и, главное, узнать, что делается на ее палубе.

Шпион сообразил, что надо немедленно создать впечатление, будто на судне все в порядке. Он хотел было заставить пленных поднять вверх радостные лица и приветствовать летчиков взмахами рук, но, посмотрев на моториста и юнгу, понял, что из этого ничего не выйдет, а угрожать револьверами на глазах у пилота невозможно. Тогда он решил проявить абсолютное равнодушие. Приказал пирату подойти к мотористу, а сам стал за спиной юнги.

Шпион очень хорошо владел собою во всех случаях жизни, но, прочитав название самолета, изменился в лице. Он прекрасно помнил, как позавчера с палубы лодки подстрелили самолет с этим названием, и считал его погибшим. Заметив, что юнга смотрит вверх, он зашипел на него, и Марко опустил голову. Волна радости залила юношу — он узнал не только машину, но и людей на ней.

Марко был уверен, что и его узнали, и потому предполагал, что «Разведчик рыбы» может сесть на воду вблизи шхуны. Это встревожило юнгу. Пираты могли обстрелять летчиков из револьверов. И Марко решил предупредить Бариля и Петимка об опасности. С секунды на секунду он ожидал посадки самолета, прислушиваясь к звучанию мотора. Но вскоре ему пришлось разочароваться. Шпион отошел от Марка, и юноша поднял голову: самолет исчезал вдали. Осталась одна надежда: что летчики расскажут на острове, где они в последний раз видели «Колумб» и кого заметили на нем.

Самолет встревожил захватчиков. Когда Анч сообщил своему товарищу название машины, тот насупился. Марко, наблюдая за ними, убедился, что «Разведчик рыбы» нагнал на них страху. К сожалению, юноша не понимал их разговора.

Но вскоре пираты стали успокаиваться. Во-первых, это мог быть другой самолет с таким же названием. А если это даже тот самый, все равно летчики не могли их узнать, а пребывание здесь «Колумба» не должно их удивить. Если самолет ищет здесь рыбу, то почему же не очутиться на этом же месте рыбачьей шхуне? Впрочем, последнее предположение наводило на мысль, что здесь вообще могли встретиться рыбачьи суда. А встреча с ними, особенно если шхуне придется ждать парохода целые сутки, не предвещала ничего приятного. «Колумб» могли узнать и подойти к нему хотя бы для того, чтобы перекинуться несколькими словами со знакомыми.

Точно в подтверждение этих соображений рыжий вскоре заметил на горизонте точку. В бинокль еще нельзя было разобрать, что это за судно, но именно оттуда прилетел «Разведчик рыбы», и пираты боялись встретить рыбаков. Захватчиков разбирала досада. Возможность встречи с рыбаками беспокоила их еще и потому, что черная точка лежала как раз на их курсе. Обойти ее издалека — значит потерять драгоценное время; ведь, возможно, совсем недалеко за нею появится другая точка — и это будет желанный «Кайман». Изменять курс нельзя было. Оставалось надеяться, что, может быть, то судно сойдет с их курса и, когда оно отплывет подальше, шхуна спокойно проскользнет мимо него.

Вскоре выяснилось, что если это судно не стоит вообще на месте, то, во всяком случае, движется очень медленно. Решили обходить на таком расстоянии, чтобы нельзя было прочесть название судна. Была надежда, что сломанная мачта помешает узнать «Колумб» по внешним признакам.

Марко, утомленный бессонными ночами и не вооруженный биноклем, не сразу увидел черную точку на горизонте. Но его заинтересовали внимательные взгляды пиратов, устремленные в одну сторону, и вскоре он заметил, что привлекло их внимание. Юнга размышлял примерно так же, как и они, но у него явилась и другая мысль: «А что, если это какой-нибудь иностранный пароход? Тогда захватчики перестреляют их, раньше чем подойти к нему, выбросят за борт трупы, а там смогут наврать что угодно». Но ведь пока захватчики не выволокли из рубки Андрия и живого или мертвого Стаха, до тех пор они не могут избавиться от всех свидетелей.

В эти минуты обстоятельства рождали у всех людей на «Колумбе» одни и те же мысли. То, о чем думал юнга, действительно беспокоило захватчиков, и как раз в этот момент они советовались, что делать с пленными. Они уже могли обойтись без них. Двух пуль хватило бы на обоих, но в рубке оставался еще свидетель. Даже случайно застрелив его через дверь, они не смогли бы вытащить труп. Конечно, последняя комбинация их все-таки более или менее удовлетворяла: без свидетелей они могли бы сказать, что случайно встретили «Колумб» без единого живого человека.

Анч снова обошел вокруг рубки.

В это время точка на горизонте довольно быстро вырастала в пароход. Рыжий пират заметил струйку дыма над ним. Анч приказал Марку повернуть шхуну, чтобы обойти пароход. Юнга как будто не расслышал и продолжал вести судно в прежнем направлении. Шпион хотел было повторить приказ, но его перебил пират.

— Слушайте, агент, — сказал он, разглядывая пароход в бинокль, — мне видны три мачты… Труба между гротом и бизанью, бизань выше фока… Это «Кайман»!

Анч поднес бинокль к глазам. Через минуту он опустил его. Глаза шпиона блестели. Он произнес:

— Вы не ошибаетесь, — и повернулся к Марку, чтобы дать приказ держать курс на пароход, но ничего не сказал — юнга и сам держал шхуну на прежнем курсе, и она приближалась к пароходу.

Суда сближались, но захватчики, боясь, чтобы «Кайман» не ушел прочь, решили поднять сигнал тревоги и сообщить, кто они. Рыжий немедленно принялся за это.

Но тут снова послышался шум самолета. Теперь он шел с другой стороны, держа курс между шхуной и пароходом. Появление второго самолета усилило общей волнение на шхуне. Скоро, впрочем, выяснилось, что летел тот же самый «Разведчик рыбы». Теперь он кружил поблизости. Это уже напоминало слежку. Налетчики заволновались. «Куда исчезал самолет, почему он вернулся? Если следит за шхуной, то по каким причинам и чем это угрожает?» Все эти вопросы проносились в голове пиратов, но больше всего они боялись, как бы самолет не напугал «Кайман» и тот не ушел бы прочь. Но пароход, очевидно, не собирался покидать свое место, несмотря на присутствие самолета и шхуны.

Рыжий закончил подготовку и поднял на обломке мачты знаки, понятные лишь капитану «Каймана», заранее обусловленные между ним и командиром лодки. На самолете, казалось, заинтересовались знаками, и он спустился очень низко над шхуной, впрочем держась на высоте, недостижимой для револьверных пуль. Захватчики догадались, что пилоты боятся обстрела, а сами не вооружены. Понимая, что теперь уже нечего скрываться, пираты вытащили револьверы и стали угрожать ими летчикам.

Оба пленника, не видя друг друга, пришли к одной мысли: не допустить шхуну к пароходу. «Разведчик рыбы», появившись снова, подбодрил их: они верили в находчивость и энергию Бариля и Петимка. Марко понял свою ошибку и повернул руль. В то же мгновение затих мотор. Левко выключил его и протянул руки вверх к самолету. Анч подскочил к мотористу и несколько раз ударил его по голове рукояткой револьвера. Левко упал на мотор, прикрыв его собою. На голове у него выступила кровь. В этот миг самолет, как ястреб, налетел на шхуну, точно собираясь ее таранить. Летчики пронеслись на метр выше мачты. Анчу показалось, что самолет падает ему на голову. Он оставил Левка и откинулся назад. Рыжий хоть и был встревожен этим нападением, но в то же время заметил в бинокль, что с «Каймана» сигналят. Командир лодки взбежал на нос и принялся семафорить, вызывая пароход на помощь. В ответ «Кайман» немедленно двинулся к шхуне, которая теперь стояла на одном месте.

В этот момент далеко-далеко на горизонте появилась еще одна едва заметная точка.

Глава XI. ИСПЫТАНИЕ.

Этот волнующий момент участники событий наблюдали с четырех различных пунктов. Первым была палуба эсминца «Буревестник», вторым — палуба «Каймана», третьим — самолет «Разведчик рыбы» и четвертым, к которому было приковано внимание всех предыдущих, — шхуна «Колумб».

Мирно светило утреннее солнце, заливая лучами необозримый морской простор, когда с «Буревестника» заметили самолет и шхуну, а через полминуты и пароход. Хотя оба судна казались в бинокль только точками, командир «Буревестника», учтя результаты воздушной разведки, быстро сориентировался и установил, что означает каждая из этих точек. Штурман получил приказание определить расстояние между точками и «Буревестником», а вахтенный начальник — приготовить на всякий случай пулеметы и следить, не окажется ли «Кайман» замаскированным торпедоносцем. Командованию дивизиона полетела радиограмма:

«Обнаружил «Колумб», захваченный пиратами. Идет на сближение с подозрительным иностранным пароходом «Кайман». Самолет Рыбтреста «Разведчик рыбы» наблюдает в непосредственной близости. Иду полным ходом на сближение».

Штурман доложил, что расстояние от «Каймана» до «Колумба» в семь раз короче расстояния от шхуны до эсминца.

— Попробуйте определить скорость хода «Каймана», — приказал командир.

Эсминец, шхуна и пароход составляли прямоугольный треугольник. Вершиной его был «Буревестник», а гипотенузой — линия от него до парохода. В прямом углу на стыке катетов стояла шхуна. Эсминец должен был либо подойти к шхуне прежде, чем это сделает пароход, либо преградить пароходу дорогу к шхуне. Определив, что шхуна стоит неподвижно, Трофимов поставил перед собою вторую из этих задач. Зная со слов Зори, что на «Колумбе» есть лодка, он боялся, как бы пираты не поспешили на ней навстречу пароходу.

Шхуну видно было уже без бинокля. Пассажиры заволновались, когда комиссар объяснил, что это и есть «Колумб». Одновременно он рассказал им, что Петимко во время полета видел на шхуне Марка. Эта весть обрадовала и несколько успокоила всех троих. Зоря спрашивала, заметил ли Петимко Левка.

— Летчик видел четверых. Значит, один из них — Левко, — ответил комиссар.

Мать Марка, волнуясь, спросила, не могут ли пираты в последнюю минуту убить пленных. Комиссар успокоил ее, сказав, что над шхуной летает «Разведчик рыбы» и на глазах у пилотов налетчики не посмеют ничего сделать пленным.

Заметив слева от шхуны еще одно пятнышко, дед Махтей несколько времени ничего не говорил, а потом, уверившись, что это пароход, сказал:

— Эге! Так они, собачьи дети, между трех огней; эсминец, пароход и самолет!

Старик не знал, что пароход шел на помощь захватчикам.

Но вскоре об этом узнали все на эсминце. Камандир скомандовал «полный боевой». Старый Махтей, стоя почти на носу, с наслаждением подставлял грудь ветру, вызванному бешеным ходом корабля. Он видел, что пароход почти подошел уже к шхуне, но все же верил в победу эсминца. Впрочем, далеко не все на корабле могли сказать это с уверенностью. Расстояние от шхуны до корабля было во много раз больше, чем от парохода. Командир ждал вычислений штурмана, который, склонясь над пеленгатором, измерял углы и фиксировал время прохождения «Кайманом» различных точек, обозначенных на карте.

Комиссар поднялся на мостик и стал рядом с командиром, следя в бинокль за движением трех черных точек впереди. Капитан-лейтенант склонился над тридцатидвухкратным биноклем, который стоял на специальной треноге на мостике. Если бы не легкое дрожание палубы, в этот бинокль уже были бы видны люди на пароходе и шхуне.

Старший механик находился на своем посту в машинном отделении. К этому обязывала команда «полный боевой». Время от времени старший механик телефонировал помощнику вахтенного начальника и спрашивал, как дела. Тот всякий раз отвечал, что все хорошо, кратко поясняя ход событий. Но в четвертый раз он проворчал что-то неразборчивое.

Именно в этот момент штурман докладывал командиру, что он высчитал скорость хода «Каймана», учтя расстояние от него до шхуны; выходит, что «Буревестнику» не хватает одной с четвертью минуты, чтобы отрезать «Кайман» от «Колумба». Капитан-лейтенант сердито посмотрел на штурмана. «Буревестник» шел «полным боевым», и командир знал, что мог нагнать за остающееся время четыре — пять секунд. Комиссар наклонился к уху командира и что-то прошептал. Трофимов сорвал телефонную трубку.

— Машина! — в тот же миг услышал старший механик голос капитан-лейтенанта.

— Слушаю.

— Полный ход по вашему проекту!

На палубе «Каймана» тоже все были взволнованы. Сперва самолет не вызывал на пароходе никаких подозрений, а когда заметили шхуну, капитан распорядился немедленно «повредить» машину и приступить к «ремонту». Команда мастерски умела симулировать это. Но когда самолет прилетел вторично, а на шхуне появились условные знаки, на «Каймане» засуетились, вызвали сигнальщика, агента, ушедшего было завтракать, и отменили «поломку» машины.

Шхуна неожиданно остановилась, и какой-то человек просемафорил: «Немедленно идите на помощь. Очень важно». Предыдущий шифрованный сигнал означал присутствие на шхуне кого-то с подводной лодки, а воздушные атаки самолета на шхуну доказывали, что ей действительно угрожала опасность. Впрочем, кто именно в тот момент находился на шхуне, нельзя было разглядеть и в сильнейший бинокль.

«Кайман» двинулся к шхуне. Он шел не очень быстро. На грузовом пароходе нельзя так скоро менять ход, как это делается на военных кораблях. Как ни старались в машинном отделении парохода перейти с наименьшего хода к наибольшему, это отняло немало времени. В первые минуты, убедившись, что самолет не вооружен, на «Каймане» не очень беспокоились. Зато, заметив на горизонте черную точку, приближавшуюся оттуда же, откуда прилетел и самолет, капитан сразу заподозрил, что летчики вызвали себе на помощь какое-то судно.

Впрочем, в этом также не было ничего страшного: судно едва виднелось на горизонте, и «Кайман» успел бы десять раз подойти к шхуне, пока оно дошло бы до места действия.

Так прошло минуты две. Затем один из помощников капитана заметил, что судно приближается очень уж быстро. Оно буквально на глазах вырастало перед ними. Такую скорость мог развить только легкий военный корабль. Это обстоятельство заставляло ускорить движение парохода во избежание возможных неприятностей.

Военному кораблю пароход должен был показать свой национальный флаг. Командир корабля имел право проверить документы парохода. Единственное, чего он не имел права сделать без согласия капитана, — это снять с иностранного судна человека, даже заведомого преступника. Капитан «Каймана» спешил к «Колумбу», надеясь воспользоваться своим правом. Военный корабль мчался, как вихрь, но пароход имел преимущество в расстоянии. «Старший помощник» злорадно улыбался, следя за соревнованием. Матросы на пароходе приготовились бросить за борт трапы, как только поравняются со шхуной. Маленький безоружный самолетик не мог им помешать.

А Бариль все кружил над шхуной. Пилот точно забыл, что он не на военном самолете. У Петимка от непривычки к головоломным виражам иногда захватывало дух. По временам штурман повисал на ремнях, которыми был пристегнут к сиденью, и тогда он хватался руками за борт и смотрел на пилота широко раскрытыми глазами. «Разведчик рыбы» проносился над шхуной, стрелой взлетал вверх, делая «горку», то есть задирая нос почти вертикально, переходил в петлю и прямым пикированием шел снова на «Колумб». Казалось, он вот-вот упадет на палубу шхуны, разобьется и одновременно собьет мачту, рубку, раздавит людей. Вряд ли Барилю приходилось так работать даже на военной машине.

Это была инсценировка боя с другим самолетом, только тот, «другой», то есть шхуна, никуда не мог упасть. Во всяком случае, вероятно, ни одному летчику на свете не приходилось летать таким образом на машине, не предназначенной для высшего пилотажа.

