ЗЕМНАЯ ИМПЕРИЯ.

Ушедшему другу. Помните их — ведь они были, Но не цепляйтесь за воспоминания. Эрнест Хемингуэй У всех свои влеченья и дела. Уильям Шекспир

Часть 1. ТИТАН.

Глава 1. КРИК В НОЧИ.

Дункану Макензи было десять, когда он наткнулся на этот волшебный номер. Наткнулся по чистой случайности: он собирался позвонить бабушке Элен, но его пальцы по небрежности нажали не те клавиши. Дункан сразу понял, что допустил ошибку; у бабушкиного видди[1] всегда была двухсекундная пауза, даже в режиме «Авто/Запись». Однако на этот раз соединение установилось мгновенно. Правда, оно не подтвердилось звуковым сигналом, и никакая картинка на экране не появилась. Экран остался непроницаемо черным — ни единого светлого пятнышка от электромагнитных помех. Дункан подумал, что попал в чисто звуковой канал или в канал с отключенной видеокамерой. Во всяком случае, это был явно не бабушкин номер, и мальчик уже собрался нажать кнопку разъединения.

Потом он услышал звук. Поначалу звук напоминал чье-то дыхание в микрофон на другом конце канала, однако Дункан быстро понял, что это не так. Звук был нерегулярным, имел нечеловеческое происхождение и напоминал тихое шуршание. Он произвольно возникал и также произвольно обрывался.

Неведомый звук все сильнее завораживал Дункана. Он сразу же догадался, что источник звука находится вне пределов его повседневной жизни. Десятилетний мальчишка знал о других мирах и видел их, пусть не воочию, однако этот звук был несопоставим с его прежними впечатлениями. Такое один раз услышишь — и уже никогда не забудешь. Дункан слушал голос ветра, вздыхающего и шепчущего в сотне метров над его головой.

Забыв про бабушку, Дункан включил максимальную громкость. Он лежал на диванчике с закрытыми глазами, пытаясь представить себя в неведомом и враждебном мире, от которого его защищали все устройства и системы безопасности, созданные и усовершенствованные за трехсотлетнюю историю космических технологий. Через несколько лет, пройдя тесты на выживание, он отправится в этот мир и собственными глазами увидит озера, пропасти и низкие оранжевые облака, освещенные скудными лучами далекого солнца Дункан ждал этого дня, но не с волнением, а с холодной уверенностью. Как и все Макензи, он не был эмоциональным. Но сейчас Дункан испытывал нечто вроде тоски. Так среди песков земной пустыни его сверстник, вдруг нашедший морскую раковину, мог бы зачарованно слушать неумолчный шум далекого недосягаемого моря.

В самом звуке не было ничего загадочного, но вот как он попал в канал связи? Звук мог исходить из любой точки на площади в сотню миллионов квадратных километров: с заброшенной стройки или экспериментальной станции. Словом, оттуда, где для каких-то целей подключили и забыли выключить внешний микрофон. И он исправно передает звуки из леденяще-холодного, ядовитого мира, царящего за пределами искусственного города. Конечно, рано или поздно этот микрофон обнаружат и отключат, а значит, нужно поскорее сохранить странные звуки в памяти компьютера. Дункан сомневался, что сумел бы вновь попасть на эту линию, даже если бы запомнил ошибочно набранный номер.

Количество аудио- и видеозаписей, хранящихся в его компьютере под общим заголовком «Разное», было вполне объяснимым, учитывая любознательность десятилетнего хозяина компьютера, и все равно впечатляло. Этот раздел Дункан назвал так вовсе не потому, что не умел сортировать и упорядочивать информацию. Как раз наоборот: он в полной мере унаследовал отличительную черту всех Макензи — стремление к организованности. Просто интересы Дункана были настолько разносторонними, что он не всегда мог подогнать их под ту или иную категорию. Уже не раз и не два он на собственном опыте убеждался: неправильно классифицированная информация может потеряться, причем безвозвратно.

В напряженных раздумьях прошла минута. Пока тянулись секунды, в теплой, уютной комнатке мальчика рыдал и жаловался ветер, дующий над холодным, безжизненным пространством. Затем пальцы Дункана решительно отстучали по клавишам: «Алфавитный указатель* Звуки ветра* Постоянное хранение #».

Едва его палец ударил по клавише «#», запускающей команду «Выполнить», неведомые звуки стали надежно оседать в памяти компьютера. Теперь, если только странный канал не преподнесет каких-нибудь сюрпризов, Дункан в любое время сможет их услышать, набрав словосочетание «Звуки ветра». Даже если он допустил ошибку и поисковое устройство не сможет найти запись, главное — она осталась в постоянном, нестираемом разделе компьютерной памяти. А значит, всегда есть надежда, что он случайно ее обнаружит, как уже не раз бывало с его записями из «Разного».

Дункан решил продлить запись еще на несколько минут, после чего вновь позвонить бабушке. И только он нажал клавишу «Выполнить», ветер, словно нарочно, стал стихать. В комнате сделалось угнетающе тихо, а дальше… Скорее всего, Дункану просто повезло или удача вознаградила его за терпение. Тишина сменилась новым звуком.

Поначалу далекий и слабый, звук этот тем не менее передавал эмоцию громадной силы. Тонкий, пронзительный крик, он с каждой секундой становился все мощнее, однако не приближался. Под конец звук превратился в демонический громоподобный вопль, после чего стих столь же внезапно, как начался. Он звучал не более тридцати секунд. А затем опять завздыхал и запричитал ветер — еще безнадежнее, чем прежде.

Дункан вдоволь насладился ощущением страха от чего-то, что не несло явной угрозы. Затем мальчик сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с чем-то новым или волнующим. Он выстучал номер Карла Хелмера и сказал:

— Послушай-ка вот это.

Карл жил в трех километрах от Дункана, на северной окраине Оазис-Сити. Он молча выслушал странный звук. Как всегда, лицо Карла никак не выдавало его мысли. И как всегда в таких случаях, он сказал:

— Запусти еще раз.

Дункан повторил воспроизведение, уверенный, что загадка вскоре будет разгадана. Карлу было пятнадцать, и он знал все.

Его лучистые синие глаза, такие искренние, но уже полные тайн, глядели прямо на Дункана.

— Неужели ты не узнал? — с подкупающим удивлением спросил Карл.

Дункан мешкал с ответом. У него имелись кое-какие догадки, но, если они окажутся неверными, Карл не преминет посмеяться над ним. Так что лучше держать язык за зубами…

— He-а, — наконец отозвался Дункан. — А ты?

— Тут и узнавать нечего, — усмехнулся Карл.

В его голосе звучало явное превосходство. Пятнадцатилетний эрудит тоже вдоволь насладился произведенным впечатлением, затем почти вплотную наклонился к видеокамере, заняв своим лицом весь экран.

— Это всего-навсего разъяренный гидрозавр.

Цель была достигнута: на мгновение Дункан поверил словам обманщика Карла, однако, быстро спохватившись, захохотал вместе с другом.

— Не ври, Карл! Выходит, ты тоже не знаешь, откуда этот звук?

Королевский гидрозавр (Hydrosaurus Rex) — гигантский, дышащий метаном ящер — был их излюбленной шуткой. Его породило мальчишеское воображение, воодушевленное древней историей Земли и странным миром, существовавшим там в незапамятные времена. В заледенелом мире, который Дункан привык считать своей родиной, единственными живыми существами были люди. Но если дать волю воображению и представить, что гидрозавр действительно существовал, он вполне мог бы издать этот ужасающий боевой клич, напав на какого-нибудь смирного карботерия, барахтающегося в аммиачном озере…

— Знаю я, откуда этот звук, — хитро усмехнулся Карл. — Неужели не догадываешься? Это же плунжерный заправщик цепляет очередную порцию водорода. Можешь позвонить в Службу движения — они тебе скажут, куда он потом двинет.

Карл торжествовал. Конечно, он был прав. Мысль о заправщике тоже приходила Дункану в голову, и все же он надеялся на что-то более романтическое. Пусть не на ящеров, живущих в метановой атмосфере. Но только не заурядный космический корабль. Дункан ощущал себя положенным на обе лопатки и жалел, что опять позволил Карлу разрушить его мечты. Это юный прагматик умел делать мастерски.

Но, как и всякий нормальный десятилетний мальчишка, Дункан не позволял себе распускать нюни. Насмешки Карла не поколебали его восторженного отношения к Вселенной. Хотя жители Земли уже триста лет осваивали Солнечную систему, восхищение космосом ничуть не померкло. Пусть этот звук исходил не от гидрозавра, а от танкера-заправщика, собирающего водород для продажи по всей Солнечной системе, — в нем все равно была неистребимая романтика.

Через несколько часов корабль полетит в сторону Солнца — мимо внешних спутников Сатурна, мимо громадного Юпитера, пока не достигнет одной из заправочных станций, окружающих ближние планеты. Путь туда может занимать месяцы и даже годы, но заправщику некуда спешить. До тех пор пока по невидимому трубопроводу Солнечной системы течет дешевый водород, ракеты с термоядерными двигателями будут бороздить космическое пространство между планетами, как в древности океанские суда бороздили водные пространства Земли.

Эту истину Дункан понимал куда отчетливее, чем большинство его сверстников. Экономика, ориентированная на добычу и продажу водорода, была неотъемлемой частью жизни его семьи. Это станет главным делом и его жизни, когда он вырастет и начнет играть свою роль в делах колонии на Титане. Почти сто лет назад его дед, Малькольм Макензи, догадался, что Титан является ключом ко всем остальным планетам, и ловко воспользовался своей догадкой на благо человечества. И себе на благо.

Карл давно отключился, а Дункан продолжал слушать записанный звук. Снова и снова он заставлял компьютер воспроизводить этот торжествующий клич силы — и все пытался уловить момент, когда тот достигал кульминации, прежде чем сгинуть в космических просторах… Дункан еще не знал, что «крик гидрозавра» будет несколько лет врываться в его сны. И он будет просыпаться, веря, что звук пробился к нему сквозь толщу скальной породы, защищающей Оазис от враждебной поверхности Титана.

Когда после таких снов Дункан снова засыпал, ему неизменно снилась Земля.

Глава 2. ДИНАСТИЯ.

Малькольм Макензи оказался нужным человеком, появившимся в нужное время. На Титан вожделенно поглядывали и до него, но он стал первым, кто занялся детальной инженерной разработкой. Он целиком продумал всю систему добычи, сжатия и доставки водорода на орбитальные заправочные станции; он же спроектировал дешевые одноразовые хранилища, способные с минимальными потерями транспортировать жидкий водород через космическое пространство.

В семидесятые годы двадцать второго века Малькольм был молодым перспективным аэрокосмическим инженером в Порт-Лоуэлле. Тогда он пытался спроектировать транспортный самолет, способный летать в разреженной атмосфере Марса. Изначально его фамилия писалась с двумя «к» — Маккензи. Из-за ошибки компьютера одно «к» навсегда исчезло из нее. Малькольм не знал об этом вплоть до момента эмиграции на Титан. Он впустую потратил пять лет, так и не вернув злополучное второе «к». Наконец он решил сдаться. То была одна из немногих битв, проигранных кланом Макензи, однако теперь они даже гордились столь уникальной фамилией.

Завершив свои расчеты и создав впечатляющую подборку чертежей, ради которых он частенько заставлял чертежный компьютер фирмы работать на себя, молодой Малькольм отправился в отдел планирования марсианского департамента транспорта. Он не предвидел серьезной критики со стороны тамошних бюрократов, поскольку его логическое обоснование, подкрепленное фактами, было безупречным.

Большой космический лайнер с термоядерным двигателем обычно расходовал за рейс десять тысяч тонн водорода, причем девяносто девять процентов этого объема не принимало участия в термоядерной реакции, а просто выбрасывалось из дюз, чтобы обеспечить кораблю нужное ускорение.

Благодаря своим океанам Земля не испытывала недостатка в водороде, однако стоимость доставки одной его мегатонны в космос была просто чудовищной и с каждым годом продолжала расти. Остальные обитаемые миры — Марс, Меркурий, Ганимед и Луна — своего водорода не имели и зависели от земных поставок.

Разумеется, Юпитер и другие «газовые гиганты»[2] обладали неисчерпаемыми запасами этого жизненно важного элемента, но их гравитационные поля охраняли водород надежнее любого недремлющего дракона. Из всех планет Солнечной системы только Титан оказался странным подарком природы, сочетающим в себе низкую гравитацию и атмосферу, богатую водородом и его производными.

Малькольм был прав: никто не усомнился в его расчетах и в осуществимости проекта. Тем не менее один из менеджеров высшего звена взял на себя труд просветить молодого инженера относительно политических и экономических реалий жизни. Малькольм впервые узнал о кривых роста, форвардных скидках, а также о межпланетных долгах, нормах амортизации и технологическом устаревании оборудования. На той же импровизированной лекции он впервые понял, почему солар — валюта Солнечной системы — обеспечивается не золотом, а киловатт-часами.

— Это давнишняя проблема, — терпеливо втолковывал Малькольму наставник из департамента транспорта. — Фактически она родилась еще в двадцатом веке, вместе с аэронавтикой. Развитие коммерческих полетов сдерживалось вначале отсутствием, а затем слабой оснащенностью внеземных колоний, а они, в свою очередь, не могли развиваться без регулярных коммерческих полетов. В той ситуации можно было рассчитывать лишь на саморазвитие, что давало очень, очень медленный рост, пока количество не перешло в качество. В какой-то момент кривые роста, словно по волшебству, взлетели вверх, и все преобразилось.

Малькольма интересовал не экскурс в историю, а то, какое отношение все это имеет к его проекту.

— Возможно, то же самое ожидает и ваш проект орбитальных заправочных станций, куда вы намерены поставлять водород с Титана. Вы хоть представляете, какой объем инвестиций потребуется для реализации вашей идеи? Такое себе может позволить разве что Всемирный банк, и то…

— А что вы скажете насчет Банка Селены? — спросил Малькольм. — Кажется, там охотнее идут на риск.

— Не верьте тому, что пишут об этих «гномах Аристарха». По части осторожности они ничем не отличаются от других банков. Они просто обязаны быть осторожными. В случае опрометчивых инвестиций банкам Земли будет ни жарко ни холодно, а они могут потерять очень и очень много…

Но прошло три года, и именно Банк Селены вложил пять мегасолей в первичные исследования осуществимости проекта. Потом проектом заинтересовался Меркурий и, наконец, Марс. К тому времени Малькольм, естественно, уже не был аэрокосмическим инженером. Он приобрел несколько новых профессий: финансового эксперта, советника по связям с общественностью, манипулятора в сфере СМИ и изворотливого политика. В это трудно поверить, но еще через двадцать лет с Титана отправились первые межпланетные водородные танкеры.

Достижения Малькольма были признаны исключительными и необыкновенными; их подробно анализировали в десятках научных работ, авторы которых отзывались о нем с уважением, хотя и не всегда искренним. Самым удивительным и даже уникальным считалось то, как он сумел повернуть свой тяжко завоеванный опыт инженера в русло управления. Процесс шел столь незаметно, что поначалу никто не осознал этой трансформации. Малькольм был не первым инженером, ставшим главой государства. Однако, как с кислой миной констатировали его критики, он стал первым инженером, основавшим династию. Человек меньшего калибра наверняка спасовал бы перед трудностями, но Малькольм двигался к своей цели напролом.

В 2195 году, в возрасте сорока четырех лет, Малькольм женился на Элен Килнер, недавней переселенке с Земли. Их дочь Анитра стала первым ребенком, родившимся в Оазисе — тогда единственной постоянной базе на Титане. Прошло несколько лет, прежде чем любящие родители поняли, какую жестокую шутку сыграла с ними природа.

Малышка Анигра была просто очаровательным ребенком, и все говорило за то, что она вырастет избалованной девочкой. Само собой, детских психологов на Титане тогда еще не было, и потому никто не замечал, что дочь Малькольма и Элен слишком уж послушна и покладиста. А еще — необычайно молчалива. К ее четырехлетию родителям стало окончательно ясно: говорить Анитра не будет. Но самое страшное — эта красивая живая кукла лишь внешне была человеком. В ее «начинке» не было ничего человеческого.

Вина целиком лежала на генах Малькольма. Занимаясь реализацией проекта, он постоянно мотался между Марсом и Землей. В один из полетов какой-то зловредный фотон, скитавшийся по Вселенной с момента ее создания, прошел рядом с кораблем и уничтожил надежды Макензи на продолжение рода. Малькольм обследовался у лучших специалистов Солнечной системы в области генетической хирургии. Их вердикты совпадали: его нарушение неизлечимо. Про Анитру эскулапы говорили: «Вам еще с нею повезло. Могло быть несравненно хуже».

Анитра не дожила и до шести лет. Ее смерть вызвала у родителей (и не только у них) смешанные чувства горя и облегчения. Вместе с Анитрой, под аккомпанемент слез и упреков, умер и брак супругов Макензи. Элен с головой погрузилась в работу, а Малькольм отправился в свой, как оказалось, последний визит на Землю. За неполных два года пребывания на бывшей родине он успел многое сделать.

Он укрепил свое политическое положение и задал направление экономическому развитию Титана на предстоящие пятьдесят лет. А еще он приобрел сына, на которого возлагал все надежды.

Человеческое клонирование — создание точной копии индивидуума на основе любой клетки его тела, кроме половых, — появилось еще в начале двадцать первого века. Но и сейчас, при значительно усовершенствованной технологии, оно не получило широкого распространения отчасти по этическим, отчасти по юридическим соображениям. Закон лишь в некоторых случаях допускал копирование человеком самого себя.

Малькольм не был богачом (богатство начало складываться, когда он перешагнул столетний рубеж), но он не был и бедным. Искусно сочетая деньги, лесть и утонченные способы давления, он добился желаемого. На Титан он вернулся с младенцем, как две капли воды похожим на него. По сути, с братом-близнецом, только на пятьдесят лет моложе.

Колин целиком повторял своего клоноотца в соответствующем возрасте. Особенно внешне. Однако Малькольм не страдал нарциссизмом и не мечтал о точной копии себя самого. Ему был нужен партнер и продолжатель его дела, и потому образование Колина было нацелено на слабые звенья в образовании самого Малькольма. При хорошей общенаучной подготовке, специализацией сына стали история, право и экономика. Если Малькольм был прежде всего инженером, а потом уже администратором, его сын стал прежде всего администратором и уже потом инженером. Когда Колину не было и тридцати, он замещал отца везде, где закон это позволял, а иногда и там, где не позволял. Вместе оба Макензи составляли непобедимую команду. Поиск тонких различий в психологии отца и сына стал любимым развлечением обитателей Титана.

А отличия эти существовали. Колину не пришлось сражаться за осуществление великой цели — она была достигнута еще до его рождения; были определены и направления дальнейшего развития. Возможно, поэтому он отличался более мягким и покладистым характером, нежели отец, а потому пользовался и большей популярностью у сограждан. Макензи-старшего за пределами семьи редко кто называл по имени, зато Колина почти не называли по фамилии. Настоящих врагов у него не было, и все же один человек на Титане относился к нему с неприязнью. Во всяком случае, так считалось, поскольку бывшая жена Малькольма отказалась признать клонированного ребенка.

Возможно, Элен считала Колина узурпатором, неприемлемой заменой настоящему сыну, которого она могла бы родить. Тем более удивительно, что она души не чаяла в Дункане.

Дункан был клонированным ребенком Колина, появившимся через сорок лет после своего отца. К тому времени Элен пережила вторую трагедию, уже не связанную с Макензи. Дункан всегда воспринимал ее как бабушку Элен, однако сейчас он достаточно вырос, чтобы понять: в его сердце она соединяла два поколения и заполняла пустоту, невероятную и невообразимую для людей прежних эпох.

Если у бабушки и была какая-то настоящая генетическая связь с ним, ее следы потерялись несколько веков назад, в другом мире. И вместе с тем, то ли по воле случая, то ли по особенности характера, Элен стала для Дункана фантомом матери, которой у него никогда не было.

Глава 3. ПРИГЛАШЕНИЕ НА ТОРЖЕСТВА.

— И кто же этот Джордж Вашингтон, черт бы его подрал? — спросил Малькольм Макензи.

— Вирджинский фермер среднего возраста. Владеет усадьбой Маунт-Вернон[3].

— Ты шутишь?

— И не думаю. Разумеется, он не родня старине Джорджу. Тот был бездетным. Но имя у него настоящее и с родословной все в порядке.

— Надеюсь, ты это проверил через посольство?

— А как же. Там мне выдали впечатляющий список в полсотни строк. Его генеалогическое древо. Скажу тебе, список внушительный: там половина американской аристократии последних трехсот лет. Целая куча Кэботов, Дюпонов, Кеннеди и Киссинджеров[4]. А в самом начале есть даже парочка африканских правителей.

— Тебя, Колин, этот список, быть может, и впечатляет, — вмешался Дункан. — Но мне программа их торжеств кажется немного детской. Взрослые люди, воображающие себя историческими фигурами. Уж не собираются ли они снова выбрасывать чай в Бостонской гавани?

Колин уже раскрыл рот, чтобы ответить сыну, но ему помешал дед Малькольм. Дебаты между тремя Макензи обычно проходили вне пределов слышимости чужих ушей и состояли не из споров, а из череды монологов. Все персоны, участвующие в этих дебатах, отличались друг от друга лишь обстоятельствами происхождения и особенностями образования, поэтому настоящие разногласия им были неведомы. Когда требовалось принять трудное решение и взгляды Дункана и Колина не совпадали, оба излагали свои доводы Малькольму. Тот, как правило, выслушивал их молча, зато движения его бровей были очень красноречивы. Он крайне редко выносил свои суждения; зачастую Дункан и Колин, незаметно для себя, находили компромиссное решение. Но если старший Макензи что-то говорил, его мнение считалось окончательным и не оспаривалось. Великолепный способ, пригодный для управления семьей, да и миром тоже.

— Не знаю насчет чая, — сказал старший Макензи. — Вряд ли они станут выкидывать в воду траву стоимостью пятьдесят соларов за килограмм. Однако вы уж слишком жестко подходите к мистеру Вашингтону и его друзьям. Когда история Титанского государства будет насчитывать полтысячи лет, думаю, нас тоже потянет на определенную помпезность и церемониальность. Я их вполне понимаю. Не забывайте: принятие Декларации независимости стало одним из главных исторических событий за последние три тысячи лет земной истории. Не будь ее, мы бы с вами сегодня здесь не сидели. И потом, Фобосское соглашение начинается с тех же слов, что и Декларация: «Когда ход событий приводит к тому, что один из народов вынужден расторгнуть политические узы…».

— Твоя цитата весьма некстати. По большому счету Земля была бы рада-радехонька избавиться от нас, — усмехнулся Колин.

— Совершенно верно, только не вздумай когда-либо сказать это терранцам[5].

— Я все равно чего-то не понимаю, — вздохнул Дункан. — Что этому милому генералу нужно от нас? Что даст присутствие грубых колонистов на пышных земных торжествах?

— Во-первых, Вашингтон — не генерал, а профессор, — ответил Колин, — Генералы — вымерший вид, даже на Земле. Мне думается, от нас ждут нескольких умело составленных речей, где проводились бы параллели между нашими историческими ситуациями. И еще — им хочется ощутить экзотический шарм, почувствовать суровый дух мира, где люди по-прежнему живут бок о бок с опасностями. Короче говоря, им нужна обычная варварская мужественность, перед которой не могут устоять деградирующие терранцы обоих полов. И не в последнюю очередь от нас ждут пусть не цветистой, но вполне внятной и искренней благодарности за неожиданный подарок. Ведь Земля полностью оплачивает полет в оба конца и двухмесячное пребывание. Это решит часть наших проблем, и мы действительно должны с благодарностью принять приглашение.

— Даже если этот визит поломает наши планы на ближайшие пять лет, — задумчиво произнес Дункан.

— Не поломает, а ускорит их осуществление, — возразил Колин. — Как говорится, выиграть время — все равно что создать его. Напомню еще и твое любимое изречение: «Успех в политике зависит от умения управлять непредвиденными событиями». Приглашение оказалось совершенно непредвиденным, и надо выжать из него максимум пользы. Кстати, мы послали официальную благодарность за приглашение?

— Пока лишь обычное уведомление о получении, — ответил Малькольм. — Я предлагаю, чтобы Дункан дополнил это персональным посланием к президенту… то есть к профессору Вашингтону.

Он перечитал приглашение.

— Впрочем, оба обращения верны. Здесь значится: «Председатель Комитета по празднованию пятисотлетия Соединенных Штатов, президент Вирджинской ассоциации историков». Можешь выбирать, какое тебе больше нравится.

— Нам нужно отнестись к этому очень продуманно, чтобы не выглядеть посмешищем. Приглашение было официальным или персональным?

— К счастью для нас, расходы на себя берет комитет, следовательно, это не межправительственный уровень. Факс адресован «Уважаемому Малькольму Макензи», а не президенту Титана.

Уважаемый Малькольм Макензи, он же президент Титана, был явно рад этому едва заметному различию.

— Уж не приложил ли здесь свою опытную руку мой добрый друг посол Фаррел? — спросил Колин.

— Уверен, что такая мысль даже не приходила ему в голову.

— Я того же мнения. Казалось бы, все вполне законно, наши позиции прочны, однако мы не застрахованы от возражений. Как всегда, начнутся вопли о привилегиях, и нас снова обвинят, что мы управляем Титаном для собственных выгод. Нас уже и так называют «титаническими феодалами».

— Хотел бы я знать, кто пустил эти словечки в ход. Надо будет докопаться.

Колин игнорировал отцовскую реплику. Будучи главным администратором, он каждый день сталкивался с проблемами управления колонией и не мог позволить себе даже малейшей безответственности, какую с недавних пор начал замечать у Малькольма. Нет, дед не впал в старческий маразм — Макензи-старшему было всего лишь сто двадцать четыре года. Но у него появилось безразличие, свойственное человеку, который все повидал, все испытал и удовлетворил все свои амбиции.

— У нас есть два аргумента, — продолжал Колин. — Приглашающая сторона берет расходы на себя, и потому нас не смогут упрекнуть в трате государственных денег. И потом, давайте отбросим ложную скромность. На Земле ожидают не просто посланца Титана, а одного из Макензи. Наше отсутствие на торжествах могут счесть оскорблением. Поскольку единственный, кто может туда отправиться, — это Дункан, вопрос решается сам собой.

— Ты совершенно прав. Но другие расценят это по-своему. Все семьи захотят послать своих младших сыновей и дочерей на торжество.

— И им никто не может в этом помешать, — возразил Дункан.

— А многим ли это по карману? У нас не хватило бы денег.

— Хватило бы, если не замахиваться на кое-какие дополнительные расходы. И у Танака-Смитов хватит, и у Мохадинов, у Шварцев, у Дыоисов…

— Но только не у Хелмеров, — вставил Колин.

Сказано это было с оттенком небрежности, но без улыбки. Воцарилось долгое молчание. Каждый из троих Макензи знал, о чем сейчас думают остальные двое.

— Нельзя недооценивать Карла, — наконец сказал Малькольм, медленно выговаривая слова. — У нас есть власть и мозги. А у него — гениальность, что всегда непредсказуемо.

— Он просто чокнутый, — запротестовал Дункан. — Когда мы в последний раз виделись, Карл пытался меня убедить в существовании разумной жизни на Сатурне.

— И как? Сумел?

— Почти.

— Если он чокнутый, в чем я сомневаюсь, невзирая на тот его период депрессии, тогда он еще опаснее. Особенно для тебя, Дункан.

Дункан не попытался ответить. Мудрые «старшие братья» понимали его чувства, хотя и не до конца их разделяли.

— Есть еще один момент, — вновь заговорил Малькольм. — Он важен для всех нас. Возможно, нам отпущено не больше десяти лет, чтобы полностью изменить основу нашей экономики. Если во время своего пребывания на Земле ты сумеешь найти решение… да что там, даже намек на решение… ты вернешься героем. Любые другие твои действия — официальные или личные — будут вне критики.

— Трудная задачка. Я же не волшебник.

— Тогда поскорее начинай брать уроки. Если корабли, летающие по асимптотической траектории, — это не волшебство, то не знаю, как их еще назвать.

— Постойте! — воскликнул Колин. — Ведь первый такой корабль должен прибыть к нам через несколько недель.

— Второй, — поправил его Дункан. — Первым был грузовой «Фомальгаут». Я побывал у них на борту, но мне ничего не показали. А «Сириус» — пассажирский лайнер — должен причалить на промежуточную орбиту… дней через тридцать.

— Дункан, ты успеешь подготовиться?

— Очень сомневаюсь.

— Обязательно успеешь.

— Я говорю о физиологической подготовке. Даже самая жесткая программа адаптации к тяготению Земли занимает несколько месяцев.

— Хм. Но все так замечательно складывается, что было бы грех упустить столь редкую возможность. И потом, ты же родился на Земле.

— Колин, ты тоже. А сколько времени ты готовился, прежде чем полететь туда с Титана?

Колин вздохнул.

— Мне это казалось вечностью, но с тех пор технология подготовки значительно усовершенствовалась. Ты слышал о нейропрограммировании во время сна?

— Я слышал, что от него снятся разные кошмары. Нет уж, я предпочту хорошенько высыпаться. И потом, что хорошо для Титана…

Ему не надо было заканчивать фразу, придуманную анонимным циником полвека назад. За тридцать лет жизни Дункан ни разу не усомнился в справедливости слов, брошенных когда-то, чтобы уколоть его семью, но фактически ставших семейным девизом: «Что хорошо для Макензи, хорошо и для Титана».

Глава 4. КРАСНАЯ ЛУНА.

Из всех известных естественных спутников планет Солнечной системы только Ганимед, главный спутник Юпитера, своими размерами превосходит Титан, да и то совсем ненамного. Зато в другом Титан вне конкуренции. Остальные луны либо вообще не имеют атмосферы, либо имеют слабый намек на нее. А атмосфера Титана настолько густая, что если бы она состояла из кислорода, люди вполне смогли бы дышать таким воздухом. Наличие атмосферы на Титане открыли во второй половине двадцатого века. Для астрономов это открытие явилось настоящей загадкой. Почему небесное тело, величина которого чуть больше абсолютно безвоздушной Луны, способно удерживать атмосферу, и не какую-нибудь, а богатую водородом — самым легким из всех газов? Почему он до сих пор не улетучился в космическое пространство?

Однако это была не единственная загадка, связанная с Титаном. Подобно Луне, почти все естественные спутники представляли собой бесцветные миры, состоящие из скал и пыли, возникшей в результате тысячелетий метеоритных бомбардировок. А Титан красный, совсем как Марс, чье зловещее сияние напоминает людям о древних кровопролитных войнах.

Первые исследования, проведенные роботами, разгадали часть загадок Титана и…тут же преподнесли кучу новых. Красный цвет вызывают густые низкие облака, состоящие из тех же умопомрачительных органических компонентов, что и Большое красное пятно на Юпитере[6]. Под облаками скрывался мир, который оказался теплее, чем предсказывали теории земных ученых, на сотню градусов. Когда на Титан высадились люди, выяснилось, что в некоторых областях для прогулок по ее поверхности вполне достаточно кислородной маски и легкого костюма из термофольги. Ко всеобщему удивлению, после Земли Титан оказался самой гостеприимной планетой Солнечной системы.

Часть этого неожиданного тепла была результатом парникового эффекта: атмосфера «захватывает» слабые лучи далекого Солнца. Но в значительной степени тепло давали внутренние процессы. Экваториальный пояс Титана изобиловал тем, что за неимением более точного термина можно назвать холодными вулканами. В редких случаях они извергали настоящую воду.

Вулканическая деятельность, подстегиваемая теплом радиоактивных процессов в недрах Титана, выбрасывала в атмосферу мегатонны водорода. Естественно, какая-то часть уходила в космическое пространство. Любые природные ресурсы исчерпаемы, что доказывали иссякнувшие нефтяные скважины Земли. Геологи подсчитали, что Титан лишится своей водородной атмосферы примерно через два миллиарда лет. Ну а вклад хозяйственной деятельности людей по добыче водорода — на фоне его естественной утечки — был просто ничтожным.

Как и на Земле, на Титане есть времена года, хотя в самое жаркое здешнее лето температура редко поднимается выше минус пятидесяти. А поскольку полный оборот вокруг Солнца Сатурн совершает почти за тридцать лет, каждое из времен года на Титане тоже почти в тридцать раз длиннее земного.

Чтобы пересечь небосклон Титана, крошечному Солнцу требуется восемь дней. Правда, главное светило почти всегда скрывают облака. Из-за них температурные различия между днем и ночью и между полюсами и экватором невелики. Климатических зон на Титане нет, зато есть характерные погодные явления.

Наиболее впечатляющим всегда считался «метановый муссон», который довольно часто, хотя и нерегулярно, наблюдался в Северном полушарии накануне весны. За долгую зиму часть атмосферного метана конденсируется в холодных местах, образуя озера. Они тянутся на сотни квадратных километров, хотя глубина таких озер — всего несколько метров. Их окружают причудливые горы из аммиачного льда, а по поверхности плавают не менее причудливые льдины. Для существования метана в жидком виде нужна температура минус сто шестьдесят градусов и ниже, но даже на полюсах такой холод долго не держится.

Стоило подуть «теплому» ветру или появиться просвету в облаках — и метановые озера мгновенно испаряются. Если бы на Земле один из океанов вдруг испарился, последствия для земной атмосферы были бы катастрофическими. На Титане это тоже не проходит бесследно. Поднимается чудовищный ураган. Скорость ветра достигает пятисот километров в час. Впрочем, скорость никто не регистрировал; ее определяли уже потом, сообразно последствиям. Ураган длится всего несколько минут, но и этого более чем достаточно, чтобы натворить бед. Когда освоение Титана только начиналось, «метановыми муссонами» было уничтожено несколько экспедиций. А предсказывать всплески стихии научились далеко не сразу.

В начале двадцать первого века, еще до первой высадки человека на Титане, некоторые оптимистично настроенные экзобиологи, зная о существовании относительно теплых районов, надеялись найти там жизнь. Эти надежды долго не угасали. Какое-то время их поддерживало открытие странных восковых образований, найденных в знаменитых Хрустальных пещерах. Однако к концу столетия стало ясно: местных форм жизни на Титане нет.

Искать жизнь на других спутниках Сатурна, где условия несравненно суровее, никто не пытался. Только Рея и Япет — оба вдвое меньше Титана — обладают зачатками атмосферы. Остальные спутники либо каменные, либо это ледяные шары, либо то и другое. К середине двадцать третьего века было открыто более сорока спутников Сатурна, большинство из которых не достигали в диаметре и ста километров. Самые дальние, отстоявшие от него на двадцать миллионов километров, двигались по ретроградным орбитам и считались временными визитерами, забредшими сюда из пояса астероидов. Ученые яростно спорили, считать ли этих «гостей» настоящими спутниками Сатурна или нет. Геологические экспедиции побывали лишь на нескольких из них, на некоторые отправили роботов-исследователей, но на большую часть просто махнули рукой, поскольку не рассчитывали обнаружить там что-либо сенсационное.

Возможно, в будущем, когда Титан станет полностью освоенным, процветающим и немного скучным, новые поколения его жителей обратят свои взоры к этим маленьким мирам. Проекты освоения создавались и сейчас. Находились оптимисты, предлагавшие на планетах, богатых углеродом, создать орбитальные зоопарки, где под лучами термоядерных мини-солнц развивались бы причудливые формы жизни. Другие мечтали сделать их центрами развлечений, курортами или космическими островами для смелых технологических экспериментов. Но пока что все это оставалось на уровне утопических фантазий. В 2276 году — году пятисотлетия Соединенных Штатов — вся энергия Титана была направлена на то, чтобы справиться с надвигающимся кризисом.

Глава 5. ПОЛИТИКА ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ.

Когда между собою говорили двое Макензи, их речь становилась еще более скупой и «телеграфной». Остальное восполнялось интуицией, параллельностью мышления и общим опытом. Посторонние ничего не поняли бы из их разговора.

— Справится? — спросил Малькольм.

— Мы? — вопросом ответил ему Колин.

— Тридцать один? Мальчишка!

В переводе на нормальный английский язык это означало:

— Ты думаешь, он сумеет справиться с работой?

— А мы с тобой, что, не справились бы?

— В тридцать один год? Я не настолько в этом уверен. Он еще мальчишка.

— У нас нет выбора. Бог ли, Вашингтон ли, но нам представилась возможность, которую никак нельзя упустить. Нашему парню придется с головой окунуться в терранские дела и узнать все необходимое о Соединенных Штатах.

— Будь любезен, напомни мне, сколько у них осталось таких соединенных штатов? А то я совсем со счету сбился.

— Сейчас у них сорок пять штатов. Техас, Нью-Мексико, Аляска и Гавайи вернулись в союз… во всяком случае, на год пятисотлетия.

— А что это значит с точки зрения законов?

— Не много. Эти штаты пытаются быть независимыми, хотя наравне со всеми платят глобальные и региональные налоги. Типично терранский компромисс.

Малькольм, помня, откуда он родом, почувствовал необходимость защитить свою родину от подобных циничных нападок.

— Я часто жалею, что нам здесь недостает терранских компромиссов. Было бы чудесно привить некоторые из них кузену Арманду.

На самом деле Арманд Хелмер, занимавший должность управляющего ресурсами, не состоял в прямом родстве с Малькольмом. Он был племянником Элен. Но в замкнутом маленьком мире Титана все, исключая недавних переселенцев, находились с кем-либо в родстве. То, что на Земле понималось под словами «дядя», «тетка», «племянник» или более обширным словом «кузен», здесь утратило прежнюю четкость.

— Кузен Арманд, — не без удовольствия повторил Колин. — Он изрядно огорчится, когда узнает, что Дункан летит на Землю.

— А что он сможет сделать? — тихо спросил Малькольм.

Обоим Макензи понравился этот вопрос, и на какое-то.

Время их мысли заняло нарастающее соперничество между их семьей и Хелмерами. Его причины не были однозначными, и часть из них выглядела вполне банально. Арманд и его сын Карл родились на Терре и через миллиард километров космического пространства притащили сюда раздражающий ореол превосходства — эту отличительную черту колыбели человечества. Кое-кому из переселенцев постепенно удавалось от нее избавиться, хотя и не без трудностей. Малькольму Макензи понадобилось на это целых сто лет плюс его опыт жизни на трех других планетах. Однако Хелмеры даже не пытались расстаться со своим ореолом превосходства, и, хотя Карл покинул Землю в пятилетнем возрасте, все последующие тридцать лет он настойчиво пытался стать большим тер-ранцем, чем сами терранцы. Вряд ли можно считать совпадением, что и все жены Карла были родом с Земли.

Поначалу такое поведение Хелмеров скорее забавляло, чем раздражало. В детстве Дункан и Карл вообще были не разлей вода. У Макензи не имелось причин конфликтовать с Хелмерами до тех самых пор, пока Арманд, быстро продвигавшийся по ступеням технократической иерархии Титана, не достиг поста, дающего власть. Став управляющим ресурсами, он уже не скрывал своих убеждений. Верховная власть на Титане не может и не должна оставаться наследственным правом семьи Макензи. Возможно, и не он был сочинителем крылатой фразы «Что хорошо для Макензи…», однако Арманд не упускал случая ее повторить.

И все же, к чести Арманда, средоточием его амбиций был не он сам, а его единственный сын. Одно это могло бы охладить дружбу между Карлом и Дунканом, но она каким-то образом выдерживала давление с обеих сторон. Пропасть, которая в какой-то момент все же возникла между ними, до сих пор не имела внятного объяснения. Чаще всего ее связывали с психологической травмой, пережитой Карлом пятнадцать лет назад.

Карл не утратил своих блестящих способностей, однако травма заметно изменила его личность. Он блестяще окончил Титанский университет и сразу же занялся научными исследованиями весьма широкого спектра: от измерения галактических радиоволн до изучения магнитных полей вокруг Сатурна. Вся эта работа имела и определенное практическое применение; к тому же Карл играл очень важную роль в создании и поддержании системы связи, от которой напрямую зависела жизнь на Титане. Однако его интересы все же оставались в большей степени теоретическими, нежели практическими, на что он и делал упор всякий раз, когда давнишний спор о «двух культурах» поднимал свою седую голову.

Дебаты эти длились уже два столетия, и обличительных выпадов с обеих сторон накопилось в избытке, но никого так и не удалось убедить, будто ученые культурнее инженеров. (Добавим: каждый вкладывал в слово «культура» свой смысл и понимал его по-своему.) Чистота теоретических знаний была философским заблуждением, и греческие философы, более тысячи лет назад запустившие в мир эту «блестящую игрушку», сегодня наверняка осмеяли бы собственное детище. То, что лучший скульптор Земли начинал свою карьеру конструктором мостов, а лучший скрипач Марса и по сей день продолжал заниматься теорией чисел, вовсе не свидетельствовало в пользу любой из сторон. Но Хелмеры любили поспорить, утверждая, будто настало время перемен. По их мнению, Титаном слишком долго управляли инженеры, и настала пора передать бразды правления ученым, способным внести интеллектуальные перемены в жизнь колонии.

В свои тридцать шесть Карл, на зависть сверстникам, сохранял внешнее обаяние, однако многие считали (к их числу принадлежал и Дункан), что под обаятельной внешностью скрывается жесткая, расчетливая и в чем-то отталкивающая личность. В Карла до сих пор влюблялись, хотя сам он утратил способность любить. Странным было и то, что ни один из его эффектных браков не принес ему детей.

Если Арманд надеялся поколебать власть «режима Макензи», отсутствие у Карла наследников было одной из проблем, но далеко не единственной. Что бы Семь миров ни говорили о своей независимости, центр власти по-прежнему находился на Земле. И как две тысячи лет назад люди отправлялись в Рим в поисках справедливости, славы или знаний, так и сейчас «имперская планета» притягивала своих инопланетных детей. Ни один политик Солнечной системы не мог рассчитывать на признание и поддержку, если не был лично знаком с ключевыми фигурами терранской политики и хотя бы раз не прошел по лабиринтам терранской бюрократии.

Изменились лишь масштабы и расстояния; все остальное было таким же, как во времена римских императоров. Тот же, кто считал по-другому (или делал вид, что так считает), рисковал навсегда получить ярлык политика с колониальным мышлением.

Возможно, если бы скорость света была бесконечной, положение дел в Солнечной системе было бы иным. Однако эта скорость чуть превышает миллиард километров в час, а потому единственной планетой, с которой Земля могла переговариваться в режиме реального времени, была Луна. Глобальная «электронная деревня», какой уже несколько веков являлась сама колыбель человечества, не имела своего продолжения в космосе. Все это оборачивалось громадными (и еще не до конца осознанными) политическими и психологическими последствиями.

За несколько поколений земляне привыкли нажатием нескольких кнопок устанавливать мгновенную связь с любым уголком планеты. Спутники связи сделали возможным, а затем и неизбежным создание Всемирного правительства. Оно имело все необходимые атрибуты, кроме имени. На ранних этапах это вызывало множество страхов. Время доказало их необоснованность; Всемирное правительство по-прежнему состояло из людей, а не из машин.

Около тысячи человек являлись ключевыми фигурами этого правительства. Еще десять тысяч играли важную роль в тех или иных сферах. И все эти люди, где бы они ни находились, постоянно общались между собой. Важные решения принимались за считаные минуты, и те, от кого они зависели, видели и слышали друг друга. За триста лет земляне привыкли принимать мгновенность связи как нечто само собой разумеющееся. Телекоммуникации уничтожили такое понятие, как расстояние. Но не навсегда.

Ограничения вернулись с созданием первой базы на Марсе. Земля могла говорить с Красной планетой, но слова доходили туда только через три минуты, и столько же шел ответ. Непосредственное общение вновь стало невозможным, и все контакты осуществлялись преимущественно через телекс и его эквиваленты.

Рассуждая теоретически, это было не так уж плохо. Но порой возникали исключения: печальные, дорогостоящие, а иногда и имеющие фатальные последствия, вызванные «межпланетным недопониманием». Все объяснялось просто: люди на разных концах приемопередающих устройств не были лично знакомы. Зачастую они даже не видели друг друга. В одни и те же понятия они вкладывали разный смысл, поскольку не знали особенностей мышления друг друга.

Во всем, что касалось высших уровней государственной власти и управления, личные контакты были жизненно необходимы. Дипломаты усвоили эту истину еще несколько тысяч лет назад, отчего и возникли миссии, посольства и официальные визиты. И тогда, и сейчас людям требовалось познакомиться, узнать черты характера друг друга. Появлялся взаимный интерес, а с ним — тонкие ростки взаимопонимания. После этого уже не было угрозы быть превратно понятым при общении по телексу.

Без дружеских связей, имевшихся у Малькольма Макензи на Земле, он никогда не стал бы президентом Титана. В свое время ему казалось странным, что личная трагедия привела его к такой власти и возложила на него такую ответственность, о которых в молодости он и не мечтал. Но в отличие от Элен он похоронил свое прошлое, и оно давно перестало его тревожить.

Когда через сорок лет Колин повторил отцовский маневр и вернулся на Титан с маленьким Дунканом, позиции клана необычайно укрепились. У большинства жителей Солнечной системы крупнейший спутник Сатурна напрямую ассоциировался с кланом Макензи. Всякий, желающий оспорить власть клана, вначале должен был создать разветвленную сеть личных контактов не только на Земле, но и везде, где это требовалось. Не столько политические каналы, сколько неформальные отношения позволяли клану добиваться желаемого. Это, пусть и неохотно, признавали даже противники Макензи.

Будущему четвертому поколению предстояло еще более упрочить положение династии. Все знали: рано или поздно такое должно произойти, но никто не ожидал, что это случится так скоро. Ни сами Макензи, ни тем более Хелмеры.

Глава 6. У ПРЕКРАСНЫХ БЕРЕГОВ ОЗЕРА ЛОХ-ХЕЛЛБРЮ.

Обычно Дункан ездил к дому бабушки Элен на велосипеде, а если требовалось отвезти ей что-то из вещей, брал электрокар. На этот раз он отправился по двухкилометровому туннелю пешком, неся на себе пятьдесят килограммов тщательно распределенного груза. Учитывая местную гравитацию, увеличение веса Дункана было впятеро меньшим, чем если бы он нес то же самое на Земле. Младший Макензи наверняка проникся бы симпатией к древним контрабандистам, переносившим в изящных жилетах зашитые золотые слитки. Но он ничего не знал о контрабандистах.

Колин презентовал сыну хитроумное сооружение из кармашков и тесемок, которое он называл «упряжью».

— Благодарение Богу, что мне больше никогда не придется надевать эту штуку, — искренне заявил Колин. — Целых два дня разыскивал и все-таки нашел. Правильно говорят, что Макензи никогда ничего не выбрасывают.

Обеими руками и не без труда Дункан снял со стола отцовский подарок. Расстегнув один из многочисленных карманчиков, он обнаружил внутри матовый металлический стержень величиной с карандаш. Стержень оказался на удивление тяжелым.

— Что это за металл? — спросил Дункан. — По-моему, он тяжелее золота.

— Так и есть. Если я правильно помню, это какой-то вольфрамовый суперсплав. Общая масса тренировочного комплекта — семьдесят килограммов, но не пытайся сразу нацепить ее на себя. Я начинал с сорока, ежедневно добавляя по паре килограммов. Здесь очень важно равномерно распределить нагрузку и не допускать, чтобы «упряжь» где-нибудь натирала.

Дункан произвел в уме нехитрые подсчеты и горестно вздохнул. Земная гравитация была в пять раз выше титанской, а дьявольская «упряжь» увеличивала его вес всего вдвое.

— Невозможная затея, — мрачно изрек Дункан. — Я ни за что не смогу ходить по поверхности Земли.

— Я же смог, хотя вначале это было непросто. Советую выполнять все предписания тамошних врачей, даже если они и покажутся тебе глупыми. Как можно больше времени проводи лежа или в ванне. Не стыдись пользоваться колясками и костылями, во всяком случае, в первые две недели. И ни в коем случае не пытайся бегать.

— Бегать?

— Рано или поздно ты забудешь, что находишься на Земле. Тебе захочется побежать, а кончится это сломанной ногой. Хочешь, заключим пари?

Заключение пари было одной из полезных странностей клана Макензи. Деньги неизменно оставались в семье, а проигравший усваивал ценный урок. Как Дункан ни старался, он не мог вообразить жизнь в условиях жуткой земной гравитации. Однако Колин провел на Земле целый год и не умер. Обдумав все это, Дункан не стал заключать пари.

Он последовал отцовским рекомендациям и увеличивал тяжесть «упряжи» постепенно. Сейчас, пока Дункан двигался по прямой, он почти не ощущал дополнительных килограммов. Однако стоило ему поменять направление, как он сразу же почувствовал себя в тисках неодолимой силы. Не считая земных туристов, Дункан был самым сильным человеком на Титане. Его тело не приобрело новую силу; оно пробуждало дремлющие силы, терпеливо ждавшие момента, когда они понадобятся. Но на это был отпущен определенный срок; еще через несколько лет он вряд ли сумел бы подготовиться к визиту на Землю.

Туннель четырехметровой ширины, по которому шел Дункан, был когда-то пробит лазерным щитом в кромке кратера, окружающего Оазис. Первоначально он служил трубопроводом для транспортировки аммонизированных нефтепродуктов. Их закачивали из озера Лох-Хеллбрю, которое служило основным источником природных ресурсов для региона и вполне оправдывало свое меткое название[7]. Основная часть содержимого озера пошла на нужды промышленности Титана. В дальнейшем, когда люди добрались до раскаленных недр планеты, то, что еще оставалось в озере, попросту испарилось.

Намерение Элен Макензи поселиться на берегу Лох-Хеллбрю вызвало недовольство, хотя и не слишком активное. Однако Департамент ресурсов откачал из туннеля остатки водородно-метанового тумана и наполнил его кислородом. Это ежегодно раздражало аудиторов, заявлявших, что воздух в пустом туннеле — непозволительная роскошь и посягательство на городской воздушный запас. Правда, здесь аудиторы лукавили. Попасть в туннель со стороны города можно было только через шлюз. Вдобавок там стояли еще две перемычки. Считалось, что зашедший за вторую перемычку дальше двигался на свой страх и риск, хотя риск был ничтожный. Туннель находился в толще крепкой скальной породы, давление внутри поддерживалось выше среднего, и потому можно было не опасаться, что сюда прорвется ядовитая атмосфера Титана.

От основного туннеля отходило полдюжины боковых, плотно закрытых. Когда мальчишкой Дункан впервые сюда попал, он убедил себя в существовании разных волшебных чудес, скрывающихся за металлическими дверями штолен. Сказка продержалась недолго: вскоре он узнал, что штольни ведут к заброшенным уравнительным резервуарам. И хотя вся таинственность развеялась, Дункану и сейчас казалось, что в туннеле обитают два призрака: маленькой девочки, которую помнили и любили лишь первые поселенцы, и великана, о гибели которого скорбели миллионы.

Фамилия Роберта Кляйнмана[8] служила поводом для не-прекращающихся шуток, поскольку рост этого атлетически сложенного человека был почти два метра. Под стать его богатырской фигуре были и профессиональные качества Кляйнмана. Уже в тридцать лет он являлся космопилотом высшего класса, хотя и не без труда втискивал свое могучее тело в стандартный скафандр. Дункану он никогда не казался особо симпатичным, однако небольшая армия поклонниц, включавшая и Элен Макензи, придерживалась совсем иного мнения.

Бабушка познакомилась с капитаном Кляйнманом всего лишь через год после окончательного разрыва с Малькольмом. Возможно, она еще пребывала в состоянии эмоциональной подавленности, чего нельзя было сказать о капитане. Однако после их знакомства Кляйнман перестал обращать внимание на других женщин. Его роман с Элен стал одной из самых ярких любовных историй, о которой знали не только на Титане. Он длился все время, пока велись разработка и подготовка первой экспедиции на Сатурн и пока «Челленджер» достраивали на стационарной орбите Титана. Для Элен Макензи этот роман никогда не кончался; он навечно застыл в тот момент, когда корабль Кляйнмана сгинул в турбулентных потоках Южного умеренного пояса Сатурна. Причины гибели и по сей день оставались неизвестными.

Двигаясь медленнее, чем в начале путешествия, Дункан подошел ко второй перемычке. Накануне столетнего юбилея бабушки младшие члены семьи разрисовали конструкции перемычки яркими светящимися красками. За прошедшие четырнадцать лет краски ничуть не потускнели. Поскольку сама Элен никогда не упоминала о рисунках и вдобавок имела обыкновение не слышать тех вопросов, на которые не желала отвечать, никто не знал, понравился ли ей этот подарок.

