Начало странной истории – ученый без друзей.

СМЕРТЬ СТУДЕНТА ВИНТОНА и последовавшее за ним самоубийство профессора Мурты привлекли к университету немало нежелательного внимания. Газеты требовали расследования, и президент Арчер попросил меня подготовить изложение фактов для открытой публикации, потому что я знаю их лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

Благодаря сложившимся обстоятельствам я оказался в самом эпицентре этого скандала. Я рад возможности объяснить произошедшее, поскольку мое собственное имя частенько упомянали на последних полосах в неприятном контексте. Я работал с Муртой в течение нескольких месяцев, возможно, я даже помог ему в разработке замечательных инструментов, которые подтолкнули его к преступлению. Я познакомил его с Винтоном. Я был с ним в ночь его смерти и услышал его признание. И я являюсь единственным свидетелем достоверности его записей со стороны науки. Говорят, что я был его единственным другом.

Последнее не совсем верно. У Мурты не было друзей, он был человеком, который не мог или не хотел вступать в обычные человеческие отношения. Вплоть до последних дней он был самодостаточным – безличным несгибаемым образчиком ученого-сухаря. В первый вечер, когда я встретил его, произошел инцидент, который очень хорошо иллюстрирует, почему он находился за пределами общности факультета.

В клубе нас представил Джедни, начальник отдела Мурты.

– Вот наш новый сотрудник отдела психологии, которым мы очень гордимся, – объявил он, и подмигнув, добавил: – Берегите его, Харви. Он уделает всех нас, старых раздолбаев, если мы не поторопимся. Причем, на нашем же поле.

Он продолжал говорить обычные добрые слова о моей работе с электричеством и о последних исследованиях рентгеновских лучей с кристаллами. Затем он ушел, оставив нас вместе.

Я завел разговор, так как профессор Мурта, казалось, предоставил мне инициативу, и я изучал его. Ему было не по себе.

В его поведении явно не было и оттенка юмора, потому что он не пытался отреагировать на шуки Джедни. Он был среднего роста, с довольно академичным лицом под рыжими волосами, и его речь была лаконичной и формальной. Он одевался так скромно, что это бросалось в глаза. Типичный профессор, как вы можете судить по описанию, – и все же каким-то образом этот человек выделялся среди нас, как копье выделялось бы среди тростей и зонтиков. Это была не уравновешенность или сила, это была некая жестокая концентрация на какой-то скрытой цели. Это было самое заметное в нем.