Бариль старался дезорганизовать своих врагов на шхуне, и это ему удалось. Он не дал им запустить вновь мотор, как они ни старались. Он пролетал боком так низко, что, казалось, вот-вот снесет кому-нибудь из них голову. Махал им кулаком, угрожал. Анч не выдержал я выстрелил, послав летчику последнюю пулю из своего револьвера, но попал только в крыло.

Бариль атаковал не только шхуну. Он повел свою машину навстречу пароходу, вызвав там тревогу и смятение. Когда он, зайдя сбоку, неожиданно бросился на капитанский мостик, все, кто там стоял, попадали на палубу, уверенные, что самолет целится поплавками в их головы. Рулевой с перепугу бросил руль, и волны сразу же сбили пароход с курса. «Кайман» завихлялся и уклонился вправо. Когда пилот проводил машину над мостиком, капитану и всем присутствующим показалось, что самолет уже падает, зацепившись крылом за мачту. И в самом деле, расстояние между фок- и грот-мачтами было короче, чем размах крыльев самолета. Но «Разведчик рыбы», сделав крен, проскочил над пароходом наискосок, подняв одно крыло и опустив другое. Когда капитан вскочил на ноги, пароход, никем не управляемый, полным ходом шел навстречу военному кораблю. Капитан приказал перепуганному вахтенному матросу перейти в рубку для рулевого, а в машину скомандовал дать «самый полный», потому что самолет мчался уже в новую атаку на пароход. Бариль вторично взял горку перед бортом парохода, но «Кайман» уже шел полным ходом к шхуне. Рулевой на пароходе стоял в рубке.

Штурман на «Буревестнике» доложил командиру, что им не хватает пятнадцати секунд. Через пять секунд старший механик принял приказ командира развить скорость, согласно его проекту увеличения хода, на три мили в час сверх нормы. В течение двух минут приказы старшего механика выполнялись в кочегарке с совершенно невероятной быстротой. Вся машинная команда давно уже знала планы своего командира. Своими проектами он в первую очередь делился с подчиненными товарищами. Потом все вместе обдумывали проекты, и когда уже все обитатели машинного разделяли его мысль, он вступал в борьбу за осуществление задуманного. В машинном отделении особенно остро переживали поражения при реализации предыдущих проектов. Но когда старший механик снова заводил разговор об увеличении скорости, мысли всех устремлялись к новому проекту. Уже несколько дней, как в машине и кочегарке выполнили подготовительные работы и только ждали, когда наконец командир корабля согласится на испытание. Правда, этого ожидали не раньше чем по возвращении на базу, но на всякий случай все были готовы приступить к испытанию в любую минуту.

Когда командир приказал увеличить скорость сверх максимума, все с лихорадочной поспешностью принялись за выполнение возложенной на них работы. Никто не хотел верить, что на этот раз их проект провалится. Только один шутник, которому поручили не сходить с места, мотал головой и, смеясь, приговаривал: «Провалится, провалится, провалится». Он вспомнил анекдот о старом моряке, который всю жизнь не мог исполнить желаемое и, чтобы обмануть судьбу, всегда повторял: «Не удастся, не удастся, не удастся». К счастью для шутника, на него в этот момент не обратили внимания.

На палубе, кроме командира и комиссара, никто не знал, что происходит в машинном отделении. Команда с тревогой следила за соревнованием эсминца и парохода. «Буревестник» мчался со скоростью поезда, но, чтобы опередить пароход, он должен был достичь скорости ветра.

Внезапно весь корабль затрясло. Командир и комиссар переглянулись, и на их нахмурившихся лицах появилось выражение настороженности. Казалось, кто-то рывком толкнул эсминец вперед. Раз, другой корабль подбросило, под ногами сильно задрожала палуба. Краснофлотцы удивленно посматривали друг на друга. С эсминцем творилось что-то странное. Командир стиснул рукой трубку телефона.

— Старшего механика! — крикнул он.

И тут же услышал голос:

— Слушаю.

Капитан-лейтенант молчал. «Буревестник» перестал трястись и мчался с заметно увеличивающейся скоростью. Командир, ничего не сказав, повесил трубку. Казалось, шхуна налетела на корабль; она вырастала перед ним, словно на экране, и на ней уже простым глазом можно было различить людей. Но сделано было еще далеко не все. Сложность маневра состояла также и в умении своевременно остановить корабль. Эсминец мог по инерции промчаться между шхуной и пароходом, и пока он повернул бы обратно, пароход успел бы забрать людей с «Колумба». Командир хотел закинуть на шхуну буксирный крюк и потянуть ее за собой, но подумал, что пираты могут спрыгнуть в воду. Эсминец промчится, а пароход подберет их.

— Шлюпку на воду на полном ходу! — скомандовал командир своему помощнику, старшему лейтенанту.

Через мгновение помощник с группой краснофлотцев стоял около шлюпки. Он понимал командира. Необходимо было на полном ходу спустить за борт шлюпку с людьми. Это дело необычайно трудное и требует цирковой ловкости.

Но вот вооруженные моряки уже в шлюпке, а моторизованные шлюпбалки выдвинули ее вбок, за борт, и спустили до самой воды. Киль шлюпки едва коснулся гребней волн. Главной задачей было ослабить толчок — внезапный удар о воду мог разбить шлюпку. Ее опускали на воду кормой. Первый толчок дал фонтан брызг и сбил с ног моряков, стоявших в шлюпке. Выдержав этот толчок, шлюпка должна была выдержать и остальные. Скрипели блоки, выпуская стальные тали. Шлюпка оседала в воду глубже и глубже. Вскоре она шла на буксире у правого борта. С «Каймана» заметили спуск шлюпки и поняли, для чего это, но пираты на шхуне этого маневра не видели — все происходило за противоположным от них бортом.

Перенесемся теперь в фокус внимания парохода, самолета и эсминца — на «Колумб».

Второе появление самолета, его стремительный налет на шхуну и все последующие маневры, непрерывное гуденье мотора над головой, неудачный выстрел шпиона, немые угрозы пилота — все это обескуражило захватчиков. Видя, что «Кайман» идет им на помощь, они оставили было Левка и мотор в покое. Но, заметив на горизонте новое судно и поняв, что это военный корабль, они снова вернулись к мотору, чтобы двинуть «Колумб» навстречу пароходу.

Но с мотором ничего сделать не удалось — мешал потерявший сознание Левко. Он лежал на моторе, и чтобы его оттуда оттащить, надо было развязать. Это отняло бы много времени. Рыжий пират ножом разрезал веревки, но пока он это сделал, пускать мотор уже не имело смысла: либо пароход, либо корабль должны были подойти раньше, чем пираты успели бы что-нибудь предпринять. Приходилось довольствоваться ролью наблюдателей.

У Анча мелькнула мысль расстрелять пленных и поджечь шхуну, но патронов у него больше не было.

Оставалось ждать близкой развязки.

На Марка никто уже не обращал внимания. Он оставил руль и напряженно следил за гонкой и за поведением пиратов. От веревки он, к сожалению, не мог освободиться, но все же передвинулся немного вбок, заняв более выгодную позицию для наблюдения. Юнга заметил, что корабль рванулся вперед и стал приближаться, как быстрокрылая птица. Через минуту для всех стало ясно, что эсминец подойдет к шхуне первым. Юнга узнал «Буревестник». Ему никогда не приходилось видеть такой скорости.

Шпион и пират стали у края борта. Анч бросил свой револьвер в воду. Пират вынул бумаги из синего конверта и спрятал их за пазуху. Конверт он выбросил. Револьвера рыжий не выпускал из рук. Теперь Марко понял, на что рассчитывали пираты. С разгона эсминец не сможет остановиться: он проскочит. Пароход же подойдет, и пираты сразу перепрыгнут туда. Надо было их задержать. Но юнга ничего не мог сделать.

Старший механик выдержал испытание. Эсминец со страшной силой вспенил воду и промчался мимо самого борта «Колумба». Шхуна закачалась, люди зажмурились от внезапного ветра. Но это длилось один миг. Эсминец, останавливаясь, проскочил далеко вперед. «Кайман» приближался к шхуне, но между ним и «Колумбом» уже стояла шлюпка с вооруженными краснофлотцами, отрезая пиратам путь к спасению.

Глава XII. СЛЕЗЫ МЕРТВЕЦА.

Пароход мог налететь на шлюпку и смять ее, ударив одновременно по шхуне, но капитан «Каймана» не отважился на это в присутствии эсминца. Пароход стал отходить влево, уменьшая скорость, чтобы иметь возможность наблюдать дальнейшие события.

Шлюпка еще не дошла до «Колумба», когда на его борту треснул револьверный выстрел. Командир пиратской подводной лодки разрядил револьвер, пустив последнюю пулю себе в голову. Пират стрелял так, чтобы упасть за борт и утонуть вместе с компрометирующими документами.

Он упал в море, рассекая спиною воду. В тот же миг юнга прыгнул вниз головой за борт. Командир шлюпки подумал, что юноша одурел от радости или боится, что его застрелит оставшийся в живых захватчик. Последнего они должны были взять при любых обстоятельствах.

Шлюпка мгновенно стала рядом с «Колумбом», и двое краснофлотцев, перепрыгнув на шхуну, крикнули:

— Сдавайся!

Анч не сопротивлялся. Он сел на скамью и сидел неподвижно, ожидая, когда к нему подойдут и скажут, что делать дальше. Его обыскали, но не нашли ни оружия, ни документов — все это уже было в море. Один краснофлотец остался около Анча, а другой подошел к Левку. Из шлюпки на шхуну перескакивали остальные. Командир осматривал море. Поступок Марка сперва удивил его, а теперь уже волновал. Юноша что-то долго не всплывал на поверхность.

Прошло больше минуты. Наконец из воды показалась голова юнги. Он тяжело дышал. Казалось, что-то мешает ему плыть и тянет под воду. Марко снова погрузился, но теперь лишь на несколько секунд и, вынырнув, звал на помощь.

Когда Марко прыгнул в море, на шлюпке не заметили, что у него связаны ноги. Впрочем, одно это обстоятельство не смутило бы такого пловца, как он. Дело заключалось в том, что руки Марка тоже были чем-то заняты. Старший лейтенант догадался, что юнга нырнул за пиратом-самоубийцей, поймал его и держит теперь под водой. Так и было. Марко держал труп командира пиратской подводной лодки, и этот груз затруднял пловцу движения и требовал от него величайших усилий, чтобы удержаться на поверхности. Поймав пирата под водой, он зубами вцепился в его одежду и, работая руками, быстро выплыл. Теперь он ждал, пока подойдет шлюпка.

Краснофлотцы не заставили себя ждать: они тотчас же подвели к Марку шлюпку и втащили его вместе с грузом. Только теперь, когда все кончилось, Марко почувствовал слабость. Он попросил развязать или перерезать ему путы.

— Здорово они тебя! — сказал старший лейтенант, сочувственно поглядывая на ноги юноши.

Освободившись от пут, юнга тотчас же наклонился над трупом, расстегнул на нем куртку и достал из-за пазухи пачку бумаг. Документы, которые пират хотел уничтожить, даже не успели промокнуть. Старший лейтенант с восхищением смотрел на юнгу. Со шхуны за поведением Марка следил Анч. Никогда еще шпион не переживал такой досады и бессильной злобы.

С палубы «Каймана» тоже следили за событиями на шхуне и за шлюпкой. Пароход медленно отходил. Вдруг Марко прыгнул из шлюпки на борт «Колумба» и, поднявшись, чтобы его лучше видели, растопырил пальцы и вытянул пароходу длинный нос. На корме «Каймана» юнга узнал старого знакомого — «одноглазого», с которым колумбовцы встречались в столовой «Кавказ».

«Кайман» удалялся. «Старший помощник» старался не смотреть на Марка. Он смотрел на Анча, которого ожидала незавидная доля, и, может быть, с ужасом думал, что и ему самому неизбежно придется когда-нибудь очутиться в таком положении.

На шхуне краснофлотцы помогли Левку придти в себя. Он сидел на скамейке и терпеливо ждал, когда ему забинтуют голову.

— Как вы нас разыскали? — спрашивал он. — А главное, откуда вы узнали, что «Колумб» захвачен?

— Девочка рассказала об этом, а потом самолет нашел.

— Какая девочка?

— Да та, что с вами на шхуне была. Как ее… Осторожно! Что с вами? Я же перевязываю…

— Зоря? Зоря? Да? — вскочил со своего места Левко.

— Кажется, Зоря… Только не дергайтесь, когда вас перевязывают.

Эсминец уже остановился, развернулся и медленно возвращался к шхуне. Тем временем краснофлотцы на «Колумбе» пробовали отпереть дверь рубки, где должны были находиться мертвый Андрий и тяжелораненый шкипер.

Почти одновременно над «Колумбом» утих шум самолета, и «Разведчик рыбы» совершил посадку, подбегая по волнам к шхуне и намереваясь обогнать эсминец. Бариль и Петимко выкрикивали с самолета привет колумбовцам. Они не могли на такую волну спустить клипербот.

В дверь рубки посыпались сильные удары вместо прежних тихих и осторожных. Но она оставалась запертой. Стучали в иллюминатор, кричали, но никто не отвечал.

К шхуне уже подошел эсминец и стал борт о борт. Послышались радостные крики. Мать звала Марка. Он тотчас же поднялся на корабль и очутился в ее объятьях. Дед Махтей с сияющими глазами взошел на командирский мостик поблагодарить Трофимова.

Семен Иванович обнял деда и сказал:

— Не за что, не за что… Кого надо благодарить, так это старшего механика, — и приказал проводить к нему старого моряка.

Старший механик уверил деда, что надо благодарить штурмана, потому что если бы не его вычисления, эсминец не пошел бы таким ходом. Штурман заявил, что все зависело от комиссара, и послал деда к нему. А комиссар заверял, что все зависело от всех краснофлотцев и от самого деда Махтея, который привез известия о шхуне. Дед растерялся и наконец догадался, что должен поблагодарить Зорю. И пошел ее искать.

Но Зори на эсминце не было. Она спрыгнула на палубу шхуны и бросилась к Левку. Тот схватил ее и поднял высоко в воздух. Он не верил собственным глазам. Он считал, что девочка пошла ко дну, расстрелянная пиратами. А она была перед ним, и, главное, не кто иной, как она, сообщил о захвате «Колумба». Девочка рассказала о своем спасении.

На шхуне и на корабле царило радостное возбуждение. Анча перевели уже под стражу на корабль, и он волчьим взглядом наблюдал все происходящее.

Оставалось открыть рубку и выяснить судьбу шкипера и рулевого.

На шхуне организовали настоящую осаду рубки. Однако внутри царила мертвая тишина, точно там никого не было или оба ее обитателя лежали без сознания.

— Это просто герметическая закупорка, — сказал лейтенант.

— Может, они там задохнулись?

Левко возразил, показав на маленький вентилятор. Решено было воспользоваться этим вентилятором как переговорной трубкой.

Одновременно послали на эсминец за топорами и ломами, чтобы в крайнем случае разбить двери, если их никто не откроет изнутри. Кое-кто уверял, что в рубке слышны какие-то звуки. Стали внимательно прислушиваться. Действительно, оттуда доносился едва слышный стон.

Появились ломы и топоры. Вскоре крепкие дубовые доски затрещали. На шхуну сошел военный врач, дожидаясь, когда выломают дверь. Он готовился подать помощь тому, чей стон донесся из рубки.

В двери проломили отверстие, но массивный железный засов оставался на месте. Пришлось увеличить отверстие, и тогда выяснилось, что в скобы вместо засова засунут лом. В отверстие были видны две фигуры: одна лежала на койке, другая — на палубе. Тот, кто стонал, лежал на койке. Краснофлотец, засунув руку в отверстие, вынул лом из скоб и первым впустил в рубку врача. Тот осторожно вошел и склонился над человеком на койке.