— Бабуля, я пришел, — произнес Дункан в микрофон старинного интеркома.

Когда-то давно это переговорное устройство подарил ей неизвестный поклонник. Аппарат был изготовлен в конце двадцатого века, и на его корпусе до сих пор ясно различалась надпись: «Сделано в Гонконге». Однажды эту реликвию даже попытались украсть. Поскольку воровства на Титане не существовало, случившееся посчитали либо детской проказой, либо демаршем какого-нибудь противника Макензи.

Ответа, как обычно, не последовало, но дверь сразу же открылась, и Дункан вошел в крошечную прихожую. Бабушкин электроцикл стоял на своем привычном месте, которого он не покидал годами. Тем не менее Дункан проверил заряд аккумуляторов и накачку шин (навещая бабушку, он всегда добросовестно проделывал эту процедуру). На сей раз электроциклу не требовалась ни зарядка, ни подкачка. Престарелая дама могла хоть сейчас отправляться в город.

Кухня, представляющая собой кухонный отсек, перенесенный с небольшого орбитального шаттла, выглядела чище обычного. Вероятно, у бабушки недавно побывал кто-то из добровольных помощниц, которые навещали ее каждую неделю. И все же в кухне отчаянно воняло кислятиной из-за скверно работающей системы утилизации пищевых отбросов. Дункан задержал дыхание и поспешил в гостиную. Все его угощение в бабушкином доме ограничивалось чашкой кофе. К стряпне ее пищевого синтезатора он никогда не притрагивался, боясь отравиться. Однако Элен эта пища не причиняла никакого вреда. Похоже, за много лет между нею и ее кухней создалось что-то вроде симбиоза. Фирма, производящая кухонное оборудование, гарантировала — в случае выхода его из строя — «отсутствие опасности для жизни». По-видимому, вонь считалась заведомо безопасной. Хотя вряд ли бабушка замечала, чем и как пахнет на ее кухне. Интересно, что она станет делать, когда в один прекрасный день ее кухня сломается окончательно?

В гостиной ничего не изменилось. Вдоль одной стены тянулись полки с образцами минералов, снабженными аккуратно наклеенными этикетками. Здесь была представлена вся минералогия Титана, а также образцы с других спутников Сатурна и с каждого из его колец. На памяти Дункана, одна полка неизменно оставалась пустой, словно бабушка до сих пор ждала возвращения Кляйнмана.

На противоположной стене было посвободнее. Там располагались информационно-коммуникационное оборудование и стойки с микромодулями. Если заполнить их на весь объем, эти микромодули вместили бы в себя все библиотеки Земли двадцать первого века. Остальную часть гостиной занимала маленькая мастерская. На полу стояли всевозможные станки, столь восхищавшие Дункана в детстве. С тех пор все эти механизмы невольно ассоциировались у него с бабушкой Элен.

Тут были петрологические микроскопы, приспособления для резки и полировки минералов, ультразвуковые очистители, лазерные ножи и весь остальной сверкающий арсенал инструментов, какими пользуются резчики по камню и ювелиры. Пока Дункан рос, бабушка последовательно и терпеливо рассказывала ему об их устройстве и назначении и даже позволяла попробовать собственные силы. Но способности к обработке камней у Дункана не проявились, не говоря уже о художественном чутье. В отличие от Элен, он им почти не обладал. Куда сильнее сближали Дункана и бабушку ее математические интересы. Здесь ей многие годы верой и правдой служил небольшой компьютер с голографическим дисплеем.

По современным меркам компьютер, как и кухонное оборудование, следовало давным-давно выбросить. Но устройство было полностью автономным и избавляло бабушку от необходимости обращаться к городским хранилищам информации. Память компьютера лишь незначительно превышала память человеческого мозга, но для весьма скромных запросов Элен этого вполне хватало. Увлечение минералами неизбежно привело ее к кристаллографии, а потом и к теории групп. Теория групп развила в ней еще одно вполне безобидное пристрастие, которое скрашивало одинокую жизнь Элен Макензи. Двадцать лет назад, в этой же гостиной, она заразила своим пристрастием и Дункана. «Болезнь» мальчика длилась всего несколько месяцев и ушла, сменившись другими интересами. Но Дункан знал: спорадические рецидивы этой «болезни» будут проявляться у него всю жизнь. Еще не раз его изумит, что из пяти совершенно одинаковых квадратов можно построить вселенную, исследовать которую не под силу ни человеческому мозгу, ни электронным мозгам компьютера…

В последний раз Дункан был у бабушки три недели назад и не нашел никаких перемен. Ему даже показалось, что все это время бабушка неотрывно просидела за рабочим столом, сортируя камни и кристаллы, а дисплей за ее спиной беспрерывно выдавал промежуточные решения проблем, над которыми бился компьютер. Как всегда, бабушка была одета в длинную тогу, придававшую ей некоторое сходство с римской матроной. Правда, Дункан сомневался, что матроны позволяли себе щеголять в таких растрепанных и, по правде говоря, давно не стиранных одеждах. Что ж, бабушкино заботливое и аккуратное обращение со станками и инструментами не распространялось на собственный внешний вид.

Когда Дункан вошел, бабушка не встала, а лишь слегка наклонила голову, подставляя щеку для обычного поцелуя. Выполняя этот ритуал (как всегда, искренне), он заметил кое-какие перемены во внешнем мире за окном.

О виде, открывающемся из бабушкиного венецианского окна, ходили легенды, однако лишь немногие удостаивались привилегии лицезреть это своими глазами. Дом Элен был частично врезан в уступ, глядящий на высохшее озеро Лох-Хелл-брю и окрестный каньон. Таким образом, бабушка могла наслаждаться панорамой едва ли не самого живописного уголка Титана. Когда над горами бушевали бури, сыплющиеся с неба аммиачные кристаллы на несколько часов загораживали вид. Но сегодня погода была ясная, и Дункану открывалась поверхность планеты в радиусе двадцати километров.

— Что там такое? — спросил он.

Поначалу Дункан решил, что видит извержение огненного фонтана. Такие извержения иногда происходили в нестабильных районах и представляли собой изрядную опасность. Нет, это не извержение, иначе службы оповещения Оазиса заблаговременно предупредили бы жителей. Затем он понял: столб яркого, хотя и задымленного света, сияющий над холмом в трех-четырех километрах от бабушкиного дома, — дело человеческих рук.

— Не знаю, что именно они затеяли над Гюйгенсом. Похоже на реакцию синтеза. Могу только сказать: это горит кислород.

— Тогда это один из проектов Арманда. Он тебя раздражает?

— Ни в коем случае. Мне это даже нравится. Смотри, как красиво. И потом, нам нужна вода. Взгляни на дождевые облака. Это же… это настоящий дождь. Я думаю, там появляются зачатки растительности. После того как появилось пламя, цвет окрестных скал начал меняться.

— Вполне возможно. Биоинженеры давно мечтают об этом. Сама не заметишь, как вместо голых скал у тебя за окнами появится лес.

Дункан шутил, и Элен это знала. Растительность на поверхности Титана существовала лишь в нескольких, очень ограниченных местах. Но эксперименты, подобные этому, были лишь началом, и кто знает…

Там, в горах, работал завод. Люди плавили кору Титана, добывая элементы, необходимые для промышленности их маленькой планеты. Кора наполовину состояла из кислорода, а поскольку хозяйство городов строилось на замкнутом цикле, кислород попросту сжигали.

— А знаешь, как точно это пламя символизирует различие между Титаном и Землей? — вдруг спросила бабушка.

— По-моему, жителям Земли не требуется плавить скалы, чтобы добыть нужные им элементы.

— Я имею в виду нечто куда более фундаментальное. Если терранцу нужен огонь, он поджигает поток углеводородов, и те горят в кислороде. Мы делаем прямо противоположное: поджигаем поток кислорода, сжигая его в здешней водородно-метановой атмосфере.

Эта экологическая азбучная истина была настолько банальна, что разочаровала Дункана. Он рассчитывал услышать настоящее откровение. Должно быть, разочарование отразилось и на его лице, но прежде чем он успел раскрыть рот, бабушка заговорила снова.

— Я не собираюсь повторять тебе известные вещи. Я совсем о другом. Возможно, тебе будет не так легко приспособиться к земной жизни, как кажется. Ты знаешь… или думаешь, что знаешь о Земле и ее условиях. Но твои знания не основаны на опыте. В неожиданной ситуации они тебе не помогут. Твои инстинкты сформированы жизнью на Титане и на Земле могут сослужить тебе плохую службу. Так что не торопись и всегда хорошенько обдумывай каждый свой шаг.

— Вряд ли я сумею не торопиться. Мои титанские мышцы не позволят.

— Сколько времени ты намереваешься там провести?

— Около года. Официально меня приглашают на два месяца, но, поскольку мне оплачивают перелет в оба конца, мне хватит средств на более длительное пребывание. Жаль упустить единственную возможность.

Дункан старался, чтобы его голос звучал бодро и оптимистично, однако он прекрасно знал, какие мысли наполняют сейчас голову Элен. Оба сознавали, что, возможно, видятся в последний раз. Сто четырнадцать лет не считалось для женщины преклонным возрастом, но чем бабушке жить дальше? Надеждам^ увидеть его, когда он вернется с Земли? Дункану хотелось бы так думать…

Была еще одна тема, которой они не касались, но которая служила фоном их мыслям. Бабушка прекрасна знала, какова главная цель полета Дункана на Землю. Знала давно, и даже сейчас, через много лет, это знание, как кинжал, ранило ее сердце. Элен так и не простила Малькольму клонирования и не приняла Колина. Сохранит ли она прежнее отношение к Дункану, когда он вернется с маленьким Малькольмом?

Бабушка открыла один из ящиков стола и принялась там рыться. Дункана поразила неуклюжесть ее движений, обычно таких точных и грациозных.

— Вот тебе на память. Возьмешь с собой.

— Ой, какая красота!

Восклицание не было проявлением вежливости или лести. Подарок Элен действительно удивил Дункана. Плоская коробочка с хрустальной крышкой была высшим образцом геометрического искусства. Вряд ли бабушка могла подобрать более красноречивое напоминание о его детстве и мире, в кагором он вырос. И пусть Дункан собирался на время покинуть этот мир, Титан все равно навсегда останется его родным домом.

Он смотрел на мозаику разноцветных камней, заполнивших пространство коробочки. Он приветствовал каждую знакомую фигуру как давнего друга. Глаза Дункана подернулись дымкой, и время покатилось назад. Бабушка ничуть не изменилась, а вот ему тогда было всего десять…

Глава 7. КРЕСТ ИЗ ТИТАНИТА.

— Ты уже достаточно большой мальчик, Дункан, и сумеешь понять эту игру… впрочем, она куда больше, чем игра.

Вопреки словам бабушки, игра не впечатлила Дункана. Ну что можно сделать из пяти белых пластмассовых квадратиков?

— Прежде всего, — продолжала бабушка, — тебе нужно проверить, сколько различных узоров ты сумеешь сложить из квадратиков.

— А они при этом должны лежать на столе? — спросил Дункан.

— Да, они должны лежать, соприкасаясь. Перекрывать один квадратик другим нельзя.

Дункан принялся раскладывать квадратики.

— Ну, я могу выложить их все в прямую линию, — начал он. — Вот так… А потом могу переложить две штуки и получить букву L… А если я возьмусь за другой край, то получится буква U…

Мальчик быстро составил полдюжины сочетаний, потом еще и вдруг обнаружил, что они повторяют уже имеющиеся.

— Может, я тупой, но это все.

Дункан упустил самую простую из фигур — крест, для создания которой достаточно было выложить четыре квадратика по сторонам пятого, центрального.

— Большинство людей начинают как раз с креста, — улыбнулась бабушка. — По-моему, ты поторопился объявить себя тупым. Лучше подумай: могут ли быть еще какие-нибудь фигуры?

Сосредоточенно двигая квадратики, Дункан нашел еще три фигуры, после чего прекратил поиски.

— Теперь уже точно все, — уверенно заявил он.

— А что ты скажешь про такую фигуру?

Слегка передвинув квадратики, бабушка сложила из них подобие горбатой буквы F.

— Ого!

— И вот еще одна.

Дункан чувствовал себя последним идиотом, и бабушкины слова легли бальзамом на его смущенную душу:

— Ты просто молодец. Подумаешь, упустил всего две фигуры. А общее число фигур равно двенадцати. Не больше и не меньше. Теперь ты знаешь их все. Ищи хоть целую вечность — больше не найдешь ни одной.

Бабушка смела в угол пять белых квадратиков и выложила на стол дюжину ярких разноцветных пластиковых кусочков. Это были те самые двенадцать фигур, но уже в готовом виде, и каждая состояла из пяти квадратиков. Дункан уже был готов согласиться, что никаких других фигур действительно не существует.

Но раз бабушка выложила эти разноцветные полоски, значит, игра продолжается, и Дункана ждал еще один сюрприз.

— А теперь, Дункан, слушай внимательно. Эти фигуры называются «пентамино». Название произошло от греческого слова «пента», что значит «пять». Все фигуры равны по площади, поскольку каждая состоит из пяти одинаковых квадратиков. Фигур двенадцать, квадратиков — пять, следовательно, общая площадь будет равняться шестидесяти квадратикам. Правильно?

— Мм… да.

— Слушай дальше. Шестьдесят — замечательное круглое число, которое можно составить несколькими способами. Самый легкий — умножить десять на шесть. Такую площадь имеет эта коробочка: по горизонтали в ней умещается десять квадратиков, а по вертикали — шесть. Стало быть, в ней должны уместиться все двенадцать фигур. Просто, как составная картинка-загадка.

Дункан ожидал подвоха. Бабушка обожала словесные и математические парадоксы, и далеко не все они были понятны ее десятилетней жертве. Но на сей раз обошлось без парадоксов. Дно коробки было расчерчено на шестьдесят квадратиков, значит… Стоп! Площадь площадью, но ведь фигуры имеют разные очертания. Попробуй-ка загони их в коробку!

— Оставляю тебе эту задачу для самостоятельного решения, — объявила бабушка, видя, как он уныло двигает пентамино по дну коробки, — Поверь мне, их можно собрать.

Вскоре Дункан начал крепко сомневаться в бабушкиных словах. Ему с легкостью удавалось уложить в коробку десять фигур, а один раз он ухитрился втиснуть и одиннадцатую. Но очертания незаполненного пространства не совпадали с очертаниями двенадцатой фигуры, которую мальчик вертел в руках. Там был крест, а оставшаяся фигура напоминала букву Z…

Еще через полчаса Дункан уже находился на грани отчаяния. Бабушка погрузилась в диалог со своим компьютером, но время от времени заинтересованно поглядывала на него, словно говоря: «Это не так легко, как ты думал».

В свои десять лет Дункан отличался заметным упрямством. Большинство его сверстников давным-давно оставили бы всякие попытки. (Только через несколько лет он понял, что бабушка изящно проводила с ним психологический тест.) Дункан продержался без посторонней помощи почти сорок минут…

Тогда бабушка встала от компьютера и склонилась над головоломкой. Ее пальцы передвинули фигуры U, X и L…

Дно коробки оказалось целиком заполненным! Все куски головоломки заняли нужные места.

— Конечно, ты заранее знала ответ! — обиженно протянул Дункан.

— Ответ? — переспросила бабушка. — А как ты думаешь, сколькими способами можно уложить пентамино в эту коробку?

Вот она, ловушка. Дункан провозился почти час, так и не найдя решения, хотя за это время он перепробовал не меньше сотни вариантов. Он думал, что существует всего один способ. А их может быть… двенадцать? Или больше?

— Так сколько, по-твоему, может быть способов? — снова спросила бабушка.

— Двадцать, — выпалил Дункан, думая, что уж теперь бабушка не будет возражать.

— Попробуй снова.

Дункан почуял опасность. Забава оказалась куда хитрее, чем он думал, и мальчик благоразумно решил не рисковать.

— Вообще-то, я не знаю, — сказал он, мотая головой.

— А ты восприимчивый мальчик, — снова улыбнулась бабушка. — Интуиций — опасный проводник, но порою другого у нас нет. Могу тебя обрадовать: угадать правильный ответ здесь невозможно. Существует более двух тысяч различных способов укладки пентамино в эту коробку. Точнее, две тысячи триста тридцать девять. И что ты на это скажешь?

Вряд ли бабушка его обманывала. Но Дункан был настолько раздавлен своей неспособностью найти решение, что не удержался и выпалил:

— Не верю!

Элен редко выказывала раздражение. Когда Дункан чем-то обижал ее, она просто становилась холодной и отрешенной. Однако сейчас бабушка лишь усмехнулась и что-то вы-стучала на клавиатуре компьютера.

— Взгляни сюда, — предложила она.

На экране появился набор из двенадцати разноцветных пентамино, заполняющих прямоугольник размером десять на шесть. Через несколько секунд его сменило другое изображение, где фигуры, скорее всего, располагались уже по-другому (точно сказать Дункан не мог, поскольку не запомнил первую комбинацию). Вскоре изображение опять поменялось, потом еще и еще… Так продолжалось, пока бабушка не остановила программу.

— Даже при большой скорости компьютеру понадобится пять часов, чтобы перебрать все способы, — пояснила бабушка. — Можешь поверить мне на слово: все они разные. Если бы не компьютеры, сомневаюсь, что люди нашли бы все способы обычным перебором вариантов.

Дункан долго глядел на двенадцать обманчиво простых фигур. Он медленно переваривал бабушкины слова. Это было первое в его жизни математическое откровение. То, что он так опрометчиво посчитал обыкновенной детской игрой, вдруг стало разворачивать перед ним бесконечные тропинки и горизонты, хотя даже самый одаренный десятилетний ребенок вряд ли сумел бы ощутить безграничность этой вселенной.

Но тогда восторг и благоговение Дункана были пассивными. Настоящий взрыв интеллектуального наслаждения случился позже, когда он самостоятельно отыскал свой первый способ укладки пентамино. Несколько недель Дункан везде таскал с собой пластмассовую коробочку. Все свободное время он тратил только на пентамино. Фигуры превратились в личных друзей Дункана. Он называл их по буквам, которые те напоминали, хотя в ряде случае сходство было более чем отдаленным. Пять фигур — F, I, L, Р, N шли вразнобой, зато остальные семь повторяли последовательность латинского алфавита: Т, U, V, W, X, Y, Z.

Однажды, в состоянии не то геометрического транса, не то геометрического экстаза, который больше не повторялся, Дункан менее чем за час нашел пять вариантов укладки. Возможно, даже Ньютон, Эйнштейн или Чэнь-цзы в свои моменты истины не ощущали большего родства с богами математики, чем Дункан Макензи.

Вскоре он сообразил, причем сам, без бабушкиных подсказок, что пентамино можно уложить в прямоугольник с другими размерами сторон. Довольно легко Дункан нашел несколько вариантов для прямоугольников 5 на 12 и 4 на 15. Затем он целую неделю мучился, пытаясь загнать двенадцать фигур в более длинный и узкий прямоугольник 3 на 20. Снова и снова он начинал заполнять коварное пространство и… получал дыры в прямоугольнике и «лишние» фигуры.

Сокрушенный, Дункан наведался к бабушке, где его ждал новый сюрприз.

— Я рада твоим опытам, — сказала Элен. — Ты исследовал все возможности, пытаясь вывести общую закономерность. Так всегда поступают математики. Но ты ошибаешься: решения для прямоугольника три на двадцать все-таки существуют. Их всего два, и если ты найдешь одно, то сумеешь отыскать и второе.

Окрыленный бабушкиной похвалой, Дункан с новыми силами продолжил «охоту на пентамино». Еще через неделю он начал понимать, какой непосильный груз взвалил на свои плечи. Количество способов, которым можно расположить двенадцать фигур, просто ошеломляло Дункана. Более того, ведь каждая фигура имела четыре положения!

И вновь он явился к бабушке, выложив ей все свои затруднения. Если для прямоугольника 3 на 20 существовало только два варианта, сколько же времени понадобится, чтобы их найти?

— Изволь, я тебе отвечу, — сказала бабушка. — Если бы ты действовал как безмозглый компьютер, занимаясь простым перебором комбинаций и тратя на каждую по одной секунде, тебе понадобилось бы… — Здесь она намеренно сделала паузу. — Тебе понадобилось бы более шести миллионов… да, более шести миллионов лет.

Земных или титанских? Этот вопрос мгновенно возник в мозгу Дункана. Впрочем, какая разница?

— Но ты отличаешься от безмозглого компьютера, — продолжала бабушка. — Ты сразу видишь заведомо непригодные комбинации, и потому тебе не надо тратить время на их проверку. Попробуй еще раз.

Дункан повиновался, уже без энтузиазма и веры в успех. А потом ему в голову пришла блестящая идея.

Карл сразу же заинтересовался пентамино и принял вызов. Он взял у Дункана коробочку с фигурами и исчез на несколько часов.

Когда Карл позвонил ему, вид у друга был несколько расстроенный.

— А ты уверен, что эта задача действительно имеет решение? — спросил он.

— Абсолютно уверен. Их целых два. Неужели ты так и не нашел хотя бы одно? Я-то думал, ты здорово соображаешь в математике.

— Представь себе, соображаю, потому и знаю, каких трудов стоит твоя задачка. Нужно проверить… миллион миллиардов возможных комбинаций.

— А откуда ты узнал, что их столько? — спросил Дункан, довольный тем, что хоть чем-то сумел заставить друга растерянно чесать в затылке.

Карл скосил глаза на лист бумаги, заполненный какими-то схемами и цифрами.

— Если исключить недопустимые комбинации и учесть симметрию и возможность поворота… получается факториал… суммарное число перестановок… ты все равно не поймешь. Я тебе лучше покажу само число.

Он поднес к камере другой лист, на котором была крупно изображена внушительная вереница цифр:

1004 539 160000000.

Дункан ничего не смыслил в факториалах, однако в точности подсчетов Карла не сомневался. Длиннющее число ему очень понравилось.

— Такты собрался бросить эту задачу? — осторожно спросил Дункан.

— Еще чего! Я просто хотел тебе показать, насколько она трудна.

Лицо Карла выражало мрачную решимость. Произнеся эти слова, он отключился.

На следующий день Дункана ожидало одно из величайших потрясений в его мальчишеской жизни. С экрана на него смотрело осунувшееся, с воспаленными глазами, лицо Карла. Чувствовалось, он провел бессонную ночь.

— Ну вот и все, — усталым, но торжествующим голосом возвестил он.

Дункан едва верил своим глазам. Ему казалось, что шансы на успех ничтожно малы. Он даже убедил себя в этом. И вдруг… Перед ним лежал прямоугольник три на двадцать, заполненный всеми двенадцатью фигурами пентамино.

Потом Карл поменял местами и перевернул фигуры на концах, оставив центральную часть нетронутой. От усталости у него слегка дрожали пальцы.

— Эго второе решение, — пояснил он. — А теперь я отправляюсь спать. Так что спокойной ночи или доброго утра — это уж как тебе угодно.

Посрамленный Дункан еще долго глядел в погасший экран. Он не знал, какими путями двигался Карл, нащупывая решение головоломки. Но он знал, что его друг вышел победителем. Наперекор всему.

Он не завидовал победе друга. Дункан слишком любил Карла и всегда радовался его успехам, хотя нередко сам оказывался побежденной стороной. Но в сегодняшнем триумфе друга было что-то иное, что-то почти магическое.

Дункан впервые увидел, какой силой обладает интуиция. Он столкнулся с загадочной способностью разума вырываться за пределы фактов и отбрасывать в сторону мешающую логику. За считаные часы Карл выполнил колоссальную работу, превзойдя самый быстродействующий компьютер.

Впоследствии Дункан узнал, что подобными способностями обладают все люди, но используют они их крайне редко — возможно, один раз в жизни. У Карла этот дар получил исключительное развитие… С того момента Дункан стал серьезно относиться к рассуждениям друга, даже самым нелепым и возмутительным с точки зрения здравого смысла.

Это было двадцать лет назад. Дункан не помнил, куда делись пластмассовые фигуры пентамино. Возможно, так и остались у Карла.

Бабушкин подарок стал их новым воплощением, теперь уже в виде кусочков разноцветного камня. Удивительный, нежно-розового оттенка гранит был с холмов Галилея, обсидиан — с плато Гюйгенса, а псевдомрамор — с гряды Гершеля. И среди них… сначала Дункан подумал, что ошибся. Нет, так оно и есть: то был самый редкий и загадочный минерал Титана. Крест каменного пентамино бабушка сделала из титанита. Этот иссиня-черный, с золотистыми вкраплениями минерал не спутаешь ни с чем. Таких крупных кусков Дункан еще не видел и мог только догадываться, какова его стоимость.

— Не знаю, что и сказать, — пробормотал он. — Какая красота. Такое я вижу в первый раз.

Он обнял худенькие бабушкины плечи и вдруг почувствовал, что они дрожат и ей никак не унять эту дрожь. Дункан бережно держал ее в своих объятиях, пока плечи не перестали дрожать. В такие мгновения слова не нужны. Отчетливее, чем прежде, Дункан понимал: он последняя любовь в опустошенной жизни Элен Макензи. И теперь он улетает, оставляя ее наедине с воспоминаниями.

Глава 8. ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛИЙ.

Почти все, чем приходилось заниматься Дункану в эти последние дни, вызывало в нем грусть и ощущение чего-то безвозвратно уходящего. Иногда он удивлялся самому себе. Казалось бы, он должен находиться в радостном ожидании, предвкушая великое путешествие, доступное лишь очень немногим его согражданам. До сих пор он никогда не расставался с семьей и друзьями больше чем на несколько часов. А тут — целый год. Дункан был уверен, что время пролетит очень быстро — ведь на Земле его ждет столько чудесного и необычного.

Тогда откуда эта меланхолия? Если он и расставался с миром, в котором вырос, то лишь на время. Когда он вернется, родная планета покажется ему еще милее…

Когда он вернется. Вот она, причина. То-то и оно, что нынешний Дункан Макензи, покидающий Титан, не вернется уже никогда. Как и Колин тридцать лет назад, а еще сорока годами раньше — Малькольм, он отправлялся за знаниями, властью, зрелостью. И прежде всего — за наследником, которого Дункан мог обрести только на Земле. Будучи клоном Малькольма, он унаследовал и страшный ген деда.

Раньше, чем он думал, ему пришлось готовить свою семью к появлению нового члена. После обычных юношеских увлечений и нескольких романов, четыре года назад Дункан женился на Мириссе. Ее дочерей он любил как родных. Клайд исполнилось шесть, а Карлине было только три. Постепенно и они привязались к нему и полюбили не меньше, чем своих настоящих отцов, которые теперь считались почетными членами клана Макензи. Примерно также было и в поколении Колина. С Малькольмом дело обстояло несколько иначе. Расставшись с Элен, дед не стал связывать себя узами нового брака. Но это не означало, что старший Макензи обрек себя на одиночество. Только компьютер мог бы упомнить всех, кто появлялся на периферии клана. Не зря говорилось, что большая часть жителей Титана состоит в перекрестном родстве. Эго обстоятельство заставляло Дункана ломать голову, соображая, кого он может смертельно обидеть, если не нанесет прощального визига. Разумеется, все это требовало времени, а его у младшего Макензи было почти в обрез.

Помимо нехватки времени у Дункана имелись и другие основания свести прощальные визиты к минимуму. Каждый из его родственников и друзей (не говоря уже о совсем посторонних согражданах) обращался к нему с какой-нибудь просьбой или поручением, которое Дункан непременно должен был выполнить, оказавшись на Земле. Но что еще хуже — каждый просил его что-нибудь привезти из «колыбели человечества», сопровождая это стандартной фразой: «Надеюсь, тебя не затруднит…» Просьб набралось столько, что для их выполнения ему пришлось бы нанимать отдельный грузовой корабль.

Все ближайшие дела Дункан разделил на две категории: неотложные, которые нужно закончить еще на Титане, и те, которыми он займется на борту корабля. К последним относилось знакомство с нынешним состоянием дел на Земле. Невзирая на отчаянные старания Колина оставаться в курсе земной жизни, многое ускользало от его внимания.

Не так-то просто Дункану было отойти и от официальных обязанностей. Он еще раз убедился, насколько своевременно это приглашение: приди оно через несколько лет, дела не отпустили бы его с Титана. Дункан был причастен ко многим сторонам деловой и социальной жизни планеты, и причина заключалась не в его чрезмерной амбициозности, а в целенаправленной политике клана Макензи. Он не раз жаловался, что его должность специального помощника при главном администраторе лишь налагает обязанности, не давая никакой власти. На его жалобы главный администратор Колин неизменно отвечал:

— Ты знаешь, что такое власть в нашем обществе? Отдавать распоряжения людям, которые их выполняют… Если захотят.

Конечно же, это была клевета на титанскую бюрократию, которая работала удивительно слаженно. Ключевые руководители прекрасно знали друг друга, и основная часть проблем решалась через личные контакты. Переселенцев на Титан отбирали по деловым и интеллектуальным качествам. Им сразу же объявляли: жизнь колонии зависит от сотрудничества. Тем, кто пренебрегал своими обязанностями, недвусмысленно советовали научиться жить на стоградусном морозе и дышать метаном.

И все же от одного прощального визита Дункана освободили сложившиеся обстоятельства. Он не мог улететь, не простившись с закадычным другом детства. Но Карла как нельзя более кстати не было на Титане. Несколько месяцев назад он влился в состав терранской экспедиции, исследующей внешние спутники Сатурна. Тогда Дункан завидовал Карлу: он увидит иные миры. Однако судьба сделала неожиданный зигзаг, и теперь Карл наверняка позавидовал бы ему.

Дункан зримо представлял, как опечалится Хелмер-младший, узнав, что он держит путь к Земле. Мысль эта не вызывала в Дункане торжества, но лишь добавляла грусти. При всех своих недостатках, клан Макензи не был мстительным. Думая о Карле, Дункан вспоминал, сколько полумечтательных-полубредовых его состояний были связаны с Землей. Следом вспомнилось одно событие пятнадцатилетней давности.

Дункану было Шестнадцать, Карлу — двадцать один, когда круизный лайнер «Ментор» совершил свой первый и, как оказалось, единственный заход на Титан. В прошлом «Ментор» исправно возил грузы, пока ему не поменяли судьбу. Корабль был тихоходным, но экономичным. Правда, его экономичность требовала пополнения запасов водорода на орбитальных заправочных станциях.

Титан был последней заправочной станцией и последним пунктом большого космического путешествия, включавшего остановки на Марсе, Ганимеде, Европе, Палладе, Япете и прохождение вблизи Меркурия и Эроса. К моменту постановки на промежуточную орбиту измученной командой «Ментора» владела безумная мечта: заправиться и вылететь на Землю кратчайшим путем, оставив всех пассажиров на Титане.

Этот круиз консорциум терранских университетов задумал несколькими годами раньше, и тогда он представлялся заме-нательной идеей: сделать необьиный подарок самым успешным и талантливым выпускникам. Но когда «Ментор» с его преждевременно поседевшим капитаном встал на промежуточную орбиту Титана, замечательная идея уже выглядела как стихийное бедствие первой величины.

Планируя круиз, его организаторы упустили из виду существенный вопрос: как и чем развлекать и сдерживать в течение полугода ораву молодежи численностью в пятьсот человек, чтобы их забавы не перехлестнули опасную черту? Ведь даже при своих громадных размерах «Ментор» оставался замкнутым пространством. Профессор права, исполнявший на борту обязанности командира корабельной полиции, потом горько сожалел об отсутствии специальных ружей, стреляющих снотворным, и газа, временно парализующего буянов. Правда, за время круиза никто не погиб и серьезно не покалечился. Единственную беременность удалось выявить на ранней стадии. Зато пассажиры «Ментора» приобрели разнообразные знания, хотя и не в тех отраслях, на которые рассчитывали устроители круиза. Так, первые несколько недель все поголовно экспериментировали с сексом в условиях невесомости. Напрасно им пытались втолковать, что у них может развиться опасная психологическая зависимость от подобного вида удовольствий, неосуществимых в условиях нормальной гравитации.

Другие виды развлечений были куда опаснее. Например, курение табака. Оно не запрещалось законом, но считалось весьма предосудительным и вызывающим поведением, особенно на борту космического корабля. Еще тревожнее были постоянные слухи о том, будто кто-то сумел пронести на борт «Ментора» усилитель эмоций. Эти усилители, называемые «машинами радости», применялись только в сугубо медицинских целях; их свободное использование было запрещено на всех планетах. Однако всегда находились те, кому реальность казалась пресной и кто жаждал острых ощущений.

Эти ужасные истории передавались по радио со всех планет, где побывал «Ментор». На Титане о них тоже знали и тем не менее с энтузиазмом ожидали молодых посланцев Земли. Их появление обещало придать местной жизни новый колорит и привлекало возможностью завязать полезные контакты с Матерью-Землей. И потом, это всего одна неделя.

Никто и не предполагал, что пребывание землян растянется на два месяца. Экипаж «Ментора» был тут ни при чем. Вся вина лежала на Титане.

К моменту, когда круизный лайнер встал на промежуточную орбиту, Титан в очередной раз пререкался с Землей о ценах на поставляемый водород. Титанцы предлагали повысить их на пятнадцать процентов. Земля возмущенно отвечала, что такое повышение подорвет межпланетную коммерцию, и соглашалась лишь на половину заявленной величины. Это вызывало негодование титанцев, заявлявших, что планета вскоре обанкротится и уже не сможет импортировать дорогостоящие товары, которые Земля упорно стремилась продавать своим колониям. Любому историку межпланетной экономики подобные разногласия знакомы своим удручающим однообразием.

Заправлять «Ментор» по существующим ценам титанцы не хотели, и он висел на орбите с пустыми танками. Поначалу капитан и команда не слишком горевали. Рейсами шаттлов всех пассажиров переправили на Титан, и капитан лишь усмехался, представляя, как толпа землян баламутит ровное течение жизни на тихой планете. Так прошла неделя, две, три, месяц. К этому времени Титан уже был готов согласиться на любые условия, выставляемые Землей. Но «Ментор», как назло, упустил момент оптимальной траектории. Следующее «окошко» для старта ожидалось только через месяц. А тем временем пятьсот гостей наслаждались жизнью на Титане, получая куда больше удовольствия, чем их хозяева.

Однако для титанской молодежи прибытие «Ментора» стало волнующим временем, которое они запомнили на всю жизнь. В небольшой мир, где все друг друга знали, влились пять сотен уроженцев Земли. Они принесли с собой удивительные рассказы о родной планете (к тому же большинство рассказов были вполне правдивыми). Молодые титанцы широко раскрытыми глазами взирали на своих сверстников и сверстниц, которые видели леса, прерии и громадные пространства океанов, которые могли без всяких защитных костюмов гулять под небом, ощущая на своей коже тепло и даже жар Солнца…

Разительный контраст в навыках и привычках таил в себе опасность. Титанцы не могли позволить гостям разгуливать самостоятельно не только по поверхности планеты, но даже внутри городов. Им давали сопровождающих; обычно — их же сверстников, которые внимательно следили, чтобы земляне случайно не покалечились сами и не покалечили своих хозяев.

Естественно, такой порядок нравился не всем. Бывали случаи, когда пассажиры «Ментора» пренебрежительно вели себя с эскортом и даже пытались вырваться из-под опеки. Одной группе это удалось. К счастью, их контакт с обжигающими аммиачными облачками длился считаные минуты. Травмы были настолько незначительными, что глупым авантюристам потребовалась лишь заурядная трансплантация легких. Однако после этого «подвига» земляне присмирели.

Появление такого количества гостей создало и другие проблемы. Общество, живущее в достаточно спартанских условиях, где удобства до сих пор не выход или за пределы необходимого минимума, было просто не в состоянии устроить с комфортом полтысячи землян. Поначалу их разместили в нескольких бывших штольнях, наспех переоборудованных под общежития. Правда, «детьми подземелий» они оставались недолго. Вскоре их начали распределять по жилищам титанцев, имевших возможность и желание принять у себя гостей. Недостатка в желающих не было. Одной из таких пар стали Колин и Шила Макензи.

Их квартира пустовала. Глин — псевдосестра Дункана — работала на другом краю Титана. Юрий, сын Шилы, уже десять лет жил самостоятельно. По терранским стандартам квартира 402 на Втором уровне Меридиен-парка вряд ли считалась просторной, и все же помощник администратора (такой пост занимал тогда Колин Макензи) решил, что земной девушке в их жилище будет лучше, чем в штольне.

Так в жизни Дункана и в жизни Карла появилась Калинди.

Глава 9. РОКОВОЙ ДАР.

Свой двадцать первый день рождения Катрин Линден Эллерман отпраздновала еще до того, как «Ментор» достиг окрестностей Сатурна. Торжество прошло с размахом, добавив седины капитану лайнера. На Калинди и ее красоте это никак не отразилось. В самой гуще хаоса — в данном случае, ею же созданного — она осталась средоточием спокойствия. Не по годам хладнокровная, и умеющая владеть собой, она показалась юному Дункану истинным воплощением терранской культуры и изысканности. Конечно, спустя пятнадцать лет он мог лишь улыбнуться своей мальчишеской наивности, и все же… Что ни говори, Калинди была яркой личностью.

Дункан и до этого знал, что все терранцы богаты. (Да и могло ли быть иначе, если в роду каждого из них насчитывалось сто тысяч поколений?) Тем не менее его буквально околдовала ее коллекция драгоценностей и нарядов. Мальчишка так и не понял тогда: и то и другое было достаточно ограниченным. Безграничными были фантазия и изобретательность Калинди, виртуозно умевшей менять свой облик. Самым впечатляющим шестнадцатилетнему парню казалась накидка из золотистого меха норки. Такого на Титане еще не видели. Это было очень в духе Калинди. Ну кто еще додумался бы взять в космическое путешествие меховую накидку?! Злые языки утверждали: Калинди это сделала, узнав, что в окрестностях Сатурна очень холодно. Нет, Калинди вовсе не была очаровательной дурочкой и всегда знала, что делает.

Меховую накидку она взяла с собой не ради тепла, а из-за ее красоты.

В те дни глаза Дункана были застланы туманом обожания, отчего впоследствии ему никак не удавалось мысленно воссоздать лицо Калинди. Когда он думал о ней и пытался представить ее облик, то видел не настоящую девушку, а ее копию, навсегда запечатленную в стереопузыре. Стереопузыри появились в середине двадцать третьего века и быстро завоевали популярность.

Тысячи раз Дункан брал в руки этот прочный невесомый шар и осторожно встряхивал его, чтобы на пять секунд пробудить изображение. Точнее, он пробуждал молекулы газа, и те, подчиняясь инженерной магии, испускали кванты света. Они-то и воссоздавали лицо Калинди. Оно возникало среди тумана — маленькое, но совершенное по форме и цвету. Вначале Калинди показывалась в профиль, затем начинала поворачиваться, и вдруг на ее губах появлялась легкая улыбка, запечатлеть которую было бы под силу только древнему волшебнику Леонардо. Сколько Дункан ни старался, он так и не мог уловить миг появления улыбки. Казалось, что Калинди улыбается не ему, а кому-то другому, стоящему у него за спиной. Впечатление было настолько сильным, что однажды Дункан не выдержал и обернулся.

Затем облик Калинди тускнел, пузырь подергивался молочной дымкой, и, чтобы волшебство повторилось, нужно было подождать пять минут. Но Дункану достаточно было закрыть глаза — и он снова видел совершенный овал ее лица, нежную кожу цвета слоновой кости, блестящие черные волосы, изящно убранные и скрепленные серебряным гребнем. Гребень был намного старше Соединенных Штатов. Калинди рассказывала, что его носила одна испанская принцесса в те времена, когда Колумб был еще ребенком. Калинди обожала разыгрывать роли, и роль Кармен была в числе ее любимых.

Но вначале, когда Калинди только появилась в жилище Макензи, она избрала другую роль — аристократки в изгнании, благосклонно принявшей гостеприимство простодушных провинциалов. Увы, ей удалось захватить с собой лишь ничтожную часть фамильных богатств; остальное разграбили бесчинствующие мятежники. Поскольку эта роль не впечатлила никого, кроме Дункана, Калинди быстро превратилась в пытливого антрополога, собирающего материал для своей диссертации о странных нравах примитивных обществ. Эта роль была отчасти искренней: гостью с Земли действительно интересовали различия в образе жизни, а население Титана вполне подходило под категорию примитивного или, по крайней мере, малоразвитого общества.

Сильнее всего терранцев потрясли не стесненные условия жизни на Титане. Гости были просто шокированы, увидев семьи с тремя и даже четырьмя детьми. В конце двадцатого века последствия бесконтрольной рождаемости на Земле приняли угрожающие размеры. Страны с наивысшим приростом населения были просто не в состоянии его прокормить. Мир обходили ужасающие кадры детей-скелетов, которые ни разу в жизни не ели досыта. Доводы экономистов и демографов разбивались о вековые религиозные традиции. Не обходилось без крайностей. Экстремисты призывали кастрировать и стерилизовать тех, кто «плодится, как кролики», подкрепляя свои призывы действиями. Ватикан, продолжавший твердить о «греховности абортов», впервые за всю свою историю узнал, что такое погромы и пожары. Все это оставило глубокие шрамы в психике землян.

Дункан до сих пор помнил состояние Калинди, когда она увидела семью, где было шестеро детей. Даже воспитание и хорошие манеры не помогли скрыть ужас, который охватил терранскую гостью. Тогда он со всем юношеским пылом принялся ей объяснять, что земной принцип «нулевого роста» для Титана просто губителен. Чтобы выжить, население планеты каждые пятьдесят лет должно удваиваться. В конце концов Калинди согласилась с этой точкой зрения. Логически, но не эмоционально. А эмоции были главной движущей силой в жизни Калинди; ее воля, красота и разум являлись лишь слугами эмоций.

Естественно, эмоциональной была и интимная жизнь тер-ранки. Правда, Калинди не отличалась неразборчивостью. Как-то она рассказала Дункану, что у нее одновременно никогда не бывало более двух любовников. Он ей поверил. К великому огорчению парня, на Титане у Калинди был только один любовник.

Даже если бы между Макензи и Хелмерами не существовало родства через бабушку Элен, рано или поздно Калинди все равно встретилась бы с Карлом на одном из нескончаемых приемов, концертов и танцевальных вечеров, устраиваемых в честь пассажиров «Ментора». Дункан напрасно корил себя за то, что познакомил их. Просто ему нравилось так думать.

Карлу тогда было двадцать два. Почти на год старше Калинди; он заметно уступал ей по части любовного опыта. Своим мускулистым телом он больше напоминал терранца, но двигался намного грациознее, чем уроженцы Титана. Похоже, он владел секретом, как быть сильным без угловатости.

Карл и впрямь олицетворял представителя золотой молодежи своего поколения. Правда, внешне он всячески показывал, что терпеть не может эпитет, которым его наградили в подростковые годы: «Мальчик с волосами цвета солнца». Но Дункан знал: втайне Карл гордился этими словами. Придумать их мог только кто-то из землян; для титанцев Солнце было просто холодной звездочкой. Но все соглашались и говорили, что сравнение очень точное.

Иногда боги, желая развлечься, наделяют мужчину роковым даром красоты. Одной из их жертв был Карл Хелмер.

Только через несколько лет и отчасти благодаря Колину Дункан начал понимать нюансы романа между Калинди и Карлом. Вернувшись на Землю, она ежегодно присылала семье Макензи открытки, поздравляя со Звездным днем. Последняя открытка пришла от нее вскоре после того, как Дункану исполнилось двадцать три.

— До сих пор не знаю, может, я тогда сделал ошибку, — невесело произнес Колин.

Он вертел в руках ее открытку — традиционный прямоугольник из тонкого картона с такими же традиционными словами, написанными за миллиард километров от Титана.

— Тогда мне это казалось хорошей затеей, — добавил средний Макензи.

— Во всяком случае, особых бед твоя затея не принесла, — сказал Дункан.

Колин удивленно поглядел на него.

— Не знаю. Все получилось не так, как я ожидал.

— А чего ты ожидал?

Иметь отца, по сути являющегося твоим братом-близнецом, только на сорок лет старше, — это великое преимущество, но не всегда и не во всем. Колин знал все ошибки Дункана, которые тот еще готовился совершить, поскольку в том же возрасте совершал их сам. От такого отца было невозможно что-либо скрыть, поскольку они оба думали одинаково. В таких ситуациях единственным разумным способом поведения являлась предельная честность.

— Я толком и сам не знаю, чего я ожидал, — признался Колин, — Когда я пришел в старую штольню, где их разместили, и увидел Калинди… Среди убогих каменных стен она сверкала, как сверхновая. Мне захотелось узнать больше об этой девушке… захотелось сделать ее частью своей жизни. Думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

Дункану оставалось лишь молча кивать.

— Я же не какой-нибудь «похититель младенцев». Переговорил с Шилой. Она согласилась. Твои мысли были заняты Карлом. Мы оба надеялись, что Калинди даст тебе новую пищу для размышления.

— Она и дала. Я потом долго расхлебывал эту новую пищу.

Колин сочувственно усмехнулся.

— Представляю. Карл всегда умел понравиться. В те годы половина Титана была в него влюблена… наверное, и сейчас не меньше. Поэтому мы и стараемся держать его подальше от политики. Напомни, чтобы я как-нибудь рассказал тебе об Алкивиаде.

— Кто это такой?

— Древнегреческий полководец. Был слишком умен и обаятелен на свою голову, да и на чужие тоже.

— Ценю твою заботу, — с легким сарказмом сказал Дункан. — Но тогда все это лишь вдвое усложнило мне жизнь. Калинди без обиняков заявила, что я для нее чересчур мал. Единственным предметом ее интересов был Карл. Самое скверное — они даже не возражали, чтобы я лежал рядом и смотрел, как они занимаются любовью. Главное — чтобы им не мешал.

— В самом деле?

Дункан помрачнел. Странно, как он раньше не додумался до столь очевидных вещей!

— Да, черт побери! Они не возражали. Им даже нравилось, что я рядом и меня можно подразнить! Во всяком случае, Карл с удовольствием меня дразнил.

Это признание должно было бы повергнуть Дункана в шок, но почему-то задело его куда меньше, чем он ожидал. Он уже давно замечал в характере Карла черты жестокости, только не хотел верить своим наблюдениям. В интимных отношениях Карл вел себя как грубый равнодушный самец. То, что он проделывал с Калинди, пугало Дункана, вызывая омерзение к сексу. И это — у шестнадцатилетнего парня, в котором бурлили все соки! Потом, задним числом, Дункан удивлялся, как он тогда не стал импотентом.

— Я рад, что ты перестал смотреть на Карла сквозь розовые очки, — угрюмо произнес Колин. — Но разобраться в нем ты должен был сам. Нам бы ты все равно не поверил. Что бы Карл ни сделал, он наверняка за это расплатился. Его срыв… это был не просто упадок сил. И не верю я врачам, что он полностью выздоровел.

Слова отца вернули Дункана к мыслям о срыве, пережитом Карлом. История эта до сих пор оставалась тайной, которую семья Хелмера не желала ни с кем обсуждать. Для романтических натур все объяснялось просто: расставание с Калинди разбило Карлу сердце. Дункан в этом сильно сомневался. Карл ничуть не напоминал чувствительных героев старинных мелодрам. Да и с чего бы Хелмеру-младшему горевать — ведь у него не было недостатка в утешительницах. Однако срыв случился через пару недель после отлета «Ментора».

Как бы то ни было, но личность Карла круто изменилась. Встречаясь с ним, Дункан едва узнавал своего некогда закадычного друга.

Внешне Карл остался таким же красивым и обаятельным. Возможно, даже более обаятельным — он возмужал. И вел он себя вполне дружелюбно, хотя мог без всякой причины вдруг умолкнуть и погрузиться в собственные мысли. Но прежняя непринужденность в общении исчезла. А может, ее никогда и не было…

Нет, нельзя так думать. Это несправедливо. У них были прекрасные моменты настоящей искренности и открытости… пока в их жизни не появилась Калинди. И был лишь один такой момент после ее отлета.

Даже сейчас, когда Дункан вспоминал день прощания, в его душе поднималась волна грусти. А тогда… тогда горечь расставания была неимоверной. Они прощались в зале терминала шаттлов, набитом провожающими. Каждого землянина окружала группа опечаленных титанцев. Многие не скрывали слез. Люди и не подозревали, что им будет так жалко расставаться с экстравагантными гостями: титанцы успели к ним привыкнуть.

Горе Дункана усугублялось завистью. Карл ухитрился полететь на шаттле вместе с Калинди, чтобы окончательно проститься с нею на борту «Ментора». Когда она в последний раз помахала Дункану из-за карантинного барьера, Карл стоял рядом с ней. Еще мгновение — и Калинди перейдет в мир.

Воспоминаний и несбыточных мечтаний. Иного Дункан тогда и представить не мог.

Карл вернулся через пять часов, с последним шаттлом. Бледный, понурый, непохожий сам на себя. Он молча протянул Дункану небольшой сверток из цветной бумаги с крупной размашистой надписью: ОТ КАЛИНДИ С ЛЮБОВЬЮ.

Трясущимися пальцами Дункан развернул радужную бумагу. Внутри был стереопузырь. Глаза застилали слезы, и он далеко не сразу увидел ее облик.

Связанные общим горем, они несколько часов не проронили ни слова. И только потом Дункан задал другу вполне оче-видный вопрос:

— Карл, а тебе она что подарила?

Карл почему-то перестал дышать и отпрянул. Он сделал это инстинктивно, вряд ли даже сам заметил.

— Это… это секрет. Ничего особенного. Как-нибудь я тебе расскажу, — напряженно, словно защищаясь, ответил он.

Нет, не расскажет. Дункан это сразу понял. Что-то подсказывало ему: больше они с Карлом уже никогда не будут сидеть так, как сейчас.

Глава 10. КОНЕЦ СВЕТА.

На планетах с низкой гравитацией и плотной атмосферой вездеходы на воздушной подушке — весьма привлекательный вид транспорта, хотя и не безупречный. В особенности это касается перемещения по равнинам, покрытым рыхлым снегом. Когда вездеход достигает крейсерской скорости двести километров в час, позади клубится метель, препятствующая всякому движению. Зато передний обзор остается превосходным.

Однако их вездеход перехлестывал крейсерскую скорость и шел на трехстах. Дункан уже начинал жалеть, что не остался дома. Эта поездка вовсе не требовала его участия, и было бы крайне глупо сломать шею за пару дней до отлета на Землю.

Впрочем, ничто не предвещало опасности. Аммиачный снег, над которым они летели, лежал ровным слоем. Трещины и разломы в этих местах отсутствовали, так что движение на предельной скорости было вполне оправданным. Этой возможности Дункан дожидался несколько лет и не хотел ее упускать. Еще никому не удавалось наблюдать «воскового червя» в активной фазе всего в восьмидесяти километрах от Оазиса. Сейсмографы засекли характерные признаки этого феномена, и компьютер мгновенно выдал сигнал оповещения. Еще через десять минут вездеход покинул шлюз и помчался над снежной равниной.

Сейчас они приближались к низким склонам горы Шеклтон — небольшого смирного вулкана. Первые поселенцы, исследовав его характер, причислили вулкан к добрым соседям и рискнули строить город менее чем в сотне километров от него. «Восковые черви» почти всегда были связаны с вулканами, а некоторые порождались ими. По меткому замечанию одного из пионеров освоения Титана, это напоминало «взрыв на фабрике спагетти». Неудивительно, что открытие «червей» наделало столько шума в научном мире: сверху они были здорово похожи на защитные туннели вроде тех, что на Земле прорывали термиты и другие общественные насекомые.

Но к великому огорчению экзобиологов, происхождение здешних туннелей оказалось природным явлением, аналогичным земным лавовым трубкам, только с гораздо меньшей температурой. Судя по показаниям сейсмографов, голова «воскового червя» двигалась со скоростью до пятидесяти километров в час, выбирая склоны не круче десяти градусов. Когда давление (а именно оно служило движущей силой) было достаточно высоким, «черви» могли ненадолго подняться и на более крутой склон. «Голова», состоящая из горячих нефтепродуктов, оставляла за собой туннель диаметром около пяти метров. «Восковые черви» считались благословенным природным даром; они не только служили ценным источником сырья, но и создавали помещения под склады и хранилища.

Туннели годились даже под временное жилье, если, конечно, людям удавалось приспособиться к стойкой гамме весьма специфических запахов.