Это был Стах Очерет, опоясанный пробковым поясом. Рана его была неплохо перевязана. Он раскрыл глаза и едва слышно поблагодарил за предложенное ему питье. Врач обратил внимание, что раненый сделал только несколько глотков. Очевидно, он уже пил. Краснофлотцы нашли рядом несколько бутылок из-под ситро и пива. Врач удивился, что у тяжелораненого хватило силы самому перевязаться и вытащить пробки из бутылок.

В маленькой тесной рубке трудно было осматривать. Врач попросил краснофлотцев вынести людей на палубу.

Голова рулевого была повязана лоскутом старой парусины. Его вынесли совершенно недвижимого. Развернули парусину. Рулевой тоже был обвязан спасательным пробковым поясом.

— Он мертв, — сказал краснофлотец.

Тем временем врач осматривал шкипера.

— Немедленно перенесите его на корабль, в лазарет, — распорядился врач. — Он будет жить, хотя, если бы не повязка, он наверняка не выжил бы из-за потери крови.

Левко обратил внимание, что на Стахе была не та повязка, которую сделал он. Очевидно, шкипер сумел сам вторично перевязаться.

Очерета положили на носилки. Он раскрыл глаза, очевидно узнал юнгу и моториста, улыбнулся и снова сомкнул веки.

Когда его отнесли, врачу осталось установить причины смерти Андрия Камбалы — это надо было записать в судовой журнал. Врач недолго осматривал рыбака. Казалось, Андрий уже окостенел. Врач, махнув рукой, поднялся. Рядом стоял дед Махтей. Врач пожал руку деду и спросил, не нюхает ли тот табак.

— Есть такое дело, — ответил дед.

— Угостите, пожалуйста, — попросил врач.

Дед вытащил табакерку и подал врачу. Тот взял понюшку растертого в пыль табака, снова наклонился к мертвецу и поднес понюшку к его носу. Все с удивлением наблюдали. Через минуту на лице рулевого едва заметно задрожали мускулы, оно стало морщиться. Из-под одного закрытого века выкатилась слеза. Мертвец плакал, а через две секунды так громко чихнул, что вокруг раскатился громовый хохот. Только дед Махтей серьезно сказал:

— На здоровье! — и лукаво покосился на врача.

Тот смеялся вместе со всеми. Марко понял поведение Андрия, принялся трясти его и закричал:

— Андрий, Андрий, тут все свои, пиратов нету! Честное слово, нету!

Камбала наконец раскрыл глаза.

Глава XIII. ПЯТНА НА ВОДЕ.

Вокруг стоял такой хохот, что Андрий в первую минуту готов был поверить, что все случившееся — просто страшный сон. Он даже ждал, что вот сейчас подойдет к нему шкипер и начнет стыдить за недостойное поведение. Но Андрий, заметив разбитую дверь рубки, сломанную мачту, военный корабль и не видя Стаха Очерета, нахмурился.

— А где шкипер? — спросил он.

— На корабле, в лазарете, — ответил юнга.

— Так где же твоя смертельная рана? — допытывался, улыбаясь, дед Махтей.

Андрий Камбала взялся за ухо — оно было продырявлено.

— Когда-то моряки серьги носили, вот и ты теперь будешь носить, — смеялся дед.

Над Андрием много смеялись, но нетерпеливо ждали, что он расскажет. Рулевой честно признался, что, услышав выстрелы и почувствовав ожог за ухом, он упал, уверенный, что умирает. Но, слыша приказ Анча, он понял, что до смерти ему еще далеко, и решил пока прикинуться потерявшим сознание. Он все время боялся, что очутится за бортом, и очень обрадовался, когда Марко приволок его в рубку. Там он осмотрелся и увидел, что, кроме него и раненого шкипера, никого нет. Дверь была прикрыта. Тогда он решил запереться так, чтобы до него не добрались, надеясь, что пираты скоро оставят шхуну. Зная крепость двери и стен рубки, он собирался за ними отсидеться. Он осторожно вытащил маленький засов и заложил в скобы толстый железный лом. Потом задраил железной заслонкой иллюминатор. Иногда он зажигал найденный в ящике огарок свечи. Когда в рубку начинали стучать, его охватывал ужас, но когда никто не стучал, он ухаживал за Стахом.

Заботливый уход за шкипером служил в глазах рыбаков смягчающим обстоятельством, и они (в который уже раз!) простили трусость Андрию.

Он скрутил цыгарку и сразу повеселел, когда врач сказал, что шкипер будет жить благодаря его, Камбалы, попечениям.

Тем временем командир «Буревестника» решил, что задача выполнена. Надо было возвращаться. Чтобы скорее доставить рыбаков на Лебединый остров, Трофимов приказал взять шхуну на буксир. Марко попросил командира отправить «Разведчика рыбы» на маяк и известить отца о спасении сына. Мать и дед присоединились к его просьбе.

«Разведчик рыбы» немедленно вылетел на Лебединый остров с заданием совершить первую посадку у маяка.

К командиру эсминца привели Анча. На вопросы, кто он такой, откуда и зачем напал на шхуну, шпион решительно отказывался отвечать. Он просто молчал, точно обращались не к нему.

— Будем считать, что он с перепугу онемел, — сказал Трофимов. — Это бывает, но скоро проходит.

Шпиона вывели.

Командир приказал послать радиограмму с запросом, куда доставить арестованного.

Марко и Зоря, охваченные грустными мыслями, медленно прохаживались по палубе корабля. Команда «Буревестника» уверяла, что лодка потоплена. Это подтверждало и бегство шпиона и командира-пирата. Может быть, только они двое и спаслись. А если даже спасся и еще кто-нибудь, то, уж наверное, не Люда.

Эсминец быстро шел на север, таща за собою «Колумб», на палубе которого сидели два краснофлотца. Вся команда шхуны перешла на «Буревестник». Склонившись над бортом, Марко задумчиво смотрел на море. Он думал о Люде. Хотелось просверлить взглядом толщу воды, осмотреть морское дно, найти обломки подводного корабля и среди них милую его сердцу девушку. Хоть бы узнать, где ее последнее пристанище!

На плечо Марка легла маленькая рука. Он поднял голову — Зоря показывала ему на море, под борт эсминца. Корабль стал замедлять ход. Вокруг него на поверхности воды плавали жирные блестящие пятна, словно кто-то разлил нефть. На командном мостике заинтересовались этим явлением, и «Буревестник» закружился над этим местом. Казалось, какой-то танкер выкачал здесь нефть из своих трюмов.

Марко не понимал, в чем дело, но вскоре все выяснилось. Трофимов считал, что именно здесь погибла подводная лодка. Нефть всплывала из ее поврежденных цистерн на поверхность и покрывала воду жирными пятнами.

— Ишь куда доползла! — сказал командир эсминца, измеряя по карте расстояние от того места, где позавчерашней ночью состоялся бой между «Буревестником» и подводным пиратом.

Штурман точно обозначил место гибели лодки. Эхолот показал глубину восемьдесят пять метров.

— До осени наши эпроновцы разведают, что здесь осталось, а если возможно будет, то и вытащат эти обломки, — заметил Трофимов и приказал идти с той же скоростью, прежним курсом — к Лебединому острову.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Глава I. ЗАЖИВОПОГРЕБЕННЫЕ.

Покой и тишина царят здесь. Во время самых сильных штормов, когда на поверхности моря клокочут пенистые волны, а ветер заносит чаек на сотни километров от берегов, когда бушующая стихия ломает стальные корабли, как детские игрушки, здесь так же спокойно и тихо, как всегда. Вода не шелохнется.

Глубина восемьдесят пять метров: густые сумерки, почти темнота даже в те часы, когда на ясном небе солнце стоит в зените. На каменистом грунте растут маленькие кустики иссиня-стальных и красных водорослей. Не всякая рыба заплывает на такую глубину. Это еще не океанские глубины в тысячи метров, где давление достигает сотен атмосфер, доступные лишь для батисфер и гидростатов, но это уже по ту сторону глубинного порога, смертельно опасного для человека.

На этой глубине можно натолкнуться на потонувшие пароходы и корабли, редко тревожимые водолазами. Некоторые из них лежат здесь много десятков лет, и кто знает, сколько они еще пролежат, пока подъем их станет легким делом.

Приблизительно в ста километрах от Лебединого острова на глубине восьмидесяти пяти метров лежал странной формы корабль, без мачт, но с выступом, похожим на капитанский мостик, с двумя маленькими пушками и низенькими поручнями вокруг палубы. Опытный глаз моряка или водолаза узнал бы в этом корабле подводную лодку. И хотя не диво встретить на такой глубине современный «Наутилус»[8], но поведение этой лодки удивило бы наблюдателя. Долгое время она лежала без движения. Из прогнутого борта тоненькой струйкой всплывала вверх нефть, руль глубины был странно изогнут. А главное, в лодке не слышно было никаких признаков жизни, как будто экипаж вымер или притаился, опасаясь надводных судоразведчиков с чувствительнейшими гидрофонами.

Впрочем, если бы водолаз опустился сюда и припал ухом к стенке затопленной боевой рубки, он услышал бы за этой стенкой между рубкой и центральным постом управления неясный шелест.

К сожалению, водолазов вокруг не было видно.

А за стенкой в маленькой каюте, расположенной в центральной части подводного корабля, слышался тихий разговор. Если бы каюту осветили лучом сильного прожектора, можно было бы увидеть на койке забинтованного человека в морской форме, с выражением ужаса и отчаяния в глазах, а рядом с ним на стуле — светловолосую девушку лет семнадцати с миндалевидными зелеными глазами, в которых светились мужество и напряженная мысль.

Девушка была Люда Ананьева, а на койке лежал раненный зверем пират, помощник Анча, брошенный на произвол судьбы своим начальником. Прошло уже много времени с момента, когда подводная лодка окончательно остановилась, а ее командир вместе с Анчем, воспользовавшись масками, выбросились на поверхность, затопив для этого боевую рубку.

В течение первого часа своего вынужденного свидания наедине Люда и пират молчали. Телефон в центральном посту долго звонил и наконец умолк. Девушка не вышла туда, а раненый не мог этого сделать, если бы и захотел. Впрочем, возможно, что в отчаянии он вообще ничего не слышал. Обоим было ясно, что их вместе с обитателями других помещений корабля оставили умирать на морской глубине. Никто не придет к ним на помощь, о них даже никто никому не сообщит. Два трупа в центральном посту управления свидетельствовали о том, что командир лодки и шпион заботились лишь о себе и теперь они сохранят тайну плавания и гибели подводного корабля.

Люда обдумывала положение. Из разговора пирата и шпиона перед бегством она узнала о глубине, на которой лежит лодка, и поняла, что выбраться отсюда без специальных приспособлений или посторонней помощи невозможно. Лодка погибла, но часть ее экипажа жива и ждет смерти. Вряд ли эти люди согласны умереть ради того, чтобы сохранить свою тайну. Но они знакомы с подобными случаями аварий подводных лодок и способами их спасения на этих глубинах. Она хотела поговорить, спросить, что можно придумать в таком положении.

— Послушайте, как вас называть? — обратилась она к своему раненому соседу.

— Антон, — послышался голос после короткого молчания.

— Скажите, какие есть способы спастись с такой глубины?

— В нашем распоряжении — никаких… Если бы тем двоим, что выбросились из лодки, удалось спастись, они могли бы сообщить о нас. Но даже в таком случае вряд ли водолазам удастся поднять нас с этой глубины.

— Разве это невозможно?

— Фактически почти нет.

— Вы говорите «почти»…

— На такую глубину водолазы спускаются, но для этого требуется очень много времени. Допустим, что нас найдут и лодку поднимут. Но пока закончатся подъемные работы, мы все погибнем без воздуха.

— Выходит, положение не так уж безнадежно. Если бы нам удалось сообщить о себе, я уверена, что эпроновцы спасли бы нас.

— Разве вот ваши эпроновцы… Но ни один из тех, кто спасся, не захочет вызывать на помощь советских водолазов.

— Я слышала разговор про аварийный буй. Если я правильно поняла, его можно выбросить на поверхность и подать о себе весть.

Раненый зашевелился. Девушка зажгла в нем искру надежды.

— Да, да… Если мы выкинем буй… Если его немедленно найдут и передадут эпроновцам… Мы проживем еще три — четыре дня.

Светлое пятно, едва видневшееся на том месте, где горела лампочка, совсем погасло. Каюта погрузилась в темноту. Люда потеряла последний ориентир и теперь могла двигаться только на ощупь.

— Нам нужен свет, — сказала девушка.

— У меня есть спички, — ответил Антон, — но каждая зажженная спичка уменьшает запас кислорода.

— Неужели здесь нет электрического фонарика?

— Попробуйте найти старшего офицера и обыщите его карманы — у него должен быть фонарик.

Люда вспомнила, что труп старшего офицера лежал на ступеньках между каютой и центральным постом управления. В одном из его карманов Люда действительно нашла электрический фонарик, похожий на трубку. Зажгла, осмотрела убитого и вернулась к столику. Теперь можно было пользоваться фонариком.

— Экономьте батарею, — сказал Антон.

— Знаю, — ответила девушка и погасила фонарик. — Что же дальше?

— Напишите записку, которую надо положить в буй.

Девушка нашла в столике бумагу, автоматическую ручку, поставила возле себя фонарик и начала писать.

— Как называется эта подводная лодка?

Антон молчал.

— Вы хотите, чтобы вас спасли эпроновцы, и отказываетесь назвать свой корабль?

— Пишите — пиратская подводная лодка, — глухо ответил раненый, — а там уж они сами разберут.

— Хорошо. Как определить, где мы находимся?

Снова наступило молчание.

— Буй можно пустить плыть, а можно оставить на привязи, — ответил Антон. — В первом случае точно определяют местонахождение подводной лодки, а во втором буй сам показывает это место, если его не сорвет ветром и волнами (он очень чувствителен к ветру). Если мы далеко от морских путей, то буй на привязи может оставаться незамеченным бесконечно долго.

— Но мы же не знаем, где мы!

— Выпустим привязной буй.

Больше Люда ничего не спрашивала. Она писала быстро, не задумываясь, и через несколько минут прочла раненому:

— «Борт пиратской подводной лодки. Лодка затонула на глубине восемьдесят пять метров. Командир лодки и шпион Анч выбросились на поверхность, застрелив перед тем старшего офицера и рулевого. Осталась в каюте возле центрального поста управления с одним раненым. В лодке есть люди, но связь с ними прервана. Электричество погасло, пользуюсь фонарем. Запас воздуха ограничен. Ждем помощи эпроновцев».

Конца она раненому не прочла. Там было следующее:

«Пираты захватили меня в плен в бухте Лебединого острова вместе с Марком Завирюхой и Зорей Находкой. Допрашивали о торианитовых разработках, местонахождении военных кораблей, «Буревестнике» и др. Марко подвергся пытке. Он и Зоря погибли как герои. Раненый пират знает русский язык и называет себя Антоном.

Если нас не спасут, известите о моей смерти отца, профессора Ананьева, находящегося на Лебедином острове.

Люда Ананьева».

По указаниям раненого Люда пошла в центральный пост управления, чтобы найти там буй и шахту, по которой его выбрасывают на поверхность моря. Нашла узкий полосатый цилиндр длиною в полтора метра. Верхняя часть его представляла собою трубчатый стержень с двумя намотанными на нем флагами, означавшими: «Терпим аварию, необходима немедленная помощь». В верхней части этого цилиндра легко вывинчивалась головка, и оттуда вынималась алюминиевая трубка, в которую можно было вложить записку. Дно цилиндра заканчивалось кольцом-ушком, к которому был крепко привязан тросик. Этим тросиком буй соединялся с подводной лодкой. Он, так сказать, служил якорным канатом.

Девушка разыскала и шахту для выбрасывания цилиндра. Ей только раз пришлось вернуться в каюту и спросить раненого, как открыть горловину шахты. Оказалось, что это очень легко. Сперва отвинчиваются зажимы внутреннего клапана, клапан поднимается, и буй вставляется внутрь, затем клапан снова задраивается, и поворотом рычага в шахту впускается заряд сжатого воздуха. Воздух преодолевает давление воды на внешний клапан, и буй вылетает вверх, как торпеда.

Получив все инструкции, Люда спрятала в алюминиевую трубку записку, завинтила крышку и положила цилиндр в шахту. Потом проверила крепость троса, задраила внутренний клапан и выстрелила. Легкий шум известил ее о том, что буек вылетел из лодки. Люда представила себе, как раскрашенный цилиндр пробил водяную толщу, всплыл на поверхность и остановился, покачиваясь с боку на бок. Одновременно развернулись флаги. Теперь оставалось только, чтобы его кто-нибудь заметил. Никто не пройдет равнодушно мимо этих флагов, разве только диверсанты могли бы уничтожить аварийный буй. Но пират и шпион уже, вероятно, далеко от этого места, если они вообще счастливо выбрались на поверхность.

Мысли девушки перебил голос Антона.

— Уже? — спросил он.

— Да, выпустила.

— Только бы не прошел шторм или сильный шквал, а то буек может сорваться. Тогда даже ваши эпроновцы не смогут нас найти.

И опять наступило гнетущее ожидание. На свое счастье, обитатели лодки не знали, что через несколько часов над морем действительно пронесся шквал, сорвал их буй и понес его сначала на север, а затем на восток.

Некоторое время молчали. Потом Люда предложила измерить количество воздуха и продовольствия, которое было в их распоряжении. Центральный пост управления и обе каюты рядом с ним имели форму правильных квадратов, поэтому Люде легко было высчитать объем этих помещений. В сумме кубатура несколько превышала двадцать кубических метров. В нормальном атмосферном воздухе это означало бы наличие четырех тысяч литров кислорода. Человек потребляет в сутки пятьсот литров кислорода. При нормальном дыхании им хватило бы его на четверо суток. Но воздух в подводной лодке был уже испорчен. Недавно здесь находилось шесть человек. Кроме того, он очищался не от всей углекислоты, и можно было опасаться, что очистители вовсе перестанут работать.

По расчету Люды и раненого, они имели запаса воздуха на двое суток. Возможно, им пришлось бы впустить и сжатый воздух из баллонов. Так можно было увеличить количество кислорода, но одновременно в помещении увеличилось бы атмосферное давление. А это угрожало им гибелью от кессонной болезни.

Еды Люда нашла столько, что ее хватило бы на пять — шесть дней. Плохо было с водой. Ее оставалось только семь — восемь бутылок, и следовало экономить. Но это было нетрудно, потому что температура в подводной лодке понизилась. Машины перестали работать, и лодка постепенно охлаждалась до температуры окружающей воды, то есть примерно до девяти градусов.

Раненый пират уснул. Люда дремала, положив голову на стол. Внезапно ее разбудил телефонный звонок. Люда встала и, подсвечивая фонариком, прошла к телефону, осторожно переступив через трупы офицера и рулевого.

Глава II. НОВЫЙ ШКИПЕР.

«Буревестник» оставил Соколиную бухту на рассвете. Никто не провожал эсминец, но люди рыбачьего поселка были полны благодарности командиру и краснофлотцам. Накануне краснофлотцы весь день были в гостях у рыбаков. Бесчисленное количество раз герои событий — Марко, Зоря, Левко, Андрий и военные моряки — рассказывали о своих приключениях. Слушателям все казалось мало — они снова и снова засыпали рассказчиков вопросами. Но больше всех слушал, расспрашивал и рассказывал маленький Грицко. Он считал себя главным героем.

— Если бы я не узнал Зорю и не сказал про нее дедушке и маме, все бы пропали, — уверял он.

И теперь, когда корабль вышел в море, поворачивая навстречу солнцу, вахтенный командир ласково улыбнулся, вспоминая Грицка.

«Буревестник» шел ускоренным ходом. В топках догорали последние запасы угля. Трофимов спешил доставить в лузанскую больницу Стаха Очерета и сдать Анча, которого уже с острова сопровождали представители следственных органов.

Утреннее солнце с легким ветерком и низкой волной встретило эсминец уже в открытом море, далеко от острова.

С восходом солнца проснулся на «Колумбе» Андрий Камбала. Эту ночь он провел на шхуне в одиночестве. Марко спал дома, на маяке, Левко — в выселке, в домике своих родителей. Раненый шкипер лежал на эсминце, в корабельном лазарете. Рулевой вечером вернулся на шхуну, переспал ночь и теперь думал о том, что зря стоять нечего, а надо готовиться в дорогу в Лузаны, сдать там рыбу, которая и так перестояла, и отремонтировать мачту.

Андрий посмотрел на берег и увидел, что к пристани с разных сторон, освещенные утренним солнцем, спускаются три фигуры. Он взял бинокль и стал рассматривать их. В первой фигуре он узнал Марка. Тот шел с маяка, верно недоспав ночь, — спешил на шхуну. Вторым был Левко. Моторист, так же как и юнга, помнил свои обязанности. Третью фигуру Андрий не мог узнать, разобрал только, что это девочка.

«Кого же это так рано несет?» — спрашивал себя рулевой и, только когда все трое сошли на пристань, узнал в девочке Зорю Находку. Через несколько минут рыбаки и девочка были на шхуне.

Когда шкипера на судне не бывало, его обычно заменял Левко. Рулевой и юнга ждали его приказаний. Моторист прошелся по палубе, осмотрел рубку, где уже были замыты следы крови, сломанную мачту, мотор, поднял несколько рыб, понюхал, бросил обратно и обратился к товарищам:

— Доктор сказал, что наш шкипер может вернуться на шхуну не раньше зимы. Через неделю или две Марко едет в город сдавать испытания в техникум. Там он, верно, и останется… Надо подумать о наборе новой команды на «Колумб».

— Никуда я теперь не поеду, — быстро проговорил юнга.

— Почему?

— Не хочу я вас теперь бросать, — волнуясь, отвечал юноша. — Мне жаль наш старый «Колумб». Я побуду здесь, пока дядя Стах выйдет из больницы, пока поставим новую мачту на шхуне, пока… — голос его стал тише, и речь замедлилась, — пока водолазы обыщут дно моря, поднимут пиратскую лодку, найдут Люду и мы похороним ее. Только тогда я поеду учиться… Зимой и весной будут еще очередные наборы моряков в техникум.

Все молчали. Левко и Андрий были взволнованы. Моторист, казалось, что-то обдумывал.

— Что мы ему скажем? — спросил он наконец у рулевого.

— Пусть остается, — ответил Андрий и обнял Марка.

— Хорошо, — коротко, по-деловому промолвил Левко. — Ты согласен и я согласен — значит, единогласное одобрение всего экипажа. Теперь у меня есть предложение: пока наш дядька Стах в больнице, давайте справляться на шхуне втроем. Согласны?

— Согласны! — ответили его товарищи.

— Но нам нужен временный шкипер. Я предлагаю избрать одного из нас шкипером, а потом подадим в Рыбтрест на утверждение.

— Левка, — сказал юнга.

— Нет, — перебил его моторист, — предлагаю избрать шкипером того из нас, кто проявил наибольшую отвагу и находчивость в борьбе с врагами.

— Нет, нет, только не меня! — сказал почти сердито Андрий.

Настроение у всех было серьезное, но никто не мог удержаться от улыбки, и сам рулевой, прикрыв ладонью рот, лукаво усмехнулся.

— Значит, голосуем, — сказал Левко, поняв шутку рулевого. — Шкипером «Колумба» — Марка Завирюху.

Марко решительно доказывал, что шкипером должен быть Левко, а он будет работать мотористом. Когда против этого предложения выступили рулевой и моторист, юнга заявил, что команда неполная и два человека не могут выбирать одного.

— Можно мне вас попросить? — обратилась к рыбакам Зоря, сидевшая до тех пор молча.

— Слушаем, Зоренька, — обернулся к ней Левко.

— Теперь вас трое на шхуне. Один будет шкипером, другой — рулевым, третий — мотористом. А я прошу, чтобы вы меня взяли к себе юнгой. Я умею варить, убирать, управлять лодкой, перебирать рыбу, а всему остальному научусь.

Произнеся эту большую для нее речь, девочка замолчала.

Рыбаки ласково смотрели на нее.

— Я не против, — первым отозвался Андрий.

— Молодец, Зоря! — воскликнул Марко.

Левко радостно выразил согласие и торжественно объявил, что с сегодняшнего дня Зоря зачисляется юнгой на шхуну «Колумб».

— Экипаж в полном составе, — прибавил рулевой. — Так давайте теперь выбирать шкипера. Зоря, ты за кого: за Левка или за Марка?

— За Марка, — ответила девочка.

— Вот молодец! — сказал Левко и повернулся к Марку: — Абсолютное большинство команды просит тебя взять на себя обязанности шкипера.

Марко должен был согласиться.

— Товарищи, я благодарю вас за доверие и обещаю его оправдать. А сейчас давайте сниматься с якоря. Рулевой — поднять якорь и развернуть шхуну! Юнга — помочь рулевому! Моторист — включить на малый ход!

Через десять минут «Колумб» покинул Соколиную бухту. Шхуна шла под мотором и парусом, прикрепленным к сломанной мачте. Все принялись за свою работу.

Юнга готовил возле рубки завтрак. Юный шкипер стоял на носу шхуны, смотрел в морскую даль, дышал свежим холодным воздухом и думал о пережитых днях борьбы.

Глава III. МАЛЕНЬКИЙ ГОНЕЦ.

На Торианитовом холме работа не прекращалась ни на минуту. За несколько дней профессор Ананьев постарел, голова его стала почти белой. Он ходил сгорбившись, опираясь на палку, но так же, как и раньше, продолжал руководить геологоразведочными работами. Особенное внимание он уделял химической лаборатории, оборудованной в маленьком деревянном бараке. Там уже был получен первый гелий, сохранявшийся в металлических и стеклянных баллонах.

Ценное оборудование, закупленное за границей, погибло вместе с «Антопулосом» на дне моря, но на Лебедином острове было получено сообщение, что один из советских заводов принял заказ на изготовление установки и обещал выполнить его в рекордный срок. Одновременно Геологический комитет настаивал на ускорении темпов разведывательных работ и обещал в ближайшее время прислать на остров новую партию исследователей вместе с профессором Китаевым. На Торианитовом холме готовились к приему новых работников. Ставили палатки, строили зимние помещения и, по проекту профессора Ананьева, налаживали кустарное производство гелия.

В этот день Ананьев с рассвета обходил разработки, давал указания, знакомился с последними результатами работ.

Накануне окончательно подтвердилась весть о гибели его дочери вместе с пиратской подводной лодкой. Профессор видел Марка и Зорю Находку и выслушал их рассказ о Люде. По его просьбе капитан-лейтенант Трофимов устроил ему свидание с Анчем, но шпион отказался отвечать на вопросы. Так и ушел от него профессор, ничего не узнав о последних минутах своей дочери.

Командование эсминца, рыбаки, рабочие торианитовых разработок разделяли его горе, но профессор замкнулся в себе и, казалось, весь отдался работе. Его молодые друзья старались не оставлять профессора долго в одиночестве. Всю ночь незаметно для Ананьева у его палатки дежурили. Но никто не услышал оттуда ни одного стона, только до утра там горел свет, а когда Ананьев вышел из палатки, на его лице появилось несколько новых морщин.

Около полудня профессор взошел на высокий холм и окинул взглядом окрестности — остров, море, пролив и поля на материке, за проливом. Потом зорко осмотрел местность вокруг холма и вспомнил, как проводил здесь с дочерью первые изыскания и как однажды, в такой же день, они заметили вдали человека с фотоаппаратом. Профессор тяжело вздохнул и посмотрел в сторону выселка. По тропинке, соединявшей выселок с торианитовыми разработками, кто-то бежал. Не один, а трое. Какой-то малыш опередил остальных, очевидно взрослых, и, как белый клубок, катился к холму. Двое взрослых далеко отстали от малыша, но тоже бежали.

«Что случилось?» — подумал профессор. Он указал на мальчика одному из рабочих.

— Куда же это он удирает? — поинтересовался рабочий. — Напрямик сюда бежит.

Действительно, в одном месте, где тропка огибала мелкую лужицу, мальчонка, чтобы сократить путь, бросился прямо через эту лужицу, не жалея штанов и разбрызгивая на ходу воду и грязь.

— А-а-а, знакомый, — сказал рабочий. — Я этого мальчика знаю.

— Кто это?

— Сынок маячного смотрителя.

— Грицко?

— Он самый.

Теперь уже и профессор узнал мальчика, но ни он, ни рабочий не могли сказать, кто догонял Грицка. А Грицко уже взлетел на холм, перепрыгнул через какую-то яму и куст крапивы. Ноги у него были в ссадинах, одна штанина разорвалась, лицо пылало, глаза блестели от радости. Он подбежал к профессору и упал. Мальчик так задыхался, что не мог говорить. Ананьев наклонился, поднял малыша и крикнул:

— Воды!

— Дя-дя-дядя… — промолвил, заикаясь, мальчик. — Люда жи-жи-жива… Там несут письмо от нее…

Профессор, не выпуская мальчика, почувствовал, что у него темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Молодой рабочий поддержал его.

Глава IV. ВРЕМЯ ЗАМЕДЛЯЕТ СВОЙ БЕГ.

Люда сняла телефонную трубку:

— Алло!

— Попросите командира, — едва слышно прохрипел чей-то голос.

Несколько секунд девушка молчала, потом ответила:

— Командир — я.

— Кто это? Вы с ума сошли?

— Ваша пиратская лодка захвачена. Ваш командир бежал. Старший офицер погиб. Предлагаю слушать меня, представителя Советского Союза.

Ответа не было.

— Алло! Алло! — продолжала девушка. — Кто со мной говорит?

Помолчав, тот же голос ответил:

— Машинист-электрик… Старший механик потерял сознание. Нам не хватает воздуха.

— На поверхность дано сообщение об аварии подводной лодки. Вызваны на помощь эпроновцы. Какие спасательные приборы есть в вашем распоряжении?

— У нас не работает ни один механизм, кроме телефона. Мы ничего не можем сделать.

— Продумайте еще раз получше, как можно спастись до прибытия Эпрона.

— Слушаю! — прохрипел голос.

Сообщив о захвате лодки, Люда почувствовала какое-то злое удовлетворение: пусть пираты погибнут с мыслью, что их судно — в руках советских моряков.

Раненый, слышавший из каюты весь разговор, встретил Люду вопросом, серьезно ли она заявила о захвате лодки. В голосе его слышалась насмешка.

— Да, я сказала это серьезно, — ответила девушка. — Никто не может мне помешать объявить эту лодку приобретением советского флота, и сейчас я составлю об этом письмо. Вас можно считать последним представителем командования. Вы должны подписать акт о передаче мне корабля.

Первое заявление о захвате корабля Люда сделала почти машинально, но теперь она пришла к заключению, что поступит совершенно правильно, если напишет документ о захвате. Она не знала, спасут их или нет, но была уверена, что когда-нибудь этот корабль вытащат из моря и просмотрят все документы, какие сохранятся на нем. Она поставила на стол фонарь и принялась писать. Сверху пометила число, месяц, год, а дальше написала:

«Эта подводная лодка, занимавшаяся шпионско-пиратской деятельностью, затонула…».