У водителя вездехода была и другая причина для спешки — сезон затмений. Дважды в течение сатурнианского года, накануне равноденствий, Солнце почти на шесть часов скрывалось за невидимой громадой Сатурна. В отличие от Земли, дневной свет исчезал не постепенно, а с шокирующей внезапностью. Гигантская тень Сатурна накрывала Титан, наказывая беспечных путешественников, забывших взглянуть на календарь.

Сегодняшнее затмение должно было начаться через час. Если дальнейший путь не преподнесет никаких сюрпризов, у них вполне хватит времени добраться до «червя». Вездеход несся над поверхностью узкой долины, окаймленной удивительно красивыми аммиачными скалами. Здесь присутствовали все оттенки синего: от нежнейшего сапфира до глубокого, насыщенного индиго. По богатству красок Титан занимал первое место среди планет Солнечной системы, соперничая даже с Землей. Будь солнечный свет поярче, разноцветье Титана ошеломляло бы еще больше. Хотя в палитре планеты доминировали красные и оранжевые тона, в каком-то уголке обязательно можно было увидеть и другие краски спектра; правда, лишь ненадолго. Метановые бури и аммиачные дожди постоянно меняли облик и цвет ландшафта.

— Вызываю вездеход номер три, — раздался голос оператора станции слежения в Оазис-Сити, — До конца долины остается пять километров. На вашей нынешней скорости вы пройдете это расстояние менее чем за две минуты. Затем вам предстоит десятикилометровый подъем на глетчер Амундсена. Оттуда вы сможете наблюдать «червя». Но, думаю, вы опоздали: он почти достиг Конца Света.

— Черт! — выругался геолог, мастерски управлявший вездеходом, — Так я и думал! Неужели я никогда не застану движущегося «червя»?

Он резко сбросил скорость — и снежная пелена свела видимость к нулю. Несколько минут геолог ориентировался только по радару, ведя машину сквозь сверкающий белый туман. Окна переднего обзора начало облеплять комками углеводородной слякоти. Водителю пришлось срочно включить ультразвуковые очистители. Их работа сопровождалась пронзительным звуком, похожим на визг. Толстые пластиковые окна затрясло в ультразвуковой лихорадке. Снежные хлопья послушно начали выстраиваться в красивые стоячие волны, чтобы затем распасться.

Наконец вездеход выбрался из этого маленького шторма. На горизонте виднелась блестящая черная стена глетчера Амундсена. Через несколько столетий ползучая гора подберется к самому Оазису, и будущим поколениям жителей придется думать, как спасти город. В годы сатурнианского лета вязкость пропитанных нефтью масел и воска делалась исключительно низкой, и тогда глетчер двигался с впечатляющей скоростью — несколько сантиметров в час. Однако зимой он намертво застывал.

Еще давным-давно тепло титанских недр растопило часть глетчера, образовав озеро, названное переселенцами Туонела. Его воды, черные, как сам глетчер, перемежались более светлыми вихрями и полосами. Потом озеро замерзло. Тот, кто впервые видел с воздуха этот феномен, непременно восклицал:

— Совсем как чашка кофе, в которую добавили сливок!

И почему-то каждый думал, будто это сравнение пришло в голову только ему.

Вездеход двигался над ледяным зеркалом озера. Вихри и полосы казались прожилками внутри большого самоцвета. Вскоре начался новый склон, густо усеянный валунами. Чтобы не задеть их, водителю пришлось включить дополнительную вертикальную тягу. Это, в свою очередь, снизило скорость до ста километров в час. Вездеход двигался зигзагами. Геолог чертыхался и без конца смотрел на часы.

— Вон он! — крикнул Дункан.

Впереди, в нескольких километрах, из тумана, постоянно клубившегося над горой Шеклтон, проступала белая полоса, напоминающая кусок веревки. Она тянулась вниз, уходя за горизонт. Водитель развернул вездеход, намереваясь догнать «голову». Но Дункан чувствовал: они опоздали. Главной цели им уже не достичь. Сейчас они находились неподалеку от места с впечатляющим названием Конец Света.

Еще через несколько минут вездеход остановился на почтительном расстоянии от Конца Света.

— Ближе нельзя, иначе нас может сдуть, — пояснил водитель. — Кто-нибудь хочет выйти наружу? У нас еще есть полчаса светлого времени.

— А снаружи холодно? — спросил кто-то из пассажиров вездехода.

— Тепло. Всего минус пятьдесят. Вам вполне хватит однослойных костюмов.

Дункан несколько месяцев подряд не выбирался за пределы Оазиса. Но в нем с раннего детства укоренились навыки, которые ни один житель Титана не имел права забыть. Дункан проверил давление кислорода, исправность запасного баллона, рацию, плотность прилегания маски. От всех этих мелочей зависела надежда благополучно дожить до старости.

Предстоящий выход считался комфортным: стометровая полоса безопасности, рядом — другие люди, всегда готовые прийти на помощь. Тем не менее Дункан не позволял себе ни малейшей беспечности.

Исследователи космоса, привыкшие к более суровым условиям, недооценивали Титан — и жестоко просчитывались. Да, на его поверхности не требовался прочный скафандр; достаточно было легкого, не стесняющего движения костюма. Здесь даже титанской ночью можно было не опасаться замерзнуть. Если термокостюм не имел повреждений, ста пятидесяти ватт тепла, вырабатываемых телом, вполне хватало, чтобы неограниченное время поддерживать внутри костюма нормальную температуру.

Все эти особенности порою создавали иллюзию безопасности. В скафандре любые повреждения сразу же обнаруживались и устранялись. Порванный же термокостюм воспринимался просто как некоторое неудобство. На него не обращали внимания, пока… пока отмороженные пальцы рук или ног не отваливались сами. Казалось бы, кто осмелится игнорировать предупреждение, что кислород на исходе? Кто отважится уйти за точку невозврата? Но случалось и такое. А отравление аммиаком — далеко не самый приятный способ умереть.

Дункан не позволял тревожным фактам завладевать сознанием, но они всегда маячили где-то на заднем плане. И пока он шел к «червю», давя ногами тонкую кромку, похожую на застывший свечной воск, он автоматически отслеживал местонахождение своих ближайших спутников.

Над ним нависала призрачно-белая, покрытая чешуйками цилиндрическая стена «червя». Чешуйки медленно отслаивались и падали вниз. Дункан стянул рукавицу и голой ладонью коснулся лавовой трубки. Поверхность была тепловатой и слегка вибрировала. Внутри все еще пульсировала горячая жидкость, словно кровь в громадной артерии. Однако сам «червь», находящийся во власти сил поверхностного напряжения и гравитации, уже совершил самоубийство.

Пока его спутники были поглощены измерениями, снимками и сбором образцов, Дункан направился к Концу Света. Он не впервые приезжал сюда, но захватывающее зрелище не утратило своего великолепия.

Почти у самых ног Дункана начинался отвесный склон, уходящий вниз более чем на тысячу метров. Туда упала «голова червя», а обезглавленное «тело» нависло над пропастью, роняя восковые чешуйки. Они исчезали в густом слое облаков. Облака создавали иллюзию твердой поверхности, хотя до настоящей поверхности оставался еще целый километр.

А небо над головой Дункана было удивительно ясным. Даже легкие этиловые облачка не заслоняли яркого (по титанским меркам) солнца. На севере, километрах в тридцати, плавал в дымке конус горы Шеклтон.

— Поторопитесь со снимками, — напомнила ожившая рация. — У вас остается менее пяти минут.

Невидимая громада Сатурна уже надвигалась на Солнце. Дункан благоразумно отошел от края пропасти, не переставая наблюдать за небом. Солнечный свет уходил… И вдруг исчез вовсе. Как всегда, ночь обрушилась на Титан внезапно.

Дункан задрал голову, рассчитывая хотя бы на секунду увидеть знаменитую солнечную корону, но так и не увидел. Мелькнул щербатый край Сатурна. Гигант неумолимо заслонял собой небо. А вдалеке, за Сатурном, виднелась неяркая звездочка, которая вскоре тоже исчезла.

— Затмение продлится двенадцать минут, — сообщил водитель вездехода. — Напоминаю: в темноте легко потерять ориентацию. Поэтому всех, кто не собирается возвращаться на вездеход, прошу как можно дальше отойти от края пропасти.

Дункан едва слышал его слова. У него перехватило горло, словно порвалась маска и он глотнул обжигающего аммиака. Несколько коротких секунд, пока Сатурн не заслонил собой далекую звездочку, Дункан поедал ее глазами. Он продолжал смотреть и потом, когда небо стало совсем черным.

Так впервые в жизни Дункан Макензи увидел Землю.

Часть 2. ПОЛЕТ.

Глава 11. «СИРИУС».

После трехсот лет строительства космических кораблей, где почти все внутреннее пространство занимали топливные отсеки, «Сириус» представлялся чем-то невероятным. Поражало обилие иллюминаторов, а также люков, расположенных в самых неожиданных частях корабля. Некоторые из них и сейчас оставались открытыми: шла погрузка. «Значит, они все-таки пополняют запасы водорода», — язвительно подумал Дункан. Возможность полета в оба конца без дозаправки многими титанцами воспринималась как пощечина экономике их родной планеты. Правда, ходили слухи, что «Сириус» обладает такой возможностью, но тогда время полета до Земли увеличивается вдвое.

Дункану почти не верилось, что этот, слегка похожий на старинный бочонок, цилиндр с массивным блестящим зонтом радиационного экрана вокруг двигательного отсека — один из самых быстроходных космических кораблей, построенных человечеством. Только беспилотные галактические зонды, рассчитанные на многовековые исследования просторов Вселенной, были способны превзойти максимальную теоретическую скорость «Сириуса» — около одного процента скорости света. В действительности корабль едва достигал и половины процента световой скорости; ведь он нес большой запас топлива, что увеличивало массу и соответственно снижало скорость. Тем не менее путь от Сатурна до Земли занимал двадцать дней, включая небольшой крюк, чтобы обогнуть пояс астероидов. Последнее делалось не столько по астронавигационной необходимости, сколько по причинам психологического характера.

Сорокаминутный перелет до промежуточной орбиты, на которой находился «Сириус», был не первым космическим путешествием Дункана. На этом же шаттле он совершил несколько коротких полетов на ближайшие спутники. Пассажирский флот Титана состоял всего из пяти таких «челноков», и ни на одном из них не было такой роскоши, как искусственная гравитация. Пассажиры пристегивались ремнями безопасности и в таком состоянии находились до конца полета. Любой пассажир, которому захотелось бы поплавать в невесомости, мог это сделать и на борту «Сириуса». Искусственная гравитация устанавливалась лишь после старта и включения двигателя. А до старта оставалось еще около двух часов. Хотя Дункан прекрасно переносил невесомость, он позволил члену экипажа протолкнуть его, словно грузовой пакет, через шлюз.

Было бы чрезмерным ожидать, что юбилейный комитет обеспечит Дункана одноместной каютой. Таких на «Сириусе» имелось всего четыре. Дункан знал, что ему предстоит путешествовать в двухместной. Каюта под номером Л-3 оказалась тесным отсеком с двумя складными койками, двумя шкафчиками, двумя стульями (тоже складными) и экраном обзора, заменяющим иллюминатор. В информационном буклете подробно объяснялось, почему в каютах нет настоящих иллюминаторов. Все объяснения сводились к требованиям безопасности и желанию «предупредить любые случайности, могущие иметь катастрофические последствия». Дункан поморщился. Он не поверил ни единому слову. Может, конструкторы корабля боялись, что пассажиры в припадке клаустрофобии начнут голыми руками разбивать иллюминаторы, пытаясь выбраться наружу?

Туалетный блок помещался не в каюте, а в отдельном отсеке и обслуживал четыре каюты. Не слишком удобно, но ведь это всего на три недели…

Буклет содержал подробную красочную схему корабля, и от ее разглядывания настроение у Дункана несколько улучшилось. Хотя в космосе не существовало ни верха, ни низа, устройство «Сириуса» становилось более понятным, когда корабль изображался в виде круглой десятиэтажной башни. На борту было пятьдесят пассажирских кают, занимающих шестой и седьмой этажи. На пятом этаже располагались салоны, зал отдыха и столовая.

Все остальное пространство корабля было запретным для пассажиров. Восьмой этаж занимали системы жизнеобеспечения, девятый — каюты экипажа, а на десятом находилась командирская рубка, имеющая круговой обзор (там-то иллюминаторы были настоящие). Четвертый этаж занимали кухня и подсобные помещения, третий — склады, второй — танки с топливом. В самом низу помещался двигательный отсек. Устройство корабля представлялось вполне логичным и продуманным, пока Дункан не обнаружил, что помещение для дежурной смены почему-то находится рядом с кухней, врачебный кабинет — на грузовом этаже, а спортивный зал — на этаже систем жизнеобеспечения. Библиотеку и вовсе втиснули в аварийный шлюз между шестым и седьмым этажом.

Обследуя свой временный дом, Дункан встретился с десятком пассажиров, занятых тем же. Он ограничился сдержанным официальным приветствием. Дункан знал: вскоре с кем-то из них он познакомится даже ближе, чем хотелось бы. Пробежав глазами список пассажиров, он нашел фамилии нескольких титанцев, с которыми был немного знаком. Его соседкой по каюте оказалась некая доктор Луиза Чан. Что ему какая-то Луиза, когда в его душе еще не улеглась грусть расставания с Мириссой?

Вернувшись в каюту, Дункан мысленно усмехнулся. Доктор Чан оказалась приятной маленькой старушкой ста с лишним лет. Она с рассеянной учтивостью приветствовала соседа. Эта вежливая дистанция сохранялась на всем протяжении полета. Вскоре Дункан узнал, что доктор Чан — выдающийся специалист в области математической физики и признанный авторитет во всем, что связано с явлениями резонанса. В течение последних пятидесяти лет она пыталась понять и объяснить, почему разрывы на кольцах Сатурна располагаются совсем не в тех местах, которые им отводили самые передовые теории.

Предстартовое время, казавшееся бесконечным, вдруг потекло быстрее, потом еще быстрее, и в динамиках зазвучали давно ожидаемые слова:

— Говорит командир корабля Иванов. До старта осталось пять минут. Всем членам экипажа — занять свои штатные и резервные места. Всем пассажирам — пристегнуть ремни безопасности. Первичное ускорение составит одну сотую земного тяготения: десять сантиметров в секунду за секунду. Повторяю: одну сотую земного тяготения. Эта величина будет сохраняться в течение десяти минут, пока система двигателей проходит все необходимые штатные проверки.

«А если она не пройдет эти проверки? — мысленно спросил себя Дункан. — Вдруг даже теоретики не знают, как поведет себя в случае сбоя двигатель корабля, летающего по асимптотической траектории?» Такие мысли не предвещали ничего хорошего, и Дункан поспешил выбросить их из головы.

— Осталось четыре минуты. Членам экипажа — проверить, все ли пассажиры надежно пристегнулись.

Это распоряжение было вряд ли выполнимо. На борту «Сириуса» находилось триста двадцать пять пассажиров; половина из них — в своих каютах, а вторая половина — в двух залах отдыха. Вряд ли десяток членов экипажа, у которых и так забот по горло, сумеют проверить, кто как пристегнут. За полчаса до старта они совершили первую проверку, а когда была объявлена десятиминутная готовность, — вторую. Пассажирам, которые самовольно ослабили ремни, останется лишь пенять на себя. По мнению Дункана, если при старте с таким ускорением кто-то пострадает, то вполне заслуженно.

Им покажется, будто их отшлепали большой мокрой губкой. Именно так ощущались удары при ускорении в одну сотую земной гравитации.

— Осталось три минуты. Все системы работают нормально. Пассажиры в зале Б увидят восход Сатурна.

Дункан позволил себе самодовольно усмехнуться. Не зря он так стремился в зал Б, хотя и не обошлось без препирательства с одним из членов экипажа. Поскольку ориентация Титана по отношению к Сатурну всегда оставалась одинаковой, с его обитаемой поверхности даже в самые ясные дни было невозможно увидеть гигантский шар, повисший над горизонтом.

Вдобавок небо над Титаном очень часто заволакивали углеводородные облака. Сейчас они находились в тысяче километров от корабля, защищая поверхность планеты от космического холода. Восхода Сатурна ждали, и все равно золотистый гигант появился совершенно внезапно.

Во всем разведанном и заселенном людьми космосе едва ли нашлось бы зрелище, сравнимое с тем, которое наблюдал сейчас Дункан. Размерами своими Сатурн раз в сто превосходит скромную Луну. Желтый шар, больше похожий на диск, висел в небе, словно громадное наглядное пособие в кабинете планетарной метеорологии. Сплетения сатурнианских облаков находились в постоянном движении, чуть ли не ежечасно меняя свой вид. А под облаками, на дне водородно-метанового океана, происходили извержения, природа которых неизвестна. Из недр вырывались горячие пузыри величиной с земные континенты. Эти пузыри ширились, поднимаясь вверх, и достигали границ атмосферы, где Сатурн своим вращением яростно сминал их, добавляя к кольцам новые разноцветные полосы.

Дункан невольно содрогнулся, вспомнив, что семьдесят лет назад в сатурнианских пучинах исчез исследовательский корабль капитана Кляйнмана, а вместе с ним умерла и часть души бабушки Элен. За все эти годы люди не осмелились нанести Сатурну второй визит. Наряду с венерианским пеклом золотисто-желтый гигант оставался незавершенным проектом человечества.

Кольца Сатурна выглядели сейчас настолько невыразительно, что их можно было попросту не заметить. По космической иронии корабль находился сейчас в одной плоскости с кольцами, и потому кольца лишь чуть-чуть выступали за зубчатые края планеты. Но сумеречная тень, отбрасываемая ими на сатурнианский экватор, была весьма широкой.

Через несколько часов, когда «Сириус» поднимется над орбитой Титана, кольца развернутся во всем своем великолепии. Одного этого, по мысли Дункана, было бы достаточно, чтобы отправиться в путешествие.

— Осталась одна минута…

Он так засмотрелся на Сатурн и облака, что пропустил два сообщения! Через шестьдесят секунд начнется заключительный этап мистерии, именуемой «старт». В двигательном отсеке пробудятся силы, вообразить которые могут лишь очень немногие, а до конца понять — вообще никто. Они яростно вырвут «Сириус» из оков сатурнианского притяжения и понесут к далекой Земле.

— …десять секунд… пять секунд… зажигание!

Удивительно, насколько живучим оказался этот термин!

Технологически он устарел еще двести лет назад, однако успел перекочевать в жаргон астронавтики. Дункан едва успел подумать, как ускорение нанесло ему первый удар. Из совсем невесомого его тело потяжелело до одного килограмма. Этого вполне хватило, чтобы в подушке, над которой он плавал, появилась вмятина. Сам Дункан ощутил изменение веса по уменьшившемуся давлению поясного ремня.

Остальные проявления были почти столь же драматичными. Изменился тембр звуков. Их точное происхождение оставалось для Дункана непонятным, но чувствовалось: эти звуки будут жить, пока бьется механическое сердце корабля. Ему даже показалось, что он слышит слабое шипение. Впрочем, за это Дункан бы не поручился.

Зато он ясно видел: «Сириус» покинул орбиту Титана и теперь делает облет планеты. Корабль вошел в слабеющие солнечные лучи, затем в полосу ночи, а вслед за ней — в утро нового титанского дня. Это был прощальный привет от родной планеты Дункана. «Сириус» начинал удаляться от нее. За кораблем, набирающим скорость, на целых сто километров тянулся светящийся плазменный шлейф, направленный в сторону красных облаков Титана. В древности силу света измеряли в свечах. Невозможно сказать, сколько квинтиллионов свечей было заключено в этой живой пульсирующей плазме. А «Сириус» держал путь к Солнцу, и сияние позади его дюз затмевало собой солнечное.

— Прошло десять минут с момента зажигания. Все штатные проверки завершены. Ускорение продолжит возрастать, пока не достигнет крейсерского уровня в двести сантиметров в секунду за секунду.

«Сириус» впервые показывал, на что он способен. Нарастание веса происходило плавно и за короткое время возросло в двадцать раз, после чего больше не менялось. Свечение облаков за иллюминаторами сделалось нестерпимо ярким. Дункан невольно бросил взгляд на диск восходящего Сатурна — нет ли и там отблеска нового, рукотворного солнца. Отныне и до самого конца полета всю жизнь на корабле будет сопровождать негромкий, напоминающий свист звук. Что это за звук — Дункан уже знал из брошюры. Возможно, лишь по чистому совпадению звук работающего асимптотического двигателя был похож на звук двигателей старинных химических ракет, впервые давших человеку свободу космоплавания. Скорость плазмы, покидающей корабельный реактор, в тысячи раз превышала скорость реактивной струи любой ракеты, даже имеющей ядерный двигатель. Но почему реактор производил столь знакомый звук, оставалось загадкой, неразрешимой для наивной механической интуиции.

— Корабль достиг штатного ускорения, дающего одну пятую земного тяготения. Пассажиры могут отстегнуть ремни и свободно перемещаться в установленных пределах. Однако просим соблюдать осторожность, пока вы полностью не приспособитесь.

«Ну, мне-то особенно и приспосабливаться не надо», — подумал Дункан, отстегивая ремни. Корабельное ускорение создавало ту же гравитацию, что и на Титане. Для жителей Луны она тоже была вполне привычной, а вот терранцы и марсиане чувствовали себя гораздо легковеснее, чем на своих планетах.

Чтобы не мешать пассажирам любоваться восходящим Сатурном, свет в зале притушили. Теперь же он постепенно возвращался к нормальному уровню, отчего несколько звезд первой величины стали невидимыми. Диск Сатурна тоже побледнел, потеряв всю свою красочность. Иллюминаторы помещались в нишах, и при желании можно было задернуть черную штору, чтобы и дальше наслаждаться космическими пейзажами. Дункан уже собирался это сделать, когда корабельная трансляция снова ожила. Вслед за мелодичным сигналом послышался голос, на сей раз не капитана. Этот голос был выше по тону и звучал довольно апатично:

— Говорит старший стюард. Прошу уважаемых пассажиров принять к сведению, что первая смена приглашается на ланч в двенадцать часов, вторая — в тринадцать и третья — в четырнадцать. Убедительно прошу не пытаться самостоятельно менять вашу очередность, не переговорив об этом со мной. Благодарю за внимание.

Еще один мелодичный сигнал, более короткий и тихий, означал конец сообщения.

Дункан мгновенно почувствовал, что от созерцания красот Вселенной он изрядно проголодался. Часы показывали половину двенадцатого, и он искренне обрадовался своей первой смене. Наверняка аппетит разыгрался не у него одного, и особо голодные пассажиры спешили к старшему стюарду, пытаясь выговорить себе время пораньше.

Опять-таки из брошюры Дункан узнал, что этот уровень искусственной гравитации сохранится в течение ближайших десяти дней. Лучшего трудно было и желать. Возле закрытых дверей столовой уже выстраивалась очередь. Дункан поспешил примкнуть к ней.

Тридцать лет его жизни на Титане теперь принадлежали к совсем другому измерению.

Глава 12. ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА.

Какое-то мгновение экран еще удерживал до боли знакомую картину. Позади Мириссы и девочек виднелась небольшая гостиная с двумя креслами, фотографией деда (даже на снимке он глядел чуть искоса), крышкой люка системы доставки пшци, дверью в родительскую спальню и книжным шкафом с немногими бесценными сокровищами, пережившими два века космических странствий… Все это было вселенной Дункана Макензи, местом, которое он любил и теперь покинул. По сути, оно уже принадлежало прошлому.

Это место находилось всего в трех секундах коммуникационного запаздывания, но Дункану хватало и трех секунд, чтобы ощутить разительную перемену. За десять часов корабль пролетел не более миллиона километров, но чувство отделенности от привычного мира было почти полным. Три секунды вопрос мчался до Титана, три секунды оттуда возвращался ответ, и это превращало разговор в пытку. И Дункан, и Мирисса успевали забыть, о чем спрашивали друг друга. Все чаще они обрывали фразы на полуслове… пока не умолкли вовсе, с нескрываемым отчаянием глядя друг на друга… Когда сеанс связи кончился, Дункан облегченно вздохнул.

Вплоть до недавнего разговора знания о расстояниях в космосе оставались для него теорией. Вспоминая растерянное лицо Мириссы, Дункан впервые задумался о вполне очевидных вещах. Солнечная система явно создавалась не под запросы человека, и попытки этого дерзкого самоуверенного существа приспособить ее к своим потребностям часто наталкивались на непреодолимые препятствия. В космосе действовали законы, над которыми человек был не властен. До сих пор Дункан мог мгновенно связаться с любым жителем Титана. Он привык принимать это как должное. А теперь? «Сириус» даже не вышел за пределы внешних спутников Сатурна, а мгновенность связи уже исчезла. На целых двадцать дней весь круг общения Дункана Макензи ограничился пассажирами корабля.

К счастью, чувство оторванности недолго мучило Дункана. В его вынужденной изоляции были свои приятные стороны, включая и свободу от привычного. Дункан не позволял себе забыть, что такая возможность выпадает редким счастливчикам. И пусть время в пути тянется монотонно, без ярких событий, многие его сограждане, не задумываясь, поменялись бы с ним местами. Дункану вспоминалась знаменитая фраза Малькольма. Хотя дед произносил ее совсем по другим поводам, она годилась практически для любой ситуации: «Когда совсем ничего не можете сделать, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие». Дункан твердо решил получить максимум удовольствия от своего полета на Землю.

И все же усталость сморила его, заставив вернуться в каюту и лечь. Он был не столько утомлен физически, сколько опустошен эмоционально нескончаемыми прощаниями своего последнего дня на Титане. Мозг будоражили вопросы. Все ли неотложные дела он успел завершить? Все ли нужные вещи взял с собой? Весь ли его багаж погружен и надежно размещен? Не забыл ли он кого-нибудь из тех, с кем обязательно должен был попрощаться? Конечно, глупо беспокоиться о подобных вещах, когда корабль стремительно удаляется от родной планеты и скорость удаления каждый час возрастает на двадцать пять тысяч километров. Однако физическая усталость не могла заставить мозг Дункана сбросить бешеные обороты.

Нужно быть настоящим злым гением, чтобы сконструировать койку, на которой невозможно спать в условиях пониженной (с точки зрения землян) гравитации. К счастью, создатели корабля не имели намерений превратить приспособление для сна в орудие пытки. Дункан растянулся на койке. Через полчаса ему удалось расслабиться и существенно замедлить бег мыслей. Он похвалил себя за умение засыпать без вспомогательных средств. Хорошо бы вообще обходиться без электронаркоза. Штука хотя и безопасная, но мешающая утром быстро и окончательно проснуться.

«Ты засыпаешь, — мысленно твердил себе Дункан. — Ты заснешь и будешь спать до самого завтрака. Тебе будут сниться только хорошие сны…».

Увы! Все усилия последних десяти минут пошли насмарку из-за звука, напоминавшего извержение маленького вулкана. Сна как не бывало. Дункан сел на койке. Откуда этот звук? Может, с кораблем что-то случилось? Вскоре он догадался о происхождении звука. Все обстояло куда прозаичнее: какой-то эгоистичный пассажир, которому плевать на чужой сон, решил навестить примыкающий к каюте туалет.

Чертыхаясь, Дункан снова лег и попытался вернуться в прежнее состояние приятной дремы. Напрасные усилия! Его уши наполнились мириадами различных звуков. Похоже, он утратил контроль за частью мозга, занимающейся отсеиванием звуков, и та торопилась собрать их все.

Самым знакомым в этой какофонии было посвистывание работающего двигателя. С ним Дункан сжился еще несколько часов назад. Каждую секунду «Сириус» исторгал сто граммов водорода со скоростью в одну треть световой. Ничтожная, неощутимая потеря массы и вместе с тем — выброс в пространство миллионов гигаватт энергии. В первые века индустриальной революции суммарная мощность всех заводов и фабрик Земли уступала мощности «Сириуса».

Звук корабельного двигателя был достаточно приглушенным и не особо раздражающим. Но его сопровождал целый хор других, куда более назойливых звуков. Откуда исходят все эти «дз-зз», перемежающиеся щелчками, шлепающие «бум-бум-бум» и свистяще-булькающие «буль-буль-пс-ссс»? Наконец, откуда берутся сводящие с ума всхлипывания: «уи-уи-уи-уи»?

Дункан ворочался с боку на бок. Не помогало. Пытался накрываться подушками. Никакого результата. Часть высоких звуков подушки еще как-то гасили, низкие же становились лишь сильнее. Вдобавок Дункан обнаружил, что его койка тоже покачивается с частотой десять колебаний в секунду. Идеальный ритм, чтобы вместо сна вызвать эпилептический припадок!

Через какое-то время к уже знакомым звукам добавился новый. Дункану он чем-то напомнил уроки истории техники, где им рассказывали о двигателях внутреннего сгорания, иллюстрируя рассказ отрывками из старинных фильмов. Но так чихать и фыркать мог лишь мотор, который вот-вот развалится. И потом, откуда в современном космическом корабле взяться двигателю внутреннего сгорания?

Дункан перевернулся на другой бок, и тут его левая щека ощутила воздушную струю, исходящую от вентилятора. Струя была лишь немногим прохладнее воздуха в каюте. Не обрати он на вентилятор внимания, тот благополучно перекочевал бы на уровень подсознания. Нет, Дункан буквально зацепился сознанием за этот проклятый вентилятор, добавив себе раздражения.

За стенкой вновь ожил туалет, огласив пространство бульканьем (правда, не особо громким). Дункан понял: где-то в трубах образовался воздушный пузырь, и теперь даже самый искусный корабельный механик не изгонит его до самого конца полета.

А это еще что? Новый звук заставил Дункана начисто забыть о воздушным пузыре. Хриплый присвист раздавался через неравные промежутки времени, следовательно… Дункан замер в темноте, пытаясь найти объяснение. Раздражение незаметно переросло в тревогу. Может, ему следует связаться с дежурным и сообщить о странных звуках?

Дункан все еще крутил в мозгу эту мысль, когда внезапное изменение тональности и громкости звука наконец подсказало ему источник его происхождения. Выругавшись сквозь зубы, Макензи-младший приготовился к новым терзаниям бессонной ночи.

На соседней койке храпела доктор Чан…

Его осторожно трясли за плечо.

— Дай поспать, — проворчал Дункан, забыв, что находится не дома.

Но внутренняя сила вытолкнула его из сна. Дункан открыл глаза, щурясь по сторонам.

— Советую поторопиться, иначе вы опоздаете на завтрак, — сказала ему доктор Чан.

Глава 13. САМОЕ ДЛИННОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ.

— Говорит капитан корабля. В течение ближайших пятнадцати минут наш корабль будет производить окончательную регулировку скорости вне плоскости эклиптики. Это позволит вам в последний раз полюбоваться Сатурном. Мы ориентируем корабль таким образом, что планета будет видна в иллюминаторы зала Б. Спасибо за внимание.

«И тебе спасибо», — мысленно поблагодарил капитана Дункан. Пройдя в зал Б, он решил, что поторопился с благодарностью. На этот раз (вероятно, не без подсказки со стороны экипажа) там собралось слишком много пассажиров. Дункан все же сумел занять неплохое место, хотя и стоячее.

Путешествие только началось, а Сатурн уже вчетверо уменьшился в размерах и сейчас был лишь в два раза крупнее Луны, наблюдаемой с Земли. Но зато теперь его можно было наблюдать во всем великолепии. «Сириус» находился на несколько градусов выше планетарного экватора, что позволяло увидеть все кольца Сатурна. Концентрический ряд тонких серебристых колец казался искусственным образованием. Даже не верилось, что их строил сам Космос и строительными материалами ему служили миры. При беглом взгляде кольца казались плотными, однако, присмотревшись, Дункан заметил, как сквозь них просвечивает поверхность Сатурна. Желтоватый свет гигантской планеты резко отличался от безупречной белизны колец. От экватора Сатурна до колец было примерно сто тысяч километров, и их тень, покрывающая экватор, могла скорее показаться грядой необычайно темных облаков, нежели тенью, имеющей космическое происхождение.

Сосредоточившись, Дункан различил помимо двух основных колец не менее дюжины других, чьи границы определялись по резким перепадам яркости между соседними частями. Кольца Сатурна открыли еще в семнадцатом веке[9]. С тех пор коллеги доктора Чан пытались выяснить их строение. Было известно, что кольца образованы миллиардами космических частиц, удерживаемых притяжением многочисленных спутников Сатурна, однако подробности этого явления до сих пор оставались невыясненными.

Но даже основные кольца не были однородными. Например, на внешнем кольце наблюдалась некоторая пятнистость, а на восточной оконечности ясно просматривалась светлая область. Что это? Новый спутник, который вот-вот родится, или последние остатки существовавшего когда-то?

Эти вопросы Дункан в самых вежливых выражениях задал своей соседке по каюте.

— Ученые рассматривают обе гипотезы, — ответила доктор Чан, — Мои исследования говорят в пользу первой. При удачном стечении обстоятельств через несколько тысяч лет у Сатурна появится новый спутник.

— Не могу согласиться с вашим утверждением, доктор, — вступил в разговор другой пассажир. — Это всего лишь статистическая флуктуация плотности частиц. Довольно распространенное явление, которое редко длится больше нескольких лет.

— Сказанное вами справедливо для объектов меньшей величины. Но здесь нарастание концентрации протекает слишком интенсивно. И — учтите это — вблизи края кольца Б.

— Вы забыли об анализе проблем Януса, сделанном Вандерпласом…

Ученая перепалка почему-то напомнила Дункану сцену из старинного вестерна. Правда, вместо револьверов доктор Чан и ее оппонент схватились за портативные компьютеры и, бормоча математические термины, отошли в дальний конец зала. То, что они вряд ли когда-нибудь снова окажутся в окрестностях Сатурна, их не волновало. Научная истина была важнее.

— Говорит капитан корабля. Мы завершили регулировку скорости и сейчас проводим переориентацию корабля относительно плоскости эклиптики. Надеюсь, вы не упустили возможность полюбоваться Сатурном. Когда вы вновь увидите эту планету, корабль будет уже очень далеко от Сатурна.

Переориентация не сопровождалась никакими ощутимыми проявлениями. Сатурн и его кольца начали опускаться вниз. Пассажиры, находившиеся возле самых иллюминаторов, выгнули шеи, стремясь в последний раз насладиться удивительным зрелищем. Вскоре послышались разочарованные возгласы: Сатурн ушел из поля видимости, скрывшись за «зонтом», защищающим корабль от случайных боковых выбросов радиации. Свет от этих выбросов был нестерпимо ярким, сравнимым со вспышкой сверхновой. Долей секунды хватило бы, чтобы навсегда лишить человека зрения, а несколько секунд соприкосновения с радиацией такого уровня вызывали смерть.

Теперь «Сириус» держал путь к центру Солнечной системы. Никакой аппаратуры заднего обзора на корабле не существовало. Капитан был прав: когда им снова доведется наблюдать Сатурн, далеко не все пассажиры сумеют найти планету среди сверкающих звездных точек.

Еще через день, двигаясь со скоростью трехсот километров в секунду, «Сириус» миновал последний сатурнианский «верстовой столб» — Мнемозину. Ее гравитационное поле уже не могло увести корабль с орбиты. Диаметр самого дальнего спутника Сатурна всего пятнадцать километров, однако Мнемозине принадлежат два скромных рекорда. У нее самый долгий период обращения вокруг Сатурна — 1139 дней, при среднем расстоянии в двадцать один миллион километров. Второй рекорд Мнемозины — самый длинный день, продолжающийся 1143 земных дня. Хотя очевидно, что оба факта как-то связаны, приемлемого объяснения для этой связи не найдено.

По чистой случайности «Сириус» прошел менее чем в миллионе километров от крошечной Мнемозины. Вначале даже в мощном корабельном телескопе она была не больше светящейся точки. Затем Мнемозина выросла до размеров земного полумесяца; появились различимые полосы света и тени, обозначились кратеры. Вид был вполне типичным для каменных спутников «меркурианского» типа — в отличие от ледяных шаров вроде Мимаса, Энцелада и Тефии. Дункана эта планетка интересовала не только как последний «верстовой столб» на дороге к Земле.

Уже несколько месяцев на Мнемозине находился Карл. Он влился в состав Совместной службы по изучению внешних спутников (ССИВС). Группа ученых Земли и Титана работала долгие годы, методично обследуя один спутник за другим. Общая исследованная площадь приближалась к миллиону квадратных километров. Поначалу ССИВС критиковали за высокую стоимость работ, однако у ученых был веский контраргумент: одно тщательное обследование обходится гораздо дешевле, чем несколько фрагментарных. ССИВС обещала, что после их работы дополнительных экспедиций не понадобится. Фраза звучала красиво и убедительно, хотя Дункан сомневался в выполнимости этого обещания.

Полумесяц Мнемозины превратился в полную луну, затем, как и Сатурн, стал сползать вниз. Может, послать Карлу короткое приветственное сообщение? Подумав, Дункан решил этого не делать. Скорее всего, его искреннее намерение Карл счел бы издевкой.

Через несколько дней Дункан вполне освоился с корабельным распорядком, который вначале казался ему весьма запутанным. Позже он убедился: никакой путаницы нет. Просто столовая (так гордо именовали помещение, примыкающее к кафетерию) могла одновременно вместить лишь треть пассажиров. Поэтому ежедневно в течение девяти часов сто пассажиров ели в столовой, а остальные двести либо думали о предстоящей еде, либо ворчали насчет качества уже съеденной пищи. Это серьезно осложняло жизнь корабельного эконома, отвечавшего по совместительству за устройство коллективных развлечений. Не помогало и то обстоятельство, что большинство пассажиров не были настроены развлекаться.

К числу прочих событий, разнообразящих скуку корабельной жизни, относились получасовые выпуски новостей с Земли. Их передавали в восемь утра с повторением в десять. Вечерний выпуск начинался в семь и повторялся в девять. В начале полета новости приходили с полуторачасовым опозданием, но постепенно разрыв сокращался. Когда корабль выйдет на промежуточную орбиту в тысяче километров от Земли, разрыв исчезнет совсем, и тогда по сигналам точного времени можно будет смело проверять часы. Пассажиры, привыкшие не обращать внимания на эти сигналы, рисковали пропустить свою очередь в столовой.

Крошечная корабельная библиотека насчитывала миллионы томов художественной и специальной литературы, большинство музыкальных шедевров всех эпох и направлений, а также внушительную подборку фильмов. Но ее теснота! Если усадить всех вплотную, помещалось всего десять человек. Правда, не все пассажиры туда и стремились. Тесноту библиотеки отчасти компенсировали два ежевечерних киносеанса, проводившихся в главном зале. Старший эконом, ведавший просмотрами, клятвенно утверждал, что выбор фильмов производится самым демократическим образом — на основе тайного голосования. Фильмотека корабля содержала почти все шедевры киноискусства, начиная со времен создания кинематографа. Впервые в жизни Дункан увидел чаплиновские «Новые времена», мультфильмы знаменитого Диснея, «Гамлета» с Лоуренсом Оливье, «Песню дороги» Рея[10], «Наполеона Бонапарта» Стэнли Кубрика, «Моби Дика» Шимановского[11] и много других старинных фильмов, которые не знал даже по названиям. Но особой популярностью у пассажиров пользовался сборник «Если сегодня вторник, значит — мы на Марсе». Туда входили отрывки из фантастических фильмов, созданных задолго до начала освоения космоса. От смеха пассажиры сползали со стульев. Трудно было поверить, что в свое время этот сборник запретили показывать на борту космических кораблей. Какой-то бюрократ, начисто лишенный чувства юмора, решил, что сюжеты с ошибочной посадкой не на ту планету могут испугать особо чувствительных пассажиров. В действительности реакция была прямо противоположной: люди смеялись до упаду.

Но Дункан вовсе не собирался проводить дни полета в безделье и поисках развлечений. Как и все Макензи, он отличался повышенным чувством ответственности и потому уже на второй день решил заняться делом.

Занятий у него было три: одно физическое и два умственных. Первое выполнялось под строгим надзором корабельного врача. Дункан решил максимально приспособиться к земному тяготению. Далее, он поставил себе целью как можно больше узнать о жизни на современной Земле, чтобы по прибытии туда не выглядеть «деревенским родственником». Третьим занятием была подготовка ею благодарственной речи или, по крайней мере, ее детальных тезисов, которые, если понадобится, он потом сможет подкорректировать.

Адаптироваться к земному тяготению помогали традиционная центрифуга и сравнительно новое устройство, называемое гоночной дорожкой. Два ежедневных сеанса вращения на центрифуге длились по пятнадцать минут каждый. Эту процедуру не любил никто: даже самая лучшая музыка не могла скрасить скуку вращения в маленькой кабинке, где руки и ноги лежащего постепенно наливались свинцом. Зато гоночная дорожка так нравилась пассажирам, что действовала круглосуточно, и некоторые энтузиасты старались получить дополнительное время.

Пассажиров, конечно же, привлекала новизна этого вида тренировки. Ну кто ожидал увидеть в космосе велосипед? Дорожка представляла собой узкий туннель вокруг корабля. Чем-то этот туннель напоминал старинный ускоритель элементарных частиц, но только внешне. Здесь живые «частицы» разгонялись самостоятельно.

Каждый вечер перед сном Дункан садился на один из четырех велосипедов и начинал свой путь по шестидесятиметровому туннелю. Поначалу он не спешил, проезжая все расстояние за полминуты, а затем постепенно увеличивал скорость. Велосипед все выше и выше поднимался по стене туннеля, пока, достигнув максимальной скорости, не оказывался почти под прямым углом к полу. Одновременно Дункан чувствовал, как возрастает вес его тела. Велосипедный спидометр имел двойную градуировку, показывая не только скорость, но и доли земного тяготения. Скорость в сорок километров в час (десять кругов в минуту) была эквивалентна единице земной гравитации. После нескольких дней тренировок Дункан уже мог без особых усилий выдерживать такую скорость в течение десяти минут. К концу полета он должен научиться ездить с этой скоростью неограниченное время. Дункан постоянно напоминал себе, что на Земле ему придется жить в условиях такого тяготения.

Гонки по туннелю становились еще увлекательнее, когда Дункан был там не один, и в особенности — когда велосипедисты двигались на разных скоростях. Хотя правила строго запрещали обгон, Дункан не мог отказать себе в этом волнующем удовольствии. Помимо достигнутых результатов он получил и небольшой сувенир в виде средневекового пергаментного свитка, где в старинной витиеватой манере было написано: СИМ УДОСТОВЕРЯЕТСЯ, ЧТО Я, ДУНКАН МАКЕНЗИ, ЖИТЕЛЬ ГОРОДА ОАЗИС-СИТИ НА ПЛАНЕТЕ ТИТАН, ПРОЕХАЛ НА ВЕЛОСИПЕДЕ ОТ САТУРНА ДО ЗЕМЛИ СО СРЕДНЕЙ СКОРОСТЬЮ 217420 КИЛОМЕТРОВ В ЧАС.

Интеллектуальная подготовка к жизни на Земле занимала у Дункана гораздо больше времени, хотя и не была столь утомительной. Он неплохо знал терранскую историю, географию и текущее положение дел. Однако до сих пор все эти знания представляли лишь теоретический интерес и почти не касались его лично. Земля была слишком далека от Титана не только астрономически, но и психологически. Теперь «колыбель человечества» приближалась со скоростью пятьдесят миллионов километров в сутки.

Даже на «Сириусе» преобладали терранцы — пассажиров с Титана было всего семеро. Сам того не желая, Дункан постоянно находился под влиянием и воздействием иной культуры. Он поймал себя на том, что стал все чаще использовать чисто терранские фразы и обороты речи, произнося их слегка нараспев. Такая интонация сейчас господствовала на Земле, что объяснялось большим количеством слов китайского происхождения. И все же Дункана беспокоило, что его родной мир становился для него все более и более нереальным. Если так будет продолжаться, он еще до конца полета станет наполовину терранцем.

Дункан смотрел множество фильмов о разных уголках Земли, слушал выступления и дебаты наиболее известных политиков, пытался понять основные тенденции в современной культуре и искусстве. Словом, делал все, чтобы не выглядеть дремучим варваром с задворков Солнечной системы. Устав сидеть перед экраном, Дункан принимался листать объемистый путеводитель карманного формата, оптимистично озаглавленный «Земля за десять дней». Ему очень нравилось проверять почерпнутые оттуда знания на пассажирах «Сириуса», следя за их реакцией. Иногда Дункану отвечали недоуменным взглядом, порою — чуть снисходительной улыбкой. Но все, кого он спрашивал, были с ним очень вежливы. До сих пор утверждения о врожденной вежливости терранцев Дункан считал одним из старинных стереотипов. Теперь он убеждался: этот стереотип складывался не на пустом месте.

Конечно, было бы абсурдно мерить одной меркой полмиллиарда жителей Земли. Даже три сотни пассажиров «Сириуса» во многом различались. И тем не менее часть теоретических представлений Дункана (и даже некоторые из его предрассудков) вполне подтвердились. Большинство терранцев, сами того не сознавая, действительно обладали чувством превосходства. Поначалу Дункана это раздражало, однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что несколько тысячелетий исторического и культурного развития вполне оправдывают такое чувство.

Пока было слишком рано пытаться ответить на вопрос, не дававший покоя другим планетам Солнечной системы: «Находится ли Земля в состоянии упадка?» В манерах и поведении пассажиров корабля не наблюдалось и следов изнеженной чувствительности, в которой так часто обвиняли терранцев. Правда, по этим людям вряд ли можно было судить обо всех терранцах. В столь дорогие путешествия отправлялись либо ученые, за которых платили университеты и научные центры, либо люди состоятельные. Иными словами — не самые заурядные личности.

Дункан решил не торопиться с выводами. Сначала нужно добраться до Земли и познакомиться с ее жителями. Исследование обещало стать весьма интересным, если, конечно, у Дункана хватит времени и средств.

Глава 14. ПЕСНИ ИМПЕРИИ.

«Такие встречи бывают только случайными», — думал Дункан. Как ни старайся, их и за сто лет не подготовишь. Вот уж действительно — «умелое использование непредвиденных обстоятельств»!

Колин бы им гордился…

Все и впрямь произошло по чистой случайности. Узнав, что фамилия главного корабельного инженера имеет на одно «к» больше — Маккензи, Дункан испытал естественное желание познакомиться с этим человеком и сравнить генеалогические древа… Первые секунды знакомства показали ему, что сходство весьма отдаленное. Уоррен Маккензи, доктор астротехнологии (специализация: двигатели), был веснушчатым и рыжим.

Тем не менее главный инженер обрадовался знакомству и беседе. Они успели подружиться задолго до того, как Дункан решил воспользоваться преимуществами дружбы.

— Иногда я ощущаю себя живой банальностью, — полу-шутя жаловался Уоррен, — Вы слышали о временах, когда все корабельные инженеры были шотландцами? Их так и звали — «Мак-как-там-тебя».

— Честно сказать, не слышал, — признался Дункан, — А почему не немцы и не русские? По-моему, это с них все началось.

— Как у нас говорят, вы настроились не на ту волну. Я говорю о кораблях, которые плавали по воде. Пар толкал поршни их двигателей, а вместо гребного винта у них были лопастные колеса. Да, такими были пароходы девятнадцатого века.

Вы, наверное, знаете, что индустриальная революция началась в Англии, а первый паровой двигатель, годный для практических нужд, сделал шотландец. Когда пароходы начали бороздить земные моря и океаны, корабельными механиками на них плавали Маки. Никто лучше шотландцев не разбирался в сложных механизмах.

— Это паровые-то машины сложные? Уоррен, вы, наверное, шутите.

— А вы их когда-нибудь видели? Они не так просты, как может показаться. И потом, нам разобраться в их устройстве куда легче, чем нашим предкам… Эпоха паровых двигателей была недолгой: каких-нибудь сто лет. Но пока существовали пароходы, механиками на них служили шотландцы. Я даже придумал себе забаву — находить параллели между тем временем и нашим. Знаете ли, множество удивительных и совершенно неожиданных параллелей.

— Не откажусь удивиться. Пожалуйста, продолжайте.

— Смотрите: старые пароходы двигались очень медленно. Десять километров в час — эта была обычная скорость грузовых судов. Путь занимал многие недели. Совсем как нынешние космические полеты.

— Понимаю вашу аналогию. В те годы расстояние между странами Земли было сравнимо с расстоянием между планетами.

— Между некоторыми — да. И лучшей аналогией здесь служит Британское Содружество наций — первая мировая империя. Она же стала последней. В течение почти ста лет все сообщение между Англией и такими странами, как Канада, Индия, Австралия, целиком зависело от пароходов. Путь в один конец занимал месяц, а то и больше и для многих был единственным в их жизни длительным путешествием. Как и сейчас, люди путешествовали либо по делам, либо имея достаточно средств. А вот вам еще одна впечатляющая аналогия. Жители колоний не могли даже переговариваться с метрополией. Они жили почти в полной психологической изоляции.

— А разве у них не было телефонов?

— Только для местной связи, и то далеко не везде и не у всех. Не забывайте, я говорю о начале двадцатого века. Связь в масштабе всей планеты появилась лишь к концу столетия.

— Мне думается, эта аналогия слегка притянута за уши, — возразил Дункан.

Слова главного инженера звучали не слишком убедительно. Дункану хотелось услышать доводы рыжеволосого Маккензи. Однако спорить о том, в чем сам почти не разбирался, он не хотел.

— Что ж, я готов представить вам доказательства. Вы слышали о Редьярде Киплинге?

— Слышать слышал, но не читал. Он ведь был писателем? Англо-американским. Время его творчества приходится на период между Мелвиллом и Хемингуэем. Для меня английская литература — почти незнакомая территория. Жизнь и так слишком коротка.

— Увы, это так. Но, невзирая на краткость жизни, Киплинга я все-таки читал. Он был первым поэтом эры машин. Некоторые считают его лучшим мастером рассказа того времени. Об этом, естественно, я не в состоянии судить. Но Киплинг очень точно описал время, о котором я говорю. Взять хотя бы его «Гимн Мак-Эндрю». В этом стихотворении старый инженер размышляет о поршнях, паровых котлах и коленчатых валах, несущих его корабль по океанским волнам. Возьму на себя смелость утверждать, что эта технология имела свою… свою религию. Вот уже триста лет как нет ни той технологии, ни той религии, а дух остался и продолжает жить и поныне.

Дункан подумал, что ему, пожалуй, стоит познакомиться с поэзией Киплинга.

— Он писал стихи и рассказы о далеких местах. Для многих современников Киплинга они были столь же далеки, как для нас планеты, а иногда — гораздо экзотичнее! Я очень люблю его «Песню городов». Сознаюсь, что половину авторских намеков и иносказаний я просто не понимаю. Но его упоминания Бомбея, Сингапура, Рангуна, Сиднея, Окленда… заставляют меня думать о Луне, Меркурии, Марсе, Титане.

Маккензи умолк. На его лице появилось смущение.

— Знаете, я и сам пытался написать что-нибудь подобное… Не бойтесь, я не стану мучить вас своими стихами.

Дункан произнес несколько ободряющих междометий, поскольку знал, что главный инженер «Сириуса» ждет его реакции. Он не сомневался: еще до конца полета Уоррен обязательно попросит его высказать свои критические замечания, что в переводе с дипломатического означало — похвалить литературные старания Маккензи.

Пока что Дункану удалось дипломатично отговориться ссылкой на дела. Время в полете пройдет незаметно, и потому лучше приняться за работу без раскачки.

Ровно десять минут. Столько времени Джордж Вашингтон отвел Дункану на приветственную речь. Даже президенту будет отпущено только пятнадцать, а посланцам всех планет — по десять минут и ни секундой больше. С момента входа в Капитолий и вплоть до начала приема в Белом доме на всю церемонию Неумолимый протокол отпускал лишь два с половиной часа.

И все равно Дункану казалось немного абсурдным лететь в такую даль, чтобы произнести десятиминутную речь, пусть даже и на столь уникальном празднестве, как пятисотлетие Соединенных Штатов. Все вежливые формальности Дункан собирался свести к жесткому минимуму. Здесь он был целиком согласен с дедом: искренность благодарственной речи обратно пропорциональна ее длине.

Отчасти для развлечения, но в основном чтобы получше запомнить имена других участников, Дункан стал набрасывать черновик официальной части речи. Он руководствовался списком гостей, который прислал профессор Вашингтон. Речь начиналась так: «Госпожа президент, господин вице-президент, уважаемый председатель Верховного суда, уважаемый председатель Сената, уважаемый председатель Палаты представителей, ваши превосходительства послы Луны, Марса, Меркурия, Ганимеда и Титана… — здесь он сделает легкий поклон в сторону посла Фаррела, если, конечно, сумеет разглядеть его на переполненной галерее, — высокочтимые гости из Албании, Австралии, Кипра, Богемии, Франции, Кхмерии, Палестины, Калинги, Зимбабве, Эйре…» Тут Дункан сообразил: если он возьмется перечислять все пятьдесят или шестьдесят стран, которые до сих пор сохраняли остатки государственности, на это уйдет четверть отпущенного ему времени. Полнейшая ерунда! Дункан не сомневался, что другие ораторы были бы здесь целиком солидарны с ним. Протокол протоколом, а он предпочтет благородную краткость.

Лучше начать с простого и ясного обращения: «Жители Земли!» Такое обращение включает в себя всю территорию, в пять раз превосходящую территорию Титана (эту впечатляющую статистику Дункан знал наизусть). А как обратиться к инопланетным гостям? Может, «друзья из других миров»? Нет. Такое обращение звучало слишком претенциозно; ведь он почти никого не знал. Возможно, лучше сказать так: «Госпожа президент, уважаемые высокие гости, дорогие знакомые и незнакомые друзья с других планет…» Этот вариант понравился Дункану больше, хотя и в нем чего-то недоставало.

Вскоре он убедился: приветственная речь — это нечто большее, чем пища для глаз и звуки для ушей. Конечно, можно было бы обратиться за помощью к другим, и многие охотно ему помогли бы. Но Дункан упрямо следовал старой, проверенной временем традиции Макензи: прежде чем просить о помощи, до конца используй собственные возможности. Где-то он читал: лучший способ научить человека плавать — это сбросить его с лодки на глубоком месте. Плавать Дункан не умел, поскольку на Титане было попросту негде плавать. Но ему понравилась эта аналогия. Его дебют в межпланетной политике будет подобен прыжку в воду на глазах у миллионов.

Нельзя сказать, чтобы Дункан нервничал. Ему доводилось выступать в Ассамблее Титана, когда там шли дебаты по весьма важным техническим проблемам. Дункан проявил себя опытным арбитром, рассматривая все «за» и «против» разработки аммиачных ледников на горе Нансен. Даже Арманд Хелмер поблагодарил его за выступление, хотя их позиции были противоположными. В ходе дебатов решалось будущее экономики Титана. На плечах Дункана лежал груз нешуточной ответственности. Если бы тогда он позволил сбить себя с толку, с его карьерой было бы покончено.

Его терранская аудитория, возможно, будет в тысячу раз большей, зато куда менее критически настроенной. Скорее всего, слушатели вполне благосклонно отнесутся к его речи, если только он не совершит непростительный грех, заставив их скучать.

А вот этого Дункан гарантировать не мог. Он и сам пока не представлял, как распорядится десятью самыми важными минутами своей жизни.

Глава 15. УЗЕЛ.

У мореплавателей Земли этот момент назывался пересечением экватора. Когда корабль переходил из одного полушария в другое, на его борту устраивали веселые празднества. Тех, кто пересекал экватор впервые, бог морей Нептун и его свита бесцеремонно подвергали ритуалу «морского крещения».

С появлением космических кораблей торжество перекочевало в межпланетные просторы, претерпев не слишком много изменений. Земной экватор был условной линией, которую никто не видел. Так и в космосе только бортовой компьютер мог засечь момент, когда корабль, условно говоря, выходил из зоны притяжения одной планеты и попадал под действие притяжения другой. Но с появлением двигателей постоянного ускорения срединные, или «поворотные», точки стали физически ощутимыми и приобрели повышенное психологическое значение. За несколько дней пути пассажиры «Сириуса» привыкли к искусственной гравитации на борту. Теперь их ожидали несколько часов невесомости — внушительное напоминание о межпланетном пространстве.

Медленное вращение звездного неба в иллюминаторах и на экранах обзора свидетельствовало о том, что корабль разворачивается на сто восемьдесят градусов, меняя направление полета. Пассажиры могли тешить себя мыслью, что сейчас они движутся быстрее, чем кто-либо из людей. Существовала и другая, не менее волнующая перспектива: если с корабельным двигателем вдруг случится неполадка, «Сириус» уйдет за пределы Солнечной системы и всего за какую-нибудь тысячу лет достигнет ближайших звезд.

Но кроме мыслей у пассажиров корабля имелись и определенные физиологические потребности, и многих они волновали гораздо сильнее путешествия к звездам. Для них это был единственный шанс по-настоящему насладиться состоянием невесомости. Неудивительно, что в последние дни самой популярной книгой в корабельной библиотеке стала «NASA-сутра» — довольно старая книга, с большим юмором рассказывающая о телесных утехах в условиях невесомости. Правда, сейчас ее читали не из желания посмеяться, а как практическое пособие.

Капитан Иванов утверждал, что предстоящий маневр необходим и отнюдь не является потаканием низшим инстинктам некоторых пассажиров. Лицо капитана выражало сдержанное, но вполне убедительное негодование. Вопрос этот ему задали за день до «поворотной точки». Ответы капитана звучали вполне правдоподобно.

— Это единственный отрезок времени, когда остановка двигателя наиболее логична, — сказал капитан. — С полуночи до четырех часов утра по корабельному времени все пассажиры будут находиться в своих каютах и… надеюсь, будут спать. Следовательно, остановка доставит им минимум неудобств. Останавливать двигатель днем нельзя: кухни и туалеты не могут работать в условиях невесомости. Прошу это помнить! Накануне мы сделаем еще одно напоминание, однако, простите за резкость, всегда найдутся непрошибаемо самонадеянные идиоты. Кто-то вольет в себя излишек жидкости, кто-то не удосужится прочесть инструкции на пластиковых мешочках, которыми мы снабдим все ваши каюты.

Дункан был тоже не прочь поддаться искушению «забав в невесомости». Образ Мириссы тускнел в его памяти, а пассажирки корабля ему явно симпатизировали. Дункан получал недвусмысленные намеки от жительниц разных планет. К счастью, судьба спасла его от трудного выбора.

За неделю полета между Дунканом и Уорреном Маккензи установились вполне дружеские отношения. Когда до «поворотной точки» оставалось три дня, Дункан намекнул главному инженеру, что хотел бы побывать в тех частях корабля, куда пассажиров не допускают. Уоррен не ответил категоричным отказом. Вероятно, ему требовалось время на обдумывание и поиск возможностей. Свой ответ рыжеволосый шотландец дал всего за двенадцать часов до грядущей остановки двигателя.

— Не хочу драматизировать ситуацию и говорить, что меня за это выгонят с работы, — начал Уоррен. — Но и по головке не погладят, в этом можете не сомневаться.

— Иными словами, для вас это хлопотно, — сказал Дункан, не любивший туманных фраз.

— Дайте мне договорить. Вы ведь не просто любопытствующий пассажир. Вы — один из клана Макензи и занимаете достаточно высокий пост специального помощника главного администратора Титана. Если случится худшее… впрочем, я надеюсь, что все пройдет благополучно… мы скажем, что ваша просьба носила официальный характер.

— Конечно. Я вас отлично понимаю и очень ценю ваши усилия. И ни в коем случае вас не выдам, — пообещал Дункан.

— Осталось выбрать время. Если все наши игры с двигателем пройдут гладко… тут у меня нет причин думать по-иному… я сумею управиться за два часа, после чего отпущу всех своих помощников. Они умчатся со скоростью метеоров. Можете не сомневаться: ребятам тоже хочется насладиться невесомостью, и есть с кем… Вы меня поняли? Так что нам никто не помешает. Я позвоню вам в два часа ночи или около того — как только освобожусь.

— Надеюсь, мое предложение не нарушит ваших… личных планов? — осторожно спросил Дункан.

— Представьте себе, нет. Для меня невесомость уже потеряла свою новизну… Чему вы улыбаетесь?

— Да так, забавная мысль пришла в голову. Если кто-то и застанет нас в два часа ночи, у нас будет превосходное алиби…

И все же Дункан испытывал легкое чувство вины, плывя по коридорам вслед за Уорреном Маккензи. Хотя в «ночь невесомости» на корабле мало кто спал, нижние этажи «Сириуса» были пусты.

Дункан чувствовал себя виноватым вовсе не потому, что подбил Уоррена на эту экскурсию. Он воспользовался дружбой с главным инженером для своих тайных целей, замаскировав их интересом к устройству асимптотического двигателя. Казалось бы, вполне понятный интерес у человека, получившего инженерное образование. Однако вряд ли Уоррен столь наивен. Скорее всего, рыжий шотландец догадывался, какую угрозу экономике Титана несут двигатели нового поколения. Быть может, даже хотел тактично помочь Дункану.

— Возможно, увиденное вас разочарует, — сказал главный инженер, когда они проходили через шлюз между третьим и вторым этажами. — Там особо не на что смотреть. Но чувствительных натур такое зрелище может наградить стойкими кошмарами, потому мы и не пускаем туда посторонних.

«Причина понятная, хотя и не самая главная», — подумал Дункан. Устройство асимптотических двигателей не было секретным. Существовало великое множество литературы: от узкоспециальной, изобилующей математическими выкладками, до популярной. Дункану встречались даже сравнения с надеванием ботинок: зашнуровал и пошел. Однако все это касалось теоретической стороны. Стоило завести речь о практических подробностях, как земное Управление межпланетного транспорта проявляло редкостную уклончивость. На астероид, где собирались асимптотические двигатели, допускался только персонал управления. Дункану приходилось видеть размытые фотографии астероида № 4587, сделанные с большого расстояния. На них можно было различить две цилиндрические конструкции длиной более тысячи километров каждая. Астероид казался песчинкой, зажатой между ними. Цилиндрические конструкции назывались ускорителями. Они с бешеной скоростью сплющивали материю, создавая в сердце двигателя некий узел или что-то подобное. И это были все сведения, известные за пределами УМТ.

Дункан плыл в нескольких метрах позади Уоррена Маккензи. Они двигались по коридору, стены которого были густо обвиты трубами и кабелями разного диаметра. Ничего впечатляющего; за триста лет такую картину видело не одно поколение инженеров и механиков. Только большое количество поручней и толстый слой мягкой обивки свидетельствовали о том, что это космический корабль, где не всегда действует искусственная гравитация.

— Видите ту трубку? — спросил главный инженер, — Вон там: небольшая, красного цвета.

— Вижу. И чем она интересна?

Если бы не вопрос Уоррена, Дункан едва бы обратил внимание на заурядную трубку толщиной не больше карандаша.

— Вы не поверите, но это и есть главный трубопровод, по которому поступает водород. Сто граммов в секунду, восемь тонн в день, чтобы нестись со скоростью, которая прежде считалась немыслимой.

Интересно, что подумали бы создатели старинных ракет, глядя на этот миниатюрный трубопровод? Дункан мысленно представил толстенные трубопроводы первых кораблей, доставивших землян на Луну. Сколько топлива поглощали эти монстры? Они ведь были чрезвычайно расточительными: за секунду сжигали больше, чем «Сириус» за целые сутки полета. Хорошее сравнение: наглядно понимаешь, куда шагнул прогресс за минувшие триста лет. А куда он шагнет еще через триста?..

— Не ударьтесь головой об отклоняющие катушки, — предостерег Уоррен, — Мы не доверяем сверхпроводникам, работающим при комнатной температуре. Предпочитаем старую добрую криотехнологию.

— Отклоняющие катушки? А они еще зачем?

— Знаете, мне даже в мыслях страшно представить, что будет, если поток случайно соприкоснется с какой-нибудь частью корабля. Катушки центрируют его и обеспечивают нам векторное управление.

Главный инженер остановился возле небольшого цилиндра. Он любил сравнения с техникой прошлого и сказал, что по диаметру этот цилиндр не превышает ствол пушки на военном корабле двадцатого века.

— А вы, наверное, думали, что реакционная камера занимает пол-этажа? — усмехнулся Маккензи.

Реакционная камера. Глядя на нее, Дункан невольно ощущал благоговейный трепет. Внешне — обычный цилиндр, который легко обхватить руками, но внутри скрыто… если теории верны, там скрывалось нечто, равное целой вселенной. Сингулярность… [12].

В длину реакционная камера не превышала пяти метров. В средней ее части фрагмент металлического кожуха был заменен стеклом. К стеклу примыкала поворотная консоль с небольшим микроскопом, направленным внутрь реакционной камеры.

Уоррен пристегнулся к фиксаторам, заглянул в окуляр микроскопа и слегка подкрутил микрометрический винт, перемещающий тубус.

— Взгляните, — предложил он Дункану.

Дункан тоже пристегнулся, однако не с таким проворством. Он не представлял, что именно должен увидеть, зато хорошо помнил особенность человеческого зрения. Глаза передают в мозг только те изображения, которые ему знакомы. Незнакомое оказывается невидимым.

Дункан не увидел ничего необычного: решетка из пересекающихся под прямым углом волосяных линий. Такие решетки широко применялись для оптических измерений. Поле обзора было ярко освещено, однако Дункану казалось, что он смотрит на пустой лист миллиметровки.

— Нужно смотреть в самый центр, — подсказал ему Уоррен. — Слева от вас регулятор. Поверните его, только очень медленно. Пол-оборота в любую сторону вполне достаточно.

Дункан послушался, но опять ничего не увидел. Потом он заметил крошечное вздутие. Казалось, он смотрит на перекрестье нитей через стекло, в котором есть дефект — совсем маленький пузырек.

— Теперь видите? — спросил главный инженер.

— Наконец увидел. Похоже на крошечную линзочку. Без решетки ни за что бы ее не заметил.

— Крошечная линзочка, говорите? Вы очень преувеличиваете. Сейчас вы смотрите на то, что мы называем узлом. Он меньше атомного ядра. Фактически вы видите не сам узел, а производимое им искривление пространства.

— Однако в этом малыше сконцентрированы тысячи тонн материи. Так ведь?

— Одна-две тысячи, — весьма уклончиво ответил Уоррен, — Эта крошка совершила десяток полетов и почти достигла предела насыщения. Скоро нам придется заменить ее новой. Естественно, она еще способна поглощать водород, но нам избыток паразитной массы ни к чему. Падает коэффициент полезного действия. Опять не могу не привести аналогию со старинными морскими судами. Их днище быстро обрастало ракушками и требовало регулярной очистки, иначе корабли теряли скорость.

— А куда девают отработанные узлы, когда они становятся чересчур тяжелыми? Это правда, что их направляют к Солнцу?

— Зачем? Узел способен пролететь Солнце насквозь и вылететь с другой стороны. По правде говоря, я не знаю, что делают с отработанными узлами. Возможно, они сбиваются вместе, словно снежный ком. Получается сверхузел размером меньше нейтрона, а весом в несколько миллионов тонн.

В голове Дункана вертелись десятки других вопросов. Например, как управлять этими миниатюрными, но сверхтяжелыми крупицами? Сейчас «Сириус» находился в свободном падении, и узел спокойно плавал на своем месте. А когда начнется ускорение? Что удержит его тогда, не позволяя вырваться из реакционной камеры? Скорее всего, мощные электромагнитные поля. Они же передают его энергию кораблю.

— А что случится, если я попытаюсь дотронуться до узла? — поинтересовался Дункан.

— Знаете, этот вопрос задают буквально все.

— Неудивительно. Человеческое любопытство за века не изменилось. И что вы отвечаете?

— Сперва вам бы пришлось снять вакуумную печать. А потом… потом начался бы ад кромешный.

— Тогда бы я сделал по-другому. Надел бы скафандр, вполз в двигательный отсек и просунул в камеру палец.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны! — засмеялся главный инженер. — Так вот: если бы ваш палец проник внутрь всего на миллиметр, туда устремились бы гравитационные силы. Стоило первым атомам оказаться в поле, они бы мгновенно отдали свою массу и энергию. Вы бы подумали, что у вас перед носом взорвалась маленькая водородная бомба. Хотя вы вряд ли успели бы подумать. Вырвавшаяся сила попросту распылила бы вас.

Дункан тоже засмеялся, но — нервно.

— Эту игрушку не украдешь. И охраны не надо. Скажите, Уоррен, а вам не бывает страшно находиться рядом с такой стихией?

— Нет. Это инструмент. Я научился им пользоваться. Если хотите, изучил его повадки. Я вот не понимаю, как люди управляются с мощными лазерами. Вот те игрушки меня действительно пугают. Между прочим, старина Киплинг все гениально объяснил. Помните, я говорил вам о нем?

— Помню.

— Он написал стихотворение «Тайна машин». Когда мне приходится здесь что-то делать, я часто повторяю строчки из его стихотворения:

Мы послушны человеку, но заметь: Нам чужда ошибка или ложь. Ни прощать мы не умеем, ни жалеть — За один случайный промах ты умрешь![13]

Эти слова справедливы для всех машин и для всех сил природы, которые мы обуздали. Между пещерным костром первобытного человека и узлом в сердце асимптотического двигателя разница совсем невелика.

Еще через час Дункан ворочался на своей койке и ждал, когда оживет двигатель «Сириуса» и корабль начнет десятидневное торможение по пути к Земле. Перед его глазами и сейчас стоял крохотный пузырек, увиденный в микроскоп. Дункан знал: эта картина останется с ним навсегда. Уоррен Маккензи сводил его в двигательный отсек, однако не выдал никаких секретов. Все, что говорил ему шотландец, многократно публиковалось. Тем не менее никакие слова и никакие снимки не вызвали бы того потрясения, которое Дункан уже испытал.

Ему в тело впились невидимые пальчики — на «Сириус» возвращалась гравитация. Издалека, словно из бесконечности, донесся негромкий стон двигателя. Дункан говорил себе, что слышит предсмертный крик материи. Она покидала знакомую вселенную и в момент исчезновения отдавала кораблю всю энергию своей массы. Каждую минуту крошечный, но ненасытный вихрь затягивал в себя несколько килограммов водорода. Бездонная пропасть, которую невозможно залатать.

Дункан сумел заснуть, но спал плохо. Ему снилось, что он без конца падает в вихрь, а тот затягивает его глубже и глубже. Его сплющивало до молекул, до атомов и, наконец, до субъядерных размеров. Еще немного — и все кончится. Он просто исчезнет в сияющей вспышке.

Но этот момент не наступал. Наряду со сжимающимся пространством растягивалось время. Секунды становились все длиннее… длиннее… длиннее, пока он не оказался пленником вечности.

Глава 16. ПОРТ ВАН АЛЛЕН.

Когда Дункан в последний раз укладывался спать на корабельную койку, до Земли оставалось еще пять миллионов километров. Сейчас же «колыбель человечества» заполняла собой почти все небо, точь-в-точь напоминая свои многочисленные снимки. Кое-кто из пассажиров успел достаточно попутешествовать в межпланетных просторах. Они говорили Дункану, что его удивит поразительное сходство реальной планеты с ее снимками. Тогда он только смеялся, а сейчас искренне удивлялся… своему удивлению.

Корабль подошел к Земле со стороны Солнца, поэтому часть планеты была ярко освещена. Дункан надеялся увидеть земные континенты, а увидел континенты белых облаков, плотно закрывавших поверхность. Иногда в разрывах мелькали участки суши, но распознать их без карты было невозможно. Зато Дункан смог вдоволь насладиться ослепительным сиянием полярной шапки Антарктиды. От сияния веяло холодом, но в сравнении с его родным миром Антарктида была просто тропиками.

Красивая планета, очень красивая. И в то же время — чужая. Дункан поймал себя на мысли, что белые и голубые краски Земли не согревают ему сердце. Как ни парадоксально, но оранжевые облака Титана выглядели из космоса куда гостеприимнее.

Дункан находился в зале Б. Он наблюдал за приближающейся Землей, одновременно прощаясь со своими попутчиками. За это время орбитальный порт Ван Аллен из ослепительной звездочки превратился в сверкающее кольцо и, наконец, — в громадное, медленно вращающееся колесо. Асимптотический двигатель «Сириуса» был выключен; положение корабля регулировалось лишь эпизодически включавшимися тормозными двигателями. Уровень искусственной гравитации довольно быстро понизился до нуля.

А орбитальная станция становилась все внушительнее. Это был настоящий город в космосе, который начали строить около трехсот лет назад. Сейчас гигантское колесо заслоняло собой всю Землю.

Причаливание было почти незаметным. Корабль слегка качнуло — и в следующее мгновение он уже стоял в доке орбитальной станции. Через несколько секунд капитан это подтвердил.

— Добро пожаловать в порт Ван Аллен — ворота Земли. Экипажу нашего корабля было приятно провести вместе с вами эти двадцать дней. Я надеюсь, что и вы получили удовольствие от полета. Прошу выполнять распоряжения членов экипажа, а также проверить, не осталось ли в каютах забытых вами вещей. С сожалением вынужден напомнить, что трое пассажиров до сих пор не произвели окончательный расчет. Наш старший эконом будет ожидать их у выхода…

Сообщение было встречено приветственными и насмешливыми возгласами, которые быстро потонули в общем шуме. Люди торопились покинуть свой временный дом. Во время процедуры высадки действовали четкие правила, однако сейчас возобладал хаос. Пассажиры путали проверочные отсеки, а служба оповещения, в свою очередь, путала имена, называя несуществующие. Прошло более часа, прежде чем Дункан оказался возле узких входных ворот космопорта, прозванных «бутылочным горлышком». Спросив о своем багаже, он узнал, что багаж отправляют специальными грузовыми шаттлами и все свои вещи он получит уже на Земле.

Суета стихала. Пассажиры протискивались сквозь шлюз причального отсека и расходились по соответствующим уровням орбитальной станции. Дункану было некуда торопиться. Он скрупулезно выполнил все пункты замысловатой инструкции. Теперь вместе с другими пассажирами, чьи фамилии начинались на букву М, он должен был пройти карантинный контроль. Все прочие документальные формальности были улажены по каналам связи еще несколько часов назад, на подлете к орбитальной станции. Но карантинный контроль никогда не считался формальностью. Для некоторых пассажиров он становился непреодолимой преградой. Зная об этом, Дункан не без внутреннего волнения встал перед человеком в форме Карантинной службы.

— К нам редко прилетают гости с Титана, поэтому вы проходите по лунной категории с уровнем гравитации менее четверти земного, — пояснил ему служащий, — Ваша первая неделя на Земле может быть очень тяжелой, но вы еще молоды и сумеете адаптироваться. Особенно если оба ваших родителя появились на свет…

Карантинный медик заглянул в идентификационный сертификат Дункана и осекся: в графе «мать» стоял жирный прочерк. Далее шли сведения об отце и обстоятельства появления Макензи-младшего. Дункан давно привык к подобной реакции, и она его больше не задевала. Ему даже нравилось видеть удивленные лица тех, кто впервые узнавал о его статусе. К счастью, у карантинного медика хватило ума и такта не задать один глупый вопрос, на который Дункан уже давно выработал автоматический ответ: «Естественно, у меня есть пупок. Самый лучший, какой только можно получить за деньги». Другой распространенный миф, будто клонированные мужчины обладают необычайной смелостью, поскольку не получили «ничего женского», Дункан предпочитал не обсуждать и не оспаривать. Иногда это заблуждение неплохо ему помогало.

Чувствовалось, что в карантинном медике проснулось чисто научное любопытство, однако за Дунканом стояли еще шестеро. Это заставило служащего воздержаться от дальнейших вопросов и отправить Дункана «наверх» — в ту часть космопорта, где поддерживался уровень земной гравитации. Лифт долго полз по «спице» громадного, медленно вращающегося колеса. Стоя в кабине, посланец Титана ощущал, как с каждым метром немилосердно тяжелеет его тело.

Когда лифт наконец остановился, Дункан на негнущихся ногах покинул кабину. Хотя Земля находилась от него в тысяче километров и новообретенный вес был вызван искусственным тяготением, он чувствовал железную хватку бело-голубой планеты. Земля словно вцепилась в него и тянула вниз. Дункан знал: если он провалит испытание, его бесцеремонно отправят обратно на Титан.

Правда, на орбитальной станции существовало нечто вроде ускоренного курса адаптационных тренировок для жителей Луны. Однако этот курс был рассчитан на тех, кто провел детство на Земле, а для Дункана мог оказаться опасным.

Но все страхи забылись, когда он вышел в просторный зал и вновь увидел Землю. Она занимала половину неба, двигаясь мимо широких окон, представляющих собой настоящий шедевр строительства космических сооружений. Дункану не хотелось подсчитывать, сколько тонн воздуха давит на каждый квадратный сантиметр их поверхности. Он встал возле самого окна. Стекло выглядело пугающе тонким. Трудно верилось, что оно — единственная перегородка между воздухом и космическим вакуумом. Стоя перед ним, Дункан испытывал смешанное чувство ликования и тревоги.

Карантинный врач вручил ему контрольный список вопросов, и Дункан со всегдашней своей добросовестностью собирался просмотреть их и дать ответы. Но панорама Земли заставила его забыть об анкете. Дункан так и стоял, переминаясь с ноги на ногу (от непривычной тяжести мышцы ног быстро уставали).

Оборот вокруг Земли порт Ван Аллен делал за два часа, а вокруг своей оси — за три минуты. Через какое-то время Дункан перестал реагировать на эти трехминутные обороты. Для его сознания они стали привычным фоном, как то бывает со звуками или запахами. Потом Дункан дал волю фантазии, представив себя живым спутником, облетающим Землю по орбите. Планета становилась все больше; он двигался, опережая наступающий день.

Увы, облачность и сейчас мешала Дункану рассматривать поверхность Земли. К счастью, в облаках попадались просветы. С такой громадной высоты было невозможно разглядеть какие-либо признаки жизни на планете. И под этим облачным покровом человечество жило тысячелетиями! Трудно поверить, что впервые люди увидели свою планету из космоса лишь триста лет назад.

Дункан продолжал искать следы разумной жизни на Земле, а ее диск постепенно превращался в полумесяц. Его поиски были прерваны системой оповещения: пассажирам, намеревавшимся лететь на Землю, предлагалось собраться у терминала шаттлов, воспользовавшись лифтами номер два и три.

Ему еще хватило времени навестить «Последний шанс» — так называли здесь туалеты, знаменитые не менее, чем обзорные окна. Затем Дункан снова шагнул в кабину лифта и поехал к центру «колеса», где царила невесомость и где пассажиров ждали «челноки», курсирующие между станцией и Землей.

Иллюминаторов в салоне шаттла не было, зато имелись обзорные экраны, вмонтированные в спинки кресел. Экраны позволяли выбирать передний или задний обзор. Выбор между тем не всегда зависел от желания пассажиров, но об этом предпочитали не упоминать. В частности, бортовой компьютер блокировал сцены взлета и посадки, поскольку некоторых пассажиров они шокировали.

Было приятно вновь оказаться в невесомости, пусть всего на пятьдесят минут, пока шаттл не достигнет границ атмосферы. Земля из планеты постепенно становилась целым миром. Дугообразная линия горизонта все более выпрямлялась. Среди облаков мелькнул океанский простор, два или три острова, над которыми бушевал беззвучный шторм.

Дункан ощущал себя школьником, стремящимся найти на глобусе хоть что-то знакомое. Наконец-то! Узкая полоса суши, слева океан, справа — такой же узкий залив. Да это же Калифорнийский полуостров! Шаттл вынырнул из облаков над Тихим океаном и понесся навстречу североамериканскому континенту.

Они летели над горами, которые казались совсем плоскими. Горы сменились пересекающимися каньонами, более похожими на марсианские, чем на земные. «Наверное, Колорадо», — подумал Дункан.

А вот и гравитация! Дункан почувствовал, как его вдавливает в кресло. Дискомфорт был минимальным: устройство кресла и его особо мягкая обивка позволяли равномерно распределить вес тела. Но с появлением гравитации стало трудно дышать. Дункан вспомнил о «Советах пассажирам», находящихся справа от обзорного экрана. «Не пытайтесь дышать глубоко. Делайте короткие, но резкие вздохи; это уменьшит напряжение на грудные мышцы». Дункан последовал совету. Дышать сразу стало легче.

Шаттл несколько раз слегка качнуло. Послышался негромкий рокот, по обзорному экрану разлилось пламя. Компьютер туг же переключил «шокирующее» изображение на задний обзор. Там виднелись быстро удаляющиеся каньоны и пустыни. Их сменили озера явно искусственного происхождения. На водной глади белели пятнышки парусных лодок. Дункан сумел разглядеть след от более крупного судна, идущего на большой скорости. Скорее всего, оно не плыло, а неслось над поверхностью озера, хотя с такой высоты казалось неподвижным.

Очередная смена пейзажа была столь внезапной, что застала Дункана врасплох. Наверное, шаттл снова летел над океаном. Однако нет, вода выглядела совсем по-другому. Дункан не сразу понял, что сейчас они летят над лесными массивами центральной части американского Запада.

Вот оно — убедительнейшее доказательство жизни на Земле, да еще в невообразимых для титанца масштабах. Дункан сразу вспомнил про растительность Титана. На всей его родной планете было менее сотни деревьев, которых берегли и холили. А здесь деревья исчислялись миллионами.

В мозгу мелькнули вычитанные где-то слова: «первозданные леса». Должно быть, так в древности выглядела Земля, пока человек огнем и топором не стал уничтожать деревья, освобождая место для пашен и пастбищ. Теперь, после недолгого периода, который окрестили «сельскохозяйственной эрой», большая часть планеты возвращалась к своему изначальному состоянию.

Дункан прекрасно знал, хотя и с трудом верил, что эти «первозданные леса» лишь немногим старше его деда. Всего двести лет назад здесь простирались поля и стояли дома фермеров. А осенью эти поля расцвечивались золотом созревших пшеничных колосьев. (Смена времен года была еще одной местной реальностью, почти не поддававшейся его пониманию…) На Земле и сейчас хватало фермерских хозяйств. Часть из них принадлежала чудаковатым любителям природы, остальные — биологическим исследовательским центрам. Но катастрофы двадцатого века крепко научили людей в отношениях с природой никогда более не полагаться на силу технологии, когда за ничтожную эффективность приходилось платить слишком высокую цену.

Из-за скорости шаттла солнце опускалось за горизонт гораздо быстрее. На несколько секунд оно замерло — и исчезло. Еще через минуту мир внизу погрузился в темноту.

Однако темнота не была кромешной. Ее пронизывала паутина светящихся нитей, простирающихся до горизонта. Иногда три-четыре линии сходились в один светящийся узел; кое-где светились островки, никак не связанные с общей сетью. Вот и еще одно убедительное доказательство существования разумной жизни. Дункан и не предполагал, что «первозданные леса» окажутся столь населенными. Впрочем, нынешняя иллюминация была более чем скромной. В середине двадцатого века электрическое сияние покрывало миллионы квадратных километров, превращая ночь в день и заслоняя звездное небо.

Где-то в левом углу экрана Дункан вдруг заметил цепочку движущихся огней. Они перемещались не вдоль «паутины», а поверх нее. «Аэроплан», — догадался Дункан. Пассажирский или грузовой, он летел не быстрее облака. На Титане так не полетаешь. Дункан решил при первой же возможности прокатиться на аэроплане.

А потом внизу появился город. Довольно большой. Наверное, жителей в нем было тысяч сто, никак не меньше. Шаттл летел совсем низко. На обзорном экране проплывали дома, дороги, парки, чаша ярко освещенного стадиона. Должно быть, там сейчас шло какое-то состязание. Вскоре город остался позади. Экран заволокло серым туманом, в котором вспыхивали красноватые молнии. Они летели сквозь грозу — по меркам Титана, весьма заурядную. Раскатов грома слышно не было; внешние звуки не проникали в салон шаттла. Зато в пении двигателей появились новые ноты. Дункан почувствовал, что шаттл быстро снижается. Он не представлял, чем должно сопровождаться приземление. А приземление оказалось почти незаметным: легкий толчок — и на экране появился мокрый бетон, залитый разноцветными огнями. Неподалеку стояли какие-то машины. «Автобусы», — догадался Дункан. Рядом с ними сновали юркие машинки технической службы, рассекая фарами дождевые струи.

Через тридцать лет Дункан Макензи вернулся в мир, в котором он появился на свет.

Часть 3. ТЕРРА.

Глава 17. ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ.

— Жаль, погода подкачала, — сказал Джордж Вашингтон, — Раньше мы применяли местное управление климатом, но потом решили отказаться.

— Почему? — спросил Дункан.

— Эта система преподнесла нам сюрприз: однажды на День независимости повалил снег. Пришлось даже отменить парад.

Дункан вежливо рассмеялся, не зная, было ли так на самом деле или землянин шутит.

— Ничего страшного, — сказал он Вашингтону. — Для меня это новое ощущение. Я никогда не видел дождя.

Сказанное было почти правдой. Перемещаясь по поверхности родной планеты на вездеходе, он часто попадал в бурю. По внешней стороне ветрового стекла, всего в нескольких сантиметрах от глаз, хлестали ядовитые аммиачные струи. Но здесь с неба струилась безопасная… нет, благословенная вода — источник жизни и на Земле, и на Титане. Там случайно открывшаяся дверца вездехода означала бы мучительную смерть, а здесь… Здесь если он вылезет из машины, то всего лишь промокнет. Однако инстинкты родного мира были сильнее разума. Дункан знал: чтобы выбраться из-под зашиты лимузина, он должен сделать над собой усилие.

Да, его везли в настоящем лимузине! Еще один совершенно новый опыт. Дункан впервые путешествовал в таких тепличных условиях, когда спереди от тебя коммуникационная панель, а сзади — плотно заполненный бар. Поймав его восхищенный взгляд, Вашингтон спросил:

— Впечатляет, правда? Таких машин больше не делают. Это была любимая машина президента Бернстайна.

Нельзя сказать, чтобы Дункан помнил даты жизни всех девяноста пяти президентов, но кое-какое представление о времени правления Бернстайна он имел. Он прикинул возраст машины — и не поверил своим подсчетам.

— Получается, этому лимузину… больше полутораста лет!

— Да, и он прослужит еще столько же. Конечно, кое-что приходится менять. Например, обивку сидений. Ее обновляют каждые двадцать лет. Кстати, это натуральная кожа. Если бы сиденья могли говорить, они бы поведали о разных секретах. В общем-то, они так и делали. Но даю вам честное слово: сейчас все подобные устройства сняты. Все до единого.

— Все до единого? A-а, понимаю, о чем вы, — догадался Дункан, — Но у меня нет никаких секретов.

— Поживете у нас — появятся. Секрета — это наша, так сказать, «местная промышленность». Нехиреющая отрасль.

Пока роскошная старинная машина, повинуясь автоматике, почти беззвучно двигалась по шоссе, Дункан пытался разглядеть места, мимо которых они ехали. Поскольку бесшумных шаттлов еще не изобрели, космопорт находился в пятидесяти километрах от города. Движение на четырехполосном шоссе было на удивление оживленным. Дункан насчитал не менее двадцати машин различных типов и моделей; и хотя все они двигались в одном направлении, шоссе произвело на него тревожное впечатление.

— Надеюсь, все остальные машины тоже снабжены устройствами автоматического управления? — спросил он, не скрывая беспокойства.

Вашингтон недоуменно посмотрел на него.

— Разумеется. У нас уже лет сто как на общественных магистралях запретили ручное управление. Это считается уголовно наказуемым преступлением. Но — увы! Находятся психопаты, которые сами калечатся и калечат других.

Такое признание заинтересовало Дункана. Значит, Земля разрешила не все свои проблемы. В технологическом обществе одной из величайших угроз стал непредсказуемый безумец, переносящий свое подавленное или агрессивное состояние на окружающую технику. Сознательно или неосознанно — это дела не меняло. История последних столетий хранила память об ужасающих техногенных катастрофах, самой известной из которых было разрушение Гондванского реактора, произошедшее в начале двадцать первого века. Поскольку Титан в этом отношении был значительно уязвимее Земли, тема заинтересовала Дункана. Он был бы не прочь продолжить разговор о вопросах технологической безопасности, но не хотел показаться бестактным. Ведь с момента его приземления прошел всего час.

Но даже если бы он и совершил такой faux pas[14], его хозяин не показал бы ни малейшего смущения, а плавно перевел бы беседу на другую тему. За короткое время, прошедшее с момента их знакомства, Дункан понял, что Джордж Вашингтон — опытный дипломат. Уверенность, с какой он держался, не была результатом самовоспитания. Недаром его генеалогическое древо уходило на несколько столетий вглубь. Но чего Дункан никак не мог понять, так это внешнего облика землянина. Смуглокожий, элегантно и дорого одетый, Джордж Вашингтон был невысокого роста, лысый и довольно полный. Больше всего Дункана удивляли его лысина и полнота. В двадцать третьем веке и то и другое легко исправлялось. Правда, эти особенности существенно отличали его от остальных людей. Наверное, причина скрывалась в желании Вашингтона выглядеть не так, как все. Эта тема была еще деликатнее вопросов безопасности на дорогах. Дункан понял, что ее лучше не касаться, пока он как следует не познакомится с Вашингтоном. Возможно, ее лучше не касаться вовсе.

Лимузин ехал по изящному мосту, перекинутому через широкую и довольно грязную реку. Дункан еще никогда не видел настоящих рек с настоящей водой. Однако в дождливый вечер вода показалась ему отталкивающе-холодной.

— Потомак, — пояснил Вашингтон. — Сейчас вам вряд ли понравится эта река. Но в солнечный день, после того как весь ил уйдет вниз по течению… Тогда ее воды сияют голубизной. Даже не верится, что на возрождение Потомака понадобилось двести лет… А это «Уотергейт»[15]. Не настоящий, конечно. Тот снесли в последние годы двадцатого века, хотя демократы требовали сохранить отель как национальный памятник… Зато Центр Кеннеди[16] сохранился в более или менее первоначальном виде. В прошлом находились архитекторы, предлагавшие свои проекты реставрации Центра. Но потом это стало считаться дурным вкусом. Зачем подновлять историю?

Они ехали по Вашингтону, все еще купающемуся в лучах былой славы (хотя дождливая погода несколько портила впечатление). Дункан читал, что за триста лет город мало изменился. Так оно и было. Большинство правительственных и общественных зданий бережно сохранялись, поэтому, как утверждали критики, Вашингтон представлял собой крупнейший в мире «жилой музей».

Вскоре машина свернула в проезд между красивыми, тщательно ухоженными лужайками. С приборной панели лимузина донеслось негромкое «бип-бип», а под рулевым колесом вспыхнул сигнал: «ПЕРЕЙТИ НА РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ». Джордж Вашингтон опустил руки на руль. Скорость понизилась до двадцати километров в час. Машина неспешно катилась мимо цветочных клумб и замысловато подстриженных кустов. Проехав еще немного, Вашингтон затормозил у крыльца старинного здания, которое было слишком велико для частного дома и слишком мало для отеля. Тем не менее это был отель, о чем свидетельствовала замысловатая надпись, выполненная старинными, трудночитаемыми буквами на фронтоне крыльца: «ОТЕЛЬ «СТОЛЕТИЕ»».

Похоже, профессор Вашингтон обладал сверхъестественной способностью предупреждать вопросы.

— Это здание построил в конце девятнадцатого века один железнодорожный король. Казалось бы, забота о Конгрессе. Здесь останавливались конгрессмены и высокопоставленные гости. Но эта забота принесла королю железных дорог несколько тысяч процентов прибыли. На время торжеств наш комитет снял все здание. Большинство официальных гостей мы разместим здесь.

Здесь Дункан в очередной раз был удивлен, даже ошеломлен. На Титане детей с ранних лет учили все делать самостоятельно. Обслуживанием занимались сервомеханизмы, но никак не люди, и слою «слуга» Дункан привык считать достоянием истории. И вдруг к нему подбежали двое чернокожих людей в вычурных старинных одеждах. Они взялись нести его скромный багаж. Один из швейцаров (в памяти Дункана всплыло другое старинное слово) обратился к нему на приятном, мелодичном языке. Дункан не понял ни единого слова.

— По-моему, вы переигрываете, Генри, — с легким упреком заметил ему профессор Вашингтон. — Возможно, вы прекрасно владеете условным языком рабов, но какой от него толк, если ваши слова понимает лишь горстка историков лингвистики? Кстати, где вы раздобыли этот грим? Думаю, мне он тоже понадобится.

Человек, которого звали Генри, что-то ответил, но Дункан опять ничего не разобрал. Пока они с Вашингтоном поднимались в кабинке лифта, похожей на золоченую птичью клетку, тот сказал:

— Боюсь, профессор Мерчисон слишком глубоко проникся духом тысяча семьсот семьдесят шестого года. Однако это свидетельствует об очевидном прогрессе. Если бы лет двести назад ему предложили сыграть роль своего бесправного предка — пусть всего лишь на время торжеств, — он бы расшиб вам голову. А сейчас — сейчас он просто наслаждается своей ролью, и мы бы ни за что не смогли уговорить его вернуться в аудитории Джорджтаунского университета.

Вашингтон взглянул на свою пухлую шоколадно-коричневую руку и вздохнул.

— Становится все труднее и труднее найти человека с настоящей черной кожей. Поверьте, я вовсе не расовый сноб, — поспешно добавил он, — но мне будет грустно, когда у всех нас окажется одинаковая темноватая кожа. Думаю, вы сознаете свое неоспоримое преимущество.

От удивления Дункан едва не раскрыл рот. Цвет собственной кожи заботил его не больше, чем цвет собственных волос. Просто никто. и никогда не заострял внимания ни на том ни на другом. Дункан вообще не думал о себе как о чернокожем. Только сейчас он заметил (не без удовольствия), что кожа у него темнее, чем кожа Джорджа Вашингтона, потомка африканских правителей.

Когда Вашингтон распрощался и оставил его в гостиничном номере, Дункан облегченно вздохнул. Теперь можно не заботиться об учтивом выражении лица и не думать над каждой фразой. А главное — не делать вид, что бодро держишься, когда в действительности едва стоишь на ногах. Дункан рухнул в одно из невообразимо мягких кресел. Спинка кресла покорно откинулась назад, словно эта мебель была специально сконструирована для обитателей планет с пониженной гравитацией. Вашингтон оказался заботливым и предусмотрительным хозяином. Но Дункан знал: пройдет немало времени, прежде чем он освоится в этом мире.

Гравитация, конечно же, была самым убедительным напоминанием, что он не на Титане. Однако существовали и десятки других, ощущаемых не столь резко. Взять хотя бы величину этой комнаты. По титанским меркам она была просто огромной, а такую роскошную мебель Дункан видел только в исторических пьесах. Впрочем, он и сам сейчас находился в гуще истории. Здание отеля строили во времена, когда не то что ракеты — самолеты считались техническим курьезом. И в убранстве номера господствовали вещи той эпохи. Шкафы, полные изящной стеклянной посуды, живописные полотна, старомодные фотографии чопорных, давно забытых знаменитостей. Возможно, среди них были и снимки того, настоящего Вашингтона… Нет, здесь он хватил через край. Фотография появилась уже после смерти первого президента Соединенных Штатов. Дункан разглядывал тяжелые портьеры. Конечно, на Титане ничего подобного не было и быть не могло. Даже на уровне голографических изображений, хранящихся в Центральной библиотеке.

Коммуникационная консоль была значительно моложе шкафов и портьер, но и ее возраст насчитывал не менее ста лет. Она состояла из знакомых Дункану элементов: серого экрана, буквенно-цифровой клавиатуры, видеокамеры и звуковых колонок. Старомодный вид выдавал их возраст. Почувствовав, что ему хватит сил добраться до консоли, Дункан поднялся, осторожно ступая, прошел туда и плюхнулся в менее мягкое и удобное кресло.

Тип устройства и серийные номера, как обычно, находились сбоку. Вот и дата: 2183 год. Значит, он правильно угадал: консоли почти сто лет. Дункан оглядел консоль. Никаких следов изношенности, если не считать слегка стертой поверхности на клавишах букв Е и А Впрочем, откуда взяться износу, если во всем устройстве ни одной движущейся части?

Коммуникационная консоль стала для Дункана еще одним ощутимым напоминанием, что Земля — древний мир и здесь умеют сохранять прошлое. И всегда умели, если не считать нескольких столетий неразумного потребления, когда главным критерием была новизна вещей. Но времена подобного расточительства давно миновали. Сейчас, если устройство работало нормально, его не торопились менять только из-за устаревшего внешнего вида. Другое дело, если оно ломалось или если появлялось кардинально новое поколение устройств. Конфигурация консоли (особенно ее домашнего варианта) сложилась еще в начале двадцать первого века. Дункан был готов держать пари, что на Земле есть консоли, исправно работающие более двухсот лет.

Более двухсот лет. А ведь это даже меньше, чем десятая часть мировой истории. Впервые в жизни на Дункана навалилось сознание собственной никчемности. До сих пор он скорее в шутку думал, что терранцы сочтут его варваром с задворок Солнечной системы. Сейчас же он с горечью признавался себе, что в этой шутке есть солидная доля правды.

Глава 18. ПОСОЛЬСТВО.

Мини-секретарь, или просто минисек, — портативный компьютер — был прощальным подарком Колина. Дункан еще не успел познакомиться со всеми функциями этой маленькой, но чрезвычайно удобной и полезной штучки. Минисек был старым, но работал исправно, и Колин не без некоторого сожаления расстался со своим верным помощником. Он сопровождал Макензи-среднего повсюду. Вполне естественно, что с годами футляр минисека несколько обтрепался и кое-где покрылся пятнами. По меркам Земли отцовский подарок был недостаточно элегантен — это Дункан понял в первый же день.

Минисек имел стандартные размеры и легко умещался на ладони взрослого человека. Если не особо присматриваться, внешне компьютер мало чем отличался от старинных электронных калькуляторов, появившихся в последнюю треть двадцатого века. Но это только внешне. Минисек на много порядков превосходил их по своим возможностям и быстродействию и был гораздо удобнее. Дункан вообще не представлял себе жизнь без таких помощников.

Поскольку человеческие пальцы за три века не стали тоньше и изящнее, клавиши минисека имели те же размеры, что и его далекие предки. Клавиш было пятьдесят, зато функций — практически неограниченное количество. Минисек мог работать в нескольких режимах, и обозначения на каждой клавшие менялись сообразно выбранному режиму. Если был выбран буквенно-цифровой режим, на двадцати шести клавишах появлялись буквы латинского алфавита, а на десяти других — цифры от нуля до девяти. Стоило переключиться на математический режим, и буквы исчезали, а вместо них появлялись знаки «х», «+», «+», «-», «=» и знаки всех стандартных математических функций.

Следующим режимом был словарь. Минисек хранил в своей памяти свыше ста тысяч слов. Экран превращался в страницу словаря, имеющую традиционные три столбца. Для поиска и перелистывания существовали особые кнопки. Часы/календарь тоже отображали свои данные на миниатюрном дисплее. Однако объемы информации бывали настолько велики, что порою требовался экран больших размеров — вплоть до экрана коммуникационной консоли. Для этого у минисека имелся оптический интерфейс — крошечный приемно-передающий глазок. Он работал на длинных волнах ультрафиолетового диапазона, и пока он и сенсорное устройство консоли «видели» друг друга, между ними происходил обмен информацией со скоростью несколько мегабайт в секунду. Это предохраняло память минисека от переполнения; в любое время что-то можно было перебросить на стандартную консоль и надежно сохранить. Если же на минисеке требовалось выполнить определенный вид работы, для нее с консоли загружалась вся необходимая информация.

Сейчас Дункан использовал минисек для простейшей работы — записи речи, что для такого могучего малыша было почти оскорблением. Младший Макензи был один на громадной, незнакомой и, что скрывать, чужой ему Земле. Даже неуклюжие тезисы приветственной речи, которые он собирался наговорить, не должны стать достоянием других людей. А уж тем более — его звуковой дневник. Здесь ему понадобится то, чем на Титане он почти не пользовался, — установление пароля для доступа к информации.

Лучшим паролем будет какое-нибудь простое слово, которого нет в памяти минисека. У него есть такое слово! Слово, которое он знает очень давно и которого не было и не могло быть в памяти его умной игрушки.

Дункан быстро набрал: «KALINDY», намеренно сделав ошибку и написав это слово через «К», а не через «С», как оно в действительности писалось. Следуя инструкции, он ввел слово еще раз и получил подтверждение, что пароль сохранен. Затем он прикрепил себе на рубашку миниатюрный микрофон, произнес несколько проверочных слов и убедился, что минисек воспроизводит запись только после набранного пароля.

На Титане Дункан никогда не вел дневник, будь то звуковой или традиционный, на бумаге. Но здесь все обстояло иначе. Вскоре он начнет встречаться с разными людьми и ездить по разным местам. За несколько недель он увидит, услышит и узнает больше, чем за все годы своей жизни. Если не сохранить впечатления, они быстро потускнеют и изгладятся из памяти. Дункан твердо решил записывать все, что только сможет. В будущем эти записи станут его бесценным сокровищем. Он даже представил себе, как в возрасте Малькольма сидит и слушает слова, доносящиеся из далекой молодости…

«Двенадцатое июня две тысячи двести семьдесят шестого года. Я все еще приспосабливаюсь к земной гравитации. Сомневаюсь, что сумею полностью адаптироваться к земным условиям. Я уже могу провести на ногах целый час, не испытывая особой боли в ногах. Вчера я видел прыгающего человека. Я не поверил своим глазам…».

«Джордж — он чертовски предупредителен — нашел мне массажиста. Не знаю, поможет ли мне массаж, но ощущения очень интересные».

Дункан остановил запись, уловив в своих словах некоторую недосказанность. На Титане ручной массаж был редкостной роскошью, и Дункан знал о нем лишь понаслышке. Массажист Берни Патрас оказался приятным молодым человеком. Он держался с Дунканом просто и естественно, не выказывая ни малейшего превосходства. Патрас прекрасно знал физиологию человека. Он специализировался на работе с жителями других планет и дал Дункану несколько ценных советов по поводу адаптации к земному тяготению. Все «недуги гравитации» лечились одним универсальным средством.

— Постарайтесь хотя бы один час в день проводить в ванне, — посоветовал ему Берни. — Особенно это важно в первый месяц вашего земного пребывания. Я представляю, насколько плотным будет ваш график, но ни в коем случае не пренебрегайте ванной. И потом, там ведь тоже можно работать. Например, читать или что-то надиктовывать. Посол Луны даже брифинги проводит, едва высовывая нос из воды. Говорил мне, что так ему лучше думается…

Наверное, описанное зрелище было весьма недипломатичным. Единственным в своем роде даже для этого города, который чего только не видел…

«Я уже целых три дня как на Земле, но только сегодня у меня появились силы, намерение и возможность упорядочить свои мысли. Клянусь: с этого дня я буду делать записи ежедневно…».

«На следующее утро после моего прилета Джордж — его все зовут здесь только так — отвез меня в наше посольство. Оно находится в нескольких сотнях метров от отеля. Посол Роберт Фаррел извинился, что не смог встретить меня в космопорту. «Если вы попали в руки к Джорджу, — сказал он, — мне не о чем беспокоиться. Профессор Вашингтон — просто гений организованности». Вскоре Джордж покинул нас, и мы долго говорили с глазу на глаз».

«С Бобом Фаррелом мы встречались три года назад, когда он прилетал на Титан. Посол хорошо меня помнит. Так это или нет, но говорил он вполне убедительно. Возможно, умение производить нужное впечатление — неотъемлемое искусство каждого дипломата. Фаррел держался очень дружелюбно, всем своим видом выражая готовность помочь. Тем не менее мне показалось, что он что-то недоговаривает и исподволь старается что-то от меня узнать. Я понимаю двойственность его положения: будучи терранцем, представлять интересы другой планеты. Когда-нибудь у нас из-за этого могут возникнуть трудности, но пока что заменить Фаррела некем. Никто из титанцев не смог бы постоянно жить на Земле…».

«К счастью, никаких острых неотложных проблем пока не вырисовывается. До начала восьмидесятых годов «Соглашение о поставках водорода» пересматриваться не будет. Но есть десятки мелких вопросов, список которых я передал Фаррелу. Например: можем ли мы быстрее получать заказываемое оборудование; как можно оптимизировать графики поставок; почему буксует новый обмен студентами — и так далее. Фаррел пообещал свести меня с нужными людьми, способными разрешить эти проблемы. Но я намекнул ему, что хотел уделить какое-то время знакомству с Землей. И потом, он ведь не только наш человек в Вашингтоне, но и полномочный представитель на всей планете…».