Но почему она затонула? Девушка впервые задумалась над этим.

— Послушайте, почему затонула лодка?

— Насколько я понимаю, какое-то надводное судно атаковало ее и забросало глубинными бомбами… Лодка получила серьезные повреждения. Какие именно, я не знаю, но, очевидно, всплыть на поверхность она уже не могла.

— Хорошо.

Люда продолжала писать. Она изложила историю захвата пленных в бухте Лебединого острова, описала допросы, поведение ее товарищей, зафиксировала все, что помнила из происходивших при ней разговоров между командиром лодки, Анчем и другими пиратами. Записав все, что считала нужным, девушка сделала приписку:

«Последний представитель командования пиратской лодки, называющий себя Антоном, сдает лодку мне, представителю СССР, Людмиле Ананьевой. С этого момента захваченная лодка законно считается принадлежащей Советскому Союзу».

Люда расписалась и протянула бумагу и ручку раненому.

Антон отказывался подписывать акт, но когда девушка напомнила ему о возможности их спасения с помощью Эпрона и о последствиях, он нехотя расписался, вернее начертил на бумаге что-то очень неразборчивое.

Девушка спрятала документ и посмотрела на часы. Стрелки показывали двадцать три часа пятьдесят три минуты. Осталось семь минут до следующих суток. В центральном посту управления снова зазвонил телефон. Люда уже уверенно, почти не подсвечивая фонарем, прошла к аппарату, сняла трубку и спросила, кто звонит. Кто-то шепотом сказал, что звонят из торпедного отделения в корме лодки.

— Нас осталось только трое. — Говоривший назвал себя и своих товарищей. — Остальные в обмороке. Есть ли надежда на спасение?

Люда растерянно молчала. Она понимала, что для этих людей уже не оставалось надежды, но ничем не могла им помочь. Сдерживая волнение, ответила:

— Мы ждем советских эпроновцев.

— Кто говорит со мной?

— Командир лодки, представитель Советского Союза.

— Где наш командир?

— Ваш командир бросил вас и бежал.

Воцарилось молчание. Но говоривший, очевидно, не повесил трубку и рассказывал товарищам новости. Прошло несколько минут, и девушка услышала в телефон два револьверных выстрела. Двое пиратов, вероятно, застрелились.

Девушка вернулась в каюту, но ничего не сказала раненому о трагедии, происшедшей в торпедном отделении. Она поставила фонарь и, чтобы нарушить тоскливое молчание, спросила:

— Вы плохо себя чувствуете?

— Я боюсь, что не выдержу пребывания здесь. Я слабею… Дайте, пожалуйста, мне… В кармане моей куртки есть конверт… это письмо. Я хотел бы еще раз посмотреть на него.

Люда осветила фонарем лицо пирата. Он действительно страдал, но вместе с болью в глазах его таились злоба и страх. Девушка нашла его разорванную куртку на полу. Наклонилась над лохмотьями, залезла в карман и нащупала там конверт. Вытащила и, не разглядывая, протянула его пирату. Но раненый от напряжения потерял сознание. Девушка стала разглядывать конверт. На нем стояли буквы: «Леб. ост. А. Г. Ан-ву». Ей показалось, что эти буквы написаны знакомой рукой. Еще раз присмотревшись к ним, она легко расшифровала надпись: «Лебединый остров, Андрею Гордеевичу Ананьеву». Значит, письмо адресовано ее отцу. Так это то письмо, которое она написала?! Девушка вынула его из конверта. Действительно, это ее рука. Она стала читать и поразилась. Письмо было такое:

«Дорогой папа. Немедленно приезжай ко мне. Я в Лузанах, в больнице. Не волнуйся, все должно кончиться счастливо. Податель этого письма спас меня. Я ему вполне доверяю. Он дал мне слово привезти тебя сюда. Он расскажет тебе все.

Только очень прошу тебя никому ничего не рассказывать, пока мы с тобою не увидимся. Бедные мои товарищи! Судьба была к ним не так милостива, как ко мне.

Крепко тебя целую. Люда».

Девушка ничего не поняла в этом письме. Откуда оно? Такого письма она никогда не писала. Но это же ее рука! Она внимательно вгляделась в почерк. Ошибки не могло быть… Хотя нет. Многие буквы в письме были не ее, но сходство все же поражало. Если бы письмо было другого, какого-нибудь обычного содержания и лежало не здесь, а дома, в ящике стола, то, безусловно, она не заметила бы фальшивки. Значит, ее письмо не посылали отцу, а воспользовались им только как образцом почерка и стилистических оборотов. Кто же его подделал? Для чего? Безусловно, для того, чтобы заманить отца, захватить его в плен. Потому-то Анч так уверенно обещал ей встречу с отцом. Но письмо здесь. Значит, они не успели выполнить свой замысел. Она посмотрела на лежащего в обмороке пирата и решила немедленно осмотреть карманы его куртки. Там она нашла советский паспорт на имя Антона Антонова и еще одну бумажку — ее настоящее письмо отцу. Она увидела, что в каждой фразе последнее слово подчеркнуто. Шпионы разгадали ее хитрость.

«Для чего же он просил дать ему это письмо?» — спрашивала она себя.

Потом она вложила в конверт свое настоящее письмо, а фальшивку спрятала. Девушка смочила водой платок и положила его на лоб раненому. Еще несколько минут пират лежал без движения, затем пришел в сознание.

— Вы просили дать вам какой-то конверт, — сказала Люда.

Она склонилась над курткой, вынула конверт и подала раненому. Он поспешно схватил его здоровой рукой, потрогал пальцами, точно желая увериться, что это то, что надо, и стал рвать конверт и письмо зубами, комкая и выплевывая клочки бумаги. Люда молча следила за ним. Когда письмо было разорвано, она спросила:

— Что вы порвали?

— Это письмо моей невесты. Если нас подымут, я не хочу, чтобы его кто-нибудь прочел.

Девушка молчала. Она думала, что рядом с ней хитрый враг. Надо было вести себя осторожно и следить за ним. Будь он здоров, вряд ли она осталась бы жива. Ему безусловно выгоднее спастись без нее. Но чем бы он объяснил ее смерть? Ведь записка в аварийном буйке подписана ею, и там сказано, что это пиратская подводная лодка. Хотя он мог бы объяснить ее смерть недостатком воздуха… Нет, пираты не любят оставлять живых свидетелей.

Люда решила на всякий случай поискать оружие и осмотреть помещение командира подводной лодки. Ей казалось, что там безопаснее, чем в этой каюте, вместе с раненым пиратом. Девушка вспомнила, что, осветив труп старшего офицера, она заметила у него на поясе маленькую кобуру. Она еще раз осмотрела труп и действительно нашла автоматический мелкокалиберный пистолет. В командирской каюте не было ничего, кроме удобной постели, которой девушка решила воспользоваться, пачки хорошего печенья и нескольких бутылок с вином. Люда решила остаться там. Ее особенно радовало, что дверь из этой каюты в центральный пост управления крепко запиралась. Она когда угодно могла изолировать себя от раненого и от убитых пиратов. Быстро осмотрев помещение, девушка погасила фонарь. Он уже очень долго горел, и Люда боялась остаться совсем без света, если разрядится батарейка.

Хотелось спать. Но, раньше чем лечь в постель, Люда вышла в центральный пост управления позвонить в машинное отделение и узнать, что там делается. Сняла трубку, включила фонарь, чтобы найти нужную кнопку, долго нажимала ее, слышала, как там дребезжал звонок, но никто не снимал трубки и не отвечал. Позвонила в торпедное отделение, но и оттуда ответа не было. Ей стало жутко…

Глава V. СОЛНЕЧНЫЙ ГАЗ.

Комендант порта Лузаны заносил в блокнот название грузов, которые собирался в первую очередь передать на «Пенай». Дежурный по порту известил, что пароход показался на горизонте. Сегодня Лузаны были конечным пунктом рейса «Пеная». Он доставил сюда вспомогательную партию эпроновцев для расчистки рейда. Со времени гражданской войны на этом рейде затонуло несколько небольших судов, которые лежали под водою и часто мешали пароходам, приходящим в порт. Места, где они затонули, приходилось отмечать охранными поплавками и держать специальных лоцманов. Наконец пароходство решило очистить лузанский рейд и заключило соответствующий договор с Эпроном. Работы по расчистке рейда начались в августе и должны были закончиться в сентябре. Сначала в Лузанах работала группа из трех человек, но после обследования дна выяснилось, что для своевременного окончания работ надо вызвать помощь. Сегодня «Пенай» должен был доставить еще четверых водолазов и соответствующую установку.

К капитану порта зашел инженер эпроновской партии договориться о плане разгрузки «Пеная» и организации со следующего дня дноочистительных работ.

В окно комнаты коменданта виднелись бухта, рыбачьи суда и немного поодаль — «Буревестник». Эсминец недавно пришел в порт, сдал на катер погранохраны Анча и теперь грузился углем.

На столе зазвонил телефон. Комендант порта снял трубку:

— Алло!

— Вас вызывает Зеленый Камень для аварийного разговора, — послышался голос телефонистки.

— Аварийный? Скорее давайте!

— Говорит профессор Ананьев, — послышалось из трубки. — Сегодня рыбачья шаланда из Соколиного выселка подобрала в море плавучий буй с флажками. В нем найдена записка моей дочери. Она сообщает, что находится на подводной лодке. Лодка повреждена и лежит на грунте. Необходима немедленная помощь.

— Местонахождение лодки указано?

— Нет, указана только глубина.

— Какая глубина?

— Восемьдесят пять метров.

— Восемьдесят пять метров? — переспросил комендант.

Инженер-эпроновец насторожился.

— Пишите, — сказал комендант инженеру, показывая рукой на карандаш и бумагу.

Профессор Ананьев читал в телефон записку Люды, комендант повторял его слова, а инженер быстро записывал.

— Профессор, я немедленно извещу всех, кто сможет подать помощь, — сказал комендант, когда инженер кончил записывать. — Как только получу известия о принятых мерах, тотчас же позвоню вам.

Теперь инженер уже все понял. Он сидел над телеграммой, сжав голову руками. Лицо его было темнее ночи. Он думал о том, что подводную лодку найти в море очень трудно, а людей спасти почти невозможно, потому что водолазы не могут быстро работать на такой глубине. В 1916 году американские водолазы подняли подводную лодку с глубины восьмидесяти метров. Это был рекорд. Ни одного человека с этой лодки не спасли.

Комендант порта схватил телефонограмму и побежал на радиостанцию, которая находилась в этом же доме.

Инженер так и не поднялся из-за стола. Он сидел один и не слышал, как к пристани подошел моторный катер погранохраны. Только когда в кабинет коменданта вошли командиры-пограничники, водолазы и сам хозяин комнаты, инженер как будто пришел в себя.

Комиссар эсминца немедленно открыл совещание:

— Товарищи, мы ждем ответа на извещение о находке письма Люды Ананьевой и распоряжения, как организовать спасательные работы. Ответ придет с минуты на минуту. Командир нашего эсминца готовит корабль к немедленному выходу в море. Радист эсминца держит связь со штабом командования. Но и мы здесь не должны терять ни минуты. Необходимо немедленно выработать план спасения тех, кто остался в живых на подводной лодке. Такова цель нашего совещания. Прошу сразу же вносить предложения.

Минуту все молчали, наконец инженер сказал:

— У нас есть один металлоискатель, но этого мало. Надо немедленно вызвать все эпроновскне суда, на которых есть металлоискатели, и начать розыски подводной лодки…

— Разрешите, товарищ, — перебил инженера комиссар. — Мы почти точно знаем место гибели подводной лодки. Случайно наткнулись на него вчера. Там вытекает нефть и всплывает на поверхность. Мы не думали, что в лодке кто-нибудь еще жив.

— В таком случае, мы поднимем лодку, — ответил инженер, — хотя никогда еще не поднимали корабли с такой глубины. Но людей… — Он замолчал.

Все его поняли. Только комиссар посмотрел вопросительно и произнес:

— Почему?

— Это отнимет очень много времени. Кроме того, в нашей партии нет водолазов, которые работали когда-нибудь на такой глубине. Надо вызвать глубоководников.

— Товарищ комиссар, прошу слова, — сказал водолазный старшина Варивода.

— Пожалуйста.

— Я тоже никогда не спускался на такую глубину, но заверяю — спущусь на восемьдесят пять метров и буду там работать. Мои товарищи, молодые водолазы, сказали мне, что если надо, готовы идти на сто метров в своих мягких скафандрах.

Комиссар взглянул на Вариводу и эпроновцев с гордостью, инженер — с сочувствием.

— Я понимаю вас, товарищи, — сказал инженер. — Я тоже спущусь с вами. Мы сделаем все, что сможем, но не забывайте, что на этой глубине вы можете работать максимум один час, а поднимать вас придется пять часов. Эх, если бы нам… — Он замолчал.

— Что вы хотели сказать? — спросил комиссар.

— Инженеры делали опыты. Они заменяли азот воздуха гелием. Водолазы, получая вместо воздуха смесь гелия с кислородом, застрахованы от кессонной болезни и могут работать долгое время на больших глубинах. Но у нас солнечного газа нет. Во всяком случае, для этого он нужен в большом количестве.

В комнату вошел радист и подал коменданту порта радиограмму. Комендант просмотрел ее и затем прочел вслух:

— «Штаб флота поручил организацию спасательных работ Эпрону. Общее руководство работами возлагается на командира эсминца «Буревестник» капитан-лейтенанта Трофимова. Всем органам Наркомвода предлагается безоговорочно оказывать всестороннюю помощь спасательной партии. В распоряжение капитан-лейтенанта Трофимова выделяется пароход «Пенай». Всю водолазную партию немедленно отправьте на место спасательных работ. Информируйте о ходе операций ежечасно».

— Совещание считаю закрытым, — сказал комиссар, взглянув в окно.

Он заметил на мачте эсминца флаги. Этим сигналом его вызывали на борт. Вероятно, на «Буревестнике» была уже получена ответная радиограмма.

В это время комендант порта снял телефонную трубку и попросил связать его вне всякой очереди с Зеленым Камнем. Комиссар понял, что комендант разговаривает с отцом Люды Ананьевой и вкратце сообщает ему последние новости. Дождавшись конца беседы, он попросил передать ему трубку.

— Профессор Ананьев? Здравствуйте. Да, это я. У меня к вам просьба: скажите, вы добываете гелий?.. В небольшом количестве? Уважаемый Андрей Гордеевич, нашим водолазам, которые будут поднимать лодку, для продуктивной работы на большой глубине необходим воздух, в котором азот заменен гелием… Да. Да. Ага… Мы вышлем вам баллоны с кислородом на самолете, немедленно… Спешите на Лебединый остров. Сегодня ночью «Буревестник» зайдет в Соколиную бухту и заберет гелиевый воздух. До свиданья.

Комиссар повесил трубку и обратился к инженеру:

— Гелий есть. Надо немедленно раздобыть кислород в баллонах под давлением. Сколько можно, отправим сейчас на «Разведчике рыбы». Остальное заберет с собою «Буревестник».

Инженер знал, какие необычайные трудности предстояло им испытать, но в его глазах блеснула искра надежды.

— Распорядитесь не разгружать «Пенай», — сказал инженер коменданту порта, — и немедленно перенести на его палубу все наше оборудование, в том числе и кессонную камеру.

Через тридцать пять минут в воздух поднялся «Разведчик рыбы», нагруженный баллонами с кислородом. Бариль летел один, без штурмана, чтобы взять больше баллонов. Петимко догонял его на «Буревестнике», вышедшем из порта через сорок минут после совещания. Через пятьдесят пять минут «Пенай» покинул Лузаны и вышел в открытое море, прямо к тому месту, где лежала пиратская подводная лодка.