«Похоже, Фаррел изрядно удивился, узнав, что я намереваюсь провести здесь около года. Думаю, пока лучше не раскрывать ему главной причины. Впрочем, наверное, он и так догадается. Когда он тактично поинтересовался моим бюджетом, я сообщил ему о любезности, оказанной мне Комитетом по празднованию пятисотлетия Соединенных Штатов, а также добавил, что на счету Макензи во Всемирном банке имеется определенная сумма, которой я намерен воспользоваться. «Понимаю, — сказал Фаррел. — Старине Малькольму сейчас должно быть больше ста двадцати. Даже на Земле люди стараются понадежнее упрятать денежки, чтобы Общественному фонду досталось как можно меньше». Я не совсем понял, о чем речь, но расспрашивать не стал. Затем Боб (правда, без особого энтузиазма) сообщил, что любой персональный счет можно на законных основаниях завещать посольству для оплаты его текущих расходов. Я дипломатично ответил, что мысль интересная и что я обязательно ее запомню…».

«Фаррел вызвался помогать мне во всем, что касается составления приветственной речи. Очень любезно с его стороны. Я сообщил ему, что продолжаю работать над речью. По словам Фаррела, окончательный проект желательно завершить к концу июня, чтобы у всех влиятельных комментаторов было время заранее с ним ознакомиться. В противном случае моя речь рискует потонуть в словесных потоках великого июльского дня. Очень ценный совет, сам бы я не догадался. Потом я спросил: «А разве другие гости не поступят аналогичным образом?» — «Конечно, — ответил наш посол. — Но у меня есть хорошие друзья во всех средствах массовой информации. К тому же Земля проявляет большой интерес к Титану. Вы и по сей день остаетесь бесстрашными первопроходцами, прорубающими путь человеческой цивилизации в дальнем уголке Солнечной системы. По правде говоря, на Земле мало кто горит желанием влиться в ваши ряды. Но нам нравится слушать рассказы первопроходцев». Мне показалось, что мы неплохо понимаем друг друга, и я рискнул спросить Фаррела: «А что, Земля действительно приходит в упадок?» На мой вопрос он усмехнулся и быстро ответил: «Нет, мы не в упадке». Затем помолчал и добавил: «Но со следующим поколением на Землю придет упадок». Знать бы, какова доля правды в его шутке…».

«Потом мы минут десять говорили об общих друзьях. Он вспомнил Хелмеров, Вонгов, Морганов и Ли. Похоже, он хорошо знает всех влиятельных людей Титана. Наконец Фаррел спросил меня о бабушке Элен, и я ответил, что она такая же, как всегда. Он правильно понял мой ответ… На этом наша беседа с послом окончилась. Вернулся Джордж и повез меня на свою ферму… Я впервые увидел местность, по которой можно ходить без кислородной маски и специального костюма. Это впечатление я перевариваю до сих пор…».

Глава 19. МАУНТ-ВЕРНОН.

— Не стоит слишком уж всерьез относиться к программе торжеств, — посоветовал Дункану Джордж Вашингтон, — Ее до сих пор окончательно не утрясли. Чуть ли не каждый день какие-нибудь изменения. Но ваши основные встречи — я их пометил — меняться не будут. Особенно четвертого июля.

Дункан перелистал небольшой буклет, врученный ему Д жорджем в салоне лимузина. Ему стало не по себе. Страницы изобиловали именами, адресами и датами всевозможных торжественных встреч, приемов, балов и концертов. Похоже, в начале июля люди будут спать лишь урывками. Понимая, сколько обязательных церемоний выпадает на долю Клэр Хансен, он искренне посочувствовал нынешнему президенту Соединенных Штатов.

Как ему объяснил Джордж, госпожа Хансен удостоилась в этом году особой чести быть президентом не только Соединенных Штатов, но и президентом Земли. Разумеется, сама она ни о том ни о другом не просила. Если бы она предложила свою кандидатуру… точнее, если бы ее лишь заподозрили в этом, политическая карьера Клэр Хансен тут же закончилась бы раз и навсегда. В течение последних ста лет практически все политические руководители высшего ранга избирались не людьми, а компьютером. Составлялся список кандидатур, пригодных для той или иной должности. Выбор, сделанный электронными мозгами, был произвольным и совершенно беспристрастным. Людям же понадобилось несколько тысяч лет, чтобы убедиться: есть должности, где категорически не должны работать люди, стремящиеся к подобному виду деятельности. В особенности если они проявляют излишний энтузиазм. Один проницательный политический комментатор как-то остроумно сказал об этом: «Нам нужен президент, которого придется чуть ли не палкой загонять в Белый дом, но который будет прекрасно справляться со своими обязанностями и даже получит дополнительный отпуск за свое усердие».

Дункан отложил буклет. У него еще будет время прочитать эту книжицу от корки до корки. А сейчас он должен, так сказать, весь обратиться в зрение, чтобы впитывать и запоминать просторы планеты Земля, одновременно наслаждаясь ясным солнечным днем.

Но вместо наслаждения Дункан столкнулся с новой проблемой. Он еще никогда не видел столь яркого солнечного света. Нестерпимое сияние его ошеломило и даже испугало. Теоретически Дункан знал, что на Земле яркость солнечного света раз в сто выше, чем на Титане. Но он слишком привык видеть скромную далекую звездочку, и то в редкие ясные дни. Пока лимузин неслышно несся через предместья Вашингтона, Дункан нацепил специальные очки и подобрал себе комфортный уровень затемнения.

Здесь он был как новорожденный младенец, впервые увидевший окружающий мир. Многих предметов, попадавших в поле зрения, он просто не знал; иные узнавал, пробудив в памяти прочитанное и увиденное. Впечатления напирали на него со всех сторон, не давая передохнуть. Дункан был близок к отчаянию и уже собирался просто закрыть глаза, когда явилась спасительная мысль: эту лавину образов нужно упорядочить. Сосредоточиться на какой-то одной категории предметов, а все остальные игнорировать, как бы они ни пытались завладеть его вниманием.

Он решил сосредоточиться на деревьях. Опять-таки теоретически Дункан знал: на Земле растут миллионы деревьев.

Но тогда они были для него чем-то отвлеченным, не более чем картинками из учебника ботаники. А здесь — такое разнообразие пород, и все они отличаются видом, размерами и цветом листьев. Каждая порода имела свое название, которого он не знал. Дункан со стыдом подумал, что не знает названий даже тех нескольких деревьев, что росли в его родном Меридиен-парке. Здесь же перед ним разворачивалась целая древесная вселенная. С незапамятных времен она сопровождала земное человечество. Увы, он мог лишь очумело молчать, поскольку в его языке не хватало нужных слов.

Еще одним потрясением стали цветы. Вначале Дункан не мог понять, что это за пестрые пятна, затем догадался. Цветы росли и в искусственных городах Титана, но скромными клумбочками. Как и деревья, они были очень дорогими и требовали к себе постоянного внимания. А в окрестностях Вашингтона цветы росли сами по себе, поражая еще большим разнообразием, чем деревья. И снова ему оставалось только глазеть, ведь он не знал названия ни одного цветка. Окружающий мир был полон невыразимых красот. Невыразимых в полном смысле этого слова. Летя сюда, Дункан считал, что земные впечатления вызовут в нем если не восторг и удивление, то хотя бы тихую, спокойную радость. Но подавленности от впечатлений он никак не ожидал…

— А это что? — вдруг воскликнул Дункан.

Вашингтон торопливо повернулся и увидел рыжий комочек, проскочивший через дорогу.

— Белка. Их в окрестных лесах полно. Обожают перебегать дорогу. А машину, сами понимаете, мгновенно не остановишь. Сколько ни бьемся, ничего пока не придумали.

Он помолчал и негромко спросил:

— Вы, наверное, никогда не видели белок?

Дункан невесело рассмеялся.

— Я вообще не видел никаких животных, кроме человека.

— Так значит, у вас на Титане нет даже зоопарка?

— Нет. Разговоры о его создании тянутся годами, но возможные последствия всегда перевешивают. И если уж совсем откровенно, многие боятся, не случилось бы беды. Вы, наверное, знаете, как в одном из лунных городов расплодились крысы?

Вашингтон кивнул.

— У нас это излюбленный довод противников устройства зоопарка. Но еще сильнее у нас боятся насекомых. Если бы обнаружилось, что какой-нибудь блохе удалось миновать карантинный контроль, Титан охватила бы настоящая паника. Мы привыкли жить в чистом, стерильном мире и хотим, чтобы он и дальше оставался таким.

Профессор хмыкнул.

— Тогда вам будет непросто привыкнуть к нашему грязному миру, где в довершение полно разных микроорганизмов. Но самое смешное — последние сто лет все чаще раздаются жалобы, что Земля стала слишком чистой и опрятной. Глупость, конечно. Сейчас у нас гораздо больше дикой природы, чем тысячу лет назад.

Машина въехала на вершину пологого холма, и Дункан впервые увидел земные просторы во всей их широте. Он прикинул расстояние до линии горизонта: никак не меньше двадцати километров. Пространствами его было не удивить; он привык к ним на Титане. И величественностью зрелища — тоже. Но любая прогулка по поверхности Титана всегда была выходом во враждебный мир и требовала надежных средств защиты. А туг… можно идти километр за километром и свободно дышать, не опасаясь, что аммиак сожжет твои легкие. От неожиданной свободы у Дункана закружилась голова.

Но еще большее головокружение испытывал он, поднимая глаза к небу. Никакого сравнения с низкими малиново-красными небесами Титана. Странно: он пролетел половину Солнечной системы, однако космос не давал такого ощущения безграничности, какое он испытывал сейчас, глядя на белые облака, плывущие по голубому океану. Вот где настоящая безграничность! Сколько бы Дункан ни твердил себе, что до облаков всего каких-то десять километров: для космического корабля это даже не миг, а миг мига, — тем не менее безграничность звездных полей Млечного Пути меркла перед безграничностью воздушной бездны.

Дункан Макензи, родившийся на Земле, впервые видел ее леса и поля под голубым куполом. Легче всего было постичь необозримость ее пространств, взяв за единицу измерения самого человека. Дункан никак не ожидал, что именно здесь вдруг поймет смысл загадочных слов Роберта Кляйнмана, которые тот произнес незадолго до полета на Сатурн: «Космическое пространство невелико, вот планеты — они большие».

— Попади вы сюда лет триста назад, вас бы постигло разочарование, — церемонно и с нескрываемым удовольствием произнес профессор Вашингтон, — Восемьдесят процентов земель занимали дома и автомагистрали. Сейчас эта цифра понизилась до десяти процентов, хотя мы находимся в одном из самых индустриально развитых регионов континента! Нам понадобилось немало времени, но мы все-таки разгребли помойку, оставленную в наследство двадцатым веком. Правда, не целиком: кое-что решили сохранить в назидание потомкам. В Пенсильвании есть парочка типичных «стальных городов». Советую там побывать. Получите сильное отталкивающее впечатление. Обычно дважды туда не ездит никто.

Дункан силился вспомнить все, что он знал о загрязнении окружающей среды на Земле. Джордж между тем продолжал свой монолог.

— Мне не впервые приходится общаться с жителями других планет. И знаете, какую общую закономерность я обнаружил? — с некоторой грустью спросил он, — Я подробно рассказываю гостям о том, что они прекрасно знают и сами, но не подают виду и из вежливости слушают меня. Пару лет назад я вез по этой дороге специалиста по статистике из лунного города в Море Спокойствия. Прочитал ему целую лекцию об изменениях в динамике народонаселения, происходивших в нескольких здешних штатах на протяжении последних трехсот лет. Мне казалось, ему будет интересно. И действительно, он слушал, показывая живейший интерес. А потом… Как правило, я предварительно стараюсь узнать, чем занимается мой потенциальный гость. Чем, так сказать, он знаменит. Я называю это «домашним заданием». Но тогда я позволил себе поступить как классический школяр древности. Я махнул рукой на «домашнее задание», за что и поплатился. Мой лунный гость детально занимался динамикой народонаселения и написал блестящую работу. Потом он прислал мне свою книгу, снабдив ее весьма остроумным посвящением.

Подумав над услышанным, Дункан решил, что «домашнее задание» по нему профессор Вашингтон приготовил добросовестно.

— Я совершенно ничего не смыслю ни в динамике народонаселения, ни в проблемах защиты окружающей среды, — признался он своему гостеприимному хозяину, — Но, думаю, кое-что из наших технологий могло бы найти применение и на Земле. Например, добыча полезных ископаемых способом плазменного расплава.

— Здесь уже я ничего не смыслю, но, возможно, вы правы. Правда, есть один момент. Вам на Титане приходится жить в совершенно иных условиях. Каждый кубический метр пространства имеет ценность. Пустоты, остающиеся после разработок, вы умело приспосабливаете под свои нужды. Что-то выбрасываете на поверхность, поскольку ценности для жизни она все равно не имеет. Знаете, к концу двадцатого века человечество настолько загадило Землю, что стало строить подземные дома. Не удивляйтесь, комфортабельные подземелья ценились выше обычных домов. Чистота, кондиционированный воздух, а вместо окон — обзорные экраны. К счастью, это помрачение ума прошло.

Лимузин начал сбрасывать скорость. С широкой, обсаженной деревьями дороги он свернул на другую, не столь широкую. Здесь скорость опять возросла. Вскоре дорога превратилась в едва заметную колею среди травы. На приборной доске зажглась надпись: «РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ». К тому времени руки Вашингтона уже лежали на рулевом колесе.

— У меня было несколько причин везти вас на ферму, — вновь заговорил Джордж. — Скоро начнут съезжаться гости, и в жизни каждого из нас станет больше суеты. Возможно, здесь у нас будет единственная возможность спокойно обсудить программу вашего визита. Вторая причина: на ферме вы больше узнаете о земной жизни и быстрее адаптируетесь к ней. И третья: простите мое тщеславие, но я очень горжусь этим местом и всегда с удовольствием показываю его инопланетным гостям.

Машина подъехала к каменной стене, протянувшейся на несколько сотен метров. Скорее всего, ее выкладывали вручную. Дункан смотрел на массивные камни, прикидывая, сколько времени могла занять такая работа. Результат подсчета его ошеломил, и он решил, что где-то допустил ошибку.

Ворота в стене были сделаны из настоящего некрашеного дерева. Дункана поразила фактура древесины. Створки ворот автоматически раскрылись, но он успел прочитать надпись на табличке.

— Но я думал… — растерянно начал Дункан.

Джордж Вашингтон слегка смутился.

— Простите, это моя маленькая шутка, — сознался он. — Настоящий Маунт- Вермонт находится в пятидесяти километрах к юго-востоку отсюда. Вам обязательно нужно там побывать.

«Вам обязательно нужно там побывать». Дункан догадывался, что эту фразу он будет слышать, пока не настанет время возвращаться на Титан.

За воротами дорога вновь обрела твердое гравийное покрытие. По обе стороны тянулись ровные прямоугольники полей. Часть из них была вспахана. На одном поле работал трактор, управляемый не автоматикой, а человеком. Дункану показалось, что он переместился на триста лет назад.

— Можете сказать, что здесь растет? — спросил профессор.

— Увы, нет. Для меня это просто трава.

— В определенном смысле злаки и есть трава. Мы здесь выращиваем ячмень, кукурузу, пшеницу, овес. Только риса нет. Ему нужны иные условия.

— Но зачем вам это? Для научных целей? — недоумевал Дункан. — Реконструкция прошлого? А эффективность такого хозяйства? Наверное, чтобы прокормить одного человека, нужен квадратный километр полей.

— Можете считать, что это дань Сатурну, но не планете, а богу древних. Он у них являлся покровителем земледелия. Насчет эффективности вы ошиблись. Если бы понадобилось, эта небольшая ферма легко смогла бы прокормить пятьдесят человек. Правда, их диета была бы весьма однообразной.

Но Дункан уже забыл про ферму и поля.

— Бог мой, а это что?

— Не пытайтесь меня уверить, что не знаете этого зверя!

— Знаю, конечно. Это лошадь. Но чтобы такая громадная…

— Отлично понимаю ваши чувства. Насчет громадности… подождите, пока увидите настоящего слона. Однако в чем-то вы правы. Пожалуй, Шарлемань — самый крупный из нынешних коней. Он из породы першеронов и весит больше тонны. Его предки носили на себе рыцарей в полном боевом облачении. Хотите с ним познакомиться?

Дункан собрался ответить: «Не сейчас», но было поздно. Джордж остановил машину, и массивный конь медленно направился в сторону лимузина.

До этого момента они ехали с закрытыми окнами и работающим кондиционером. Но теперь окна опустились, и в ноздри Дункану ударил терпкий воздух «первозданной Земли».

Профессор Вашингтон перегнулся через своего струхнувшего гостя и выставил в окно ладонь, на которой, как по волшебству, появились два больших куска сахара. Нежно, словно это был девичий поцелуй, тубы коня коснулись профессорской руки, и лакомство исчезло в пасти Шарлеманя. Большущий глаз (Дункану он показался величиной с кулак) спокойно и даже ласково уставился на гостя. Убедившись, что сахара больше не будет, конь отошел. Дункана разобрал нервный смех.

— Чему вы смеетесь? — удивился профессор.

— А вы взгляните на ситуацию моими глазами. Я только что встретился с чудовищем-из-внешнего-мира. Слава богу, дружественно настроенным.

Глава 20. ВКУС МЕДА.

— Надеюсь, вы хорошо выспались? — спросил Джордж Вашингтон, когда они с Дунканом вышли на утреннюю прогулку.

— Вполне, благодарю вас, — вежливо соврал Дункан, подавляя зевоту.

На самом деле его ночь в усадьбе Вашингтона здорово напоминала первую ночь на борту «Сириуса». Единственная разница — на корабле все звуки были механического происхождения. Здешняя гамма звуков принадлежала неизвестным Дункану живым существам.

Он допустил большую ошибку, не закрыв на ночь окно. Но откуда он знал, что будет так? Тем более накануне Джордж сказал ему:

— В это время года мы не нуждаемся в кондиционерах. Признаться, у нас на ферме их и нет. Раньше люди великолепно обходились без кондиционеров. Скажу вам больше: здешние фермеры отличались изрядным консерватизмом. Кое-кто унаследовал их привычки. У меня есть соседи, семейство Риджентов. Их дому четыреста лет. Они почти не пользуются даже электричеством, потому что оно нарушает «дух дома». Если ночью вы вдруг замерзнете, в шкафу лежат дополнительные одеяла. Способ примитивный, но вполне надежный.

Дункан не замерз. Ночь была теплой. Но звуки…

Первым он услышал приглушенный топот. Должно быть, Шарлеманю не спалось, и он носил свою тонну мускулов по окрестным полям. Затем совсем рядом, буквально за окном, что-то зашуршало. Раздался писк и вдруг оборвался на высокой ноте. Скорее всего, какой-то маленький зверек встретил свой преждевременный конец, послужив кому-то поздним ужином.

Наконец Дункану удалось задремать, а потом… На «Сириусе» его вышиб из дремы шум туалета. Здешнее ощущение было куда страшнее. Дункан замер от ужаса: в темном пространстве спальни кто-то летал!

Неизвестное существо двигалось почти бесшумно и с удивительной скоростью. Легкое шуршание крыльев сопровождалось едва слышимым писком. Все это было настолько невероятно, что Дункан засомневался в реальности происходящего. А может, ему почудилось? Еще через несколько минут он убедился: не почудилось. По спальне действительно летало какое-то существо. Но как оно ухитряется не натыкаться в темноте на мебель?

Размышления притушили его страхи, хотя не настолько, чтобы встать и включить свет. Вместо этого Дункан поступил так, как поступает любой здравомыслящий человек: он спрятался под одеялом и стал ждать. Сделав еще несколько кругов по комнате, существо вылетело в окно. Собравшись с духом, Дункан выбрался из кровати и захлопнул окно. Но еще не один час успокаивались его взбудораженные нервы.

При ярком утреннем солнце все ночные страхи показались ему глупыми и пустыми (наверное, такими они и были), и он решил не рассказывать Джорджу о ночном визитере. Должно быть, какая-то ночная птица или крупное насекомое. И чего он испугался? Он ведь знал, что на Земле не осталось опасных животных. Исключение составляли несколько специальных, тщательно охраняемых заповедников.

Однако те существа, что паслись на ближайшем лугу, выглядели не особо дружелюбно. И в отличие от Шарлеманя природа снабдила их «встроенным» оружием — рогами.

— А этих милашек узнаёте? — с некоторым сомнением спросил у него Джордж.

— Я не особо силен в терранской зоологии. Дайте вспомнить. Четвероногие, копытные, но с рогами. Стало быть, это… коровы?

— Это действительно коровы. Но, должен вам заметить, не у всех коров бывают рога. И по части лошадей вы не совсем правы. Водились когда-то однорогие лошади. Очень своенравные. Справиться с ними могли только девы из какого-то загадочного племени. Потом девы исчезли — а с ними исчезли и рогатые лошади.

Дункану показалось, что это не более чем шутка, умело замаскированная под исторический факт. В следующее мгновение он начисто забыл и продев, и про рогатых лошадей. Его вниманием завладело удивительное летающее создание.

Размах крыльев этого чуда не превышал десяти сантиметров. Оно летало без всякой видимой цели. Казалось, оно вот-вот опустится на кустик или на траву, но в последнюю секунду странное существо меняло свое решение и снова взмывало в воздух. Существо сверкало всеми цветами радуги, словно летающий драгоценный камень. Его красота заворожила Дункана. Следом явилось недоумение: ради чего природа наделила это создание такой яркой, вызывающей красотой?

— Что это? — спросил Дункан, не сюда глаз с порхающего феномена.

— Обыкновенная бабочка.

Но Дункан почти не слышал ответа. Радужное создание заставило его позабыть о коварстве земного тяготения, пленником которого он являлся. Дункан побежал за бабочкой и… случилось неминуемое.

К счастью, он упал в густую траву.

Через полчаса, чувствуя себя вполне сносно, хотя и несколько одураченным, Дункан сидел в старинном фермерском доме. Правая нога с повязкой на лодыжке покоилась на старинном табурете. Дункан смотрел, как миссис Вашингтон и двое ее младших дочерей готовят ланч. Его, словно воина, раненного на поле битвы, принесли сюда двое дюжих фермеров. Инопланетный гость не был для них тяжелой ношей. От фермеров исходили разнообразные незнакомые запахи. Впрочем, один запах он узнал — слабый, но ощутимый запах конского пота.

«Как они живут в этом музее?» — думал он, разглядывая убранство гостиной. Тут только и следи, чтобы не сломать какую-нибудь бесценную реликвию вроде старинной деревянной прялки. Миссис Вашингтон показала Дункану, как на ней прядут… И в то же время Джордж был прав. Понять прошлое Земли можно, лишь погрузившись в быт минувших веков. Как ни странно, многим людям и сейчас нравился такой образ жизни. Во всяком случае, два десятка фермерских работников жили здесь постоянно. Честно говоря, Дункану было трудно представить этих людей в другой среде, даже если их отмыть и переодеть.

Однако, при всей незатейливости здешней жизни, на фермерской кухне царила безукоризненная чистота. Оттуда удивительно вкусно пахло. Один аромат был особо дразнящим, хотя и совершенно незнакомым Дункану. Но от запаха пекущегося хлеба у него в буквальном смысле слова потекли слюнки.

«Все будет замечательно», — ободрял он свой боязливый желудок. Что ж, придется закрыть глаза на очевидное происхождение большинства продуктов. Они не были синтезированы из чистых компонентов в стерильном цеху пищевой фабрики, а выросли на почве, удобренной навозом. Но именно так и кормился род людской на протяжении почти всей своей истории. Давно ли появилось альтернативное питание?

Дункана особенно пугало, что за столом ему могут предложить настоящее мясо животных. К счастью, Джордж развеял его страх. Попутно он рассказал, что мясо не запрещено законом и желающие могут свободно его купить. Попытки ввести такой запрет исчислялись десятками. Но и у противников запрета были аргументы. История показывает, говорили они, что любые попытки принудительно изменить моральные нормы общества были не только бесплодными, но и давали прямо противоположные результаты. Если на мясо наложат запрет, его начнут есть даже те, кто никогда не ел раньше. Запретный плод, как известно, сладок, и вред, нанесенный здоровью людей, значительно перевесит пользу от подобного закона. В конце концов, поедание мяса — меньшее зло, чем курение табака или употребление спиртных напитков. Сторонники запрета, в свою очередь, говорили о злодейском убийстве невинных животных и о том, что благодаря потреблению мяса до сих пор существует отвратительная профессия мясника, мало чем отличающаяся от ремесла палача… Джордж сказал, что дебаты продолжаются и по сей день.

Кое-как Дункан убедил свой желудок, что тому нечего опасаться. Ланч — это время сюрпризов, а не изощренных пыток. Дункан добросовестно старался «расслабиться и получить удовольствие». Во всяком случае, он пробовал все, что ему предлагали. От трети кушаний он деликатно отказался, еще треть была вполне терпимой, а последняя — на редкость вкусной. Честно говоря, ему не попалось ни одного кушанья, которое было бы противно взять в рот. Просто некоторые из них содержали непривычные специи или имели весьма своеобразный вкус. Например, сыр. Его на столе было шесть сортов. Дункан послушно попробовал все. Два сорта ему даже понравились. Пожалуй, он бы к ним быстро привык. Дункан даже подумал: а не организовать ли производство сыра на пищевых фабриках Титана? Сделать это, конечно, можно, но сколько времени уйдет на уламывание тамошних химиков? Они не менее консервативны, чем фермеры, противящиеся электричеству.

Кое-что из еды было ему знакомо. Например, картофель и помидоры. Их вкус почти не отличался от вкуса их далеких собратьев, выращенных на гидропонике. И то и другое Дункан уже пробовал на Титане, но считал дорогостоящим лакомством, без которого вполне можно обойтись.

Основное блюдо имело странное название: пирог с мясом и почками. Возможно, название и помешало Дункану насладиться пирогом. Вашингтон уверял его, что в начинке нет ни грамма настоящего мяса. Она сделана из высокобелковой сои. Хозяин добавил, что соя — одна из немногих культур, которую они не выращивают у себя на ферме, поскольку это требует особой технологии.

Меньше всего проблем было с десертом. Он состоял из разнообразных фруктов. Большинство названий Дункан даже не слышал. Одни фрукты были слишком терпкими или приторными, другие просто таяли во рту. Но главное — они не несли угрозы его желудку. Вкуснее всего оказалась клубника. Хозяева ели ее со сливками. Тактично расспросив, откуда берутся сливки, Дункан последовал их примеру.

Он чувствовал себя вполне сытым, когда миссис Вашингтон преподнесла завершающий сюрприз ланча — деревянный ящичек с восковыми сотами. Само слово «соты» было хорошо знакомо Дункану. Так назывались легкие, но прочные строительные конструкции. Значит, люди не придумали их, а… заимствовали у земных насекомых? Соты стали очередным переворотом в его представлениях.

— Мы совсем недавно завели пасеку, — рассказал ему профессор, — Пчелы — удивительные создания, хотя мы с женой сомневаемся, стоит ли эта затея затраченных усилий. Думаю, вам понравится мед. Особенно со свежим хлебом.

Хозяева с некоторым волнением смотрели, как их гость намазывает на хлеб тягучую янтарную жидкость. Гостю эта жидкость напоминала смазочное масло. Дункан искренне надеялся, что вкус у меда все же другой, хотя внутренне приготовился к любым неожиданностям.

Хозяева молчали. Дункан осторожно откусил маленький кусочек. Потом второй, третий…

— Ну и как? — не выдержал Джордж.

— Просто потрясающе. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал.

— Я очень рада, — улыбнулась миссис Вашингтон. — Джордж, обязательно пошли хорошую порцию меда в отель, где остановился мистер Макензи.

А мистер Макензи неторопливо жевал хлеб с медом. На его лице застыла несколько отрешенная улыбка, которую польщенные хозяева наверняка сочли признаком истинного гастрономического наслаждения. Но едва ли они догадывались, почему он улыбается.

В еде Дункан всегда был весьма неприхотлив. У него не возникало желания попробовать что-нибудь редкостное из импортируемых на Титан деликатесов. В тех редких случаях, когда это все же приходилось делать, пищевые изыски не доставляли ему особого удовольствия. Он до сих пор с содроганием вспоминал, как попробовал черную икру. А ведь те же Хелмеры с ума сходили по ней. Что касается меда — этот земной продукт ни разу ему не встречался.

Тем не менее, оказавшись в гостях у Вашингтона, он сразу узнал мед. Но это было лишь половиной загадки. Словно имя, которое вертится на кончике языка, но ускользает от любых попыток его вспомнить, где-то в подсознании лежала память.

Об ином, куда более раннем знакомстве с медом. Очень, очень давнем. Но когда и где это могло быть? На мгновение он почти поверил в перевоплощение. Он, Дункан Макензи, в одной из своих прежних земных жизней был пасечником…

Возможно, он ошибается, думая, что ему знаком вкус меда. Возможно, эту ассоциацию спровоцировала «утечка сигнала» из другой мозговой цепи. Вряд ли вообще это имеет хоть какой-нибудь смысл.

Нет, имеет! Со вкусом меда связано что-то очень важное. Оставалось вспомнить, что именно.

Глава 21. КАЛИНДИ.

Посылку доставили в номер, когда Дункан находился на одной из запланированных встреч. Небольшой, аккуратно упакованный цилиндр высотой пятнадцать, диаметром десять сантиметров. Что же там внутри?

Дункан покачал цилиндр на ладони. Тяжеловат, но явно не металлический. Тот был бы тяжелее. Дункан постучал по бумаге. Внутренности цилиндра отозвались глухим, быстро гаснущим звуком.

Хватит пустых гаданий! Он вскрыл конверт, обернутый вокруг странной посылки.

Ферма Маунт-Вернон.

Дорогой Дункан!

Просим извинить за вынужденную задержку. У нас произошел небольшой казус. Нашего Шарлеманя ночью занесло на пасеку. К счастью или нет (это зависит от точки зрения), наши пчелы не жалятся. Однако соты пострадали серьезно.

Помня, как вам понравился наш мед, мы с Кларой внимательно осмотрели то, что удалось спасти, и собрали эту посылочку.

С наилучшими пожеланиями,

Джордж.

Дункан мысленно поблагодарил чету Вашингтонов и стал снимать упаковку. Внутри оказалась прозрачная пластиковая банка, полная золотистой жидкости. Крышка имела довольно хитрый запор: вначале ее нужно было нажать, после чего раздавался щелчок, и она послушно отвинчивалась. Невзирая на объяснение, Дункан промучился несколько минут, прежде чем крышка соизволила открыться.

По номеру расплылся восхитительный запах меда. И вновь Дункан ощутил что-то пронзительно знакомое. Как мальчишка, он ткнул в мед палец, а затем принялся слизывать янтарное лакомство.

И тут в его памяти включилась цепь, бездействовавшая долгие годы. Она пробудила самое примитивное и могущественное из чувств, каким наделен человек.

Тело вспомнило быстрее разума. Дункана обдало теплой, блаженной волной желания. Сильного, почти животного желания. И он вспомнил, вспомнил мгновенно и отчетливо.

Мед имел вкус… Калинди.

Рано или поздно он все равно нашел бы ее координаты. Но ему требовалось время, чтобы хоть немного приспособиться к земной жизни и освоиться на Земле (в той мере, в какой это возможно). Так Дункан говорил себе. Однако это была не единственная причина.

Логическая часть его разума не желала, чтобы он снова нырнул в пучину, где уже побывал подростком и едва не захлебнулся. Но в сердечных делах логика всегда оказывалась побежденной стороной. В конечном итоге ей оставалось лишь твердить: «Я тебя предупреждала». Но к тому времени все самое неприятное или непоправимое уже случалось.

Тогда он познал тело Калинди, но был слишком молод, чтобы познать ее любовь. Теперь он — мужчина, и ни Карл, ни кто-либо другой не сможет ему помешать.

Но прежде всего требовалось найти Калинди. Дункану было досадно, что она сама не откликнулась, ведь о его прибытии на Землю сообщалось очень широко. Может, ей все равно? А может, ошеломлена? Такое тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Хватит ждать! Он найдет Калинди немедленно, прямо сейчас.

Дункан подошел к коммуникационной консоли и включил устройство. Экран ожил. Коммуникационная консоль превосходила самые дерзкие мечтания мыслителей и поэтов минувших эпох. Она была той самой «волшебной шкатулкой» из сказок, умеющей показывать любые страны, моря и города. Через это окно человек получал доступ ко всей рукотворной вселенной, к любым бесценным шедеврам, спасенным от неумолимого Времени. Экран мог показать любую книгу из любой библиотеки мира, репродукцию любой картины, голограмму любой скульптуры. И такие «волшебные шкатулки» исчислялись миллионами. Даже самые прозаически настроенные люди испытывали волнение при мысли, что можно провести у экрана тысячу жизней и все равно познакомиться лишь с ничтожной частью информации, хранящейся в земных банках памяти. Во избежание случайностей любая информация обязательно хранилась в трех экземплярах. Сами банки памяти располагались в подземных помещениях, расположенных далеко друг от друга, и охранялись надежнее, чем золотой запас. По иронии судьбы два таких подземных хранилища когда-то строились как центры управления ядерными ракетами.

Но сейчас Дункана не интересовало наследие человечества. Его запросы были гораздо скромнее. Он набрал на клавиатуре ИНФОРМ. Экран мгновенно преобразился:

ВЫБЕРИТЕ КАТЕГОРИЮ ПОИСКА.

01 Общий раздел.

02 Наука.

03 История.

04 Искусства.

05 Отдых.

06 География.

07 Жители Земли.

08 Жители Луны.

09 Жители других планет.

Категорий было более трех десятков. Дункан быстро набрал 07. А дальше — дальше произошла странная заминка. Категории поиска были почти такими же, как на Титане, однако устройство терранской клавиатуры слегка отличалось от титанской. Клавиша «Пуск» находилась не в правой, а в левой части, поэтому Дункан попросту забыл ее нажать. Пять секунд на экране ничего не происходило, затем появилось лицо миловидной девушки, и ее голос, который Дункан мог бы слушать бесконечно, произнес: «Судя по всему, у вас возникли сложности. Для начала проверьте, не забыли ли вы нажать клавишу «Пуск»».

Дункан вперился в экран. Лицо девушки начало таять и исчезло. Осталась лишь ее ослепительная улыбка. Дункану сразу вспомнилась книжка его детства со старинной историей про Чеширского кота, оставлявшего свою улыбку. На самом деле улыбка девушки осталась в его памяти, а не на экране. Дункану захотелось снова увидеть ее лицо, и он намеренно допустил ту же ошибку… Пять раз он «забывал» нажать клавишу «Пуск», и пять раз ему напоминала об этом новая девушка с другим голосом и улыбкой. Кто знает, сколько лет этим сообщениям. Возможно, самих девушек уже давно нет в живых. Эта мысль заставила Дункана прекратить эксперименты и продолжить поиск.

Когда на экране появилась заставка «ЖИТЕЛИ ЗЕМЛИ», его попросили ввести данные в соответствующие категории: Фамилия, Имя (или Имена), Личный номер и Последний известный адрес. Адрес включал в себя подкатегории: Регион, Страна, Провинция, Почтовый индекс. Дункан почесал затылок. Калинди вот уже пять лет не подавала о себе никаких вестей, и ее личного номера он не знал. Даже ее фамилию он вспомнил с трудом. Будь у Калинди более распространенная фамилия, затея найти предмет его юношеского обожания оказалась бы безнадежной.

Дункан набрал: «ЭЛЛЕРМАН, КАТРИН ЛИНДЕН», а во всех остальных графах поставил «НЕ ЗНАЮ». Поисковое устройство отнеслось к этому благосклонно и спросило: «КАКУЮ ИНФОРМАЦИЮ ВЫ ХОТЕЛИ БЫ ПОЛУЧИТЬ?».

Дункан ответил: «АДРЕС И НОМЕР ВИДЦИ», после чего нажал «Пуск».

А что, если Калинди сменила фамилию? Эту мысль Дункан туг же отмел. Калинди не из тех женщин, которые позволят мужчине верховодить даже в случае долгосрочных отношений. Уж скорее влюбившийся в нее мужчина сменит фамилию, чем наоборот.

Дункан едва успел закончить эту мысль, как экран (к немалому его удивлению) выдал:

ЭЛЛЕРМАН, КАТРИН ЛИНДЕН.

Северная Атлантика.

Нью-Йорк.

Личный номер: 373:496:000:000.

Видди: 99:373:496:000:000.

Скорость, с которой поисковая система нашла Калинди, настолько ошеломила Дункана, что его мозг не сразу отметил еще два не менее поразительных факта.

Во-первых, Калинди сумела заполучить столь хорошо запоминающийся личный номер, который выпадает один раз на миллион человек. Во-вторых, она сумела добиться номера видди, совпадающего с ее личным номером. Дункан всегда считал это невыполнимой задачей. Карл пытался сделать себе аналогичный номер, но даже он не сумел. Дункан помнил, какой фантастической силой убеждения обладала Калинди. Но ему было трудно представить, что эта сила поистине не имеет границ.

Итак, Калинди не только продолжала жить на Земле, но и никуда не уехала с американского континента. Сейчас их разделяют всего пятьсот километров. Достаточно набрать ее номер — и он вновь увидит знакомые глаза. Но это будут глаза настоящей Калинди, а не изображения в стереопузыре.

Дункан знал, что обязательно позвонит ей. Иначе и быть не могло. Однако сейчас он медлил. Возможно, он просто оттягивал время, предвкушая момент их встречи — хоть и на электронных экранах. Или он еще не решил, какие слова произнесет, увидев изображение Калинди. Потом совершенно инстинктивно он выстучал четырнадцать цифр и открыл дорогу в прошлое.

Нет, где-нибудь на улице он ни за что бы ее не узнал. Дункан забыл, что могут сделать с человеком годы земной гравитации. Секунды тянулись, а он смотрел на экран, будучи не в силах раскрыть рот. Калинди первой нарушила молчание.

— Я вас слушаю. Говорите, — с нотками нетерпения произнесла она.

Дункан глотнул воздуха и только потом спросил:

— Калинди, ты меня помнишь?

В глазах (все так же лучистых, но — уже других) что-то мелькнуло. На лице появилась тень улыбки, довольно настороженной. «А ты думал, она тебя мгновенно узнает? Через пятнадцать лет?» — мысленно урезонил он себя. Сколько тысяч людей она успела встретить за эти годы в своем шумном земном мире? (А сколько любовников у нее было после Карла?).

Но, как и раньше, Калинди удивила его.

— Конечно помню, Дункан. Я очень рада тебя видеть. Я знала, что ты на Земле, и все ждала, когда же ты позвонишь.

Эти слова несколько ошеломили его. Вероятно, так и было ею задумано.

— Прости, что не позвонил раньше, — промямлил он, — Я с первого дня постоянно занят. Сама знаешь, сколько шума с приготовлениями к пятисотлетию.

Постепенно незнакомка на экране начинала обретать знакомые черты. Годы не так сильно сказались на Калинди. Просто она кое-что поменяла в своем облике. Прежде всего, цвет волос. Из черных ее волосы стали темно-коричневыми, с золотистыми вкраплениями. Овал лица остался прежним, как и безупречная кожа цвета слоновой кости. Когда Дункан окончательно прогнал образ, навязанный стереопузырем, он увидел прежнюю Калинди. Более зрелую и даже более желанную.

Она находилась в людном офисе. В поле зрения камеры то и дело попадали чьи-то тени. Чьи-то руки передавали ей папки с бумагами. Калинди — деловая женщина? Неужели ей нравится руководить этой офисной суетой? Но если она нашла здесь себя, то, скорее всего, добилась изрядных успехов. Одно было очевидным: офис — неподходящее место для долгих интимных бесед. Лучшее, на что можно рассчитывать, — это договориться о скорой встрече.

После перелета с Титана на Землю полтысячи километров между Вашингтоном и Нью-Йорком казались пустяком. От мог бы хоть сейчас отправиться в Нью-Йорк. Однако Калинди вовсе не жаждала немедленной встречи. Ее расписание было не менее плотным, чем его. Она перелистала страницы персонального календаря, предложив на выбор несколько дат. Кажется, она даже испытала легкое облегчение, когда Дункан сообщил, что эти дни у него заняты.

От его радостного волнения не осталось и следа. Зря он не послушал свою интуицию и не перенес звонок к ней на более поздний срок.

— Постой, а следующая пятница у тебя свободна? — вдруг спросила Калинди.

— Думаю, что да. Во всяком случае, я сумею ее освободить.

Пятница. Почти неделя ожиданий. Что ж, придется ждать.

— Замечательно.

На ее лице появилась такая знакомая озорная улыбка. На мгновение перед ним оказалась прежняя Калинди.

— Великолепно… и очень кстати… Все устроилось само собой. Лучшего и придумать невозможно.

— Устроилось? Что… устроилось? — допытывался Дункан.

— Видишь номер на экране? Позвони ван Хайетгам. Они живут в пригороде Вашингтона. Сделай все, что они тебе скажут. А им передай, что «Энигма» просила взять тебя с собой в качестве моего личного гостя. Они милые люди, тебе понравятся. А сейчас я вынуждена отключиться. Увидимся на следующей неделе.

Но Калинди не отключилась. Она приблизилась к камере и негромко добавила, тщательно выговаривая слова:

— Сразу хочу тебя предупредить. Я и там буду очень занята и не смогу уделить тебе слишком много времени. Но обещаю: тебе там очень понравится.

Дункан недоверчиво глядел на Калинди. Невзирая на ее заверения, эта затея его насторожила. Он терпеть не мог участвовать в делах, где все управляющие нити были в чужих руках. Как и все Макензи, Дункан привык сам что-то устраивать д ля других. Разумеется, ради их же блага (даже если облагодетельствованные жертвы не всегда с этим соглашались). Ему вовсе не улыбалось самому превратиться в жертву неведомой затеи Калинди.

— Я приеду, — решительно произнес Дункан. — Но хотя бы скажи, что это за встреча. И вообще, что там намечается?

На лице Калинди появилась столь памятная ему упрямая гримаса.

— Нет, — отчеканила она. — Я не имею права нарушать девиз нашей компании. Этого не позволено даже вице-президенту.

— Какой компании?

— Так ты ничего знаешь? — с искренним удовольствием спросила Калинди. — Я думала, что «Энигма» известна и на других планетах. Впрочем, это даже к лучшему. На Земле наш девиз знают все…

Она наклонилась, чтобы принять очередную порцию документов.

— До свидания, Дункан. У меня нет больше ни минутки. Скоро увидимся.

— Какой у вас девиз? — почти закричал он.

Калинди послала с экрана воздушный поцелуй.

— Спроси у ван Хайеттов. До встречи!

Экран погас.

Дункан не стал сразу же звонить ван Хайеттам. Он выждал несколько минут, пока улягутся эмоции, затем позвонил Вашингтону, своему главному советнику в земных делах.

— Джордж, вам знакома компания «Энигма»?

— Разумеется. А почему вы спрашиваете?

— Вы знаете их девиз? — задал новый вопрос Дункан.

— «Мы изумляем».

— Как?

Вашингтон медленно, чуть ли не по слогам, повторил девиз «Энигмы».

— Я вполне изумлен. Но что означают эти слова?

— В этой компании работают опытнейшие устроители хитроумных развлечений. Их отличает сугубо индивидуальный подход к каждому клиенту. Обычно в «Энигму» обращаются, когда все вокруг наскучило и хочется новизны. Вдумайтесь в их девиз. Главный упор они делают на неожиданность и непредсказуемость… А где вы услышали про «Энигму»? Надеюсь, вам-то еще не наскучило пребывание на Земле?

Дункан засмеялся.

— У меня нет времени на подобную роскошь. Просто я только что звонил своей давней знакомой. Оказалось, она вице-президент «Энигмы». Пригласила меня куда-то на следующую пятницу, но куда — не сказала. Что вы мне посоветуете?

— «Энигма» умеет изумлять без малейшего риска для жизни и здоровья. Так что, какой бы ни была программа следующей пятницы, можете не опасаться.

— Спасибо, Джордж. Именно это я и хотел узнать.

Затем Дункан связался с четой ван Хайетг. Представившись, он объяснил причину своего звонка. Супруги говорили с ним дружелюбно, но держались весьма натянуто. Судя по лицам, им было около семидесяти. «Вряд ли люди такого возраста согласились на что-то рискованное», — подумал Дункан.

— Нам велели собраться на берегу Гудзона и надеть старую одежду, — сообщил ему Билл ван Хайетт. — Еще говорили, что, когда понадобится, нам выдадут защитные каски. Просто ума не приложу, что они могли затеять!

Дункан быстро договорился о месте и времени встречи, после чего распрощался с ван Хайеттами и уставился в пустой экран, спрашивая себя, правильно ли он поступил, дав согласие.

Затем он стал вспоминать свой разговор с Калинди. Странно, она даже не спросила про Карла. Почему? Ответа Дункан не знал, но забывчивость Калинди почему-то огорчила его.

Глава 22. ПРИЗРАКИ ПУЧИНЫ.

Берег Гудзона плотно облепили небольшие виллы, рестораны, магазинчики. Между ними помещались десятки причалов д ля прогулочных судов. Как вид транспорта корабли исчезли более двухсот лет назад, однако вода по-прежнему обладала неизъяснимой притягательностью для очень и очень многих жителей Земли. Вот и сейчас вдоль противоположного берега неторопливо щлепал колесами ярко раскрашенный пароходик. Дункан не разобрал: то ли это реликт давней эпохи «угля и пара», то ли современная копия.

В сопровождении Хайеттов он подошел к странному сооружению, похожему на прозрачный полуцилиндр. Дункан мысленно прикинул его длину: метров триста, не меньше. Полуцилиндр явно не был постоянной частью окрестного пейзажа, но был сделан добротно и со вкусом.

Вместе с другими людьми — тоже гостями «Энигмы» — Дункан и супруги Хайетг вошли в тесный домик, похожий на шлюзовую камеру. В домике хранилось то, что принято называть спецснаряжением: непромокаемые плащи, резиновые сапоги и защитные каски, столь будоражившие воображение Билла ван Хайетга. Обменявшись растерянными улыбками, приглашенные молча облачились, надели каски и через внутреннюю дверь отправились дальше.

Еще в Вашингтоне, услышав про берег Гудзона, Дункан подумал, что сюрприз Калинди каким-то образом связан с кораблем. Он угадал. Однако его по-настоящему изумили размеры судна. Оно занимало почти все внутреннее пространство полуцилиндра. Дункан знал о громадных нефтеналивных танкерах, которые строили в конце эпохи мореплавания. Но он даже не подозревал о существовании гигантских пассажирских лайнеров. Несколько палуб и обилие иллюминаторов безошибочно свидетельствовали о том, что этот корабль перевозил не грузы, а пассажиров.

Они стояли на обзорной платформе, расположенной на уровне главной палубы, чуть выше капитанского мостика. Справа виднелась мачта: громадная, как и все на этом судне, но покосившаяся. За ней, до самого корабельного носа, тянулся лабиринт подъемных кранов, лебедок, овальных вентиляционных решеток и других устройств, назначения которых Дункан не понимал. Слева к невидимой корме уходила монолитная стальная стена, усеянная сотнями иллюминаторов. А выше, почти касаясь пластикового потолка, чернели три массивные дымовые трубы. Судя по расстоянию между ними, изначально труб было четыре.

Следы повреждений были повсюду: разбитые стекла иллюминаторов, покореженные участки палубы. Взглянув вниз, Дункан увидел колоссальную металлическую заплатку. Она находилась под ватерлинией и тянулась метров на сто.

Только теперь все куски головоломки встали на свои места… Хотя в те дни центром его вселенной была Калинди, он все же запомнил выпуск новостей с Земли, где говорилось, что пассажирский лайнер «Титаник» через триста пятьдесят лет все же завершил свое первое плавание и достиг Нью-Йорка.

Из невидимых динамиков звучал ровный, поставленный голос экскурсовода:

— Люди больше не построили ни одного корабля, подобного «Титанику». Он стал символом конца целой эпохи — эпохи богатства, роскоши, изящества. Через два года разразилась Первая мировая война, очень сильно изменившая многое в жизни двадцатого века. Разумеется, люди не перестали строить пассажирские корабли. Были суда, превосходившие «Титаник» и размерами, и скоростью. Но ни один корабль так и не превзошел его своей роскошью. Можно без преувеличения сказать: гибель «Титаника» разбила множество сердец.

Дункан до сих пор не верил, что это не сон. Гранд-салон поражал обилием зеркал от пола до потолка, золотом колонн и необычайно мягкими коврами, в которых утопали ноги. Изящный диван почти заставил его позабыть о земном тяготении. Но самое удивительное, во что отказывался верить разум, — все это великолепие целых триста пятьдесят лет покоилось на дне Атлантики.

Оказывается, в морских пучинах, как и в космосе, время перестает существовать. Дункан думал об этом, слушая продолжение рассказа:

— С момента выхода корабля не прошло и недели. Пятнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, на рассвете, «Титаник» столкнулся с айсбергом. Ледяной конус пропорол стальную обшивку правого борта. Через два с половиной часа корабль затонул. Погружение было почти вертикальным и началось с носовой части. Все, что не было закреплено, падало, гнулось и ломалось. Что-то выскальзывало из иллюминаторов и вентиляционных труб, что-то наталкивалось на преграду и разбивалось о нее. Просто чудо, что все три судовых двигателя остались на своих местах. Это лишний раз говорит о высоком инженерном искусстве создателей «Титаника». Трудно даже представить, какой дополнительный ущерб был бы причинен корпусу корабля, если бы на него обрушилась еще и тяжесть этих могучих машин.

Дункан слушал, затаив дыхание. Ему вдруг вспомнился рыжий Уоррен Маккензи, влюбленный в паровые машины. А ведь «Титаник» проектировали и строили люди, у которых не было ни вычислительных машин, ни чертежных компьютеров!

— Корабль затонул на глубине трех километров[17]. Можно сказать, что он попал в идеальные условия хранения. Вода там имеет температуру, близкую к точке замерзания, — всего плюс два градуса. Сочетание холода и давления предохраняет от гниения. Металлические части ржавеют гораздо медленнее, чем на воздухе. Вы не поверите, но мясо, загруженное в холодильные камеры десятого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, осталось свежим. Все уцелевшие консервы, все напитки превосходно сохранились.

Нам понадобился почти год, чтобы залатать все дыры в обшивке и укрепить все слабые места. Следующей задачей было удалить воду из внутреннего пространства «Титаника». Для этого мы применили особые динамические ракеты, разработанные для спасения в глубоководных условиях. Успех подъема судна во многом зависел от погоды. Но погода оказалась на нашей стороне: прогноз на 15 апреля 2262 года был просто идеальным. Итак, ровно через триста пятьдесят лет «Титаник» всплыл из морской пучины. Как и в то роковое утро, был мертвый штиль, туман и почти нулевая температура. Вы не поверите, но при буксировке «Титаника» мы едва не столкнулись с айсбергом!

Наконец мы привели корабль в Нью-Йорк, заполнили его помещения азотом, чтобы уберечь от ржавчины, после чего постепенно начали сушить. Здесь нам уже было легче. Кстати, подводные археологи умеют реставрировать корабли вдесятеро старше «Титаника». Но его размеры!.. Нетрудно посчитать, что мы уже четырнадцать лет занимаемся реставрацией. Чтобы довести ее до конца, нам понадобится еще не менее десяти. Мебель, которую вы здесь видите, в буквальном смысле собрана из обломков. Но остаются еще десятки тысяч таких же обломков, которые нужно рассортировать и превратить в столы, стулья и диваны. До сих пор из угольных трюмов удалена лишь часть угля. А там сотни тонн, и каждый кусок приходится извлекать вручную.

Иногда нас спрашивают: «Зачем вы это делаете? Зачем тратите годы жизни и миллионы соларов на спасение прошлого?» Как ни странно, наши цели вполне практические. «Титаник» является частью нашей истории. Изучая ее, мы лучше понимаем самих себя и нашу цивилизацию. Кто-то однажды назвал затонувший корабль «капсулой времени», где все сохраняется в том виде, в каком существовало на момент катастрофы. Затонувшие корабли гораздо красноречивее расскажут о повседневной жизни, чем экспозиции сухопутных музеев. А «Титаник» — это срез всего общества, каким оно было накануне страшной мировой войны.

Мы восстановили роскошную многокомнатную каюту, которую занимал Джон Джекоб Астор. Вы увидите личные вещи и предметы роскоши, сопровождавшие одного из богатейших людей своего времени в его путешествии из Лондона в Нью-Йорк. Чтобы нагляднее представить, каким состоянием владел этот человек, достаточно сказать, что он мог бы купить дюжину таких кораблей, как «Титаник». А наряду с этим царством роскоши мы можем показать вам потертый сундучок с инструментами. Они принадлежали ирландскому ремесленнику Пату О’Коннору, севшему на корабль в Квинстауне. Подобно многим своим соотечественникам, он решил искать лучшую долю в Америке, но так и не увидел ее берегов. Мы даже нашли пять золотых соверенов, которые О’Коннор сумел скопить за годы непосильного труда.