Шхуна «Колумб» подходила к Лузанам. Рыбаки видели, как в воздухе пронесся самолет, с бешеной скоростью промчался «Буревестник». Наконец они узнали старый «Пенай», который, выпуская целую тучу дыма, должно быть изо всех старческих сил спешил по необычному для себя курсу.

Глава VI. ТЕРЯЮТ НАДЕЖДУ.

Фонарик больше не светил. Батарея была израсходована. Люда сидела на постели в абсолютной темноте. Девушка только что проснулась. Ей казалось, что кто-то стучал в дверь, но она, вероятно, ошиблась — тишина была мертва и неподвижна. Хотелось есть и пить. На ощупь она нашла бисквиты и графин с водой. В кармане лежали спички. Но Люда не хотела их зажигать, чтобы зря не тратить кислорода. Она знала, что до какого-то определенного момента кислород на подводной лодке непрерывно обновляется, а количество углекислоты не увеличивается. Это продолжается до тех пор, пока кислород выделяется из баллонов, пока работают собиратели углекислоты. В других помещениях корабля этот процесс уже давно прекратился. Об этом свидетельствовала смерть обитателей машинного и торпедного отделений. Закончился ли этот процесс в центральных помещениях лодки, Люда наверняка не знала, но догадывалась, что, должно быть, закончился — у нее болела голова, хотелось заснуть.

Возможно, это было от усталости. Девушка решила немного полежать и, если сон начнет уже слишком одолевать, бороться с ним. Она легла на кровать и вскоре почувствовала большую слабость, вялость; хотела встать, но не было сил; чувствовала, что теряет сознание. Вдруг ее поразил какой-то шум и свист за дверью. Она подняла голову. «Неужели в центральный пост управления прорвалась вода?» Но очень скоро шум и свист прекратились.

Она уже представила себе центральный пост, наполненный водой, но в эту минуту услышала какое-то позвякиванье, точно там кто-то шевелится. «Кто же это может быть?» Ясно, только раненый Антон. Чтобы узнать, в чем дело, Люда отворила дверь и прислушалась. Кто-то, тяжело дыша, полз в нескольких шагах от нее.

— Антон! Что вы делаете?

— Я впустил немного сжатого воздуха. У нас теперь не меньше двух атмосфер давления, зато мы прибавили кислорода примерно на сутки, если собиратели углекислоты еще будут работать.

Больше раненый ничего не сказал. Он пополз назад в свою каюту.

Дышать стало легче, только в ушах появился легкий шум, точно их чем-то заложило. Люда поняла, что это усилилось давление на барабанную перепонку. Хотелось взглянуть на часы, узнать, сколько времени прошло с тех пор, как выброшен буй, но девушка не отваживалась зажечь спичку. Она старалась не делать резких движений и даже дышать как можно медленнее, чтобы не увеличить расход кислорода. Лежала некоторое время неподвижно, но потом все же встала и принялась искать часы. Нашла их на стене каюты, рядом с маленькой полочкой, ощупала пальцами, но спичку зажечь так и не решилась. Искала способ открыть стекло и нащупать стрелки циферблата. Одновременно подумала, что надо бы завести часы: ведь если они остановятся нельзя будет ориентироваться даже во времени.

Стеклянную крышку над циферблатом она открыла легко. Пальцы коснулись стрелок, определили маленькую и большую. Труднее было установить цифры на циферблате. Для этого пришлось крепко напрячь память, чтобы представить себе циферблат и разделить его на двенадцать секторов. Она вспомнила, что на этих часах циферблат разбит не на двенадцать, а на двадцать четыре части. Разделить круг вслепую на двадцать четыре части очень трудно. Неточность, особенно в обращении с маленькой стрелкой, с которой вообще было труднее, чем с большой, могла привести к ошибке на несколько часов. Наконец Люда все-таки определила время: двадцать два часа двадцать минут. Кончались вторые сутки пребывания под водой после аварии.

Девушка завела часы, закрыла их и снова легла на кровать. Мысленно она представляла водную поверхность. Над водой возвышается аварийный буек. Заметят ли его? Может быть, уже заметили и на берег уже послано сообщение, собираются эпроновцы к ним на помощь?

Люда не представляла ясно сложности спасения на такой глубине. Пирату она верила и не верила, но была убеждена, что когда здесь появится Эпрон, их обязательно спасут. Ну, а если буйка не заметили? Он качается на волнах, мимо проплывают рыбы и дельфины, над ним пролетают птицы, но он одиноко качается неделю, месяц… А может быть, его сорвало ветром и занесло куда-нибудь далеко? Как тогда их найдут?

Мысленно она перенеслась в свой город, в школу, на Лебединый остров, к отцу, вспомнила Марка — и почему-то особенно долго думала о нем. Погиб он вместе с Зорей или нет? Ведь если их просто выбросили в море, чтобы утопить, то очень возможно, что Зоря сумела воспользоваться резиновой подушкой-поплавком, которую Люда успела передать ей во время свидания. А Марко?

Люда вспомнила их первую встречу во время ливня, когда они даже не сказали друг другу своих имен, и вечер того же дня на «Колумбе», когда Марко спрятался от нее в рубку. Она это заметила, но ни тогда, ни после ничего не сказала. Вспомнился первый разговор на «Колумбе». Она сказала: «У вас тут кухня» — он поправил: «Камбуз». А потом обиделся за шхуну, названную Людой рыбачьей лодкой.

В голове вихрем проносились воспоминания о встречах на острове, на шхуне, в Лузанах, соревнование в бухте, когда она опередила Марка. Юнге тогда было досадно, Люда сразу об этом догадалась, но он поздравил ее и, после того как Зоря спасла мальчика, сразу забыл свою досаду. Она вспомнила, как вместе они вытаскивали из погреба Зорю и как потом торопились на «Буревестник» с известием об адской машине на «Колумбе».

Яснее всего вспомнился лунный вечер на берегу Соколиной бухты, когда они говорили о том, что надо проведать Находку. Свет луны заливал рыбацкие домики, сады и песчаное побережье, несколько бочек, торчавших, точно пни, шхуну, шаланды… Было тихо. К ним подошел Левко и шутя сказал о свидании… Она тогда покраснела, но при лунном свете этого никто не заметил. Люда почувствовала, как щеки ее и теперь запылали в темноте.

Она вспомнила мечты о будущей зиме, которую все они собирались провести в городе. Ее снова захватили эти мечты, и она на некоторое время забыла о толще воды, которая неумолимо прижимала к грунту поврежденную подводную лодку-могилу.

Когда она наконец вернулась к действительности, ей показалось, что за стеной кто-то разговаривает. Прислушалась. Верно, она не ошиблась. Разговор долетал сквозь центральный пост управления, но ни одного слова нельзя было разобрать. Кто говорит? Люда повернулась на бок, подняла голову и напрягла слух. Разговор утих. Затем снова донеслись какие-то слова… Девушка ничего не понимала. Она встала, подошла к двери, приоткрыла ее и услышала голос раненого пирата. Он разговаривал сам с собой. Нет, он кого-то спрашивал и потом сам отвечал. Она не все разбирала — пират говорил на родном языке, — но то, что услышала, удивило ее:

— Гелий, гелий, здесь полно гелия… я… я задыхаюсь!.. Господин начальник, я выполню ваше поручение… выполню… Он нам нужен, я понимаю вас… Что вы говорите? Да, слушаю. Я всегда сумею выполнить… Я… я. Анч? Я сделаю лучше него… Она… формула профессора Ананьева… Да-да…

Голос Антона перешел в шепот, девушка едва слышала его. Казалось, он говорил кому-то на ухо большую тайну.

— Она знает… знает… Я заставлю ее рассказать. О, я умею держаться… Ха-ха-ха!..

Смех его был страшен. Услышав этот смех, Люда поняла, что Антон сошел с ума. Ее охватил ужас. Общество сумасшедшего в этих темных застенках!

Он продолжал что-то шептать. В этом шепоте девушка разобрала свое имя. Шепот сменился злобным, нервным смехом. Снова он говорил о формуле профессора Ананьева, уверял кого-то, что дочь должна знать эту формулу, открытую отцом. Он заставит ее рассказать все. Он хвалился своими исключительными способностями, уменьем допрашивать, выведывать все тайны и снова смеялся. Наконец Антон утих. Несколько минут из его каюты не доносилось ни малейшего звука. Люда стояла в дверях своей комнаты. Но вот послышался шорох, как будто где-то поблизости крадучись пробиралась крыса.

В темноте с необычайной осторожностью выбирался из своей каюты сумасшедший, охваченный желанием заставить дочь профессора Ананьева раскрыть секреты отца.

Люда быстро отступила в свою каюту и захлопнула двери. Только она задвинула засов, как Антон из всей силы налег на двери. Послышался стук, а потом стон. Сумасшедший упал в центральном посту управления перед дверью командирской каюты.

Люда села на стул, откинулась на спинку и с ужасом обдумывала свое положение. Стрелки, которые она потрогала немного позднее, показывали, что ночь уже прошла — был десятый час утра.

Люда прошла к кровати и в отчаянии упала на нее.

Она окончательно теряла надежду.

Глава VII. ВОДОЛАЗ ИДЕТ НА ГЛУБИНУ.

На место, где произошла авария подводной лодки, «Буревестник» пришел ночью. С Лебединого острова захватили баллоны с гелием и часть баллонов с уже приготовленной газовой смесью для водолазов. На корабль приехали профессор Ананьев и два молодых химика, которые готовили эту смесь на борту эсминца.

Собственно, пришли не на самое место аварии, а в тот район, где на дне моря лежала пиратская лодка. Штурман эсминца сумел привести туда корабль, но предупредил, что точность все же приблизительная и возможная ошибка равна полумиле в радиусе. То есть подводную лодку следовало бы искать где-то здесь, на площади примерно в два с половиной миллиона квадратных метров. Надо было дождаться рассвета, чтобы при дневном свете обнаружить нефтяные пятна на воде. И уже по ним точнее определить местонахождение лодки.

Пока водолазы отсыпались перед спуском, обслуживающий персонал готовил костюмы, спускал водолазный баркас, проверял каждую мелочь. Химики под руководством профессора готовили по рецепту инженера-эпроновца смесь кислорода с гелием и сами испытывали ее. Гелий — идеальный газ для замены азота в воздухе, если речь идет о дыхании. Будучи совершенно инертным, он не создает никакой угрозы организму; к тому же его атомный вес в три с половиной раза меньше атомного веса азота, и эта особенность позволяет водолазам использовать его при спусках на большие глубины. В таких случаях к гелию подмешивают кислород, но в меньшем количестве, чем его содержится в обычном воздухе. Дело в том, что, дыша, человек перерабатывает не весь кислород, который попадает в его легкие, а частично выдыхает его вместе с азотом и углекислотой. Многочисленные исследования дыхания водолазов показали, что под большим внешним давлением человек, дыша гелиевым воздухом с меньшим количеством кислорода, чувствует себя значительно лучше, чем когда он дышит обычным воздухом. К тому же он может пробыть на больших глубинах больше и не так легко поддается кессонной болезни.

Между тем инженер-эпроновец вместе с механиками и машинистами «Буревестника» приспособляли воздухонагнетательные помпы для работы с гелиевым воздухом. В этих подготовительных работах прошел конец ночи.

На рассвете вдали показались огоньки парохода. Это шел «Пенай» с добавочной партией эпроновцев, кессонной камерой и различным водолазным оборудованием.

«Пенай» остановился вблизи эсминца, и немедленно шлюпка с краснофлотцами протянула от корабля к пароходу телефонный провод. Трофимов и инженер-эпроновец вызвали к телефону капитана парохода. Последний, давая сведения о привезенном оборудовании, сообщил о наличии металлоискателя — прибора для розыска затонувших кораблей. Действие прибора основано на магнитных свойствах металла. За кораблем-разведчиком тянется на буксире магнит. Когда магнит нащупает на дне железную массу, включается звонок.

Решили, не ожидая утра, приступить к обследованию морского дна. «Пенай» немедленно выпустил на буксирном тросе металлоискатель и стал бороздить воду в различных направлениях вокруг миноносца.

Одновременно с началом розысков инженер-эпроновец послал радиограмму на ближайшую эпроновскую базу с просьбой выслать ему подводный танк, с помощью которого он надеялся ускорить подъем лодки.

На рассвете задребезжал звонок металлоискателя. Пароход проходил над какой-то массой железа. Никто не мог с уверенностью сказать, была ли это подводная лодка. Это мог быть обычный железный хлам, старый якорь, потерянный каким-нибудь пароходом, наконец пароход, затонувший в том месте, может быть, десятки лет назад.

Всходило солнце, когда установили, что следов нефти на море почти не осталось. Отдельные пятна находились одно от другого на значительном расстоянии. Если бы не металлоискатель, пришлось бы затратить очень много времени на розыски лодки. Впрочем, не будучи уверен, что лодка лежит именно там, где показывал чувствительный прибор, «Пенай», оставив на этом месте водолазный баркас, двинулся дальше. Вскоре была обследована вся площадь, указанная штурманом «Буревестника». И еще в двух местах дребезжал колокольчик металлоискателя, извещая о наличии на дне каких-то железных частей.

Решили спускать на разведку сразу трех водолазов. Для этого воспользовались двумя баркасами, а третий заменял сам «Пенай». На палубе парохода оборудовали водолазную станцию, поставили помпы, провели телефон, протянули трос от лебедки и сбросили конец за борт. На этом тросе должны были спускать водолазов.

Первыми разведчиками вызвались быть все водолазы, но инженер выбрал только двоих: Вариводу и широкогрудого эпроновца Козлюка, третьим он назначил себя, чтобы проверить безопасность рискованного спуска на глубину. Но начальник экспедиции Трофимов изменил планы инженера.

— Молодой человек, — сказал капитан-лейтенант инженеру, — я верю, что вы храбры, и одобряю ваше желание показать пример рядовым водолазам, но… мне нужен человек, который руководил бы всеми тремя водолазами с палубы «Буревестника», и поэтому я вас не пущу. Сейчас наши связисты наладят телефонную связь с «Пенаем» и обоими баркасами. Ваше место — на телефонной станции.

В семь часов утра на баркасе N 1 уже были проверены помпы, установлены баллоны воздуха с гелием, проверена работа телефонов, обеспечивающих связь баркаса с водолазами и с центральным пунктом на «Буревестнике». Водолаз Варивода пожимает руки товарищам и становится на ступеньки узенького трапа, готовый погрузиться в воду.

С «Буревестника» слышится голос инженера, который в последний раз спрашивает, все ли в порядке, и рапортует начальнику экспедиции.

— Спускайте водолаза, — приказывает капитан-лейтенант Трофимов.

Варивода делает несколько шагов по ступенькам вниз, и большая медная голова исчезает под водой. На поверхности бурлят и лопаются многочисленные пузырьки гелиевого воздуха.

Вахтенный докладывает капитан-лейтенанту, что на расстоянии двух миль от эсминца замечено рыбачье судно, которое держит курс на место водолазных работ.

— Что за судно? — спрашивает командир.

— «Колумб», — отвечает вахтенный.

Глава VIII. СТУК.

Придерживаясь рукой за трап, Варивода медленно сходил вниз. Вода покрыла шлем, и водолаз, дежуривший на сигнале, подтянул Вариводу к борту, чтобы проверить исправность одежды под водой. Установив, что воздух нигде не просачивается, сигнальщик стал опускать в воду канат.

Опытного водолаза опускают быстро, приблизительно на четырнадцать метров в минуту. Через каждый метр телефонист сообщает ему глубину:

— Двенадцать.

— Двадцать шесть.

— Тридцать девять.

— Пятьдесят три.