Двое этих людей — полярные точки, между которыми пролегло множество социальных слоев. «Титаник» — настоящая сокровищница для историков, экономистов, художников и инженеров. Но помимо всего, о чем было сказано, «Титаник» обладает своей особой магией. Недаром его история не забывается и не тускнеет даже сегодня. И ее нужно рассказывать каждому новому поколению, чтобы люди помнили о том, как судьба умеет наносить удары и как цепь случайностей становится неотвратимой бедой.

Дункана так захватил рассказ, что он не сразу узнал женщину, которая вошла в Гранд-салон и встала у белой с позолотой двери.

Даже в защитной каске и бесформенном плаще, закрывающем ее от шеи до колен, Калинди выглядела на редкость элегантно.

Игнорируя удивленные взгляды ван Хайеттов, Дункан встал и пошел прямо к ней. Подойдя, он молча обнял Калинди и поцеловал в губы. Пятнадцать лет назад она казалась ему высокой, а теперь, чтобы поцеловать ее, Дункану пришлось нагнуться.

— И это — через пятнадцать лет! — воскликнула Калинди, высвобождаясь из его объятий.

— Ты ничуть не изменилась.

— Лжец! Надеюсь, что все-таки изменилась. В двадцать один год я была безответственной хвастуньей.

Стремительно начавшийся разговор застопорился. Они смотрели друг на друга, ощущая, что взгляды собравшихся тоже устремлены на них. «Все, наверное, решили, что мы давние любовники, — подумал Дункан и мысленно усмехнулся, — Если бы!».

— Дункан, дорогой… Прости, но здесь меня почему-то всегда тянет говорить церемонным языком начала двадцатого века… Мистер Макензи, я вынуждена на несколько минут вас оставить, дабы уделить внимание и другим гостям. А потом мы вместе продолжим экскурсию по кораблю.

Дункан смотрел, как Калинди грациозно движется по Гранд-салону, ненадолго задерживаясь возле каждой группы собравшихся. Наверное, так и должен себя вести опытный администратор, которому необходимо убедиться, что все идет по плану. Интересно, сейчас она тоже играет одну из своих ролей? Или перед ним настоящая Калинди? И существует ли вообще настоящая Калинди?

Через пять минут она вернулась, но не одна, а со свитой помощников.

— Дункан, хочу тебя познакомить с капитаном Иннесом. Он знает о «Титанике» больше, чем строители корабля. Капитан будет нашим экскурсоводом.

Они пожали руки. Дункан узнал его голос.

— Мне очень понравился ваш рассказ, капитан. Сразу чувствуется, когда встречаешь настоящего энтузиаста.

Целый час они путешествовали по палубам и трюмам «Титаника». Защитная одежда оказалась как нельзя кстати. Палубу G, находившуюся почти в самом низу, все еще покрывала грязь вперемешку с мазутом и угольной крошкой. Несколько раз Дункан натыкался на металлические лестницы и вентиляционные трубы, ударяясь о них головой. Но он не роптал: только недра корабля давали настоящее представление об инженерном гении строителей этого плавучего города. Эти люди бросили вызов природной стихии, однако стихия оказалась сильнее. Дункан даже содрогнулся, увидев в носовой части вывернутые 'внутрь куски толстой стальной обшивки (их нарочно оставили нетронутыми, наложив заплатки снаружи). Жутковато было стоять возле них и думать, что когда-то сюда под бешеным напором хлестала ледяная вода.

Когда Дункан «повторил алфавит в обратном порядке», поднявшись с палубы G до палубы А, он уже едва держался на ногах (капитан Иннес обещал, что вскоре починят и пустят корабельные лифты). Ланч, поданный в курительном салоне первого класса, был весьма кстати.

Улучив момент, он сказал Калинди, что хотел бы встретиться с нею там, где им никто не будет мешать. И вновь Дункана поразила ее непонятная уклончивость. Нет, она держалась с ним очень дружелюбно; похоже, она была искренне рада его видеть. И все же что-то ее настораживало. Дункан ощущал, что Калинди держит его на расстоянии, словно он был носителем титанских микробов, опасных для землян.

— Так мы еще увидимся или нет? — не выдержал Дункан.

— Я позвоню, как только кончится сезон, — ответила Калинди.

Опять расплывчатая фраза! Какой сезон? И когда он кончится?

«Энигма Ассошиэйтс» не разочаровала Дункана, зато вице-президент компании… Ему стало грустно. Все тридцать минут пути в вагоне пневматического метро, связывающего Нью-Йорк с Вашингтоном, Дункан пытался найти хоть какое-то объяснение странному поведению Калинди. Слава богу, ван Хайетты задержались в Нью-Йорке. Меньше всего Дункан был сейчас настроен вести вежливую беседу ни о чем.

Наконец он решил, что лобовая атака бесполезна. Если он, как обезумевший от любви юнец, будет донимать Калинди, то сделает еще хуже. Есть проблемы, для разрешения которых требуется время (если они вообще решаются).

У него на Земле множество дел, и они помогут забыть Калинди… Постепенно, по часу в день.

Глава 23. ЭХНАТОН И КЛЕОПАТРА.

Сэр Мортимер Кейнс сидел в кресле у себя в кабинете на Харли-стрит[18] и с чисто клиническим интересом смотрел на Дункана Макензи. Точнее, на экран коммуникационной консоли, поскольку сам Дункан Макензи находился сейчас по другую сторону Атлантики.

— Стало быть, вы — последний из рода знаменитых Макензи. И вы не хотите оказаться самым последним.

Это было утверждение, а не вопрос. Дункан не стал отвечать. Он продолжал молча разглядывать человека, который почти в буквальном смысле был его творцом.

Мортимеру Кейнсу было под девяносто. Обликом своим он напоминал косматого старого льва. В нем ощущалась властность, но — смешанная с усталостью и отрешенностью. Полвека он был ведущим генетическим хирургом Земли и давно уже не ждал, что жизнь преподнесет ему какой-нибудь сюрприз. Однако Кейнс пока не утратил интереса к человеческой комедии.

— Скажите, а зачем вы проделали такой далекий путь? спросил хирург, — Не проще ли было прислать соответствующие образцы вашего биотипа?

— У меня на Земле есть кое-какие дела, — ответил Дункан, — Кроме того, я получил официальное приглашение от Комитета по празднованию пятисотлетия Соединенных Штатов. Как видите, редкая возможность, которую грех было бы упустить.

— И все равно вы могли бы прислать образцы заранее. А теперь вам придется ждать девять месяцев. Это в том случае, если вы хотите взять сына с собой.

— Видите ли, доктор, приглашение было для всех нас полной неожиданностью. Пришлось собираться второпях. Но в любом случае эти девять месяцев позволят мне получше узнать Землю. И потом, это был мой единственный шанс. Еще через десять лет мне было бы уже не приспособиться к земной гравитации.

— А почему вам так важно произвести на свет еще одного гарантированного стопроцентного Макензи?

В свое время Колин наверняка подробно объяснил генетическому хирургу все причины, заставляющие династию Макензи идти на клонирование. Но за тридцать лет практики доктор Кейнс повидал столько клонов и выслушал столько объяснений, что мог и забыть аргументы Колина. Но у него, конечно же, хранились все необходимые записи. Чувствовалось, сейчас он их просматривает на своем настольном дисплее.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, доктор, — медленно начал Дункан, — мне сперва пришлось бы изложить вам историю планеты Титан за последние семьдесят лет.

— Вряд ли это так уж необходимо, — перебил его хирург, глаза которого быстро скользили по невидимому дисплею, — На самом деле этой истории несравненно больше семидесяти лет. Меняются лишь детали, сообразно эпохе. Скажите, вы слышали об Эхнатоне?

— Простите, о ком?

— Значит, не слышали. А о Клеопатре?

— Разумеется. Она была египетской царицей. Я правильно ответил?

— Не совсем. Она была царицей Египта, но не была египтянкой. Любовница Антония и Цезаря. Самая великая и последняя правительница из династии Птолемеев.

«А я-то тут при чем?» — не без раздражения подумал Дункан. Уже не в первый раз (и явно не в последний) он ощущал давление всей тяжести запутанной терранской истории. Колин, с его знанием прошлого и интересом к истории, сразу догадался бы, куда клонит сэр Мортимер, но Дункану оставалось лишь недоумевать.

— Я имею в виду проблемы наследования. Можете ли вы быть уверенным, что после вашей смерти ваша династия продолжится в желаемом для вас направлении? Такой гарантии нет ни у кого, но можно исправить положение и избегнуть случайностей, оставив миру точную копию себя…

Некоторое время, словно забыв о разговоре, генетический хирург что-то листал на своем дисплее.

— Египетские фараоны предпринимали героические попытки оставить точные копии самих себя. Они добились максимума того, что можно сделать без науки такого уровня, которым располагаем мы сейчас. Поскольку они считали себя богами, а боги не имеют права жениться и выходить замуж за смертных, они брали себе в мужья и жены своих братьев и сестер. Иногда потомство оказывалось гениальным, иногда несло в себе то, что мы бы сейчас назвали признаками генетического вырождения. Фараон Эхнатон, о котором я упомянул, унаследовал и то и другое. Однако фараоны упрямо продолжали следовать своей традиции еще более тысячи лет… пока — во времена Клеопатры — все не кончилось бесповоротно.

Если бы фараоны умели клонировать себя, они обязательно пошли бы по этому пути. Он стал бы лучшим способом сохранения чистоты династии и помог бы им избежать кровосмешения. Однако и клонирование — способ не идеальный. В нем отсутствует смешение генов. Эволюционные часы останавливаются, а это означает конец биологического прогресса.

«К чему все эти длинные рассуждения?» — без конца спрашивал себя Дункан. С первой минуты их разговор с Кейнсом пошел совсем не так, как он ожидал. Он рассчитывал быстро обсудить технические детали и договориться о времени. Надеялся, что все произойдет так, как было тридцать лет назад у Колина и семьдесят лет назад у Малькольма. А теперь знаменитый хирург, сотворивший больше клонов, чем кто-либо на Земле, пытается отговорить его от этой затеи. Внутреннее раздражение становилось все ощутимее.

— Я не против клонирования, когда оно помогает устранить генетический дефект, — продолжал хирург, — Но в вашем случае такое невозможно. Думаю, вы об этом прекрасно знаете. Когда вас клонировали из клеток Колина, это было всего лишь попыткой продолжить вашу династию. Ни о каком лечении не было и речи — только политические амбиции и личное тщеславие. Ваши, так сказать, предшественники были убеждены: они делают это ради блага Титана. Не мне судить; возможно, они были абсолютно правы. Мне очень жаль, мистер Макензи, но я больше не берусь играть роль Бога… Это все, что я могу вам сказать. Надеюсь, ваш визит на Землю доставит вам массу приятных впечатлений. Прощайте.

Дункан сидел с раскрытым ртом, уставившись в погасший экран. Мортимер Кейнс отключился столь резко, что он даже не успел попрощаться, а главное — передать привет от Колина. Отец всегда с большим уважением отзывался об этом человеке. Неудивительно: ведь Кейнс создал их обоих.

Дункан все еще не мог прийти в себя. Разговор с Кейнсом больно его задел. Разумеется, можно найти других специалистов, однако до сих пор такое даже не приходило ему в голову. Сейчас же он чувствовал себя сыном, от которого только что отрекся собственный отец.

Что-то туг не так. И вдруг Дункана осенило. Он говорил не с тем, прежним Кейнсом. Сэр Мортимер клонировал себя, и клон оказался неудачным.

Гипотеза Дункана была оригинальной и в поэтическом смысле верной. Жаль, что во всех остальных смыслах она никуда не годилась.

Глава 24. ИГРЫ ЗЕМЛЯН.

К счастью для Дункана, он испытывал все меньше благоговейного трепета, попадая в знаменитые центры терранской культуры. Они продолжали удивлять и восхищать его, но колониальный комплекс неполноценности уже не властвовал над ним так, как в первые дни. Дункан мысленно похвалил себя за быструю адаптацию: десять дней назад на этом приеме ему было бы очень неуютно.

Он успел побывать на нескольких встречах, но нынешняя заметно превосходила их своим размахом. Кажется, ее устраивало Национальное географическое общество… Нет, та встреча будет только завтра. Устроителем сегодняшней был какой-то Фонд Конгресса, собравший в мраморных залах не менее тысячи приглашенных.

— Если на нас вдруг рухнет крыша, Земля будет метаться, точно обезглавленная курица, — подслушал он чью-то вскользь брошенную фразу.

Впрочем, наверное, это была просто шутка. Национальная галерея искусств стояла уже более трехсот лет, а многие из собранных там шедевров имели и вовсе почтенный возраст. Ценность этих скульптур и картин вообще не поддавалась исчислению… «Жиневра де Бенчи» кисти Леонардо, «Давид» Микеланджело, «Вилли Моэм, эсквайр» Пикассо[19], «Марсианский рассвет» Левинского были, пожалуй, самыми знаменитыми сокровищами музея. Голограммы этих произведений были доступны на любой планете Солнечной системы и позволяли рассматривать их в мельчайших деталях. Но никакие, даже самые технически совершенные копии не могли сравниться с подлинниками. Казалось, рядом с полотнами и скульптурами незримо витают души их давно умерших творцов. По возвращении домой Дункан теперь мог бы хвастаться друзьям:

— Представляете, я стоял всего в метре от подлинника Леонардо.

Дункана поражало, что здесь он может разгуливать среди такой толпы, оставаясь неузнанным. На Титане это было бы просто невозможно. А в залах Галереи искусств едва ли найдется десять человек, которым знакомо его лицо. По меткому замечанию Джорджа Вашингтона, Дункан оставался одной из главных неизвестных знаменитостей Земли. Исключая непредвиденные события, такое положение сохранится до самого дня четвертого июля, когда он обратится к миру с приветственной речью. Наверное, оно сохранится и после торжеств, ведь лица и имена быстро забываются.

Однако Дункан не собирался скрывать, кто он и откуда. К его одежде был прикреплен специальный жетон с надписью: «ДУНКАН МАККЕНЗИ, ТИТАН». Крупные буквы хорошо читались даже издалека. Дункан посчитал невежливым поднимать шум из-за «подаренного» ему второго К. Подобно деду, он давно утратил желание спорить по поводу написания их фамилии.

На Титане такие жетоны были бы излишними; здесь же они являлись абсолютной необходимостью. Развитие микроэлектроники сделало достоянием истории две проблемы, которые вплоть до конца двадцатого века оставались неразрешимыми. Простые идентификационные жетоны можно было ввести гораздо раньше, но тому мешали старинные правила приличия. Вторая проблема решалась сложнее: даже если знаешь, что нужный тебе человек находится среди приглашенных, как найти его в многочисленных залах и коридорах?

Назвав себя и получив жетон, Дункан остановился перед большой электронной доской с сотнями фамилий. Это был своеобразный «список гостей» — точнее, тех из них, кто пожелал публично заявить о своем присутствии. Несколько минут Дункан провел около доски и выбрал пять или шесть человек, с которыми стоило пообщаться. Естественно, в списке были Джордж Вашингтон и посол Фаррел, но с ними Дункан и так виделся практически ежедневно.

Против каждой ячейки с фамилией была кнопка и маленький светоиндикатор. Доска служила своеобразным передатчиком: стоило нажать кнопку с выбранной фамилией, как жетон того человека начинал издавать легкое гудение, а индикатор — мигать. У получившего вызов были две возможности.

Он мог, извинившись перед теми, с кем вел беседу, отправиться в «зал встреч». Однако путь туда занимал от минуты до получаса и зависел не столько от расстояния, сколько от случайных встреч. Когда вызванный добирался до «зала встреч», он мог застать, а мог и не застать того, кто его вызвал (терпение у всех разное).

Если же вызванный не хотел прерывать разговор, он нажимал кнопку на своем жетоне. Тогда индикатор на доске против его фамилии переставал мигать и загорался ровным светом. Только очень назойливые или плохо воспитанные люди могли игнорировать этот намек и сделать повторный вызов.

Хотя некоторые устроители многолюдных приемов (в особенности женщины) находили эту систему механической, бездушной и ни за что не желали ею пользоваться, в ее устройство намеренно были заложены кое-какие несовершенства. Любой, кто не хотел афишировать свое появление, мог не взять жетон или не включить его; это давало основание думать, что такой-то гость попросту не пришел. Помимо этого, существовал широкий выбор псевдожетонов. Связанные с ними «правила игры» были хорошо известны. Если вы видели знакомое лицо, а надпись на жетоне утверждала, что это «ДЖОН ДОУ» или «МЕРИ СМИТ», дальнейшие расспросы были неуместны. А надпись «ИИСУС ХРИСТОС» или «ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ», напротив, приглашала к беседе со «знаменитой персоной».

Дункан не нуждался в анонимности; наоборот, он был рад встретиться с каждым, кто пожелает встретиться с ним. Включив жетон, он навестил буфет, ломящийся от всевозможных блюд и напитков. Выбрав себе угощение, Дункан присел за столик. Он достаточно приспособился к земному тяготению и теперь с улыбкой вспоминал свои прежние страхи. И все же он старался не нарушать рекомендации врачей и излишне не нагружать ноги. Он заметил, что практически все терранцы едят сидя. Только отдельные виртуозы ухитрялись есть стоя, а иногда и на ходу, держа в руках несколько тарелок и бокал.

Дункан пришел одним из первых (за все время пребывания на Земле он так и не смог одолеть привычку приходить рано). К тому времени, когда он управился с незнакомыми деликатесами, главный зал был уже достаточно полон. Дункану не хотелось производить впечатление одиночки с задворок Солнечной системы, а потому он решил побродить по залу, придав себе несколько скучающий вид.

Привычки подслушивать чужие разговоры он не имел. Но все Макензи отличались удивительно тонким слухом, а терранцы, казалось, нарочно старались говорить так, чтобы их слышали не только собеседники. Подобно свободному электрону в полупроводнике, Дункан бродил между группок приглашенных. Иногда кто-то его узнавал и здоровался. Он отвечал и, перебросившись обычными в таких случаях фразами, шел дальше. Дункану вполне нравилась роль пассивного наблюдателя. Девяносто процентов услышанных им обрывков разговоров были бессмысленными и скучными. Но не все…

«Ненавижу подобные сборища! А вы?».

«Говорят, это единственный сохранившийся набор старинной надувной мебели. Показать ее вам покажут, но уж позволить посидеть на ней…».

«Покупать за пятьдесят, продавать за восемьдесят. Неужели вы верите, что взрослые люди способны заниматься этим целую жизнь?».

«К двумстам годам ревнивая женушка выбьет из Билла все его амбиции…».

«Ну и как поживает ваша революция? Кстати, если вам понадобятся дополнительные средства от бюджетной комиссии, свяжитесь со мной…».

«Пища должна быть в таблетках. Так задумано Богом. Вспомните манну небесную…».

«А найдется ли в этом зале хоть один, с кем она не переспала? Возможно, лишь статуя Зевса!».

«Я намерен ходатайствовать о принятии закона по охране лунной природы…».

«Думаю, это был пояс Ван Аллена…».

«Говорю вам, это случилось в прошлом году…».

Неожиданно жетон Дункана стал издавать легкое жужжание. Дункан остановился. Только сейчас он спохватился, что даже не знает, где находится «зал встреч». Потолкавшись, он нашел указатель, а потом и сам зал. Чтобы избежать хаоса, возле стен имелись небольшие таблички с начальными буквами фамилий. Буква М находилась в дальнем конце. В этом зале, как и повсюду, было исключительно людно (здесь собирались не только ожидающие встреч). Дункану понадобилось целых пять минут, чтобы добраться до своей буквы.

Ожидавших под буквой М было пять или шесть. Никого из них Дункан не знал. Он внимательно вглядывался в лица. Нет, никого из этих людей он не видел даже мельком.

— Мистер Макензи! Как хорошо, что вы откликнулись. Я отниму у вас всего несколько минут.

Дункан уже имел печальную возможность убедиться, что последняя фраза — не более чем хитрая терранская уловка. Услышав эти слова, он настороженно поглядел на незнакомца, пытаясь угадать, что это за человек и чем занимается. Вид пригласившего не внушал опасений: исключительно аккуратный щуплый человек с козлиной бородкой, одетый в шервани — традиционный индокитайский наряд — и застегнутый на все пуговицы. Обликом своим он не походил на зануду или фанатика. Впрочем, фанатики могут выглядеть как угодно.

— Хорошо, мистер… Мандельштам. Чем могу быть вам полезен?

— Я намеревался связаться с вами. Редкая удача: увидел вашу фамилию в списке гостей. Я знал, что только у одного Макензи имя может начинаться с буквы Д. Дональд, Дуглас, Дэвид…

— Дункан.

— Ах да. У меня не слишком хорошая память на имена. Если не возражаете, давайте перейдем вот туда и сядем. Мне нравится эта картина. Это «Попутный ветер» Уинслоу Хомера[20]. Возможно, манера письма грубовата, но все равно: вы буквально ощущаете запах рыбы, трепыхающейся в лодке. Кстати, любопытное совпадение: этой картине ровно четыреста лет! Вы не находите, что в совпадениях есть какое-то особое очарование? Я, знаете ли, всю свою жизнь коллекционирую совпадения.

— Я как-то не задумывался об этом, — ответил Дункан, ощущая внезапную нехватку воздуха.

Еще немного — и он сам начнет говорить в такой же скачущей манере. Что этому человеку от него нужно? Попробуй угадай намерения собеседника со столь импульсивной речью!

Правда, когда они сели на изящный диванчик, поведение мистера Мандельштама заметно изменилось. Он заговорщически огляделся по сторонам — не подслушивает ли кто (рыбаки с полотна Уинслоу Хомера не в счет), затем заговорил уже совсем иным тоном:

— Я обещал отнять у вас всего несколько минут. Вот моя визитная карточка. Там есть все необходимые координаты. Да, я именую себя торговцем антиквариатом, но это слишком общее название. Мой основной интерес — драгоценные камни. Я владею одной из крупнейших частных коллекций. Вероятно, вы уже догадались, почему я так стремился увидеться с вами.

— Пока нет.

— Из-за титанита, мистер Макензи. На всей Земле едва ли найдется дюжина образцов этого камня. Пять из них находятся в разных музеях. Представляете, даже Смитсоновский музей не имеет ни кусочка титанита в своих коллекциях! Хранитель отдела драгоценных камней — кстати, вот тот долговязый мужчина он и есть — страшно переживает по этому поводу. Полагаю, вызнаете, что титанит — один из немногих материалов, которые невозможно синтезировать.

— Да, мне это известно.

Настороженность Дункана только возросла. Свои интересы мистер Мандельштам обозначил. Но что насчет его намерений?

— Скажу вам откровенно — и надеюсь, вы меня поймете. Если бы из клубов дыма передо мной вдруг возник один рогатый джентльмен и предложил контракт: несколько граммов титанита в обмен на мою подпись кровью, я бы расписался, даже не заглянув в текст контракта.

Дункан не понял, о каком «рогатом джентльмене» речь, но общий смысл уловил и ответил неопределенным кивком.

— Так вот, нечто подобное имело место чуть более трех месяцев назад. Естественно, не при столь драматических обстоятельствах. Некто, соблюдая всяческую предосторожность, сообщил мне, что располагает титанитом для продажи. Лоты вплоть до десяти граммов. Что вы скажете на это?

— Я бы с большим подозрением отнесся к таким утверждениям. Возможно, вам пытались предложить подделку.

— Титанит нельзя подделать.

— Ну а если синтетический? Вдруг кто-то нашел способ?

— Я уже думал об этом. Мысль, конечно, интересная. Но синтез титанита немыслим без новой, революционной технологии. А это — ошеломляющие научные открытия, которые невозможно держать в тайне. Учтите трудоемкость задачи! Это вам не искусственные алмазы производить. И потом, никто не знает, как получить титанит. Существует по меньшей мере четыре теории, опровергающие возможность его синтеза.

— А вам самому приходилось видеть титанит?

— Разумеется. Один образец в Нью-Йоркском музее естественной истории и еще один — удивительный, надо сказать, образец — в Геологическом музее Южного Кенсингтона.

Дункан не сказал мистеру Мандельштаму, что еще более удивительный образец титанита находится менее чем в десяти километрах отсюда, в номере отеля «Столетие». Пока в этой загадочной истории не появится ясность и пока он поподробнее не разузнает о мистере Мандельштаме, лучше держать язык за зубами. Вряд ли кто-то отважится вломиться в номер и похитить крест из титанита, но к чему понапрасну рисковать?

— Честно говоря, я не совсем понимаю, чем я могу вам помочь, мистер Мандельштам. Если вы уверены, что титанит настоящий и не был добыт нелегальным путем, тогда в чем проблема?

— Попытаюсь объяснить. Не все редкое обязательно ценится, однако все ценное является редким. Если бы кто-то нашел самородок титанита весом в несколько килограммов, титанит занял бы свое место среди распространенных камней вроде сапфира, опала или рубина. Я не хочу инвестировать большие средства, если существует опасность, что цена вдруг стремительно начнет падать.

Заметив недоуменный взгляд Дункана, ювелир поспешно добавил:

— Поймите меня правильно, мистер Макензи. Прибыль меня давно не волнует. Этот интерес во мне угас. Скажем, я занимаюсь этим из любопытства. Но рисковать своей репутацией не хочу.

— Понимаю. В случае крупной находки я бы обязательно о ней услышал. Наше правительство получило бы соответствующий доклад.

Брови мистера Мандельштама изогнулись.

— Возможно, да. А возможно, и нет. Особенно если титанит был найден вне пределов вашей планеты. Разумеется, это лишь предположение. Любой студент-геолог знает, что титанит встречается только на Титане.

«А он хорошо информирован, — подумал Дункан. — И наверняка знает про титанит гораздо больше моего».

— Если я правильно вас понял, вы предполагаете, что на других спутниках Сатурна тоже могут существовать титанитовые прожилки?

— Да. Кстати, его следы обнаружены на Япете.

— Я впервые об этом слышу. Но следы — еще не сам титанит. Повторяю: о крупной находке я бы обязательно знал. А вы ведь подозреваете именно это?

— Среди прочего.

Дункан умолк, мысленно анализируя услышанное. Вряд ли Мандельштам умышленно лжет. Если все, что сказал землянин, — правда, тогда Дункан, будучи частью правительства Титана, должен заняться расследованием. Но сейчас ему меньше всего хотелось взваливать себе на плечи дополнительную работу. Появятся новые сложности, и еще неизвестно, сколько их будет. Если какой-нибудь проныра служащий организовал нелегальную продажу титанита, Дункан предпочитал сохранять блаженное неведение. У него есть дела поважнее.

Скорее всего, Мандельштам понял причину его замешательства.

— Речь может идти о весьма крупных суммах, — тихо добавил ювелир, — Меня деньги не интересуют, но государственные структуры всегда бывают весьма благодарны, когда кто-то помогает им найти причину утечки ихдоходов. Если я смогу помочь вам заработать такую благодарность, я буду очень рад.

«Понимаю, — думал Дункан — Пытается меня завлечь личной выгодой».

Дункан не знал, есть ли в законодательстве Титана какие-либо положения, говорящие о награде за подобные услуги. Даже если вознаграждение действительно существовало, со стороны специального помощника главного администратора требование награды было бы не очень-то тактичным шагом. С другой стороны… пока он на Земле, ему может понадобиться больше денег, чем он думал. Особенно после отказа Кейнса.

— Я сделаю вот что, — сказал он Мандельштаму, — Завтра же я отправлю на Титан запрос и попрошу начать расследование. Разумеется, очень осторожное, чтобы возможный виновник ничего не заподозрил. Если я что-то узнаю, сразу же свяжусь с вами. Но многого не обещаю. Может быть и так, что мне будет нечего вам сообщить.

Тем не менее Мандельштам обрадовался. Он принялся горячо благодарить Дункана, после чего откланялся и растворился в толпе.

Два часа, проведенные на ногах, возмутили все кости и позвонки, которые теперь требовали, чтобы он немедленно вернулся в номер и лег. Пробираясь к выходу, Дункан повсюду высматривал Джорджа Вашингтона и сумел найти его без помощи доски с кнопками.

— Вам понравилось? — спросил Джордж.

— Да. Мне здесь было очень интересно. Я встретил одного… забавного человека. Называет себя экспертом по драгоценным камням.

— Вероятно, это был Айвор Мандельштам?

Дункан кивнул.

— И что же этому старому лису понадобилось от вас?

— Кое-какие сведения. Он ведь коллекционирует камни. Я искренне пытался ему помочь, но камни — не моя специализация. Странный человек этот Мандельштам. Скажите, его стоит принимать всерьез? И вообще, ему можно доверять?

— Айвор — один из крупнейших мировых экспертов по драгоценным камням. А это такой род деятельности, где даже малейшие подозрения недопустимы. Так что вполне можете ему доверять.

— Благодарю. Это все, что я хотел знать.

Через полчаса, вернувшись к себе в номер, Дункан достал шкатулочку с бабушкиными пентамино. С момента прилета на Землю он еще не притрагивался к ее подарку. Открыв шкатулочку, Дункан извлек титанитовый крест и поднес к свету…

Впервые он увидел титанит у бабушки Элен. Но не в детстве, а в свои шестнадцать, когда на Титане находились гости с Земли. К бабушке он пришел вместе с Калинди. Сейчас Дункан уже и не помнил, как сумел уговорить нелюдимую Элен, которая не желала видеть даже родственников. Должно быть, пустил вход всю свою дипломатию. К его удивлению, бабушка согласилась. Калинди чуть ли не прыгала от радости: после рассказов Дункана ей не терпелось познакомиться со знаменитой женщиной. Но когда Калинди заикнулась о нескольких друзьях, которых она намеревалась взять с собой, Дункан решительно замотал головой. Только они вдвоем.

Они навестили Элен в один из редких дней, когда система ее внутренних координат совпадала с координатами внешнего мира. Бабушка весьма гостеприимно встретила Калинди. Казалось, она по-настоящему рада видеть земную гостью. Впрочем, бабушкино дружелюбие в значительной мере объяснялось еще и ее недавним приобретением. Элен вдруг захотелось поделиться своей радостью с другими.

Тот кусочек титанита был не самым первым из найденных на планете. Возможно, вторым или третьим. Но тогда он считался самым крупным по размерам и по весу — почти пятнадцать граммов. Обломок неправильной формы. Вероятно, из него бабушка и вырезала потом крест для пентамино. Пятнадцать лет назад титанит не считался драгоценным камнем. Его скорее относили к минералогическим курьезам.

Бабушка отполировала кружочек в несколько квадратных миллиметров. Когда они с Калинди пришли, титанит лежал на предметном столике бинокулярного микроскопа, освещенный неестественно белым светом трихроматического лазера. Основной свет был выключен; гостиная мерцала и переливалась многочисленными точками так называемого рефракционного освещения. Синие, красные, зеленые огоньки таинственно перемигивались со стен и потолка. Бабушкина гостиная напоминала сейчас келью средневекового чародея или алхимика. В те времена Элен Макензи наверняка сочли бы ведьмой.

Калинди надолго припала к окулярам микроскопа. Дункан терпеливо ждал. Наконец она подняла глаза.

— Потрясающе! Я такого еще не видела! — прошептала земная гостья, с явной неохотой отрываясь от микроскопа.

Шестиугольный коридор света уходил прямо в бесконечность, освещенный миллионами крошечных точек. Их геометрический порядок был безупречен. Меняя фокус, Дункан мог бы часами перемещаться по этому коридору и все равно не достичь его конца. Невероятно, чтобы камешек толщиной всего в миллиметр хранил внутри целую вселенную!

Однако стоило чуть сместить сам предметный столик, как шестиугольный коридор исчез. Это чудо зависело от освещенности и ориентации кристалла. Даже умелые бабушкины руки не сразу сумели вернуть его.

— Уникальное зрелище! — воскликнула Элен. (Дункан впервые видел ее такой возбужденной.) — И никаких мыслимых объяснений. Только предположения. Я даже не уверена, видим ли мы его настоящую структуру или это некий трехмерный муаровый узор, если такое возможно.

За пятнадцать лет появились и были отвергнуты сотни теорий происхождения титанита. Ученые соглашались лишь в одном: редкое совершенство кристаллический решетки титанита обусловлено крайне низкими температурами и почти полным отсутствием гравитации. Если эта теория была верна, титанит мог появиться только на весьма удаленных от Солнца планетах. Кое-кто из сторонников неподтвержденной теории тут же заговорил о рождении новой науки — межзвездной кристаллографии.

Высказывались и более экстравагантные предположения. Разумеется, своя гипотеза имелась и у Карла.

— Не верю я в естественность его происхождения, — однажды заявил он Дункану. — Такой материал не может возникнуть в природных условиях. Титанит создала иная цивилизация, куда более развитая, чем наша.

Тогда его слова произвели на Дункана сильное впечатление. Ученые единодушно отвергали подобные гипотезы, называя их полнейшим бредом. Однако Карл был не единственным, в чьей голове родилось столь безумное предположение. Каждый год кто-то вновь поднимал вопрос об инопланетном происхождении титанита. А потом, как часто бывает, людям надоело это обсуждать. Только минералоги, кристаллографы и ювелиры не переставали восхищаться титанитом. Одним из таких чудаков был Мандельштам.

Если Макензи что-то обещали, даже по пустякам, они всегда стремились выполнить свое обещание. Дункан решил не торопиться. Завтра утром он отправит послание Колину, и, возможно, на этом все и кончится.

Титанитовый крест вернулся на свое место между фигурами F, N, U и V. «Надо будет зарисовать их расположение, — подумал Дункан. — А то ведь опять провожусь несколько часов».

Глава 25. СОПЕРНИКИ.

Разговор с Мортимером Кейнсом все-таки выбил Дункана из колеи. Несколько дней он в тишине и одиночестве зализывал раны. Обсуждать подобные темы с Джорджем Вашингтоном и послом Фаррелом он не был настроен. Здесь бы очень пригодилась помощь Калинди, но Дункан избегал звонить и ей. Он в большей степени прислушивался к голосу интуиции, нежели к голосу логики, а интуиция предостерегала его против такого шага. Заглядывая в сердце, Дункан с грустью обнаруживал, что по-прежнему желает Калинди и, возможно, даже любит ее. Однако доверия к ней у него не было.

Не помог ему и раздел «Объявления», найденный через информационную систему консоли. Десятки имен, появившиеся на экране, ничего ему не говорили. Кейнса среди них не было. На персональный запрос относительно сэра Мортимера информационная система коротко ответила: «Отошел от врачебной практики». Очень жаль, что Дункан не догадался навести справки раньше. Но откуда ему было знать?

Как часто бывает, вопрос разрешился весьма неожиданным образом. Во время очередного сеанса массажа, когда умелые руки Берни Патраса немилосердно терзали его мышцы, заставляя стонать, он вдруг подумал: «А почему бы не спросить у этого эскулапа?».

Он вполне может довериться Берни. За эти дни между Дунканом и массажистом установились вполне дружеские отношения. Оба беззлобно подшучивали друг над другом; в чем-то их взгляды совпадали, в чем-то расходились. Но Дункан ни разу не усомнился в профессионализме Берни. Золотые руки Патраса помогали ему все увереннее передвигаться в условиях земного тяготения. Дункан замечал, как с каждым днем становится сильнее.

Берни, словно губка, впитывал в себя множество историй своих пациентов, в том числе и весьма скандальных. Однако, рассказывая о них, он никогда не называл имен и держался на почтительном расстоянии от журналистов. Берни любил поговорить, но вовсе не был безответственным болтуном, которому ничего нельзя доверить. К тому же он вращался в среде медиков. Дункан чувствовал, что вполне может рассчитывать на помощь массажиста.

— Берни, у меня к вам одна просьба, — начал Дункан.

— Рад вам услужить, наш дорогой титанский гость. Кого желаете? Парней? Девушек? Или тех и других? В каком количестве? Да, не забудьте назвать желаемую комплекцию и темперамент. Все будет в точности учтено.

— Я не шучу, Берни. Вопрос серьезный. Вы ведь знаете, что я — клон?

— Да.

Дункан так и думал. Подобные сведения не принадлежали к числу тщательно охраняемых секретов.

— О-о-ой! Пожалейте мою спину!.. Вы слышали о Мортимере Кейнсе?

— Конечно. Знаменитый генетический хирург.

— Так вот: я — творение Кейнса. Он создал меня тридцать лет назад. На днях я ему позвонил… хотелось просто поговорить. Знаете, он как-то очень странно вел себя. Я бы даже сказал — грубо.

— Вы случайно не обращались к нему «доктор»? Хирурги терпеть не могут это слово.

— Сейчас не помню. Возможно, и обращался. Я же не знаю ваших терранских тонкостей. В общем-то, его грубость не была направлена на меня. Он пытался мне объяснить, что клонирование — недостойное занятие и что теперь он против такого способа размножения. Впору было извиняться перед ним за свое существование!

— Вполне понимаю ваши чувства, Дункан. Теперь вы жаждете мести и изыскиваете изощренный способ убийства этого старого негодяя. Но если вы собрались нанять меня, учтите: вам это будет стоить очень дорого. Зато с гарантией.

— Прежде чем пойти на такую крайность, я бы просил разузнать у ваших коллег-медиков вот что. Меня удивляет, почему сэр Мортимер резко изменил взгляды на клонирование. Ведь должна же быть какая-то причина.

— Ну, эту просьбу мне выполнить легче, хотя и на нее может уйти несколько дней. Так что наберитесь терпения.

Берни недооценил свои способности. На следующее же утро он позвонил Дункану.

— Все оказалось куда проще, чем я думал. История очень известная. Ее многие помнят. Включите вашу консоль на запись. Я вам сейчас перекину статьи из «Уорлд тайме».

Пятнадцать лет назад эту трагикомедию смаковали все крупные терранские средства массовой информации. Несколько месяцев они следили за развитием событий. Потом история начала забываться, но ее отзвуки еще долго сотрясали бумажные и электронные страницы газет и появлялись в выпусках новостей. Что касается причины — она оказалась столь же древней, как история человечества; менялись только внешние формы. Пробежав глазами всего несколько абзацев, Дункан получил довольно целостную картину.

У одного блестящего, но стареющего хирурга был молодой и не менее блестящий ученик, которому со временем предстояло занять место своего учителя. Вместе они проходили через триумфы и невзгоды и настолько сблизились, что мир привык воспринимать их как одно целое.

А потом между ними начались разногласия из-за методов, разработанных учеником. Тот утверждал: раз весь процесс клонирования протекает под контролем, незачем ждать пресловутые девять месяцев между зачатием и рождением. Если принять необходимые меры для охраны здоровья суррогатной матери, носящей в себе оплодотворенную яйцеклетку, срок беременности вполне можно сократить до двух-трех месяцев.

Естественно, такое заявление сразу же привлекло широчайшее внимание и вызвало не менее широкий резонанс. Заговорили, хотя и в шутку, о «мгновенном клонировании». Мортимер Кейнс в обсуждении теорий своих коллег не участвовал, однако яростно возражал против новых методов. Со свойственным ему консерватизмом, который многим казался совершенно неуместным, престарелый хирург заявлял: у Природы имелись веские основания положить между зачатием и родами отрезок в девять месяцев, и человечество не имеет права нарушать этот вечный закон.

Учитывая вред, который клонирование наносило нормальному процессу размножения, позиция Кейнса вызывала недоумение, о чем сразу же поспешили заявить его оппоненты. Однако их критика лишь сделала сэра Мортимера еще упрямее. Читая между строк, Дункан понял: почтенным хирургом двигало вовсе не желание встать на защиту незыблемости природных законов. За его возражениями скрывалось что-то еще. По каким-то неведомым причинам, о которых мир вряд ли когда-нибудь узнает, Кейнс вдруг начал испытывать угрызения совести. В действительности он возражал не против сокращения сроков, а против самого клонирования.

Естественно, ученик Кейнса стоял на своем. Их споры становились все более ожесточенными и приобретали все большую огласку. Средства массовой информации, которым всегда нужна «хорошая драчка», искусно раздували этот конфликт. После неудачной попытки примирения Кейнс и его ученик разошлись навсегда, прекратив всякое общение друг с другом. С тех пор устроители медицинских конгрессов и симпозиумов тщательно следили за тем, чтобы противники ни в коем случае не оказались на одном заседании.

На этом хирургическая карьера Мортимера Кейнса закончилась. Знаменитая клиника, созданная им, была закрыта.

Правда, он сохранил свою приемную на Харли-стрит, где изредка проводил консультации. А бывший партнер сэра Мортимера, вдобавок обладавший способностью получать государственные и частные средства на свои эксперименты, быстро создал свою клинику и продолжил исследования.

Дункан с волнением и любопытством дочитывал присланные Берни материалы. Бывший ученик сэра Мортимера — вот кто ему нужен. Дункан еще не решил, воспользуется ли он преимуществом ускоренного клонирования. Ему было просто приятно узнать, что подобная возможность существует и если он изберет этот способ, то сможет вернуться на Титан на несколько месяцев раньше.

Оставалось лишь найти этого человека. К счастью для Дункана, ему не пришлось обращаться к разделу «Жители Земли» (заглянув туда, он обнаружил сотни тысяч людей с аналогичным именем). Он снова вызвал раздел «Объявления» и в считаные секунды нашел того, кто ему нужен.

Доктор Эль Хадж Иегуди бен Мохаммед жил и работал на небольшом острове возле восточного побережья Африки.

Дункан еще не успел толком узнать, как ему добраться до Занзибара, когда с Титана пришло сообщение. Такие письма в шутку называли «бомбами замедленного действия». Идентификационный номер принадлежал Колину, однако сам текст представлял собой редкостную бессмыслицу. Дункан не сразу догадался, что отец применил двойное шифрование: вначале цифровым, а затем личным кодом Макензи. Даже после двух расшифровок, возложенных на электронные мозги минисека, послание оставалось весьма запутанным:

СРОЧНОСТЬ ААА КЛАСС ЗАЩИТЫ ААА.

ОТСУТСТВИЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫХ БЮРО РЕСУРСОВ ПОСТАВОК ТИТАНИТА ПОСЛЕДНИЕ ДВА ГОДА СЛУЧАЕ ЧАСТНОЙ ПРОДАЖИ ЗА КОНВЕРТИРОВАННЫЕ СОЛАРЫ БЕЗ ВИЗЫ ТИТАНСКОГО БАНКА.

НАРУШЕНИЕ ЗАКОНА СТОЙКИЕ СЛУХИ КРУПНОМ ОТКРЫТИИ УДАЛЕННОМ СПУТНИКЕ ЗАПРАШИВАЮ ХЕЛМЕРА ПРОВЕРКЕ СООБЩУ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО КОЛИН.

Дункан несколько раз перечитал отцовскую абракадабру. Постепенно куски головоломки начали собираться в более или менее осмысленную картину. Чем яснее она становилась, тем меньше нравилась Дункану.

Естественно, отцу придется обращаться к Арманду Хелмеру. Экспорт минералов относился к юрисдикции управляющего ресурсами. Более того, по образованию Арманд был геологом. Он лично нашел один из образцов титанита, чем необычайно гордился.

А вдруг тут замешан сам Арманд? Дункан тут же отбросил эту мысль как абсурдную. Он с детства знал Арманда. Между ними существовало немало разногласий и в политике, и в иных сферах, однако Дункан даже на мгновение отказывался верить, чтобы управляющий ресурсами замарал себя чем-то незаконным, и притом — в своем же бюро! Зачем ему это? Чтобы положить несколько тысяч соларов на счет в каком-нибудь земном банке? Арманд был слишком стар; перемена гравитации явилась бы для него губительной. Ни о каком возвращении на Землю не могло быть и речи. При всех своих недостатках Арманд был не из тех людей, кто нарушит закон ради столь ничтожной цели, как импорт терранских предметов роскоши. Рано или поздно такие приобретения всегда обнаруживались из-за неистребимого человеческого свойства — желания похвастаться перед другими. Если подобное случалось, скудные коллекции Титанского музея пополнялись новыми экспонатами, а виновный на целый месяц (иногда и дольше) лишался доступа во все лучшие места.

Нет, Арманда можно исключить. А его сына? Чем больше Дункан обдумывал возможную причастность Карла, тем правдоподобнее она выглядела. Доказательств у него не было, но все факты вели в одном направлении.

Начать с того, что Карл обладал безрассудно-смелым, авантюрным характером. Он обожал рисковать, особенно если на то имелись веские основания. Еще мальчишкой он любил развлекаться, нарушая различные правила, кроме, конечно, основных правил выживания, которые ни одному здравомыслящему жителю Титана и в голову не придет нарушить.

Если на одном из внешних спутников нашли титанит, у Карла отличные шансы воспользоваться открытием в своих целях. За последние три года он участвовал в пяти или шести совместных экспедициях. Карл был редким счастливчиком, сумевшим побывать на Энцеладе, Тефии, Дионе, Рее, Гиперионе, Япете, Фебе, Хроносе, Прометее. А сейчас он находился на далекой Мнемозине.

Дункан мысленно набросал возможную цепь событий, соблазнявшую своей убедительностью. Карл мог и сам открыть эти залежи. Либо их открыл кто-то другой, но Карл просматривал все образцы, доставляемые на исследовательский корабль. Воспользовавшись своим обаянием, Карл легко повернул ход событий в нужном ему направлении. Возможно, тот, кто нашел титанит, не придал этому значения. В естественных условиях камень видели лишь немногие, а необработанный титанит очень сильно отличается от обработанного.

А дальше Карлу оставалось лишь отправить небольшую посылку с одним из кораблей, которые доставляли экспедиции продовольствие и оборудование. Обычно они даже не заходили на Титан.

Допустим, Карл отправил свою посылку. Было ли это нарушением законодательства? Вопрос каверзный. Под юрисдикцией Титана находились лишь постоянные спутники Сатурна. Относить ли сюда и временных гостей вроде Фебы и некоторых других — с этим до сих пор не было ясности. Возможно, Карл вообще не нарушал никаких законов…

И все равно логичная цепь событий, построенная в мозгу Дункана, пока оставалась лишь его умозрительными рассуждениями. Никакими доказательствами он не располагал. И почему вообще он приплел сюда Карла?

Дункан перечитал текст отцовского послания, остававшегося на экране консоли. «КРУПНОМ ОТКРЫТИИ УДАЛЕННОМ СПУТНИКЕ ЗАПРАШИВАЮ ХЕЛМЕРА…» Вот что заставило его подумать о Карле! Виновность, подсказанная ассоциацией. Сопоставление могло оказаться случайным. Случайным ли? Макензи отлично понимали ход мыслей друг друга. И такие слова Колин выбрал не случайно. Для общей информации ему вовсе не требовалось упоминать Хелмера. Отец хотел заблаговременно предупредить Дункана.

Глупо, конечно, предаваться бездоказательным рассуждениям, однако Дункан все же позволил себе сделать еще один шаг. Если Карл действительно причастен к истории с титанитом, зачем ему это понадобилось?

Да, Карл любил рисковать. Возможно, он действительно был замешан в мелких нарушениях закона, но ведь у него явно имелись какие-то цели. Но если… здесь по-прежнему существовало большое жирное «если»… если Карл решил обзавестись накоплениями на Земле, у него есть какая-то долгосрочная цель. Значит, он строит себе стартовую площадку. Здесь они с Дунканом действуют одинаково.

Тогда у Карла наверняка должен быть свой агент на Земле — человек, которому он безоговорочно доверяет. Найти подобного человека ему не составило труда — ведь Карл знаком с сотнями терранцев.

— Боже мой, — прошептал Дункан. — Это все объясняет…

Может, отложить поездку на Занзибар? Нет, поездка туда очень важна; она даже важнее его приветственной речи, ради которой он прилетел за миллиард километров. Надо подождать новых вестей от отца и тогда решать, что делать дальше.

Его рассуждения строились на сплошных предположениях, без единого атома доказательств. Однако на сердце у Дункана было холодно и муторно. Ему вдруг вспомнился одинокий айсберг, гонимый подводным течением на юг, навстречу неотступной судьбе. И с чего эта мысль забрела ему в голову?

Глава 26. ОСТРОВ ДОКТОРА МОХАММЕДА.

Доктор Тодд, заместитель Эль Хаджа, был одним из тех врачей, которые постоянно излучают уверенность (даже там, где этого не требуется). Еще достаточно молодой, он держался искренне и открыто. Дункан так и не узнал, почему коллеги дали Тодду прозвище Суини[21].

— Мне очень жаль, но на этот раз вы не сможете встретиться с доктором Эль Хаджем, — развел руками Тодд. — Ему пришлось вылететь на Гавайи. Неотложная операция.

— И это в наши дни? А как же телеоперации?

— Обычно так и происходит. Но Гавайи от нас слишком далеко, на другом краю планеты. Сигнал идет через два спутника. А во время телеопераций даже малейшая задержка во времени может оказаться критической.

Значит, и на Земле они страдают от запаздывания радиоволн. Пауза в полсекунды совсем незаметна в разговоре, но разница в полсекунды между глазом хирурга и его рукой может стоить пациенту жизни.

— Раньше здесь помещалась знаменитая лаборатория морских исследований, — продолжал доктор Тодд, — От них нам досталось немало полезного, включая и уединенность.

— Неужели это так необходимо? — спросил Дункан.

Его удивляло, почему доктор Эль Хадж создал свою клинику не в каком-нибудь крупном городе, а в этом захолустье.

— Наша работа вызывает громадный эмоциональный интерес, поэтому мы вынуждены следить за посетителями.

Согласитесь, на острове это куда проще, чем на материке. И прежде всего мы обязаны защищать наших матерей. Возможно, они не отличаются особым умом, но они восприимчивы и не любят, чтобы посторонние глазели на них.

— Я пока что не видел ни одной матери.

— А вы действительно хотите их увидеть?

Непростой вопрос. Все чувства Дункана говорили «нет».

Должно быть, тридцать один год назад и он появился на свет в таком же месте, хотя и не столь живописном. Срок созревания плода, скорее всего, тогда был девять месяцев. Это значит, что какая-то неизвестная женщина носила Дункана в своем чреве не менее восьми месяцев после имплантации яйцеклетки. Жива ли эта женщина? Сохранилось ли где-нибудь ее имя? Или только номер в компьютерном файле? Возможно, даже номера не осталось, поскольку личность суррогатной матери не имела никакого биологического значения. Ученые и конструкторы вполне могли бы создать искусственное чрево — своеобразный инкубатор для «высиживания» людей. Но, видимо, сочли это нецелесообразным. И потом, природное работает надежнее и требует меньше хлопот. В мире с жестко ограниченной рождаемостью было более чем достаточно желающих стать суррогатными матерями; требовалось лишь отобрать наиболее подходящих.

У Дункана не сохранилось даже обрывков воспоминаний о своей суррогатной матери и о первых месяцах после рождения, которые он провел на Земле. Любая попытка проникнуть за туманную завесу, окружавшую его раннее детство, кончалась неудачей. Он не знал: то ли так и должно быть, то ли ему намеренно заблокировали память о начале жизни. Дункан подозревал второе, поскольку ему и самому не особенно хотелось заниматься поисками и расспросами.

Его представление о матери было связано с женой Колина Шилой. Ее лицо, протянутые к нему руки, ее любовь, к которой затем добавилась любовь бабушки Элен. Колин учел ошибки Малькольма и спутницу жизни выбирал очень тщательно.

Шила относилась к Дункану как к своим родным детям, и он привык считать Юрия и Глин своими старшими братом и сестрой. Дункан уже не помнил, когда он впервые узнал, что Колин им не отец и вообще никак генетически с ними не связан. Но это знание практически ничего не изменило в его жизни.

Став взрослым, Дункан понял, сколько незаметных сил потратили Колин и Шила, чтобы создать сплоченную семью. Такое было бы просто немыслимо в прежние века с их ограниченными взглядами на брак и сексуальным подчинением. Даже сегодня далеко не все семьи были дружными и счастливыми. Дункан искренне надеялся, что им с Мириссой повезет и что Клайд и Карлина примут Малькольма с той же радостью и любовью, как Юрий и Глин когда-то приняли его самого…

— Простите, доктор, — спохватился Дункан, — Замечтался, глядя по сторонам.

— Вполне понимаю вас. Место и в самом деле чертовски красивое. Когда мне нужно работать, я вынужден задергивать шторы.

Скорее всего, Тодд не шутил. Ощущение красоты не покидало Дункана с той самой минуты, когда он приземлился на Занзибаре. Однако это чувство не было безмятежным. К нему подспудно примешивался страх, имевший вполне определенную причину.

В десятке метров от них начиналась голубая гладь океана, уходящая к самому горизонту. Океан завораживал и пугал. Столько воды! Одно дело, когда сидишь в кабине шаттла и смотришь на обзорный экран. Оттуда не оценить настоящих размеров земных океанов. Высота скрадывает расстояния; десять минут полета — и океан пересечен.

Предки ошиблись с именем планеты: ее следовало бы назвать Океаном, а не Землей. Дункан быстро произвел необходимые подсчеты (невзирая на засилье компьютеров, Макензи не разучились считать в уме). Радиус Земли примерно шесть тысяч километров, его глаза находятся метрах в шести над уровнем моря… шесть умножить на корень из двух… Получается — чуть больше восьми километров. Всего восемь! Уму непостижимо, а кажется, что до горизонта не менее сотни километров. В поле его зрения попадало не больше одного процента расстояния до другого берега.

Совсем рядом плескался чужой, неведомый мир, кишащий странными существами, готовыми проглотить все, что попадалось им на пути. Голубое пространство океана представлялось Дункану куда более опасным, чем просторы космоса. Даже опасности Титана меркли перед теми, что таились в океанских глубинах.

Но может, это его восприятие? На мелководье вовсю плескались дети. Они плавали и ныряли. Прикинув, сколько времени они проводят под водой, Дункан невольно содрогнулся. Один мальчишка провел там больше минуты.

— А это не опасно? — спросил Дункан, кивая в сторону лагуны.

— Мы не подпускаем детей к воде, пока они не научатся хорошенько плавать и нырять. И уж если где тонуть, так лучше всего здесь, — усмехнулся доктор Тодд. — Врачи и мощнейший арсенал средств — рядом. За пятнадцать лет у нас был только один смертный случай. Тело утонувшего мы и тогда могли бы спасти, но часовое нахождение в воде непоправимо повредило мозг.

— Но ведь в океане водятся акулы и другие большие хищные рыбы, — не унимался Дункан.

— Внутри лагуны не было ни одного случая нападения акул. Да и во внешних водах — всего один. Согласитесь, это весьма скромная плата за доступ в волшебную страну. Завтра мы собирались поплавать на большом тримаране. Не хотите составить нам компанию?

— Я подумаю, — уклончиво ответил Дункан.

— А что тут думать? Уверен, вы еще никогда не бывали под водой.

— Я и на воде-то не был. Плавательный бассейн — не в счет.

— Вы ничем не рискуете. Хотя полный тест занимает сорок восемь часов, я уверен: в случае чего мы успешно клонируем вас из доставленных вами генотипов. Так что бессмертие вам гарантировано.

— Благодарю вас, — сухо ответил Дункан, — Это в корне меняет дело.

Он смотрел на резвящихся детей. Они ничуть не боялись воды. Их не надо было туда загонять, скорее, наоборот. Совсем маленькие, они бросали вызов ему, взрослому мужчине. Дункан почувствовал, что на карту поставлена гордость династии Макензи. Он угрюмо оглядел водную гладь и решил, что не имеет права спасовать перед незнакомой стихией. И лучше всего это сделать здесь, на острове.

Никогда еще все его существо так не противилось задуманному.

В вечернем небе перемигивались яркие крупные звезды. На Титане таких звезд никогда не увидишь. Часы показывали девятнадцать ноль-ноль; до ужина еще далеко, не говоря уже о времени сна. Сумерек здесь не существовало, и не успело солнце зайти, как сказочный мир окутала не менее сказочная тьма. В ней земными звездами светились огни зданий и цепочка фонарей вдоль старого кораллового рифа.

Из темноты донеслась музыка. Ритмично били барабаны. Чувствовалось, что у барабанщиков больше упоения, чем умения. Иногда сквозь их дробь прорывались обрывки песен, а также голоса женщин, окликавших друг друга. Слушая эти голоса, Дункан вдруг ощутил одиночество и затосковал по далекому дому. Он свернул на узкую тропку и пошел на звуки.

Тропка ветвилась. Несколько раз он выбирал не тот отрезок и оказывался в зарослях. В одном таком месте он спугнул уютно устроившуюся парочку и, рассыпаясь в извинениях, спешно ретировался. Наконец за деревьями мелькнуло пламя костра. Дункан вышел на поляну, где и происходило непонятное ему торжество.

Там горел большой костер. Языки пламени затмевали звезды, отправляя к ним клубы густого дыма. Вокруг костра плясали два десятка женщин, которые напоминали жриц какого-то древнего культа.

Присмотревшись, Дункан понял, что эти женщины не столько танцуют, сколько просто вразвалку ходят вокруг костра. Их движения были далеки от грациозности. У многих большие животы свидетельствовали о приличных сроках беременности. Однако двигаться женщинам они не мешали. Скорее всего, будущим матерям даже предписывались в меру активные движения.

Зрелище было довольно гротескным и в то же время трогательным. В Дункане оно вызвало смешанное чувство жалости и нежности. Даже любви, но безличностной и не окрашенной в эротические тона. Нежность была вполне объяснима. Многие мужчины испытывают схожее чувство, глядя на большие животы беременных женщин, откуда скоро должна родиться новая жизнь, и попутно вспоминая свое появление на свет. Причина жалости была иной.

На Титане Дункан видел очень мало людей с безобразными или уродливыми телами. Еще меньше их было на Земле. Телесные нарушения почти всегда поддавались исправлению. Почти, но не всегда. И танцующие беременные женщины доказывали это своими телами.

Большинство из них были просто некрасивы, нескольких Дункан назвал бы отталкивающими, и еще от нескольких ему хотелось отвернуться. Среди толпы мелькнуло два или три достаточно миловидных лица. Однако, приглядевшись, Дункан сразу же понял, что эти женщины страдают умственной отсталостью. Если бы его «тетка» Анитра дожила до взрослого возраста, то, наверное, неплохо бы вписалась в этот круг.

Танцевать нравилось не всем. Несколько беременных женщин предпочитали колотить в барабаны, а другие «пилили» на скрипках (играть они совершенно не умели). Если бы не искренность чувств, с какой и танцующие, и музыканты отдавались этому действу, зрелище было бы весьма уродливым. И все же увиденное не стало для Дункана полной неожиданностью.

Он знал, как выбирают суррогатных матерей. Основным требованием, естественно, было гинекологическое здоровье. Здесь проблем почти не возникало, зато существовали психологические сложности, решить которые в прежние века, когда не существовало компьютерного контроля за численностью населения, было бы вообще невозможно.

В мире всегда были женщины, которые страстно мечтали иметь детей, но по разным причинам не могли осуществить свое желание. Минувшие эпохи с их строгой регламентацией брачных отношений и религиозными предрассудками обрекали таких женщин на унылую жизнь старых дев. Даже сейчас, в 2276 году, когда земное общество давно отошло от представлений, что главное предназначение женщины — быть женой и матерью, эта проблема оставалась. Женщин, желающих испытать радости материнства, оказывалось больше численной планки, установленной программой контроля рождаемости. Кому-то удавалось помочь психологическими методами, а наиболее отчаявшимся предоставлялся шанс стать суррогатными матерями. Проигравшие в лотерею судьбы получали «утешительный приз» — несколько месяцев счастья, которое в ином случае было бы им недоступно.

Таким образом, компьютерная программа, определявшая уровень рождаемости, становилась «орудием милосердия». Этот аргумент сильнее, чем остальные, заставил умолкнуть противников клонирования.

Однако проблемы все равно оставались. Даже самые умственно ограниченные женщины понимали: рано или поздно им придется расстаться с ребенком, которого они месяцами носили в своем чреве. Это была трагедия, которую не в состоянии понять ни один мужчина. Но женщины сильнее мужчин; многие из них преодолевали свое горе, становясь суррогатными матерями еще раз.

Дункан оставался в тени. Он не хотел, чтобы женщины его увидели, и еще меньше был склонен влиться в их празднество. Особенно темпераментные вполне могли защипать и затискать его. Подойдя чуть ближе, он заметил и нескольких мужчин, вероятно, санитаров клиники. Те с не меньшим энтузиазмом участвовали в танце.

Очевидно, персонал клиники тоже проходил соответствующий психологический отбор. Во всяком случае, некоторые мужчины были весьма женоподобными, а к своим партнершам по танцу относились даже не с братским, а с сестринским вниманием. Судя по всему, между ними и этими женщинами существовала нежная дружба. И никаких иных отношений.

Дункан насмешливо улыбнулся, вспомнив эпизод из своей жизни, о котором не вспоминал годами. Когда ему было лет семнадцать или восемнадцать, в него влюбился один парень. Трудно, конечно, оттолкнуть человека, буквально ходящего за тобой по пятам. И хотя Дункан, по добродушию своему, несколько раз поддавался на льстивые уговоры Никки (так звали того парня), он все же сумел охладить пыл своего воздыхателя. Они расстались, невзирая на реки слез, пролитых Никки. Жалость — не лучшая основа для любых отношений. Дункан вообще плохо представлял себе длительные интимные отношения с мужчинами. Вот Карл — тот не делал особых различий между девушками и парнями. Во всяком случае, до встречи с Калинди…

Неожиданно всплывшие воспоминания заставили Дункана задуматься об эмоциональных бурях, которые наверняка бушуют на этом благословенном острове. Следом ему вспомнился неприятный разговор, точнее, монолог сэра Мортимера Кейнса.

До сих пор он считал само собой разумеющимся, что он поступит так же, как Малькольм и Колин, и обзаведется клонированным потомком. И вот сейчас, теплым тропическим вечером, он вдруг понял: за все нужно платить. Прежде чем окончательно подписывать контракт, он должен тщательно обдумать последствия своего шага.

Само по себе клонирование ни хорошо, ни плохо. Важно, с какой целью люди к нему прибегают. И эта цель ни в коем случае не должна оказаться тривиальной или корыстной.

Глава 27. ЗОЛОТОЙ РИФ.

Ярко-зеленая лента пальм и сверкающий белый песок пляжа, что изогнулся безупречным полумесяцем, удалились более чем на километр, в дальний конец барьерного рифа. Даже сквозь стекла темных очков, которые Дункан не осмеливался снять ни на мгновение, окружающий мир был невероятно ярким. Он допустил оплошность — позволил себе взглянуть в сторону солнца;*… почти ослеп от бликов на воде. Пустяк, конечно. Скоро зрение вернется в нормальное состояние. Но и этих мгновений ему хватило, чтобы почувствовать свою беспомощность. Его спутники тоже были в темных очках, однако надевали их скорее для удобства, чем по необходимости. Вопреки своим земным генам, Дункан так и не мог приспособиться к «здешнему» солнцу.

Прозрачная вода под корпусом плавно скользящего тримарана лишь усиливала тревожные ощущения Дункана. Казалось, судно висит в воздухе, в нескольких метрах от морского дна. Странно, почему это его так волнует? Ведь он видел Землю с орбиты, когда до нее были сотни километров.

Новое происшествие заставило Дункана позабыть о морском дне. Случившееся никак не вязалось с идиллией утра. Вдалеке произошел… взрыв. Дункан быстро обернулся на звук и увидел водяной столб, который теперь медленно оседал. Ему сразу вспомнился старинный фильм о войне, где вот также взорвалась подводная лодка. Но это было давно. Возможно, у землян еще остались подводные лодки для научных целей. Неужели они не оснащены надежной системой безопасности?

Косая струя пара, вырвавшаяся из морской глубины, едва успела повиснуть в воздухе, как ее тут же поглотило беспощадное солнце.

Дункан подумал, что этим все и кончится, но ошибся…

Медленно и торжественно, словно новый континент, поднимающийся из морских глубин, на поверхности воды появилась серая стена. Затем мелькнули две белые вспышки — это гигантские плавники ударили по воде, опять подняв фонтаны брызг. А стена все поднималась, словно бросала вызов законам тяготения. На мгновение огромное животное показалось из воды целиком, после чего столь же медленно скрылось в родной стихии, метнув на прощание гейзер. Шум от него донесся с изрядным запозданием.

Такого зрелища Дункан никак не ожидал, однако сейчас ему не требовались никакие объяснения. Да, он читал «Моби Дика», но терранская классика, описывающая незнакомый ему мир, воспринималась как фантастическая литература. Теперь Дункан понял, какие чувства, должно быть, испытывал Герман Мелвилл, когда увидел вздыбившееся море и спину кита, похожую на опрокинутый корабль. Неудивительно, что легендарный белый кит стал у писателя символом природных сил, лежащих в основе Вселенной.

Дункан терпеливо ждал — не всплывет ли кит еще раз. Нет. Кит удалялся от них, о чем свидетельствовали короткие струи воды. Они становились все меньше и тоньше, пока не исчезли совсем.

— Зачем он это сделал? — почти шепотом спросил он доктора Тодца.

Величественность зрелища не позволяла ему говорить в полный голос.

— Трудно сказать. Мы же не морские биологи. Может, просто радуется жизни. Или решил покрасоваться перед своей подругой. Возможна и совсем прозаическая причина: захотел сбросить с себя паразитов. К китам кто только не липнет: ракушки, миноги, прочая мелочь.

Ответ разочаровал Дункана. Властелин морей, одолеваемый паразитами. Несовместимые понятия; все равно что бог, которого заели вши.

Тримаран сбросил скорость. Дункана захватила красота подводного царства. Он даже забыл, что тримаран значительно удалился от суши. Среди причудливых коралловых стен сновали юркие разноцветные рыбки. Земля преподносила Дункану сюрприз за сюрпризом. Не успел он привыкнуть в разнообразию жизни на суше, как оказалось, что морские воды еще населеннее.

Неторопливо помахивая пятнистыми плавниками-крыльями, двигалась большая рыбина, похожая на старинный самолет. Никто из мелких рыбешек даже не обратил на нее внимания. Акогда-то на уроках зоологии ему рассказывали, что в мире природы идет постоянная и жестокая борьба за существование, где слабые служат пищей сильным. Но то, что он видел сейчас внизу, больше напоминало мирный аквариум. Если отдельные рыбы и отгоняли других, то, вероятно, просто для защиты своей территории. Тогда откуда же взялись кровожадные сцены, описанные в книгах и воспроизведенные в фильмах? Конечно, он увидел лишь крохотный уголок моря. Возможно, где-то действительно царят иные отношения. Но здесь, на коралловом рифе, он видел скорее сотрудничество, нежели соперничество.

Тримаран остановился. Рулевой бросил якорь. Почти сразу же на воду спустили три надувные лодки, куда погрузили какое-то снаряжение. Следом с тримарана в воду спрыгнули четверо врачей и пятеро медсестер. К немалому удивлению Дункана, поездка и место остановки были выбраны заранее, а пловцы вели себя совсем не так, как дети на мелководье.

Они разделились на три группы по три человека. Каждая группа толкала свою лодку к определенному месту, которое, скорее всего, тоже было выбрано заранее.

Тримаран почти опустел. На его борту остался лишь рулевой, который немедленно уснул, механик (тот спустился в каюту) и доктор Тодд с Дунканом.

— Если под водой так безопасно, зачем же ваши коллеги вооружились ножами и чем-то вроде маленьких копий? — спросил Дункан.

— Это не оружие, а огородные инструменты, — ответил врач.

— Представляю, какие свирепые там растения, если для них нужны ножи и копья.

— Отчасти вы правы. Кое с кем придется повоевать. А почему бы вам самому не взглянуть? Потом жалеть будете, что упустили такой шанс.

Доктор Тодд был прав, однако Дункан колебался. Тримаран плавно покачивался на мелководье. Здесь было ничуть не глубже, чем в бассейне отеля «Столетие».

— Я отправлюсь вместе с вами. Пока не освоитесь с маской и трубкой, будете держаться вблизи лестницы. Но раз вы привыкли к скафандру, трудностей быть не должно.

Дункан не сказал врачу, что ни разу в жизни не надевал скафандра. Но его, как и любого титанца, тщательно учили пользоваться системой жизнеобеспечения, а это, что ни говори, было основательной тренировкой. И потом, что может случиться на таком мелком месте? Кое-где глубина была ему всего по шею. Суини Тодд прав: такой шанс нельзя упустить.

Через десять минут Дункан уже плескался на поверхности, привыкая к маске и трубке. Тодд заставил его облачиться в специальный эластичный костюм, не стесняющий движений. Дункан нехотя подчинился, хотя смысла в этом не видел. Зачем в теплой воде еще что-то нацеплять на себя?

— Вы можете случайно уколоться о коралл. Опасности для жизни нет, но день себе вы испортите. Особенно если у вас аллергия.

— Это все инструкции? — не слишком вежливо спросил Дункан, словно мальчишка, которого взрослые заставили тепло одеться.

— В общем-то, да. Наблюдайте за мной. Если захотите отдохнуть, возьмитесь рукой за край лодки.

С каждой минутой Дункан все увереннее чувствовал себя в воде. Ему нравилось плавать. И в самом деле: какие тут могут быть опасности? Лодка рядом, он держится за канат. Тут же — только руку протяни — плавает доктор Тодд. Совсем как в бассейне. Даже если из глубин вдруг вынырнет акула, он в считаные секунды сумеет запрыгнуть в лодку. И земное тяготение не помешает.

Дункан научился уверенно дышать через трубку и теперь держал голову в воде. Затем он отважился несколько раз нырнуть, правда неглубоко. Однако морская панорама была настолько захватывающей, что он забыл про воздух. Пришлось спешно и шумно выныривать.

На глубине пяти метров светились желтые буквы предупреждающего знака: «ДАЛЬШЕ ТОЛЬКО ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ РАЗРЕШЕНИЮ!» Дункану встретилось и второе предупреждение. Метрах в трех от поверхности мигала надпись на голографическом экране: «РИФ НАХОДИТСЯ ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ». Источников света он так и не увидел, они были хитроумно спрятаны. Мигающие буквы отпугивали любопытных, не умеющих читать рыб.

Тодд махнул рукой вперед. Там работали ныряльщики. Врач не шутил: они действительно собирали какие-то морские травы. Каждого сборщика окружала стайка разноцветных рыбешек. Вероятно, что-то перепадало и им.

Дункану показалось, что коралловые образования изменили форму. Даже для его неопытных глаз они выглядели странно, если не сказать уродливо. Вроде те же очертания: ветвистые рога, лабиринты, напоминающие полушария мозга, грибы диаметром в несколько метров. И все-таки здешние кораллы чем-то отличались от увиденных по пути сюда.

Потом он увидел, как в одном месте блеснул металл. Следом еще и еще. Подплыв ближе, Дункан понял, почему этот риф так берегут и охраняют. Везде, куда ни посмотри, блестело и переливалось золото.

Двести лет назад это считалось триумфом биоинженерной технологии. Создатели метода прославились на весь мир. Но по странной иронии успех пришел тогда, когда нужда в методе отпала. То, что задумывалось как дерзкое решение насущных проблем, превратилось в технологический тупик.

Ученые уже давно знали об умении обитателей моря извлекать из морской воды все необходимое для жизни, в том числе и химические элементы, содержащиеся там в весьма малых концентрациях. Если морские губки, устрицы и другие низшие виды могли накапливать в своих организмах йод и ванадий, почему бы не научить их накоплению более ценных для человека элементов? В двадцать втором веке этот вопрос будоражил умы многих биологов, и после жарких дебатов было решено начать «обучение».

«Учениками» сделали колонии кораллов. После героических усилий, предпринятых генетиками, люди сумели заставить кораллы сделаться золотодобытчиками. Наиболее успешные виды заменяли до десяти процентов своего известкового скелета на драгоценный металл. Однако успех измерялся лишь мерками и потребностями людей. Поскольку золото, как правило, не участвует в биохимических реакциях, для самих кораллов последствия человеческого вмешательства оказались катастрофическими. Способность добывать золото губила здоровье самих кораллов. Теперь их приходилось оберегать от болезней и хищников.

Человечество не успело добыть и нескольких сотен тонн «кораллового» золота, как промышленная трансмутация металлов сделала этот вид добычи неэкономичным. Ядерные печи производили золото по цене обычных металлов. Какое-то время наиболее впечатляющие золотоносные рифы сохраняли для туристов, но охотники за сувенирами быстро их разрушили. Остался всего один, и персонал клиники доктора Мохаммеда был решительно настроен сохранить его.

Помимо основной работы врачи и медсестры выполняли еще одну: регулярно отправлялись к золотоносному рифу и усердно помогали ему выжить. Они вводили кораллам специальные удобрения и антибиотики, а также вели войну против злейших врагов кораллов: морских звезд породы «терновый венец» и их сородичей помельче — игольчатых морских ежей.

Дункан наслаждался плаванием в теплой воде, лениво перемещаясь так, чтобы оставаться в тени резиновой лодки. Теперь он понимал, зачем людям понадобились ножи и копья. Противники, с которыми им приходилось сражаться, тоже были вооружены.

Внизу, в нескольких метрах от Дункана, одна из ныряльщиц атаковала маленькие черные шары, густо усеянные острыми иглами. Под ударами копья очередной шар раскалывался, и к нему сразу же устремлялась стайка рыбок — полакомиться белыми кусками мяса убитого морского ежа. Без помощи человека рыбки вряд ли когда-нибудь попробовали бы такое лакомство. Дункан не представлял, кто из обитателей подводного царства отважился бы напасть на морского ежа.

Заметив, что за нею наблюдают, медсестра помахала в воде рукой, приглашая Дункана опуститься поглубже. Золотоносные кораллы, черные ежи и радужные рыбешки настолько заворожили его, что он почти инстинктивно согласился. Сделав несколько глубоких вдохов, Дункан задержал в легких часть воздуха, после чего стал опускаться, перебирая руками якорный канат резиновой лодки.

До дна оказалось не три метра, а больше (он забыл, что вода преломляет свет, скрадывая расстояние). Где-то посередине у него защелкало в левом ухе, однако доктор Тодд заблаговременно рассказал ему о подобных щелчках, и Дункан решил не останавливаться. Вскоре он подплыл к небольшому лодочному якорю. Дункана охватила гордость. Он стал глубоководным ныряльщиком! Он сумел опуститься на глубину пяти метров! Ну если не на пять, но уж на четыре с половиной — наверняка…

Вокруг блестели тысячи крупинок золота. Каждая была размером не больше песчинки, но они покрывал и собой весь риф. Дункану почудилось, будто он плавает возле творения какого-нибудь сумасшедшего ювелира, решившего любой ценой воссоздать шедевр эпохи барокко. Однако все это сделали не человеческие руки, а безмозглые полипы. Правда, при косвенном участии человеческого разума.

Ощущая первые признаки удушья, Дункан нехотя поднялся на поверхность. Всплывать оказалось даже легче, чем погружаться. Дункан уже стыдился своих недавних страхов. На Титане он недоумевал: почему туристы с Земли и других планет так часто отказываются совершить короткую экскурсию по поверхности его родной планеты? Дункан пообещал себе впредь терпимее относиться к их отказам.

— Как называются эти черные твари? — спросил он у доктора Тодда, бдительно наблюдавшего за каждым его движением.

— Мы их зовем длинноигольчатыми морскими ежами. Латинское название — Diadema… дальше не помню. Если их слишком много — это верный признак загрязнения, нарушения экологического равновесия. Правда, в отличие от морских звезд, они не вредят рифу, но они просто противные и небезопасны для человека. Если вы случайно уколетесь, игла уйдет под кожу и ее будет целый месяц не вытащить… Так как, хотите еще нырять?

— Да.

— Прекрасно. Только не переусердствуйте. И остерегайтесь игл!

Держась за канат, Дункан вновь погрузился туда, где находилась ныряльщица (у нее был акваланг). Медсестра передала ему свой грозного вида нож и указала на скопление морских ежей. Дункан кивнул, взялся за рукоять ножа и принялся неумело тыкать его длинным тонким лезвием в черные шарики, стараясь не задеть иголки.

Лишь сейчас он с немалым удивлением обнаружил, что эти примитивные твари чуют его присутствие и не собираются ограничиваться пассивной обороной. Длинные иголки обратились в его сторону — туда, откуда исходила максимальная угроза. Возможно, это было безусловным рефлексом, но такое поведение морских ежей насторожило Дункана. Он вдруг подумал, что опасность подхлестывает их развитие и у них появляются зачатки сознания.

Лезвие ножа было длиннее иголок. Дункан вновь стал наносить удары по панцирям морских ежей. Наконец он сумел пробить один из них. Обнажилось кремово-белое мясо, на которое тут же набросились прожорливые рыбешки.

Но его жертва не умирала беззвучно. Вначале Дункан решил, что ему почудилось. Рядом негромко клацал якорь, ударяясь о камни. Издали доносились звуки сражения, которое другие ныряльщики вели с морскими ежами. И вдруг, совсем близко, Дункан услышал странный скрежет. Звук был неприятный. Дункан представил себе тысячи крошечных зубов, скрежещущих от боли и ярости. Мысль, конечно, была смехотворной. Но будоражащий звук — он существовал. Он исходил от изуродованного умирающего морского ежа.

Дункан оторопел. Он прекратил свои атаки и молча глядел на черные шары. Он забыл о потребности в воздухе. Точнее, сознательная часть его мозга игнорировала эту потребность. Но бессознательная часть, отвечающая за жизнеобеспечение, взбунтовалась. Чувствуя, что начинает задыхаться, Дункан поспешно всплыл.

Все так же ярко светило солнце. Вокруг лениво плескалось море. Но Дункан перестал замечать эти красоты. Его обожгла мысль: он только что убил живое существо. Вплоть до этого момента он не подозревал, что способен на убийство.

Вряд ли стоило терзаться угрызениями совести из-за убийства какого-то морского ежа. Оберегая Золотой риф, врачи и медсестры убивали их десятками. И тем не менее… Он, Дункан Макензи, впервые в жизни стал убийцей.

Глава 28. РАССЛЕДОВАНИЕ.

Когда Дункан вернулся в Вашингтон, его ожидала вторая «бомба замедленного действия» от Колина. Как и первая, она была тщательно зашифрована: посторонний человек, ухитрись он даже расшифровать послание, все равно бы ничего не понял.

НЕЛЕГАЛЬНОМ СЧЕТУ 65842 ТВОЕГО ДАВНЕГО ДРУГА ЖЕНЕВСКОМ ОТДЕЛЕНИИ ПЕРВОГО БАНКА АРИСТАРХА НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТКОВ ТЫСЯЧ СОЛАРОВ НЕРАЗГЛАШАЕМО ЛЮБЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ПРЕДПОЛАГАЮ ПРОДАЖИ ТИТАНИТА ЗАПРОСЫ МНЕМОЗИНЕ БУДЬ НАЧЕКУ НАИЛУЧШИМИ КОЛИН.

Дункан отлично понимал, почему эта информация «неразглашаема при любых обстоятельствах». Лунные банки зорко оберегали свои секреты; только звезды знали, какие чудеса убеждения или откровенного шантажа пришлось совершить Колину, чтобы добыть номер счета Карла. Точную сумму денег ему не назвали, однако и упоминание о нескольких десятках тысяч соларов наводило на серьезные размышления. Десяти тысяч соларов с лихвой хватило бы на покупку тер-ранских предметов роскоши. Эта сумма в несколько раз превосходила ту, что лежала на абсолютно легальных счетах Макензи. А тут — несколько десятков тысяч. Такая масса денег вызывала не только зависть. Она вызывала понятную тревогу, в особенности если деньги предназначались для какой-то тайной цели.

Дункан позволил себе немного помечтать. Будь у него двадцать или тридцать тысяч соларов, он бы… Затем он решительно тряхнул головой, прогоняя мысленные соблазны, и сосредоточился на ситуации. Пока замешанность Карла оставалась на уровне неясных подозрений, Дункан не тратил время, пытаясь детально анализировать все «как», «когда» и, прежде чего, «зачем». Но сейчас, когда подозрения более чем прояснились, нужно было действовать.

Вопрос в том, как именно. Найти номер Первого банка Аристарха можно за несколько секунд. Но не станешь же звонить им и просить данные по счету номер 65842! Такой запрос не могло бы сделать даже Всемирное правительство; исключение составляли преступления и случаи мошенничества, в которых не было и тени сомнения. Самые тонкие и деликатные попытки выудить сведения вызвали бы взрыв негодования. Кого-то наверняка уволили бы, да и сам Колин оказался бы в весьма незавидном положении.

Кто-то из античных философов сказал: в жизни есть лишь одна настоящая сложность — понять, что делать дальше. Обратиться за помощью к Калинди? Нет, только не к ней. Все это походило на пошлый старинный детектив, и Дункану вовсе не улыбалось играть в нем главную роль. Да он пока и не начинал. У Колина это, несомненно, получилось бы гораздо лучше. Из троих Макензи только он умел юлить, врать и секретничать. Должно быть, сейчас ему очень нравилось играть в «титанского шерифа». Тем более что Колин всегда недолюбливал Карла — тот единственный был невосприимчив к его обаянию.

Однако, при всех своих замечательных качествах, Колин находился в миллиарде километров от Земли. Послания оттуда шли долго и стоили достаточно дорого. А на Земле не было никого, кому Дункан мог бы довериться. Дело это являлось сугубо титанским. Возможно, оно вообще окажется бурей в стакане воды. А если не окажется? Тогда чем меньше людей знают о нем, тем лучше.

Переговорить с Фаррелом? Дункан отбросил и эту мысль. Возможно, Фаррела придется поставить в известность, но не сейчас. Дункана не особо впечатлила тогдашняя встреча и разговор с Бобом Фаррелом. К тому же не стоит забывать, что их посол — терранец. Более того, если посольство узнает о кругленькой сумме бесхозных денег, плавающих в непосредственной близости от Земли, начнется перетягивание каната. Дункан понимал заботы посольства: аренда здания на Вайоминг-авеню стоила дорого. Но сейчас речь шла об интересах Титана.

Впрочем, одному терранцу Дункан все же мог бы кое-что рассказать. К тому же этот человек первым поднял вопрос о титаните и не меньше, чем он, был заинтересован докопаться до сути. Визитную карточку торговца антиквариатом Дункан куда-то задевал и потому набирал его фамилию по памяти.

— Здравствуйте, мистер Мандельштам, — сказал он, когда экран осветился, — Это Дункан Макензи. У меня есть для вас новости. Где мы сможем встретиться для конфиденциального разговора?

— А вы абсолютно уверены, что нас никто не подслушивает? — спросил Дункан, беспокойно озираясь по сторонам.

— Должно быть, мистер Макензи, вы насмотрелись исторических фильмов. Сейчас не двадцатый век. Только полицейское государство могло бы позволить себе роскошь ставить «жучки» на все развалюхи вроде этой прогулочной машины. Я всегда провожу свои конфиденциальные встречи, катаясь по Эспланаде. Можете не опасаться.

— Хорошо. Крайне важно, чтобы нас никто не услышал. Я могу с достаточной долей уверенности сказать, что знаю происхождение предложенного вам титанита. Скажу вам больше: есть терранский агент продавца, который уже провернул весьма солидную сделку.

— Я это тоже знаю, — угрюмо сообщил Мандельштам. — Насколько солидна сделка?

— Несколько десятков тысяч соларов.

К удивлению Дункана, лицо ювелира просияло.

— И всего-то? — воскликнул он, — Я подозревал худшее. Можете вы мне назвать имя этого агента? Я действую через посредника. Надежный человек. Скорее умрет, чем что-то выболтает.

Дункан мешкал.

— Надеюсь, при этом вы не нарушаете никаких терранских законов?

— Все законно. Импорт драгоценных камней с других планет не облагается пошлиной. Так что тот, кто доставил их на Землю, не нарушил никаких законов… Если только титанит не украден и агент не является сообщником.

— Уверен, никакой кражи не было. Я помню, мистер Мандельштам, что вы коллекционируете совпадения. Но это не такое уж особое совпадение. Словом, агент… он принадлежит к числу моих друзей.

— Я вполне понимаю особую щекотливость этой проблемы для вас, — сочувственно улыбнулся ювелир.

«Ничего ты не понимаешь», — мысленно ответил ему Дункан. Ситуация значительно усложнялась. Теперь понятно, почему Калинди избегала его. Скорее всего, Карл предупредил ее о его прилете на Землю и посоветовал держаться подальше. Сейчас его бывший закадычный друг сидит на крошке Мнемозине и очень волнуется, как бы Дункан случайно не прознал о его делишках.

Главное — ничем себя не выдать. У Калинди на его счет не должно возникнуть даже тени подозрения. Значит, она связывалась с Мандельштамом через своего неразговорчивого посредника. Вряд ли ей придет в голову, что Дункан тоже познакомился с ювелиром.

И все же Дункан выжидал, как опытный шахматист перед решительным ходом. Он анализировал свои мотивы, свою совесть. В этом деле его личные и профессиональные интересы переплетались теснейшим образом.

Дункану очень хотелось разузнать, чем занимается Карл, и разрушить его как всегда блестяще продуманные планы. Ему хотелось уличить Калинди в обмане, ошеломить ее и, возможно, обратить ее замешательство себе на пользу. (Надежда была довольно шаткой: ошеломить Калинди не так-то просто, если вообще возможно…) И конечно же, Дункан хотел помочь Титану и клану Макензи. Слишком разные, не очень-то совпадающие цели. Лучше бы люди вообще никогда не находили титанит. Вместе с тем перед ним открывалась блестящая возможность. Если только ему хватит ума делать правильные ходы.

Прогулочная машина, арендованная Мандельштамом, лениво каталась между Капитолием и библиотекой Конгресса. Вид обоих зданий напомнил Дункану о его приветственной речи. Июнь кончался, а речь до сих пор оставалась на стадии нескольких листов с тезисами. Макензи привыкли подготавливаться заранее, с хорошим запасом времени. «Все смочь в последнюю ночь» — этот принцип был совершенно чужд их натуре. А тут еще история с титанитом. В мозгу Дункана начинали звучать первые, пока еще слабые сигналы паники.

Простая, в общем-то, задача: произнести десятиминутную речь. Приветственную — когда не надо отстаивать свою точку зрения. Однако Дункан до сих пор не решил, о чем он будет говорить. Хотя Джордж Вашингтон и намекал ему: любые слова, произнесенные представителем Титана, аудитория воспримет намного живее, чем традиционные речи своих сограждан.

Машина ехала мимо точной копии орбитальной станции «Сатурн-5» — на месте бывшей штаб-квартиры НАСА.

— Мистер Макензи, мы хоть и не в двадцатом веке, но если весь день кружить по центру Вашингтона, это вызовет подозрения, — сказал Айвор Мандельштам.

Дункан вдохнул. Он был бы не прочь покататься еще.

— Мистер Мандельштам, вы можете обещать, что мое имя ни при каких обстоятельствах не будет упомянуто?

— Да.

— А этот… агент серьезно рискует?

— Не могу гарантировать, что он совсем не потеряет своих денег. Но осложнений с законом у него не будет. Во всяком случае, с терранским законодательством.

— Не у него, а у нее. Детали расследования оставляю вам, но очень прошу действовать осторожно и с предельным тактом. Агентом является вице-президент компании «Энигма Ассошиэйтс» Катрин Линден Эллерман.

Глава 29. ЗВЕЗДНЫЙ ДЕНЬ.

Как Дункан ни пытался убедить себя, что поступил правильно, единственно возможным в этой ситуации образом, ему было немного стыдно. В глубине души он ощущал вину за предательство давней дружбы. Хорошо, что интуиция удержала его и он не назвал имени Карла. Какая-то часть сознания Дункана все еще надеялась на ошибочность обвинений и желала, чтобы и Мандельштам, и Колин уперлись в глухую стену, а все расследование попросту рассыпалось.

Однако были и другие дела. Было много такого, что он непременно хотел увидеть, и все это, завладевая сознанием Дункана, надолго избавляло его от угрызений совести. Он не раз ощущал себя в дурацком положении: проделать такой путь до Земли, чтобы в прекрасную погоду часами сидеть в номере возле коммуникационной консоли и выполнять многочисленные поручения.

Увы! Всякий раз, когда Дункан думал, что наконец-то справился с очередным поручением и может о нем забыть, обнаруживалась маленькая, до сих пор не замеченная приписка. В ней скрывалось еще несколько «пустяков» и утверждалось, что он выполнит их играючи. Его официальные обязанности и так поглощали достаточно времени, а он еще вынужден был возиться с просьбами родственников, друзей и совершенно чужих людей! Почему-то все они думали, что на Земле Дункан только и будет заниматься восстановлением их дружеских контактов, выискивать снимки домов, в которых жили их предки, охотиться за редкими книгами, зарываться с головой в терранскую генеалогию и возиться еще с сотней аналогичных дел. Кто-то жаждал получить голографическую копию картины или скульптуры, толком не зная ни ее названия, ни местонахождения. Титанские гении почему-то считали, что Дункан просто обязан быть их литературным или художественным агентом, устроителем их бесплатных путешествий на Землю и пребывания там. А иные спохватывались, что до сих пор не ответили на поздравительные открытки по случаю Звездного дня, полученные десять лет назад, и просили Дункана поблагодарить отправителей.

А очередная годовщина Звездного дня, между прочим, была совсем близко. Почему бы и ему не отправить несколько открыток? Поздравить посла Фаррела, чету Вашингтонов, Калинди, Берни Патраса и еще нескольких терранцев? Все эти люди получат открытки вовремя. А насчет титанцев можно не спешить. Даже если поздравления для них будут странствовать полгода, там очень обрадуются красочным открыткам с потрясающими юбилейными марками (золотистые листья, каждая — по пять соларов, и это — за отправку вторым классом Межпланетной почты!).

Но среди нескончаемых дел Дункан все же находил время для отдыха. Он совершил телепутешествия по Лондону, Риму и Афинам, которые почти не отличались от настоящих экскурсий. Оборудование, установленное в тесной просмотровой кабине, обеспечивало круговой обзор с высоким качеством изображения и звука. Дункану легко верилось, что он на самом деле шагает по улицам этих древних городов. Он мог задать любой вопрос невидимому гиду — своему alter ego, мог заговорить с любым прохожим и пристальнее рассмотреть что-то интересное. Недоставало лишь запахов и возможности своими руками потрогать камни стены или металл решетки. Впрочем, телеэкскурсия предлагала и это — разумеется, за дополнительную плату. Однако Дункан решил не тратиться на запредельную роскошь. С него хватит того, что он видел.

Берни Патрас был искренне готов помочь инопланетному гостю и устроил для Дункана несколько интересных и приятных встреч. Массажист познакомил его с одной юной особой без комплексов, якобы интимной подружкой самого Берни. Расписывая ее достоинства, Берни подчеркнул, что она «делает это только с теми, кто ей по-настоящему интересен». Юная особа и впрямь проявила живейший интерес к далекому Титану и тамошней жизни, но когда Берни намекнул, что им будет неплохо и втроем, Дункан довольно эгоистично выставил массажиста за порог.

Все это происходило перед его второй встречей с Айвором Мандельштамом. А после нее Дункану стало уже не до вечеринок и юных особ.

На этот раз они катались в районе Дюпон-серкл[22].

— У меня есть для вас интересные новости, — сообщил ювелир, когда они свернули в какой-то тихий проезд. — Мне они пока ни о чем не говорят. Надеюсь, вам они будут понятнее и вы удостоите меня объяснениями.

— Постараюсь, — коротко ответил Дункан.

— Не хочу преувеличивать свои возможности или, упаси боже, хвалиться ими. Но я действительно могу практически мгновенно найти доступ к любому жителю Земли. Иногда мне достаточно сделать один шаг, но порою осторожность требует двух шагов. Именно так я и поступил в отношении мисс Эллерман. Я никогда не имел с ней никаких дел… по крайней мере, я так думал, пока вы не убедили меня в обратном. Но у нас есть общие друзья. Одного из них, кому можно безоговорочно доверять, я попросил позвонить ей… Скажите, вы сами не звонили ей в последнее время?

— Нет. За минувшую неделю — ни разу. Я решил держаться вне ее поля зрения. Мало ли что…

Его объяснение звучало вполне убедительно. Дункан лишь не сказал, что ему было бы стыдно смотреть Калинди в глаза.

— Так вот, мистер Макензи. Она ответила на звонок моего друга, но видди на своей консоли не включила.

Странность, ничего не скажешь. Правила хорошего тона требовали не выключать видеокамеру, чтобы звонящий мог видеть, с кем говорит. Естественно, существовали и определенные исключения из правил (на этом строились многие современные комедии). Однако социальный протокол все же требовал назвать собеседнику причину. Видеокамеры отличались высокой надежностью, и словам об испортившемся видди обычно не верили, хотя подобное иногда случалось.

— И чем же мисс Эллерман объяснила темный экран? — спросил Дункан.

— Объяснение вполне правдоподобное. Сказала, что упала и не хочет показывать синяк на лице.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже на это надеюсь. Правда, голос у нее был несколько подавленный. Мой друг беседовал с нею совсем недолго и затронул вопрос о Титане. Не опасайтесь, ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Он сказал, что знает о ее давнишнем путешествии на Титан, и поинтересовался, не сможет ли она познакомить его с кем-нибудь из титанцев, которые сейчас находятся на Земле. Мой друг объяснил мисс Эллерман, что интересуется возможностью экспорта терранских товаров на вашу планету.

— Эго не самая лучшая выдумка, — нахмурился Дункан, — Все подобные сделки проходят через торговый отдел титанского посольства. Если ваш друг действительно намерен заняться экспортом, ему следовало бы обратиться туда.

— Дорогой мистер Макензи, извините, что говорю вам это, но вам еще нужно многое узнать об особенностях жизни на Земле. Я могу назвать вам с десяток вполне убедительных.

Причин, почему не следует обращаться в ваше посольство. Во всяком случае, на начальном этапе. Мой друг это знает, и мисс Эллерман — тоже. Тут можете не сомневаться.

— Не буду с вами спорить, мистер Мандельштам. Как-никак, вы у себя дома. И что же мисс Эллерман ответила вашему другу?

— Боюсь, ее ответ вас разочарует. Она сказала, что у нее действительно есть хороший знакомый, способный помочь в этом деле, и что он как раз недавно прилетел с Титана для участия в юбилейных торжествах и сейчас находится в Вашингтоне.

— Дункан облегченно засмеялся.

— Выходит, ваш друг только напрасно потерял время. Мы вернулись туда, откуда начинали.

— На первый взгляд, это так. Но не торопитесь с выводами, мистер Макензи. Я ведь еще не все вам рассказал.

— Хорошо. Я слушаю.

Конечно, ошибки допускают все, но прежнее доверие к ювелиру было поколеблено. Возможно, он переоценил этого человека.

— Эта линия ничего нам не дала. Я воспользовался еще несколькими, но и там не было никаких результатов. Я даже подумал: а не позвонить ли мне ей и не сказать напрямую, что мне известно, кто стоит за переговорами по титаниту? Разумеется, я не собирался обвинять мисс Эллерман ни в чем.

— Рад, что вы удержались от этого звонка.

— Я тоже, хотя тогда это казалось мне вполне разумным шагом. Думаю, она не удивилась бы. Но у меня был замысел получше. Жаль, что я сразу не воспользовался им. Я проверил список ее гостей за последний месяц.

— Что? — удивленно воскликнул Дункан. — Как вам это удалось?

— С помощью уловки, старой как мир. Вы когда-нибудь смотрели французские детективные фильмы двадцатого века? Чувствую, что нет. Так вот: я сделал то же, что в тех фильмах сплошь и рядом делали французские сыщики. Я спросил у консьержа.

— Простите, у кого?

— У консьержа. А разве у вас на Титане их нет?

— Я даже не представляю, о ком вы говорите.

— Возможно, вашей планете повезло. А здесь они — дань традиции, от которой никак не избавиться. Но иногда бывают полезны. Думаю, вы знаете, что мисс Эллерман живет в невероятно роскошном подземном комплексе «Подземелье-десять». Это совсем рядом с Рокфеллеровским центром. Ее апартаменты занимают весь нижний этаж. Мне никогда не понять желания жить под землей. Наверное, я подвержен клаустрофобии: чем глубже опускаюсь, тем неуютнее себя чувствую. Так вот, любой крупный жилой комплекс имеет в вестибюле специального служащего. Этот человек сообщает жильцам, кто пришел и кто ушел, принимает письма и посылки. Если вас пригласили в гости, он свяжется с нужной квартирой и осведомится, действительно ли там ждут гостей, а после объяснит вам, как туда добраться. Такой человек и называется консьержем.

— И вы получили доступ к банку памяти его компьютера?

Мандельштам изобразил легкое удивление.

— Вы даже не представляете, каких результатов можно добиться, если знать нужных людей. Только, пожалуйста, поймите меня правильно. Я не прибегал ни к каким незаконным способам, но о деталях предпочту умолчать.

— У нас на Титане очень не любят вторжения в частную жизнь.

— У нас на Земле тоже. Но тот, кто захочет это сделать, легко сможет обойти консьержа. Предполагаю, что у мисс Эллерман нет оснований терзаться угрызениями совести или что-то скрывать. Но скажите, мистер Макензи, разве вы не знали, что у нее останавливался гость с Титана?

Дункан разинул рот, однако быстро совладал с собой. Скорее всего, у Карла есть кто-то из близких друзей, ставший его курьером. Должно быть, это было очень давно. Последний пассажирский корабль отравился с Титана за полтора месяца до прилета «Сириуса». И тем не менее…

Ладно, это обождет. Вначале нужно выяснить одну маленькую деталь.

— Вы сказали, «останавливался». Значит, этот человек покинул ее жилище?

— Да. Всего два дня назад.

Это объясняло все или почти все. Вот почему Калинди его избегала! Новость опечалила Дункана, вызвала волну ревности, но в то же время она оправдывала его собственные действия.

— И кто же этот титанец? — мрачным тоном спросил Дункан, — Возможно, я его и не знаю.

— Вот это-то и интересует меня больше всего. Его зовут Карл Хелмер.

Глава 30. ПОСЛАНИЕ С ТИТАНА.

— Быть этого не может, — прошептал Дункан, оправившись после первичного шока. — Когда я покидал Титан, Хелмер находился на одном из спутников Сатурна. Я прибыл сюда на самом быстром корабле Солнечной системы. Он не мог меня опередить.

Мандельштам выразительно пожал плечами.

— В таком случае кому-то было выгодно назваться этим именем, выдав себя за другого. Консьерж в доме мисс Эллерман не отличается острым умом… впрочем, все консьержи несколько туповаты. Но нам повезло. Мы успели к банку памяти его компьютера раньше, чем электронные мозги уничтожили всю информацию за месяц. Это делается регулярно. Применив метод визуального кодирования, мы сумели получить нечто вроде портрета человека, гостившего у мисс Эллерман. Прошу взглянуть.

Мандельштам подал Дункану лист. Портрет был грубый, однако вполне узнаваемый. Карл.

— Надо полагать, вы знаете этого человека, — сказал ювелир.

— Знаю, и очень хорошо, — не своим голосом ответил Дункан.

Его мозг вертелся на бешеных оборотах. Часть его сознания отказывалась верить очевидному факту. Этой части было мало увиденного глазами; ей требовалось время, чтобы перебрать все вероятные и невероятные аргументы и только потом прийти к окончательному выводу.

— Вы сказали, что у Ка… у мисс Эллерман его больше нет. А где он может находиться сейчас — вы знаете?

— Увы, нет. Надеюсь на ваши догадки. Сейчас мы знаем его имя. Это уже немало. Я попытаюсь найти его следы, хотя мгновенного результата не обещаю. На поиски понадобится время.

«И, скорее всего, деньги», — подумал Дункан.

— Скажите, мистер Мандельштам, а вам-то зачем влезать в эту историю? Честное слово, не понимаю, какую выгоду вы стараетесь извлечь.

— Не понимаете? Я уже сам не очень-то понимаю. Я начал это дело, обуреваемый страстным желанием заполучить титанит; надеялся, что мои усилия принесут заслуженные плоды. Но сейчас события приобрели иной характер. Знаете, мистер Макензи, есть нечто более ценное, чем камни и произведения искусства. Возможность поразвлечься. И маленькая авантюра, куда мы так успешно вляпались, гораздо интереснее стряпни, которой нас потчует видди.

Дункану было далеко не весело, однако слова ювелира заставили его улыбнуться. До сих пор он весьма настороженно относился к Мандельштаму. Но сейчас его отношение поменялось; торговец антиквариатом вдруг сделался ему симпатичен. Да, Мандельштам — опытный делец. Жесткий, возможно, кое в чем коварный. И сделка с покупкой титанита наверняка бьиа бы жесткой. Но все же прав оказался Джордж Вашингтон: в любых серьезных делах Мандельштаму можно безоговорочно доверять.

— Вы могли бы оказать мне скромную услугу? — вдруг спросил ювелир.

— Разумеется.

— Почему бы вам теперь не позвонить мисс Эллерман? По-моему, самое время. Скажете ей, что получили сообщение с Титана. Оказывается, ваш общий друг мистер Хелмер сейчас тоже на Земле. Порадуетесь редкому совпадению… да, опять совпадения!., и ненароком спросите, не знает ли она, вде его можно найти.

Только ошарашенное состояние, в каком все еще находился Дункан, помешало этой мысли самостоятельно забрести к нему в голову. Ничего удивительного; он и сейчас не до конца освоился с новыми реалиями. Но вся история перестала напоминать отвлеченную шахматную партию. Он должен без обиняков поговорить с Калинди. Ради собственного спокойствия. Ради уважения к себе.

— Вы правы, — сказал он Мандельштаму. — У меня больше нет оснований оттягивать свой звонок к мисс Эллерман. Я позвоню ей сразу же, как только вернусь в отель. Остановите возле Юнион-стейшн[23]. Оттуда я доберусь на экспрессе.

Наверное, экспрессом этот поезд называли лишь из уважения к традиции. Дункану понадобилось целых двадцать минут, чтобы добраться до отеля. А в номере его ждал очередной сюрприз — второй за этот день. Таких длиннющих «бомб замедленного действия» Колин еще не посылал.

Быстро расшифровав послание, Дункан пробежал его глазами. «Сейчас я нахожусь на один шаг впереди», — подумал он и тут же встряхнул головой. Отцовское послание покинуло Титан чуть более двух часов назад. Стало быть, они шли вровень.

СРОЧНОСТЬ ААА КЛАСС ЗАЩИТЫ ААА.

РАССЛЕДОВАНИЯ МНЕМОЗИНЕ ОБНАРУЖИЛОСЬ КАРЛ УЛЕТЕЛ ЗЕМЛЮ НЕЗАПЛАНИРОВАННЫМ РЕЙСОМ И ПРИБЫЛ ПРИМЕРНО ДВЕ НЕДЕЛИ ПЕРЕД ТОБОЙ АРМАНД УДИВЛЕН УТВЕРЖДАЕТ ЕМУ НИЧЕГО НЕИЗВЕСТНО ВОЗМОЖНО ГОВОРИТ ПРАВДУ ТЕБЕ КРАЙНЕ ВАЖНО НАЙТИ КАРЛА ВЫЯСНИТЬ ЧЕМ ОН ЗАНИМАЕТСЯ И ЕСЛИ ПОНАДОБИТСЯ ПРЕДУПРЕДИТЬ О ПОСЛЕДСТВИЯХ ДЕЙСТВУЙ КРАЙНЕ ОСТОРОЖНО ТЩАТЕЛЬНО ИЗБЕГАЙ ОГЛАСКИ И ВОЗМОЖНЫХ МЕЖПЛАНЕТНЫХ ОСЛОЖНЕНИЙ СИТУАЦИЯ МОЖЕТ БЫТЬ НАМ НА РУКУ НО НЕОБХОДИМА ОСМОТРИТЕЛЬНОСТЬ ПОЛАГАЕМ КАЛИН-ДИ МОЖЕТ ЗНАТЬ ГДЕ ОН КОЛИН И МАЛЬКОЛЬМ.

Дункан перечитал послание снова, уже медленнее, обращая внимание на нюансы. Ничего такого, чего бы он не знал или о чем не догадывался. Но ему не понравился бескомпромиссный тон. За подписью Колина и Малькольма послание становилось прямым приказом, к чему Макензи очень редко прибегали в своих делах. Возможно, для этого имелись основания. Между строк сквозило удовлетворение. Дункан поморщился. «Старшие братья» сейчас напоминали парочку грифов, почуявших добычу.

Дункан не без злорадства отметил, что Колин набрасывал текст послания в лихорадочной спешке и забыл выбросить лишние слова, нарушив принцип минимальной достаточности — один из незыблемых принципов их клана.