В это время качальщики на помпе непрерывно ускоряли работу, чтобы увеличить количество воздуха, посылаемое водолазу. Это самая тяжелая и ответственная работа — накачивать воздух водолазу на большую глубину. На этот раз дело усложнялось еще и тем, что качали не обычный воздух, а смесь гелия с кислородом из специальных баллонов.

Водолаз чувствовал себя неплохо и дышал свободно. С шестидесятиметровой глубины спускать стали медленнее — боялись, чтобы водолаз не ударился о грунт. На этой глубине было очень темно. Варивода вытянул руку и едва разглядел пальцы. Пошарив рукой по свинцовому грузу на груди, он нашел электрический фонарь, прожектор и водолазный нож.

Еще несколько секунд, и ноги его коснулись грунта. Водолаз сориентировался, где север, где юг, прислушался, как работает воздушный рожок, сквозь который воздух попадал в шлем, дернул сигнальный трос, что означало: «Я на грунте». То же самое сказал по телефону и стал оглядываться. Ничего не было видно. Пришлось зажечь фонарь и пробивать маленьким прожектором толщу воды метра на два. После этого пошел вперед, двигаясь правым боком, наклонив корпус и отталкиваясь левой рукой. Таким способом он уменьшал напор воды.

В луч аккумуляторного фонаря попала какая-то рыбка и тотчас же исчезла. Под ногами чувствовался песчаный грунт, кое-где покрытый кустиками водорослей.

Водолаз продвигался медленно, как можно внимательнее осматриваясь вокруг.

На протяжении нескольких минут, считая шаги, он двигался в одном направлении, потом отошел в другую сторону, стараясь замкнуть кольцо или четырехугольник. Ходить было трудно — ощущалось давление огромной массы воды, но, в общем, казалось, что он находится не глубже чем на сорока — сорока пяти метрах. Работу облегчал гелиевый воздух.

Время от времени Варивода сообщал по телефону результаты осмотра. Иногда телефонист соединял его с инженером на «Буревестнике», и тот давал указания, куда идти и где искать.

Минут десять такого блуждания — и Варивода уперся во что-то плечом. Казалось, он неожиданно наткнулся на скалу. Посветив фонарем, он увидел борт корабля и сообщил об этом по телефону. Надо было немедленно обойти корабль и определить, действительно ли это подводная лодка.

Осматривая борт, водолаз заметил, что он не затянут илом. Корабль лежал на дне так, как будто он только что затонул. «Свежак», — подумал Варивода, продолжая свой осмотр. Наконец, обойдя половину судна, осмотрел рули и убедился, что это подводная лодка.

— Нашел, — сообщил он.

В ту же минуту инженер отменил приказ о спуске еще двух водолазов, которые готовились идти на дно в других местах. Варивода предложил простукать стены подводной лодки, чтобы узнать, жив ли еще кто-нибудь из ее команды.

Водолаз попросил, чтобы его немного подняли, и, учитывая уровень различных помещений судна, стал постукивать молотком по стенам. Постучал, прислушался, но никто ему не ответил. «Могила», — подумал водолаз, припадая шлемом к стене лодки. Медленно выбрался он на палубу. Там были видны следы действия глубинных бомб. Очевидно, ни одна из них не попала прямо в подводный корабль. Но, разорвавшись вблизи, бомбы погнули его и сделали несколько небольших пробоин. Там, где части лодки были не сварены, а заклепаны, заклепки вылетели от сотрясения в момент разрыва бомб. Варивода осмотрел боевую рубку, убедился, что она затоплена, но не заметил повреждений от взрыва. Пройдя по палубе, он увидел скрытые пушки и пулеметы. Потом перебрался на нос и, спустившись до уровня торпедных аппаратов, снова постучал молотком. Долго прислушивался, припадая к борту. Но ответа не услышал.

— Никто не отвечает, — протелефонировал он наверх.

Но инженер настойчиво требовал продолжать выстукиванье.

Варивода старательно выполнял приказание. Он облазил уже всю лодку, один раз даже запутался шланг, но он спокойно распутал его и пополз дальше по палубе лодки и по ее бортам, постукивая молотком и прислушиваясь. Никто не отзывался.

На вопросы сверху водолаз отвечал неохотно и сам почти ничего не говорил. Длительное пребывание на глубине уже давало себя знать. Правда, Варивода не собирался еще проситься наверх, но рассуждал, что если в лодке не осталось живых людей, то нечего разворачивать сверхударные темпы, рискуя здоровьем, а может быть, и жизнью, чтобы так спешно поднимать потопленную лодку с этой глубины на поверхность. Пусть полежит еще год — другой, а тогда уж Эпрон, проведя необходимую подготовку, легко сумеет поднять судно, начав работы весною или в начале лета.

Снова и снова обходил Варивода лодку, стуча и прислушиваясь. Нет, эта стальная коробка была молчалива, как могила, никого живого в ней не осталось. Водолаз стоял перед затопленной боевой рубкой, собираясь уже подать сигнал, чтобы его подняли вверх, когда ему показалось, что где-то раздалось вялое постукиванье в стальную стенку лодки. Он не поверил себе, но прислушался. Лег на палубу и приложил к ней шлем. Из лодки ясно доносилось постукиванье. Там были еще живые люди. Варивода понял, что тот, кто стучал, вероятно уже теряет силы и только настойчивость водолаза заставила умирающего наконец преодолеть апатию.

— Слышу стук изнутри лодки, — немедленно передал он наверх.

— Спросите — кто, — послышался приказ по телефону.

Водолаз выстукал азбукой Морзе вопрос, в ответ получил несколько слов, из которых разобрал только одно: «скорее». Вероятно, тот, кто стучал, обессилел настолько, что не мог уже отвечать.

— Ответа разобрать не могу, — сказал Варивода. — Понял только одно слово: «скорее».

— Готовьтесь к подъему, сейчас поднимем вас на поверхность и спустим двух других, — передал ему связист слова инженера.

— Товарищ командир, — ответил Варивода, — разрешите мне остаться здесь, помочь товарищам.

Минуту длилось молчание. Наверху советовались.

— Старшина Варивода, готовьтесь к подъему наверх, — прозвучал голос капитан-лейтенанта Трофимова.

Глава IX. ДЕКОМПРЕССАЦИОННАЯ КАМЕРА.

Могла ли команда «Колумба» остаться равнодушной, узнав, куда ушли «Буревестник» и «Пенай»! Как только уполномоченный Рыбтреста утвердил Марка исполняющим обязанности шкипера шхуны, а Зорю — временным юнгой, новый шкипер попросил разрешения заменить очередной рейс рейсом на место спасательных работ. Конечно, им, участникам событий, разрешили это.

Утром «Колумб» уже стоял в двухстах метрах от «Буревестника», и Марко на каюке перебрался на эсминец. Назад он вернулся с двумя краснофлотцами, разматывая за собой изолированный провод и везя телефонный аппарат с репродуктором. Комиссар эсминца послал этот подарок рыбакам, чтобы извещать их о ходе розысков и спасательных работ. Теперь эсминец стал настоящей телефонной станцией. Одновременно «Колумб» получил разрешение держать на корабле своего представителя, который должен был информировать товарищей обо всех новостях.

Чтобы никому не было обидно, колумбовцы дежурили на палубе эсминца по очереди. Распределили между собою трехчасовые дежурства, и Левко первый выехал на «информаторскую вахту».

На «Буревестнике», да и на «Пенае» немало волновались, пока Варивода обследовал свою находку. Наконец, когда он сообщил, что услышал долгожданный ответ, волнение возросло. Спокойны были только начальник экспедиции, инженер Эпрона, сигнальщик и дежурный старшина, целиком поглощенные наблюдениями за Вариводой.

Когда убедились, что в лодке есть живые люди, инженер попросил начальника экспедиции выслушать его план.

— Какими бы мы темпами ни работали, — сказал инженер, — даже при наличии подводного танка, который вот-вот должен прибыть, нам понадобится три — четыре дня на подъем подводной лодки. Из сообщения Вариводы я делаю вывод, что те, кто еще жив, не смогут продержаться столько времени. Задача спасения живых людей требует сократить время работы до одного часа. Вот план этой операции, который, мне кажется, позволяют осуществить тихая погода, технические возможности и, главное, энтузиазм наших людей. В нашем распоряжении на «Пенае» есть декомпрессационная камера, которая служит для лечения водолазов, заболевших кессонной болезнью. В этой камере могут поместиться три, даже четыре человека. Когда водолаз после подъема из воды чувствует приступы кессонной болезни, его помещают в эту камеру вместе с врачом. Туда накачивают воздух под давлением, равным давлению на той глубине, откуда подняли водолаза. Потом, медленно выпуская воздух, уменьшают это давление до нормального. Таким образом водолаз медленно избавляется от растворенного в крови азота. Камера закрывается герметически, может выдержать большое давление, оборудована телефоном, освещена и способна принимать и отдавать воздух. Я предлагаю погрузить эту камеру под воду с помощью затопленных понтонов, посадить туда врача и водолаза-электросварщика. Под водой водолазы направят камеру к подводной лодке и сварят ее с лодкой. Водолаз в камере электропилой пропилит отверстие в лодку и тем самым впустит туда свежий воздух. Только таким путем можно спасти людей, если они смогут прожить еще несколько часов.

Командир помолчал, потом сказал:

— Согласен. Действуйте быстрее.

Трофимов понимал рискованность плана, предложенного инженером. Неудачная приварка камеры к лодке, разрыв трубопровода, обрыв какого-нибудь понтона и вылет камеры из глубины на поверхность — все это могло погубить и спасаемых и спасителей. Но это был единственный способ спасти людей с подводной лодки.

В продолжение двух часов камеру готовили к спуску. Военный врач с эсминца подбирал медикаменты и необходимый инструмент. Командование еще не решило, кто из водолазов опустится в декомпрессационной камере. Лучшей кандидатуры, чем Варивода, не было, но водолаз в это время находился на глубине десяти метров и раньше чем через полтора часа не мог выйти на поверхность. Кроме того, после глубоководного спуска ему надо было долгое время отдыхать. Перебирая другие кандидатуры, командир решил посоветоваться со своим водолазным старшиной. Капитан-лейтенант начал беседовать по телефону с Вариводой. Узнав, для чего нужен водолаз, тот решительно настаивал, чтобы в камере спустили его.

— Я совсем не так устал, как вы думаете, товарищ командир, — говорил Варивода. — Гелиевый воздух — чудесная вещь. Мне кажется, что я спускался не глубже сорока метров.

— Но вас еще надо поднимать полтора часа.

— Прикажите поднять сразу, запакуйте в камеру, а там легко нагнать две атмосферы, и я снова попаду на «глубину» в десять метров.

После короткого совещания с инженером и врачом командир согласился на предложение Вариводы.

Тем временем на дне уже работали два водолаза, готовя место для приварки камеры к лодке.

Из воды выглядывали предназначенные для затопления понтоны. На палубе «Пеная» стояла готовая к спуску камера.

— Подвести водолаза к пароходу и поднять! — приказал Трофимов инженеру.

Через минуту медный шлем показался на поверхности, в продолжение следующей минуты с водолаза сорвали шлем и скафандр и бросили его, почти потерявшего сознание, в декомпрессационную камеру. Люк за ним захлопнулся, и он услышал звук завинчивания: камеру герметически закупоривали. Варивода сел на дно камеры, озираясь вокруг. Однажды, еще учась в водолазном техникуме, он вылетел с глубины тридцати пяти метров и просидел часа два в подобной камере.

Над водолазом склонился врач и нащупал пульс. «Начинается!» — подумал, улыбаясь, Варивода, сразу же подставляя своему спутнику грудь для выслушивания сердца и легких. Он не ошибся. Доктор внимательно выслушал его и успокоился, только когда манометр в камере показал давление в две с половиной атмосферы. Тогда врач протелефонировал, чтобы уменьшили скорость накачивания воздуха, и стал медленно выпускать тот воздух, что был в камере.

Наполненные водой понтоны потянули декомпрессационную камеру на дно. Спуск длился минут двадцать — двадцать пять. Это был чрезвычайно ответственный момент. Надо было спустить камеру точно по указаниям водолазов, находившихся на грунте. Ни Варивода, ни врач не принимали в этом участия. Они оставались пассажирами, ожидая прибытия на «станцию восемьдесят пять метров», как шутя назвал водолаз цель их пути.

Наконец обитатели камеры ощутили легкое сотрясение и услышали стук.

— На грунте, — сказал, прислушиваясь, Варивода, и не ошибся: об этом же их известили по телефону с «Буревестника».

Старшина попросил телефониста соединить его с водолазами, которые должны были приваривать камеру к лодке. Расспросил, где именно остановилась камера, с каким местом лодки она соединится, и дал несколько советов. Ему обещали, что через две — три минуты он услышит работу электросварочного аппарата.

— С лодки отвечают? — спросил Варивода.

— Уже час, как не отвечают.

— Тогда, ребята, живей за работу! — крикнул старшина в трубку.

В ту же минуту «пассажиры» камеры услышали жужжанье за стеной. На глубине восьмидесяти метров началась электросварка.

Запертые в камере готовились к своей работе. Приблизительно за час должно было смениться три очереди водолазов-электросварщиков. Это было время гнетущего ожидания. Все же Варивода за этот час отдохнул, а врач уменьшил давление до нормального, привычного для человеческого организма.

Наконец сверху послышался приказ включить электросверло. Сперва надо было пробуравить стенку камеры и палубу подводной лодки, чтобы пустить туда воздух, и проверить, нет ли там воды. Если бы в скважину ударила струя воды, Варивода легко сумел бы заварить маленькое отверстие. Произведя соответствующий расчет, установили, что люди должны находиться в центральном посту управления. Туда было труднее всего добраться. Впрочем, благодаря указаниям, полученным от Марка, и различным вычислениям инженер нашел место на поверхности лодки, через которое можно было проникнуть в одну из кают, смежных с центральным постом. Если бы боевая рубка не была затоплена, это сделали бы очень легко, пройдя через нее, но теперь этого нельзя было сделать.

Пилу надо было использовать во вторую очередь — для прорезывания отверстия такого размера, чтобы в него мог пройти человек.

Стенку камеры просверлили очень легко. Но не так легко было с лодкой. Крепкая сталь просверливалась медленно. Сверло быстро нагревалось, и приходилось прекращать работу, чтобы оно остыло. Варивода для удобства выпилил в оболочке камеры отверстие в половину квадратного метра. Теперь на случай отрыва камеры от лодки водолаз и врач надели рейдовые маски, хотя вряд ли они спасли бы людей при подобной аварии.

Только после двухчасовой работы Варивода почувствовал, что сверло прошло сквозь броню лодки. «Если там воздух, все хорошо, а если вода?» Водолаз попросил спутника приготовиться закрыть струю, которая ударит, если они попали на воду. Потом он медленно вытащил сверло, и из скважины действительно ударила струя, но не воды, а воздуха. Это был тяжелый воздух. Доктор закричал в телефон, чтобы усилили вентиляцию. Стрелка манометра сразу запрыгала: очевидно, из лодки выходил сжатый воздух. Кроме того, свежий воздух с поверхности тоже увеличивал давление. Для действенной очистки приходилось то накачивать воздух в трубопровод, то выкачивать его наверх по тому же трубопроводу. Такая операция присутствующим в камере была мало приятна. Минут через пятнадцать атмосфера несколько очистилась и давление сравнительно уравновесилось.

Прошло еще два с половиной часа, пока водолаз наконец прорезал в лодке отверстие более чем в половину квадратного метра. На поверхности моря наступала ночь, когда Варивода известил, что переходит в подводную лодку.

Освещая себе путь электрическим фонарем, он пролез туловищем вниз, затем спустился на руках и стал на палубе какого-то помещения подводной лодки. Это был отсек, отделенный от других помещений задраенными люками. Кто знает, можно ли выдраивать хоть один из них! Если за люком вода, то она сразу зальет и это помещение и декомпрессационную камеру. Водолаз стал прислушиваться. Ему показалось, будто под ним раздался какой-то шорох. Он лег и приложил ухо к палубе. Шорох продолжался. Он постучал, но ответа не получил. Наоборот, шорох совсем затих. «Может быть, крыса», — подумал водолаз. Во всяком случае, этот шорох позволял с большей уверенностью открыть люк, соединяющий с нижним помещением. Только он был открыт, Варивода снова попал под струю тяжелого воздуха. «Людям нужен свежий воздух», — подумал водолаз и крикнул доктору: сообщить наверх, чтобы снова начали воздухоочистительные операции. Врач поддерживал связь с поверхностью. Варивода уже смело опустил ноги в люк и, держа фонарь над головой, стал спускаться. Помещение было невысокое — он сразу же достал ногами до палубы — и, оставив фонарь наверху, очутился в темноте, под освещенным люком. В этот момент рядом раздался смешок, заледенивший кровь в жилах. Рядом кто-то тихо, зловеще хихикал сквозь зубы. Это был смех безумного.

Варивода схватил фонарь, выставил его перед собой и осветил маленькую каюту. На расстоянии шага от себя он увидел человека. Он полулежал на столе, смотрел перед собою страшными, ничего не понимающими глазами и сжимал в руке нож.

— Формула профессора Ананьева… — проскрипел сумасшедший, и глаза его страшно засверкали.

Глава X. ВЗЛЕТ НА ПОВЕРХНОСТЬ.

Теплая южная ночь сошла на море, мерцали звезды, смотрел с неба полумесяц, освещая флотилию маленьких судов: эсминец, пароход, шхуну и два баркаса. Между ними иногда проплывали шлюпки или байдарки. Тихо плескалась маленькая волна. Над морем царила тишина. Третья смена водолазов вернулась с глубины и отдыхала на водолазных баркасах. Никто еще не спал и не собирался ложиться. Свободные от вахты краснофлотцы с «Буревестника» и моряки с «Пеная» стояли на палубах своих судов. На первом из них — комиссар, на втором — помполит каждые пятнадцать — двадцать минут, а иногда и чаще сообщали о новостях, приходивших из глубины восьмидесяти пяти метров.

На баркасах, одетые в скафандры и шлемы, склонились над трапами дежурные водолазы, готовые по первому приказу командиров опуститься на морское дно.

Тихо, почти шепотом, передавал Марко по телефону на шхуну известия из глубины моря. На «Колумбе» двое рыбаков и Зоря не отходили от репродуктора.

После сообщения доктора о том, что Варивода открыл люк внутри лодки, усиленно заработали помпы, нагнетая в камеру воздух и выкачивая его обратно. Врач молчал: в телефонной трубке не раздавалось ни одного звука.

— Водолаз лезет через люк в соседнее помещение, — сообщил врач.

Снова молчание.

— Алло! Прекратите подачу воздуха. В помещении, где исчез водолаз, слышу шум.

После этого молчание длилось почти минуту, хотя дежурный телефонист трижды запрашивал о самочувствии. Только на четвертый вопрос врач ответил:

— Водолаз нашел сумасшедшего.

Командир и комиссар не сказали ничего людям, стоявшим вокруг них.

— Какие принимаете меры? — спросил командир.

— Он его оглушил.

— Кто кого?

— Варивода — сумасшедшего. Я оставляю телефон и спускаюсь осмотреть больного. Здесь не хватает телефонного шнура, и мы на некоторое время прекращаем связь. Продолжайте вентилировать камеру.

После этого наступило молчание. Врач, очевидно, спустился в лодку, оставив телефонную трубку.

— Что? — спросил комиссар командира, чтобы передать командам судов новости.

— Оба вошли внутрь лодки.

Комиссар передал на суда последние новости. Сотни людей сдерживали дыхание, ожидая известий из глубины. Прошла минута, другая, третья… прошло пять минут. Комиссар ни о чем не сообщал. Трое людей, связанных по телефону с декомпрессационной камерой, ничего не слышали. Казалось, там произошло какое-то несчастье. Но если бы вода прорвалась в камеру, был бы слышен шум. Может быть, в лодке слишком сжатый воздух и врач с водолазом в обмороке? Инженер приказал усилить вентиляцию камеры откачиванием воздуха.

— Алло!

— Кто? — сразу спросили трое слушателей.

— Варивода. В центральном посту управления нашел трупы. Дверь в командирскую каюту заперта изнутри. Переношу электросверло в лодку. Через пять минут дайте ток. Попробую пробить отверстие и выяснить, вода там или воздух.

— Скажите — быть осторожным, — приказал командир телефонисту.

— Есть быть осторожным!

Прошло еще полчаса. Месяц заходил. Трофимов до сих пор не давал краснофлотцам приказа спать. Он понимал — они все равно не заснут.

— Водолаз просверлил дверь командирской каюты, — послышался голос врача. — Оттуда выходит воздух.

— Как ваш… — Командир не договорил. Он чуть не сказал «сумасшедший», но опомнился и промолчал.

— Пришел в себя. На всякий случай связали ему руки. Я нашел у него страшные ранения руки — предплечья и ноги — от бедра до колена.

— Что делает Варивода?

— Пропиливает дверь в капитанскую каюту.

— Передайте, — обратился командир к комиссару, — что нашли одного пирата живым. Он пришел в себя.

— А девушка? — шепотом спросил комиссар.

Командир молчал. Сообщение о живом пирате было принято с интересом, но все думали о той, что писала записку, вложенную в аварийный буй.

Снова стало тихо. Прошел час. Трое людей, слушавших декомпрессационную камеру, ничего не говорили. Но через час командир распорядился спускать четырех водолазов с электросварочными приборами. Они получили приказ разрезать броню вокруг лодки, сделанную перед тем электросваркой, так, чтобы не зацепить стенок камеры и разъединить лодку и камеру после того, как Варивода изнутри заварит сделанный им разрез.

— Вахтенный, — сказал командир, — распорядитесь — бойцам спать. Поднимать камеру начнем не раньше чем через два часа.

Потом капитан-лейтенант передал трубку своему помощнику, взял за руку комиссара, и они подошли к профессору Ананьеву, который сидел на кнехте, возле пушки.

— Андрей Гордеевич, зайдемте ко мне в каюту, — попросил профессора командир.

А комиссар почувствовал в его голосе такую нежность, какой еще никогда не замечал у Трофимова.

Профессор встал. Чувствуя, что за этим приглашением кроется что-то важное, он шел, стараясь шагать твердо и не горбиться. Но колени его подгибались, а ноги почему-то дрожали. Комиссар взял его под руку и повел, поддерживая нежно и бережно.

Они вошли в маленькую каюту. Командир, как всегда, снял фуражку и положил ее на стол. Комиссар усадил Ананьева в кресло. В иллюминаторе каюты шелестел вентилятор. Командир выключил вентилятор, как будто тот мешал ему, и обернулся к профессору:

— Андрей Гордеевич, будьте мужественны, выслушайте меня. — Что-то сжало ему горло, он глотнул слюну. — Сейчас на поверхность поднимут декомпрессационную камеру. Там Люда… Она в тяжелом состоянии.

Профессор Ананьев не пошевельнулся, только глаза его расширились. Он смотрел на капитан-лейтенанта, точно что-то отгадывая.

— Она?.. — спросил он тихо.

— В очень тяжелом состоянии, — ответил комиссар и нахмурился.

Дверь каюты открылась. Помощник командира вошел без предупреждения.

— Простите, — сказал он, и все подняли на него глаза. — Простите, неприятность: оборвался телефонный провод связи с декомпрессационной камерой. Водолазы сообщают, что камеру очень сильно рвет вверх. Она почти выносит понтон на поверхность.

Командир и комиссар выбежали на верхнюю палубу и прошли мимо Марка.

Месяц заходил за горизонт. Приближалось утро, когда водолазы сообщили, что камера стоит на глубине только десяти метров. В этот же момент оборвался трос, соединявший камеру с понтоном. На поверхности заклокотала вода, камера выскочила из моря, подпрыгнув над водой. Падая, она еще раз на секунду погрузилась и всплыла возле «Пеная». Марко бросил телефонную трубку, прыгнул за борт и поплыл туда, где стояли шлюпки с «Пеная» и камера. Там моряки большими тяжелыми ключами отвинчивали дверцу. Марко подплыл, когда дверцу уже сняли, и под светом фонарей вскочил в камеру. Впереди всех склонился, держась за голову, врач, рядом с ним сидел сумасшедший, за ними на коленях стоял Варивода и потирал лоб. А посредине камеры лежала неподвижная Люда.

ЭПИЛОГ.

Началась весна. В проливе между островом и материком не осталось уже ни одной льдины. Луга покрывались молодой зеленой травой, распускались первые цветы. Днем и ночью над островом пролетали стаи птиц, возвращаясь с юга. В море вышли рыбачьи шаланды.

В Соколиную бухту все чаще приходили пароходы и выгружали строительные материалы. Рядом с домом рыбного инспектора строили временную пристань. Начинались работы по прокладке узкоколейки к Торианитовому холму, а вокруг него кипела работа.

В один из этих дней напротив маяка, ловко проскользнув между мелями, бросила якорь шхуна «Колумб». Со шхуны спустился каючок и быстро приблизился к берегу. Привязав лодку к забитой в песок палке, на берег сошел шкипер Стах Очерет. Первым его встретил маленький Грицко. Потом из дома вышел отец мальчика, а за ним показались мать и дед Махтей.

Стах поздоровался. Его радостно приглашали в дом.

— Письмо вам привез, — сказал шкипер. — Левко был на слете лучших мотористов рыбачьих шхун нашего моря. Видел Марка. Вот! — Шкипер вытащил из кармана письмо.

Отец разорвал конверт и начал громко читать:

— «Мои дорогие! Парусник «Отвага» выходит в учебное плавание вокруг света. Команду составляют курсанты старших курсов. Я досрочно сдал испытания на «отлично». Меня переводят на второй курс и берут в дальнее плавание. Мы пройдем через три океана и много морей, посетим Огненную Землю, Австралию, Индию. Южную Африку и другие страны, где когда-то побывал дед Махтей. Покажем красный флаг там, куда еще никогда не заходил ни один советский пароход. Во время нашего плавания будем продолжать учиться — с нами едут преподаватели. Когда вернемся, сдадим испытания уже за последний курс техникума. Обещаю писать вам из каждого порта, куда будем заходить, и советую Грицко собирать коллекцию марок и конвертов. Я уж для него постараюсь.

Хочу еще поделиться последними новостями: Люду и Зорю приняли в комсомол. Люду вызывали на очную ставку с Анчем и его помощником. Оба во всем сознались. Люда уже совсем выздоровела и теперь нагоняет пропущенное. Зоря поступила на рабфак при нашем техникуме и мечтает стать командиром подводной лодки.

Жду ваших писем и поручений деда — каким пальмам, рифам и атоллам передать привет. Ваш Марко».

Наступал вечер. Пахло весною и морем. Высоко в небе с юга летела большая стая птиц. Это возвращались из Африки на родину лебеди.

Над островом взошла луна и озарила камыши, кусты, Торианитовый холм. Маяк освещал ночной путь перелетным птицам, которые, пересекая море, спешили к острову отдохнуть после далекого путешествия.

Дмитро Завирюха вошел в аппаратную маяка на вахту. В маленьком домике уже все легли спать. У маяка и на дворе царила тишина, и только едва слышный прибой нарушал ее, как бы убаюкивая равномерным плеском обитателей домика.

Ночью старый Махтей проснулся. Месяц заглядывал в окно и, освещая комнату, расстилал на полу тени от стола и стульев. На кровати сидел Грицко. Он тоже не спал и задумчиво смотрел в окно, освещенное сиянием луны.

— Грицко, ты чего не спишь? — спросил старик.

— Я, дедушка, думаю.

— Что ж ты думаешь?

— Кем мне быть, когда вырасту?

— А кем же ты хочешь быть?

— Шкипером, или адмиралом, или таким смелым, как Находка.

— Спи, Грицко. Пока вырастешь, успеешь придумать.

— Буду я, дедушка, командиром боевого корабля, как капитан-лейтенант.

Дед положил голову внука на подушку, прикрыл его одеялом, и прошептал:

— Спи, командир!

Месяц медленно отступал от окна. Тьма в комнате сгущалась.

Шли часы. Месяц спрятался за островом, море погрузилось во мглу, светили звезды, и маяк, то зажигаясь, то погасая, посылал вдаль свои лучи: две длинные и три короткие вспышки с равными интервалами.

1939.

ОБЪЯСНЕНИЕ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ.

Б а к е н, или б а к а н, — плавучий знак для указания опасных мест: мелей, рифов и т. д.

Б а т и с ф е р а — глубоководная стальная камера.

Б и з а н ь — самая задняя мачта, иначе — бизань-мачта.

Б у й, или б у ё к — деревянный или металлический поплавок, выбрасываемый для указания какого-либо места на поверхности воды.

В а т е р л и н и я — черта вдоль борта корабля, показывающая линию нормальной осадки судна в воде.

Г р о т- м а ч т а — средняя, самая высокая мачта.

Д е й д в у д н ы й в а л — кормовая часть гребного вала судового двигателя.

К а б е л ь т о в — морская мера длины, равная 1/10 морской мили, или 185,2 метра.

К а ю к — тупоносая речная лодка с плоским дном.

К и л ь — продольный брус, служащий основанием нижней части корабельного корпуса.

К л и в е р — косой треугольный парус на носу корабля или шлюпки.

К л и п е р б о т — надувная резиновая лодка.

К н е х т ы — металлические столбы или низкие толстые стойки, прочно вделанные в палубу.

К у р с о г р а ф — прибор, автоматически записывающий на карте путь следования корабля.

Л а г — инструмент, определяющий скорость хода судна.

М и л я (морская) равна 1852 метрам.

П е л е н г о в а н и е — определение местонахождения предмета с помощью направленных световых, звуковых или радиосигналов. Приборы для пеленгования называются п е л е н г а т о р а м и.

П л а н ш и р — брус, проходящий по верхнему краю бортов судна.

П о м п а — насос для выкачивания воды.

С е к с т а н т — угломерный инструмент. Применяется моряками для определения местонахождения судна по положению небесных светил.

Т а л и — система подвижных и неподвижных блоков для подъема или передвижения тяжестей.

Т в и н д е к — междупалубное пространство на судне, имеющем несколько палуб.

Т р а п — лестница на корабле; ш т о р м т р а п — веревочная лестница, которую спускают, когда нельзя воспользоваться трапом.

Ф а л ь ш б о р т — верхняя бортовая доска.

Ф о к- м а ч т а — передняя мачта.

Ф о р ш т е в е н ь — брус, образующий нос корабля.

Ш л ю п б а л к и — изогнутые железные балки по бортам судна для подъема и спуска шлюпок.

Ш л ю п д е к — часть палубы, где подвешены шлюпки.

1.

Объяснение морских терминов см. в конце книги.

2.

Пароход, построенный Фультоном, был спущен на воду в начале XIX века.

3.

Л я д а — подъемно-опускная дверь люка.

4.

В а ш г е р д — аппарат для промывки руд.

5.

Н и з о в о й в е т е р — ветер, дующий с моря на сушу; в е р х о в о й — с суши на море.

6.

«У» — первая буква немецкого слова Unterseebot — подводная лодка.

7.

Н и п п е л ь — металлическая трубка с винтовыми нарезками.

8.

«Н а у т и л у с» — название фантастического подводного корабля из романа Жюль Верна «80 тысяч километров под водой».