Поразмыслив еще, Дункан пришел к выводу: скорее всего, он не годится для карьеры политика. Махинации не увлекали его, а лишь разочаровывали. При генетической общности всех Макензи существовали и отличия. Наверное, Дункан был менее жестким и амбициозным, чем его предшественники.

Во всяком случае, его первый ход был очевиден и вполне согласовывался с советами «старших братьев». Каким станет второй ход, выяснится очень скоро.

Экран консоли оставался темным — Калинди не включила свою видеокамеру. Сидя перед темным экраном, Дункан вдруг понял оправданность установленных правил общения. Калинди обладала неоспоримым преимуществом: она его видела. Голос не передает все оттенки чувств; выражение глаз нередко противоречит произносимым словам. А глаза и лицо Калинди сейчас были от него скрыты.

— Что случилось, Калинди? Почему ты не показываешься на экране? — спросил он, разыгрывая удивление.

Дункан был готов искренне посочувствовать ей, если она действительно упала и ударилась, но пока… пока лучше не спешить с выводами.

— Прости меня великодушно, Дункан. Мне сейчас совестно показываться. Я упала и ударилась. У меня под глазом большущий синяк. Выгляжу жутко. Ты не беспокойся: через несколько дней от него и следов не останется.

— Да, печальная новость. Я не знал, а то не стал бы тебя беспокоить.

Он ждал, надеясь, что Калинди сумеет прочесть на его лице старательно изображаемую обеспокоенность.

— Не волнуйся. Как всегда, продолжаю работать. Пришлось только отменить еженедельный визит в офис. Зато не отхожу от консоли.

— Рад слышать. А у меня для тебя тоже есть новость. Мне сообщили, что Карл сейчас на Земле.

Калинди долго не отвечала. Когда прозвучал ее ответ, Дункан, к своему великому огорчению, понял: она не числит его в своих союзниках. Калинди можно было перехитрить, но ненадолго.

— Дункан, неужели ты действительно не знал, что Карл останавливался у меня? — устало спросила она.

Дункан изо всех сил постарался изобразить на лице недоверие, шок и обиду — именно в такой последовательности.

— Почему ты не сказала мне раньше? — воскликнул он.

— Потому что он просил меня молчать. Я оказалась в дурацком положении, но что мне оставалось делать? Карл сказал, что между вами давно нет прежних отношений… и потом, он прилетел со строго конфиденциальной целью.

Возможно, сейчас Калинди говорила сущую правду — если такое понятие применимо к Карлу. Его раздражение стало испаряться, но не исчезло полностью.

— Знаешь, меня все это очень обижает и огорчает. Я привык думать, что ты мне доверяешь. Но хватит уловок. Теперь я знаю, что Карл на Земле. У меня есть для него неотложное послание. Это очень серьезно. Скажи, где я могу его найти?

Между вопросом Дункана и ответом Калинди снова пролегла достаточно длинная пауза.

— Я не знаю, где он. Уехал внезапно и даже не сказал куда. Быть может, решил вернуться на Титан.

— Улететь, не простившись? Вряд ли. И потом, ближайший корабль с Земли отправится только через месяц.

— Значит, он по-прежнему на Земле. Или на Луне. Честное слово, я не знаю.

Как ни странно, Дункан ей поверил. Голос Калинди звучал правдиво, хотя, если надо, она вполне могла соврать правдивым голосом.

— Что ж, придется разыскивать его иными способами. Мне крайне необходимо с ним встретиться.

— Я бы тебе не советовала с ним встречаться.

— Это еще почему?

— Он очень сердит на тебя.

— Не понимаю, из-за чего, — натянуто усмехнулся Дункан, хотя мог бы с ходу назвать несколько причин.

В голосе Калинди звучала такая искренняя тревога, что Дункану даже захотелось в это поверить. Но сейчас ему было не до подобных игр. Он не стал тратить время и спорить с Калинди. Изобразив целую гамму эмоций, он выразил надежду на ее скорейшее выздоровление и отключился. Возможно, Калинди посчитает, что он расстроен и зол, и это ее проймет.

Следующий звонок Дункан сделал послу Фаррелу. К счастью, экран мгновенно включился, что позволяло следить за реакцией собеседника.

— Вы знали о прилете Карла Хелмера на Землю?

Его превосходительство господин посол Фаррел растерянно заморгал.

— Нет. Откуда мне знать? Он не соизволил известить меня о своем прибытии. Возможно, в канцелярии знают.

Он нажал несколько кнопок на своем интеркоме. Как видно, безрезультатно.

— Весьма печально, что посольство не может себе позволить установку новых интеркомов, — с упреком, не скрывая раздражения, сказал посол. — Они стоили бы ничтожную часть валового национального продукта планеты Титан.

Дункан благоразумно пропустил эти слова мимо ушей. Вторая попытка связаться с канцелярией оказалась успешной. Фаррел задал несколько вопросов (Дункану они были не слышны), выслушал ответы и покачал головой.

— Никаких следов. Нет даже терранского адреса для посланий с Титана. Это удивляет меня больше всего.

— Иными словами — беспрецедентный случай?

— Да, пожалуй, так. Я еще не слышал, чтобы кто-то из граждан Титана не уведомил посольство о своем прибытии. Обычно мы и так заблаговременно узнаем о прилетающих на Землю. Обязательного закона нет. Это просто жест вежливости. И потом, вашим гражданам самим же удобнее, когда мы в курсе.

— Я тоже так думаю. Если вы что-то о нем узнаете, вас не затруднит сообщить мне?

Некоторое время посол глядел на него, улыбаясь самым загадочным образом.

— Интересно, а что по этому поводу думают Малькольм и Колин? Наверное, подозревают Карла Хелмера в тайной покупке оружия для устройства государственного переворота на Титане.

Дункан не сразу распознал шутку. У посла Фаррела было своеобразное чувство юмора.

— Даже Карл не настолько безумен. Знаете, я сам ошеломлен, но настроен его разыскать. Хоть на Земле и живут пятьсот миллионов человек, он вряд ли сумеет затеряться бесследно. Прошу держать меня в курсе. До свидания, мистер Фаррел.

Два холостых выстрела. Что ж, остается еще один патрон. Снова к Айвору Мандельштаму, который сам взвалил на себя незавидную роль частного детектива.

Он набрал номер Айвора, но экран не зажегся. Из динамиков раздался голос автоинформатора: «Абонент просил не беспокоить. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение».

Дункан раздраженно поморщился. Ему не терпелось сообщить ювелиру последние новости. Но не доверять же их автоответчику! Пришлось ограничиться просьбой перезвонить как можно раньше.

Ожидание растянулось на два часа. Дункан пробовал заняться другой работой, но ни на чем не мог сосредоточиться. Когда же Мандельштам наконец перезвонил, то несколько минут рассыпался в извинениях.

— Я пытался стрелять по удаленным целям, — объяснил ювелир. — Решил проверить, не покупал ли он в Нью-Йорке что-нибудь по кредитной карточке. Центральный счетный компьютер битый час ворошил данные… Увы! Должно быть, этот ваш Карл расплачивался наличными. Не преступление федерального масштаба, но лишняя головная боль нам, честным ищейкам.

Дункан рассмеялся.

— Хорошая мысль. Мне повезло немногим больше. По крайней мере, отсек ему некоторые пути.

Дункан вкратце пересказал Мандельштаму содержание своих разговоров с Калинди и Фаррелом, затем спросил:

— Ну и куда теперь мы направим острие наших поисков?

— Пока не знаю. Но не волнуйтесь. Я что-нибудь придумаю.

Дункан принял его слова всерьез. Сейчас он почти беспрекословно верил в гениальные способности Мандельштама находить нужные тропки и открывать нужные двери. Если кто и способен найти Карла, исключая полицию и объявление в «Уорлд тайме», так это Мандельштам.

И Мандельштам нашел Карла. Правда, не сразу, а через полтора дня.

Глава 31. «ОКО АЛЛАХА».

— Я нашел его, — сообщил Мандельштам.

Вид у ювелира был усталый, но торжествующий.

— Я знал, что вам это удастся, — с искренним восхищением ответил Дункан, — Где он сейчас?

— Не торопитесь, мистер Макензи. Не отбирайте у меня невинное развлечение. Как-никак я это заработал.

— И какого консьержа вам пришлось обводить вокруг пальца на этот раз?

Мандельштам слегка поморщился.

— Представьте себе, никакого. Вначале я решил поискать вашего приятеля Хелмера в таком замечательном издании, как «Межпланетный Кто-есть-Кто». Решил, что он обязательно должен там значиться, и не ошибся. Отыскал мистера Хелмера в первой сотне. Кстати, заодно посмотрел и вас. Может, вам будет приятно узнать, что вы там входите в первую полусотню.

— Я это знаю, мистер Мандельштам, — ответил Дункан с максимальной выдержкой, на какую сейчас был способен. — Пожалуйста, продолжайте.

— А дальше я решил посмотреть, не указаны ли там какие-нибудь терранские контакты мистера Хелмера или сфера его интересов. И снова удача мне улыбнулась. У него есть почетное членство в Институте электронной инженерии, Королевском астрономическом обществе, Институте физики, Институте астронавтики, а также в ряде научных учреждений Титана. Я узнал, что им написано несколько самостоятельных научных работ и еще несколько — в соавторстве. На всякий случай я даже выписал их названия. Вот: «Ионосфера Сатурна», «Источники электромагнитного излучения в ультрадлинноволновом диапазоне»… ну и прочие, не менее захватывающие названия, от которых нам с вами нет никакого толку.

Дункан стиснул подлокотники кресла, напоминая себе, что пять лишних минут роли не играют.

— Астрономы гнездятся в Лондоне. Традиция такая. А вот все физики, инженеры и астронавты имеют свою Мекку — Нью-Йорк. Вот я и подумал: не общался ли мистер Хелмер с кем-нибудь из них? У меня есть еще один полезный друг. Ученый, притом весьма известный. Он может открыть любые двери, не вызвав при этом ни малейших подозрений. Согласитесь: коллега, прилетевший с далекого Титана, — явление редкое и привлекающее внимание… Я не ошибся.

Мандельштам позволил себе очередную паузу, явно сознавая, чего это стоит Дункану.

— И тут я натолкнулся на очередную загадку. У вашего друга какая-то… выборочная скрытность. Кроме того, что он не сообщил о себе посольству и велел мисс Эллерман держать рот на замке, — никаких иных мер предосторожности. Когда человеку есть что скрывать, он не станет так себя вести.

Дункан искренне надеялся: эта пауза наверняка будет последней.

— А дальше, мистер Макензи, все было до скучного просто. Электронщики охотно вызвались помочь. Ваш друг покинул североамериканский континент, и теперь связь с ним идет через главного инженера отдела «Ц» в штаб-квартире «Уорлд комьюникейшенс». Далековато отсюда: Тегеран. Весьма неподходящий адрес для нелегального сбыта драгоценных камней и межпланетных афер.

— Но мы не знаем, сколько времени он там пробудет, — возразил Дункан.

— Пару дней — это наверняка. Согласитесь, теперь у нас есть хоть какая-то зацепка. Учитывая круг его интересов…

— Даже в детстве, когда мы дружили, я до конца не знал круг его интересов. А потом мы виделись от силы раз в год.

— В отделе «Ц» работают ребята, связанные с проектом «Циклопы». Неужели вы никогда не слышали об этом проекте? С трудом верю. Даже я слышал о нем.

Проект этот возник на заре космической эры. Именно тогда появились первые расчеты и чертежи самого крупного, необычайно дорогостоящего, но весьма многообещающего инструмента науки. С его помощью предполагалось решать разнообразные задачи, но самой грандиозной среди них был поиск разумной жизни во Вселенной.

О «братьях по разуму» человечество мечтало давно, но только во второй половине двадцатого века, когда появилась радиоастрономия, мечты получили шанс стать реальностью. Не прошло и двух десятилетий, как объединенные усилия ученых и инженеров позволили начать прощупывание межзвездных пространств.

Первые маломощные радиотелескопы имели диаметр зеркала всего в несколько метров. Вопреки броским заголовкам газет и надеждам людей, далеких от науки, ученые не особо верили в успех этих поисков — и оказались правы. Гипотезы о распределении разума во Вселенной приводили к очевидным выводам: чтобы поймать радиосигналы высокоразвитой цивилизации, нужны телескопы с диаметром зеркала не в десятки метров, а в километры.

О строительстве крупных радиотелескопов в космосе тогда и не мечтали. А на поверхности Земли эта задача решалась единственным способом. Но не строительством сверхгигантских зеркал. Аналогичного результата можно было добиться, создав сеть из нескольких сотен сравнительно небольших радиотелескопов. «Циклопы» представляли собой антенную «ферму» из телескопов со стометровыми зеркалами, расставленными по кругу диаметром свыше пяти километров. Слабые сигналы, улавливаемые каждым телескопом, сливались воедино и обрабатывались специальной компьютерной программой, способной распознавать среди потоков космического шума проблески инопланетного разума.

Стоимость проекта «Циклопы» была примерно такой же, как первоначальная стоимость программы «Аполлон», но в отличие от нее сеть радиотелескопов могла годами и десятками лет разрастаться. Достаточно было поставить несколько антенн, и «Циклопы» смогли бы начать работать, сделавшись необычайно ценным инструментом для радиоастрономов. Постепенно диаметр круга охвата расширялся бы, пока не были бы достигнуты запланированные размеры. Вместе с этим возрастала бы и мощность «Циклопов», позволяя все глубже проникать во Вселенную.

Так вкратце формулировалась эта возвышенная идея. Кто-то боялся, что она потерпит неудачу; кто-то, наоборот, боялся ее успеха. Однако в конце двадцатого века человечеству стало не до поисков внеземного разума. Планету одолевали земные беды, требовавшие незамедлительного решения. О проекте забыли почти на сто лет, пока не наступило время политической и финансовой стабильности и человечество снова не вспомнило о «братьях по разуму».

Дитя короткого, но яркого «мусульманского ренессанса», проект вобрал в себя значительные богатства, накопленные арабскими странами в «нефтяную эпоху». Миллионы тонн металла, необходимого для осуществления проекта, были добыты из недр Восточно-Африканской рифтовой долины. Там, где земная кора в буквальном смысле слова расходилась по швам вместе с медленно разделявшимися континентами, были обнаружены такие залежи минералов и металлической руды, что страхи о нехватке сырья отодвинулись на многие века.

Идеальным местом для постройки «Циклопов» был бы экватор. Тогда радиозеркала смогли бы охватить небеса от полюса до полюса. Среди других требований значились: благоприятный климат, отсутствие землетрясений и прочих природных катаклизмов. Весьма желательно, чтобы вокруг избранного места располагалась горная цепь для защиты от эфирных помех. Но идеального места не существовало, и потому пришлось пойти на компромиссы политического, географического и инженерного характера. После нескольких десятилетий дебатов (зачастую весьма ожесточенных) была выбрана саудоаравийская часть пустыни Руб-эль-Хали[24]. Впервые этим бесплодным пескам нашлось применение.

Все необходимые конструкции было решено изготавливать на заводах, специально построенных вдоль побережья Красного моря. Для доставки пришлось срочно прокладывать дороги из грубых бетонных блоков, способных выдержать большегрузные автомобили. В дальнейшем, посчитав такой вид доставки экономически невыгодным, решили перевозить грузы специальными транспортными самолетами.

На первой стадии было установлено шестьдесят параболических антенн. Их поставили в виде креста, сориентировав пятикилометровые «перекладины» с севера на юг и с востока на запад. Кое-кто из правоверных мусульман стал возражать против символа чужой религии, но им терпеливо объяснили, что это временно. Когда строительство «Ока Аллаха» завершится, оскорбительный символ полностью растворится среди семисот зеркальных тарелок радиотелескопов. Общая площадь покрытия должна была составить восемьдесят квадратных километров.

Однако к концу двадцать первого века сумели установить лишь половину радиотелескопов. Двести штук образовали нечто вроде центрального ядра, а остальные расположились по окружности. Такое уменьшение первоначальных размеров позволило сэкономить миллиарды соларов; при этом мощность системы лишь немногим уступала первоначально задуманной. Благодаря развитию техники «Циклопы» воплотили в себе практически все замыслы конструкторов. Система произвела такой же переворот в астрономии двадцать второго века, какой в двадцатом произвели телескопы-рефлекторы обсерваторий Маунт-Вильсон и Паломарской. Однако к концу века «Циклопы» столкнулись с проблемой, в которой не были повинны ни строители системы, ни обслуживающие ее инженеры, ни работающие на ней ученые.

«Циклопы» не могли соперничать с более современными системами, построенными на невидимой стороне Луны и защищенными от земных помех километрами твердых скальных пород. Десятки лет земная и лунная системы работали как единое целое. На базовой линии Земля — Луна действовал интерферометр, способный детально исследовать планетные системы, находящиеся за сотни световых лет. Но затем радиотелескопы появились и на Марсе. Сотрудничество лунной и марсианской обсерваторий в научном плане было гораздо выгоднее. Их базовая линия простиралась на двести миллионов километров и могла исследовать окрестные звезды с точностью, какая прежде и не снилась астрономам.

О «Циклопах» все чаще говорили со снисходительной улыбкой. Система более не считалась перспективной, и научно-технические новшества обходили ее стороной. Вдобавок к середине двадцать третьего века она столкнулась с еще одной проблемой, угрожающей самому существованию системы. «Пустое место» перестало быть пустыней.

Когда «Циклопы» только строились, в тех краях дождь выпада! не чаще одного раза в пять лет. В песках лежали метеориты, упавшие с небес еще во времена Пророка, и на них до сих пор не было ни малейших следов ржавчины. Но искусственный климат и лесопосадки неузнаваемо изменили облик пустыни. Пески начали отступать. Сейчас в районе «Пустого места» за несколько дней выпадало больше осадков, чем прежде за несколько лет.

Такого создатели «Циклопов» не предполагали. Их проект был рассчитан на жаркий, сухой климат. Теперь обслуживающий персонал вел постоянную войну с коррозией. Влажность разъедала коаксиальные кабели, плесень вызывала короткие замыкания в сетях высокого напряжения. Природа вела неустанное наступление на электронное оборудование системы и наносила удары везде, где только возможно. Некоторые из стометровых антенн насквозь проржавели. Их поворотные механизмы не действовали, и потому антенны пришлось просто отключить от общей сети. Вот уже двадцать лет эффективность «Циклопов» неуклонно снижалась. В трехстороннем споре администраторы, инженеры и ученые стояли на своих точках зрения, и каждая из сторон была не в состоянии убедить две другие. А вопрос был один: стоит ли вкладывать миллиарды соларов в реконструкцию системы? Или целесообразнее потратить эти деньги на развитие лунной радиоастрономической обсерватории? Принять какое-то однозначное решение было весьма трудно; ценность научных исследований далеко не всегда выражалась в соларах.

Но даже сейчас «Циклопы» представляли собой впечатляющее зрелище. Система этих антенн помогла человечеству кардинально изменить представления о Вселенной, и случилось это не один раз. Она неизмеримо раздвинула границы познания — вплоть до микросекунды после Большого взрыва. Улавливаемые ею волны путешествовали по Вселенной с начала творения. «Циклопы» исследовали поверхность далеких звезд, находили возле них планеты, открывали столь странные явления, как нейтринные солнца, антитахионы[25], гравитационные линзы[26], космотрясения, и такие умопомрачительные явления, которые иначе как призраками назвать было невозможно. Наконец, «Циклопы» обнаружили многочисленные «пятна» антиматерии.

Но главного, ради чего строились «Циклопы», достигнуто так и не было. Невзирая на десятки случаев «ложной тревоги», ученые не зарегистрировали ни единого сигнала, происхождение которого указывало бы на «братьев по разуму». Либо человек был один во Вселенной, либо высокоразвитые цивилизации уже не пользовались радиоволнами. Однако и то и другое представлялось неправдоподобным.

Глава 32. ВСТРЕЧА У «ЦИКЛОПОВ».

Дункан знал, что он здесь увидит (или так ему казалось), однако реальность резко отличалась от его ожиданий. Он почувствовал себя мальчишкой, попавшим в гигантский металлический лес. Лес был густым и тянулся во все стороны. Он состоял из совершенно одинаковых деревьев. Пятидесятиметровый ствол каждого из них был слегка наклонен. Стволы опоясывали винтовые лестницы, каждая вела к платформе поворотного механизма. Кроной каждого дерева служила массивная, но удивительно изящная стометровая чаша антенны, устремленная к небу. Казалось, она вслушивается в сигналы из космических глубин.

Антенна 005 находилась почти в самом центре системы, но внешне это было незаметно. Куда ни глянь — ряды таких же антенн, уходящие вдаль до тех пор, пока они не сливались в одну сплошную металлическую стену.

«Циклопы» были шедевром инженерной точности. Ничего похожего на Земле попросту не существовало. Особо важные компоненты изготавливались в космосе: например, металлическая пена и кристаллические волокна, придающие параболическим рефлекторам силу и легкость. Этого можно было добиться лишь на орбитальных заводах, работающих в условиях невесомости. «Циклопы» в равной степени принадлежали Земле и космосу.

В отличие от настоящего леса здесь повсюду были проложены дорожки. По одной из них сопровождающий вез сейчас Дункана на небольшом скутере с водородным мотором (электрические двигатели создавали бы помехи).

— Я никого не вижу, — посетовал Дункан. — Вы уверены, что он здесь?

— Час назад я привез его сюда. Он должен находиться в секции предварительного усиления. Это там, на платформе. Вам придется кричать. Сами понимаете, никакими передатчиками пользоваться здесь нельзя.

Дункан улыбнулся очередному примеру фанатичных мер предосторожности, которые предпринимались здесь в борьбе с эфирными помехами. Его даже попросили снять часы, чтобы их слабые электронные импульсы не приняли по ошибке за сигналы иной цивилизации, находящейся за сотни световых лет от Земли. Часы на руке сопровождающего были механическими и действовали от пружины.

Дункан сложил ладони чашей, поднес ко рту, задрал голову и громко крикнул:

— Карл!

Почти сразу же часть звука отразилась от соседней антенны и слабеющим эхом вернулась от тех, что подальше. После этого крика тишина показалась Дункану еще более глубокой, и он не посмел потревожить ее вторично.

Но этого и не понадобилось. Наверху, в пятидесяти метрах от земли, к перилам площадки подошел человек. Мелькнула знакомая золотистая копна волос.

— Кто здесь?

«А как ты думаешь, кто?» — мысленно спросил его Дункан. Сам он стоял так, что Карлу было не разглядеть его с высоты, а металлические конструкции искажали голос до нечеловеческого тембра.

— Это Дункан.

Пауза, показавшаяся ему минутной, на самом деле длилась всего несколько секунд. Должно быть, Карл уже догадался, что Дункан знает о его прилете на Землю.

— У меня тут полно работы. Если хочешь, поднимайся сам.

Сказанное не было похоже на любезное приглашение, но в словах Карла не чувствовалось и враждебности. В них звучала усталость и… покорность судьбе. Впрочем, последнее Дункан отнес на счет своего воображения.

Карл снова исчез из виду, вернувшись к прерванной работе. Дункан задумчиво глядел на винтовую лестницу, обвивающую круглый ствол антенной опоры. Подняться на пятьдесят метров в условиях земной гравитации? Это было равносильно двумстам пятидесяти метрам на Титане. Там он еще ни разу не взбирался на такую высоту пешком.

Карлу, естественно, было проще — ведь он до пяти лет жил на Земле. Его мышцы смогли восстановить значительную часть своей прежней силы. Карлу действительно не оторваться от работы или он намеренно бросает Дункану вызов? Что ж, такое вполне в его характере. Но сейчас у Дункана не было выбора.

Дункан поставил ногу на первую из бесчисленных дырчатых ступенек, уходящих вверх.

— На платформе довольно тесно, — убедительным тоном произнес сопровождающий, — Если моя помощь не требуется, я лучше подожду вас здесь.

Дункан умел распознавать лентяев, но сейчас он даже обрадовался такому предлогу. Лучше, если при их разговоре с Карлом посторонних не будет. Дункан дорого бы дал, чтобы вовсе не встречаться с Карлом Хелмером, однако он был не вправе перепоручить это дело кому-то другому, даже если бы указания от Колина и Малькольма разрешали такой вариант.

Подъем оказался легче, чем он думал, зато состояние лестницы его насторожило. Во многих местах ограждающие перила держались на честном слове. Кое-где они настолько проржавели, что к ним было опасно прикасаться. Да и ступеньки не внушали доверия. Основание этой антенны, как, наверное, и всех остальных, находилось в угрожающем состоянии.

Без серьезного ремонта, который нужно начинать немедленно, «Циклопы» вряд ли встретят двадцать четвертый век.

Дункан одолел первый круг, когда снизу его окликнул сопровождающий:

— Забыл вас предупредить. Минут через пять начнется поворот зеркал на новый участок неба. Не пугайтесь!

Дункан задрал голову. Громада параболической антенны заслоняла собой небо. Видеть, как многотонная махина поворачивается над твоей головой, было бы не слишком приятно. Хорошо, что этот ленивец удосужился его предупредить.

Вероятно, сопровождающий догадался об опасениях Дункана.

— Вы не бойтесь, эта антенна не повернется. Она уже лет десять как выключена из цепи. Поворотный механизм напрочь проржавел, да и остальные части не в лучшем состоянии. Чинить бесполезно.

Эго лишь подтвердило опасения Дункана, которые прежде он отнес на счет оптической иллюзии. Парабола над его головой имела несколько иной угол наклона, чем соседние. Она перестала быть активным звеном системы «Циклопов» и теперь невидящим глазом по привычке глядела в небо. Потеря одной или даже десятка таких точек почти не отражалась на работе системы, и все-таки… Значит, правы были те, кто говорил ему, что звездный час «Циклопов» миновал.

Еще один круг, и он достигнет платформы. Дункан сделал очередную краткую остановку, успокаивая дыхание. Он поднимался очень медленно, и все же его ноги противились непривычному упражнению. Карл совсем затих. Интересно, что он делает здесь, в этом месте былых триумфов и неосуществившихся надежд?

Но Дункана сейчас волновали не столько научные изыскания Карла, сколько предстоящий разговор с бывшим закадычным другом и возможное столкновение. Раньше он как-то не подумал: узкая платформа в полусотне метров над землей — не лучшее место для подобных споров. Дункан встряхнул головой, прогоняя угрожающее видение. Нет, каким бы острым ни был их разговор, он не допускал, что Карл решится на насилие. Такое просто немыслимо.

А впрочем, немыслимо ли? Если эта мысль забрела в его голову, где гарантия, что она не посетила голову Карла?

Он почти добрался до платформы. Как и ступеньки, она не была монолитной (вероятно, для уменьшения веса). Узкой площадки едва хватало для квадратного отверстия люка, которым оканчивалась лестница. Дункан облегченно вздохнул. Руками, запачканными в ржавчине, он взялся за поручни и одолел последние несколько ступенек, выбравшись на платформу. Он стоял среди громадных шестеренок, давно молчащих гидравлических движителей, сплетения кабелей, развороченных трубопроводов и тонких, почти невесомых металлических ребер каркаса, который поддерживал ослепшее стометровое параболическое зеркало.

Карл по-прежнему не издавал никаких звуков. Опасливо ступая, Дункан двинулся по платформе. Проход был почти двухметровой ширины, перила оканчивались на высоте пояса. Казалось бы, никакой реальной опасности. И все же Дункан старался держаться подальше от края и не смотреть вниз.

Он прошел менее половины круга, когда ожили и басовито заурчали двигатели соседних антенн. Им ответили высокие недовольные голоса шестеренок и скрежет подшипников, которым вовсе не хотелось нарушать свой покой.

Чаши соседних антенн начали поворачиваться к югу. Только эта оставалась неподвижной, будто слепой глаз, не реагирующий на свет. Вся эта «симфония металла» была отнюдь не благозвучной и длилась несколько минут. Затем все столь же внезапно стихло. «Циклопы» нацелились на новый участок космического пространства.

— Привет, Дункан! — вдруг послышалось сверху. — Добро пожаловать на Землю.

Дункан не сразу понял, откуда раздается голос. Карл вылез из кабинки под параболой и стал спускаться по довольно шаткой лесенке. Дункан невольно поежился, видя, что его бывший друг держится за перила только одной рукой, а в другой сжимает толстый альбом для зарисовок. Карл спрыгнул в нескольких метрах от него, и только теперь Дункан облеченно глотнул воздуха. Карл не делал попыток подойти ближе. Как всегда, его лицо оставалось бесстрастным. Ни дружеской улыбки, ни сердитой гримасы.

Потянулись тягостные секунды. Никто из двоих не хотел начинать разговор первым, каждый ждал, когда заговорит другой. В этой тишине Дункан впервые обратил внимание на слабое гудение, доносящееся со всех сторон. Это синхронно работали двигатели слежения. Движения самих антенн разглядеть было невозможно, но шум свидетельствовал, что они вращаются со скоростью несколько миллиметров в секунду. Этим вращением глаза «Циклопов» уравновешивали вращение самой Земли.

До чего же глупо двоим взрослым людям, находясь в этом «храме космоса», вести себя, точно они мальчишки, играющие в гляделки. Дункан понимал: он ничего не потеряет, если заговорит первым. Но сразу начинать с главного не стоит, так он лишь рассердит Карла. Лучше всего начать с какой-нибудь невинной банальной темы. Только не с погоды! Дункан удивлялся, сколько времени терранцы тратят на разговоры о погоде. Нет, лучше выбрать иную тему.

— Пожалуй, я еще ни разу не задавал своим ногам такую работенку, — сказал он. — А это всего пятьдесят метров. Трудно поверить, что терранцы взбираются на свои горы.

Карл мгновенно проанализировал этот гамбит — нет ли скрытых ловушек. Вроде нет.

— Самая высокая гора Земли почти в двести раз выше этой опоры. Тем не менее каждый год кто-то туда обязательно забирается.

Итак, лед был сломан. Дункан позволил себе вздох облегчения, который едва не сменился возгласом удивления.

Внешне Карл сильно изменился. Его золотистые волосы поредели и местами превратились в серебристые. Дункану показалось, что Карл постарел лет на десять. И это всего за какой-то год, что они не виделись. Глаза окружали беспокойные морщинки; вдобавок у него появилась привычка постоянно морщить лоб. Дункану также показалось, что его бывший друг стал ниже ростом. Последствия земного тяготения? Вряд ли только они. На Титане, разговаривая с Карлом, Дункан был вынужден задирать голову. Сейчас, когда они стояли лицом к лицу, их глаза были на одном уровне.

Карл старался не смотреть ему в глаза. Сжимая в руке альбом, он расхаживал взад-вперед, а затем подошел к самому краю платформы и наклонился вниз, беспечно привалившись к перилам.

— Карл, перестань! — крикнул Дункан, — Ты же знаешь, что здесь все ржавое. Мне даже страшно смотреть.

Возможно, Карл на это и рассчитывал.

— А тебе-то что за забота?

Грубый ответ не рассердил Дункана. Наоборот, ему вдруг стало очень грустно.

— Если ты действительно не знаешь, слишком поздно что-то объяснять, — только и ответил он.

— Понимаю, ты сюда явился не с визитом вежливости. Наверное, уже успел встретиться с Калинди.

— Да, я виделся с нею.

— И что вам всем от меня надо?

— Что надо Калинди — это ты спросишь у нее. Кстати, она даже не знает, что я здесь.

— А что клану Макензи понадобилось от меня? Очередная ваша авантюра для блага Титана?

Дункан решил не ввязываться в спор. Он даже не рассердился на эту спланированную провокацию.

— Я всего-навсего пытаюсь избежать скандала… если его еще можно избежать.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь. Кто санкционировал тебе этот полет на Землю? Кто оплатил расходы?

Дункан думал, что Карл хотя бы смутится, но ошибся.

— У меня здесь друзья. И вообще, я не припомню, чтобы Макензи были столь щепетильными по поводу соблюдения законов. Тебе напомнить, как Малькольм получил свой контракт на первую заправочную станцию на орбите Луны?

— Это было сто лет назад. Экономика Титана только-только начинала складываться. Но сейчас другие времена, и былые нарушения финансового законодательства уже не считаются оправданием. Особенно когда закон нарушается в сугубо личных целях.

Разумеется, это был выстрел наугад, но Дункан не промахнулся. Впервые за все время их разговора Карл рассердился.

— Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! — резко бросил он Дункану. — Когда-нибудь Титан…

Он осекся. За разговором они оба забыли о постоянном движении других антенн. Вплоть до последнего мгновения платформа антенны 005 находилась в тени перевернутого зонтика соседней антенны. Но теперь парабола сдвинулась. Искусственное затмение окончилось, и на них хлынули лучи яркого тропического солнца.

Дункан закрыл глаза, выжидая, пока пластик его темных очков приспособится к этому ослепительному сиянию. Когда же он снова открыл глаза, то оказался в мире, четко разделенном на день и ночь. На одной стороне он ясно видел каждую мелочь, а на другой граница зрения составляла лишь несколько сантиметров. Очки усиливали контраст между светом и тьмой, и Дункану даже почудилось, что он находится в безвоздушном пространстве Луны.

Вдобавок лучи Солнца немилосердно жгли. Для титанцев здешняя жара была особенно тяжелой.

— Если не возражаешь, давай перейдем на затененную сторону, — сказал Дункан, стараясь держаться предельно вежливо.

Он почти не сомневался, что Карл откажется: либо просто из упрямства, либо из желания и здесь продемонстрировать свое превосходство. У него даже не было темных очков; глаза он прикрывал своим альбомом.

К немалому удивлению Дункана, Карл послушно двинулся за ним в желанную тень северного края башни. Заурядная перемена освещенности почему-то выбила его из колеи.

— Я пытался объяснить тебе, что хочу всеми силами избежать лишней шумихи и на Земле, и на Титане, — продолжал Дункан, когда они выбрали место и остановились. — Поверь мне: у меня нет никаких личных интересов. Если бы я мог, то с радостью поручил бы эту миссию кому-нибудь другому.

Карл ответил не сразу. Выбрав наименее заржавленный участок прохода, он осторожно положил туда альбом. Это простое действие очень живо напомнило Дункану давние времена их дружбы. Вещи в руках Карла всегда сковывали его, мешая свободно выражать эмоции. Привычка сохранялась до сих пор. Чувствовалось, альбом был ему помехой.

— Слушай внимательно, Дункан, — начал Карл. — Что бы Калинди тебе ни наговорила…

— Она вообще мне ничего не сказала.

— Не верю. Это она помогла тебе меня найти. Больше некому.

— Говорю тебе, Карл, ты ошибаешься. Калинди даже не знает, что я здесь.

— Я тебе не верю, — повторил Карл.

Дункан молча пожал плечами. Кажется, его стратегия работала. Намекая, что ему известно гораздо больше (хотя в действительности он почти ничего не знал), он рассчитывал смутить Карла, сбить с него самоуверенность и услышать более или менее подробный рассказ о случившемся. Но как заставить Карла это сделать? Оставалось лишь полагаться на любимый принцип Колина — успешное управление непредвиденными обстоятельствами.

Карл вдруг начал возбужденно расхаживать взад-вперед. Это насторожило и даже испугало Дункана. Ему сразу вспомнилось предостережение Калинди. Да, здесь крайне неподходящее место для выяснения отношений. Особенно если у твоего противника поколеблено душевное равновесие.

Похоже, Карл принял решение. Он остановился и круто обернулся к Дункану, заставив того невольно отпрянуть. Руки Карла были протянуты к нему, но жест скорее выражал мольбу, чем угрозу. Это успокоило и в то же время удивило Дункана.

— Дункан, — совсем чужим, незнакомым голосом произнес Карл. — Ты можешь мне помочь. Я расскажу тебе, зачем все это…

И вдруг… Дункану показалось, что где-то рядом взорвалось маленькое солнце. Он зажал руками глаза, стремясь защититься от нестерпимого сияния. Рядом послышался крик Карла. Через секунду Карл налетел на него. Ржавый металл отозвался глухим эхом.

Вспышка длилась всего мгновение. Что это было? Молния? Тогда где же гром? При разрядах такой силы раскаты приходят почти сразу.

Дункан открыл глаза. Окружающий мир был подернут красноватой дымкой. Но Карл вообще ничего не видел! Он слепо кружил на одном месте, плотно зажав глаза руками. А гром все запаздывал…

Шок наполовину парализовал Дункана. Он не сразу обрел способность действовать и только наблюдал за происходящим. Время странным образом замедлилось. Все события последующих секунд напоминали кадры старинного фильма или сон наяву.

Носком ботинка Карл поддел свой драгоценный альбом, и тот белой птицей взмыл в воздух. Карл не видел этого, но почувствовал. Он протянул руки, хватая воздух, и сделал шаг в сторону, ударившись о перила. Когда Дункан бросился к нему, было слишком поздно.

Где-нибудь в другом месте все бы обошлось. Но на этом участке годы и ржавчина сделали свое коварное дело. Перила треснули, и Карл вылетел в пролом.

Дункану показалось, что в последние секунды жизни Карл окликнул его по имени. Возможно, только показалось.

Глава 33. СЛУШАТЕЛИ.

— Это беседа, а не допрос, на который вас вызывают официально, — пояснил ему посол Фаррел. — Если хотите, я могу потребовать для вас дипломатической неприкосновенности. Но это было бы опрометчивым шагом и привело бы к различным… осложнениям. В любом случае, беседа, на которую вас пригласили, проводится в интересах всех сторон. Мы ничуть не меньше, чем они, хотим разобраться в случившемся.

— А кого вы называете «они»?

— Даже если бы я знал имена этих людей, я был бы не вправе их назвать. В общем, это терранская служба безопасности.

— Неужели у вас еще сохраняется этот реликт? Я думал, шпионы и тайные агенты вымерли лет двести назад.

— Бюрократические структуры имеют тенденцию к самосохранению. Уж вам-то это должно быть известно. Где-то я вычитал забавную фразу: «Цивилизация всегда найдет повод чего-то опасаться». Хотя здесь, как и у вас на Титане, большинство дел расследуется полицией, есть случаи, требующие к себе, скажем так, особого внимания. Кстати, меня просили разъяснить вам: ничто из сказанного вами не будет использовано против вас. Без вашего согласия не опубликуют ни одну вашу фразу. Если желаете, я отправлюсь вместе с вами для моральной поддержки и возможных советов.

Даже сейчас Дункан толком не понимал, какую сторону представляет посол. Но предложение Фаррела звучало вполне разумно, и он согласился. Частная встреча не таила угрозы. Так или иначе, гибель Карла требовала официального расследования, и чем меньше огласки, тем лучше.

Он был почти уверен, что его повезут в машине с зашторенными окнами куда-нибудь в Вирджинию или Мэриленд, что путь туда займет много времени и окончится в громадном подземном бункере. Дункан даже испытал нечто вроде разочарования, когда Фаррел привел его к старому зданию Государственного департамента. Там их встретил первый заместитель Государственного секретаря, назвавшийся Джоном Смитом (впоследствии Дункан убедился, что это его настоящие имя и фамилия). Смит провел их в комнатку, где на первый взгляд не было ничего, кроме стола и трех мягких стульев. Вскоре Дункан понял: простота обстановки лишь кажущаяся.

Его подозрения относительно громадного зеркала, занимающего почти всю стену, быстро подтвердились. Смит, выполнявший роль хозяина (или следователя, если придерживаться языка старинных шпионских мелодрам), перехватил его взгляд и искренне улыбнулся.

— С вашего позволения, мистер Макензи, мы хотели бы произвести запись згой беседы. За нею наблюдают и несколько других участников. Время от времени они будут задавать вам вопросы. Думаю, вы не станете возражать, если я воздержусь от оглашения их имен.

Дункан учтиво кивнул в сторону зеркала.

— Против записи я не возражаю, — сказал он, — Могу ли и я воспользоваться своим минисеком?

Воцарилась тягостная пауза, нарушенная лишь негромким смешком Фаррела.

— Этого мы просим вас не делать, — наконец ответил Смит. — Мы обязательно снабдим вас текстом беседы. Обещаю, что он будет достаточно точным.

Дункан не стал настаивать. Возможно, участники опасались, что их голоса могут узнать. Он удовлетворится текстом, который прочтет по горячим следам, чтобы сразу отыскать ошибки и сокращения.

— Рад, что мы смогли так легко договориться об условиях, — удовлетворенно произнес Смит, — Тогда начнем.

В пространстве комнаты что-то резко изменилось. Она вдруг… значительно расширилась. Внешне комната осталась прежней, но Дункан безошибочно ощутил присутствие невидимых слушателей. Невозможно сказать, где они находились — в Вашингтоне или на другом конце Земли. Дункану стало не по себе. У него даже появилось дурацкое ощущение, будто он сидит перед ними совсем голым.

Вскоре из-под потолка раздался негромкий голос:

— Здравствуйте, мистер Макензи. Спасибо, что согласились уделить нам часть своего времени и прийти сюда. Пожалуйста, простите нас за эту скрытность. Если вам это напоминает шпионские мелодрамы двадцатого века, опять-таки, приносим наши извинения. В девяносто девяти случаях из ста подобные предосторожности совершенно излишни, но никогда не знаешь, какой случай окажется сотым.

Голос был низкий. Он отдавался в углах комнаты. Голос принадлежал волевому человеку, настроенному дружески. И все же в интонациях улавливалась какая-то искусственность. Компьютерный синтезатор речи? Вполне вероятно. Техника синтеза речи достигла такого развития, что электронный голос почти не отличался от человеческого. Специальная программа, добавлявшая в «правильную» машинную речь разговорные слова-паразиты и типичные для людей грамматические погрешности, снижала неловкость, возникающую у человека при общении с «говорящей пустотой». Но сейчас с Дунканом вряд ли говорило электронное устройство. Скорее всего, это был человек, пользующийся компьютерным маскировщиком речи.

Пока Дункан соображал, надо ли отвечать на приветственные слова, в разговор включился еще один собеседник. Его голос Дункан услышал в полуметре от своего левого уха.

— Мистер Макензи, мы считаем необходимым заверить вас в следующем. Наша встреча не нарушает никаких законов Земли. Мы собрались здесь не для расследования преступления. Нами движет желание разгадать загадку, найти причину трагедии. Если случившееся затрагивает какие-либо законы Титана, мы к этому непричастны. Надеюсь, это вам понятно.

— Я вас понимаю, — ответил Дункан, — Таким я и представлял характер нашей беседы, однако я рад услышать от вас подтверждение.

Впрочем, расслабляться было рано. Возможно, говоривший подразумевал именно то, о чем говорил, — дружеское приглашение к сотрудничеству. Но успокаивающие фразы могли оказаться и ловушкой.

Следующей в разговор включилась женщина. Ее голос раздавался сзади, и Дункан поборол инстинктивное желание обернуться и посмотреть. Интересно, они нарочно смещают фокус, чтобы дезориентировать его? Или эти люди принимают Дункана за провинциального простака?

— Чтобы понапрасну не тратить время всех собравшихся, сообщаю вам, мистер Макензи, что нам известны обстоятельства жизни мистера Хелмера.

«И моей тоже», — подумал Дункан.

— Ваше правительство снабдило нас всей необходимой информацией, но вы, быть может, знаете что-то еще, чего не знаем мы. Ведь вы были одним из ближайших друзей погибшего.

Дункан ограничился кивком. К чему тратить слова? Эти люди наверняка знают почти все об их с Карлом дружбе и о ее конце.

Словно повинуясь тайному сигналу, мистер Смит раскрыл свой портфель и выложил на стол небольшой предмет.

— Думаем, вам наверняка знаком этот предмет, — продолжала невидимая женщина, — Семья Хелмера просила передать вам его на хранение вместе с другими личными вещами погибшего.

Минисек Карла! Такой же, как его собственный! Почему-то эта схожесть настолько шокировала Дункана, что последние слова он пропустил мимо ушей.

— Пожалуйста, повторите то, что вы сказали, — попросил он.

Пауза была на удивление долгой. Уж не на Луне ли находится эта женщина? К концу беседы Дункан был в этом почти уверен. Если диалог между ним и остальными участниками происходил без задержек, слова женщины всегда запаздывали.

— Семья Хелмеров просила вас взять на хранение личные вещи их сына, пока родные не решат, что с ними делать дальше.

Это был жест примирения, рука протянутая над могилой всех надежд семьи Хелмеров. У Дункана защипало глаза (интересно, видят ли они сейчас его слезы?). Он посмотрел на минисек, ощущая стойкое нежелание даже прикасаться к собственности Карла. Там хранились все секреты его бывшего друга. Если бы Хелмерам было что скрывать, разве они бы попросили Дункана взять микрокомпьютер? Впрочем, здесь не все так просто. Он не сомневался: у Карла наверняка были свои секреты, неизвестные близким. Возможно, в минисеке хранилось много такого, что не предназначалось для чужих глаз и ушей. Каждый файл наверняка был защищен хитроумным паролем, а некоторые и вовсе уничтожались при малейшей попытке несанкционированного доступа.

— Нас, естественно, очень интересует информация, хранящаяся в этом минисеке, — продолжала «женщина с Луны», — Особенно списки земных контактов мистера Хелмера: адреса или персональные номера.

«Понимаю, — подумал Дункан, — Сумей вы это узнать — сейчас допрашивали бы не меня, а своих сограждан. Но вы боитесь, как бы сведения бесследно не погибли, и хотите испробовать другие возможности».

Минисек мирно лежал на столе. Дисплей и многофункциональные клавиши оставались темными. Пятьсот лет назад эту коробочку посчитали бы орудием Сатаны (никак не иначе, ведь Бог таких подарков не преподносит!). На самом деле минисек был всего лишь подобием человеческого мозга. Его атомные цепи хранили миллиарды бит информации. Правильный пароль открывал к ней доступ, а неправильный угрожал навсегда стереть бесценные сведения. Сейчас минисек напоминал крепко спящего человека. Просто инертный кусок пластмассы с микроэлектронной начинкой. Нет, не совсем инертный. Календарь и часы продолжали действовать, отсчитывая секунды и минуты. Время без Карла.

— Мы запросили мистера Арманда Хелмера, не оставил ли ему сын паролей к своему минисеку, — заговорил мужской голос справа, — Эго общепринятая практика. Возможно, вскоре мы сумеем сообщить вам пароли. Пока что мы воздержимся от попыток извлечь из минисека какие-либо сведения. С вашего разрешения мы на время оставим микрокомпьютер у себя.

Дункана уже начинали утомлять решения, принимаемые за него. Кажется, Хелмеры недвусмысленно заявили, что все личные вещи Карла переходят к нему. Спорить с невидимыми собеседниками было бессмысленно. Если он скажет хоть слово, они тут же назовут ему какие-нибудь законы, позволявшие им оставить минисек у себя.

Мистер Смит снова полез в портфель.

— Надеюсь, этот предмет вам тоже знаком.

— Да. Сколько помню, Карл всегда носил с собой альбом для зарисовок. И этот был с ним тогда, когда он…

— Вы правы. А сейчас мы просим вас пролистать этот альбом. Вдруг вы заметите что-то необычное, что имеет отношение к предмету нашего разговора. Любой пустяк, любая банальность… Если что-то привлечет ваше внимание, обязательно скажите нам.

Два предмета, принадлежавшие Карлу Хелмеру. Между ними — пропасть во времени. Минисек был гордостью «эпохи неоэлекгроники». А альбом для зарисовок вряд ли сильно изменился с того времени, когда люди научились делать бумагу. Да и карандаш, воткнутый во внутренний кармашек, претерпел не так уж много изменений. Правильно сказал кто-то из философов: человечество никогда полностью не отказывается от своих древних орудий. На Титане многие считали, что Карл просто оригинальничает. Зачем ему альбом? Он еще мог умело нарисовать технический эскиз, но талантом художника никогда не блистал.

Дункан медленно переворачивал страницы, болезненно остро ощущая взгляды наблюдающих за ним людей. Прежде чем показать ему альбом Карла, эти люда наверняка тщательно скопировали каждую страницу, применив особую технологию, позволявшую восстанавливать стертые рисунки и записи. Если Карл делал невидимые пометки, она обнаружит и их. Вряд ли, просмотрев альбом, Дункан сможет что-то прибавить к уже известному.

Альбом служил Карлу для всего. Он заносил туда все, что его интересовало. Альбом был местом диалога с собой, местом выражения своих чувств. Там встречались слова, написанные мелким четким почерком, колонки цифр, фрагменты расчетов и уравнений, математические чертежи…

Были и космические пейзажи — торопливо и неумело набросанные зарисовки, сделанные на спутниках Сатурна. В небе всегда висел его диск, опоясанный кольцами. От этих рисунков веяло схематичностью…

Принципиальные схемы каких-то устройств, снова уравнения, полные греческих букв и векторных значков. Смысл расчетов был Дункану совершенно непонятен… И вдруг, после холодных цифр и грубых эскизов, — любовно нарисованный портрет Калинди. Рисунок дышал жизнью и был сделан умело, как будто Карл на время превратился в художника.

Дункан сразу узнал Калинди, и все же рисунок его удивил. На портрете была не нынешняя Калинди. Карл нарисовал ее такой, какой она запомнилась ему и Дункану, — девушкой, навечно поселившейся в стереопузыре. Эта Калинди была недосягаема для времени.

Дункан несколько минут смотрел на портрет, не решаясь перевернуть страницу. Откуда такое мастерство? И сколько раз Карл рисовал Калинди в своих ранних альбомах?

Его невидимые собеседники терпеливо ждали, не мешая ему думать. Наконец Дункан перевернул страницу.

…Опять расчеты… узор шестиугольников, уходящий в бесконечность. Где-то уже он это видел!..

— Здесь нарисована кристаллическая решетка титанита. А номер вверху ничего мне не говорит. Похоже на номер терранского видди.

— Вы правы. Мы проверили этот номер. Он принадлежит одному вашингтонскому эксперту по драгоценным камням. Нет, не Айвору Мандельштаму, если вы подумали о нем. Владелец номера утверждает, что мистер Хелмер никогда ему не звонил. Мы склонны верить этому человеку. Скорее всего, ваш друг где-то узнал номер, записал на всякий случай, но так и не позвонил.

…Снова расчеты, теперь с множеством частотных характеристик и углов фазового сдвига. Скорее всего, это относилось к сетям коммуникаций — основной работе Карла…

…Геометрические узоры, в основе которых лежит шестиугольник. Нарисовано машинально, словно Карл находился на каком-то тягучем заседании и пытался скоротать время…

…Снова Калинди… на этот раз беглый набросок, не имеющий ничего общего с детальностью того портрета…

…Рисунок, напоминающий соты. Маленькие кружки, нарисованные прямо и под углом. Только несколько из них Карл нарисовал относительно подробно. Вероятно, общее число таких элементов равнялось нескольким сотням. Хоть здесь ничего загадочного.

— На этой странице Карл нарисовал схему «Циклопов», Видите? Здесь указано число элементов и габаритные размеры.

— Как по-вашему, почему мистера Хелмера так заинтересовали «Циклопы»?

— Это вполне понятно: крупнейший и самый знаменитый радиотелескоп Земли. Он часто говорил со мной о «Циклопах».

— Он выражал намерение посетить радиотелескоп?

— Возможно. Сейчас не помню. Это было много лет назад.

Торопливые наброски на следующих страницах изображали детали облучателя антенн «Циклопов», поворотных механизмов, куски электрических цепей. Все это перемежалось формулами. Один набросок был едва начат. Дункан печально вздохнул и перевернул страницу. Дальше шли чистые листы.

— Мне жаль вас разочаровывать, но я не увидел здесь ничего необычного, — сказал Дункан, кладя альбом на стол. — Сферой работы Карла… мистера Хелмера были коммуникации. Он занимался линиями связи между Титаном и другими планетами Солнечной системы. Его интерес к «Циклопам» тоже вполне понятен: смежная область. Повторяю, ничего необычного.

— Возможно, мистер Макензи. Но вы еще не все видели.

Дункан удивленно поднял глаза к потолку. Джон Смит.

Кивком указал на альбом.

— Посмотрите альбом с другого конца, — мягко, как мудрый учитель торопливому подростку, подсказал он.

Вряд ли это была шутка. Дункан снова взял альбом и послушно открыл с другого конца. Так и есть: Карл использовал альбом с обеих сторон!

Внутренняя сторона обложки оставалось чистой, а на первой странице было крупно выведено: «АРГУС». Дункану это слово ничего не говорило, хотя где-то встречалось. Вроде в учебнике истории. Наверное, какой-нибудь древний ученый или полководец.

На следующей странице его поджидало настоящее потрясение.

Дункан вперился в рисунок, занимающий практически весь лист. Он не верил своим глазам. Рисунок вдруг перенес его на Золотой риф. Но ведь Карл никогда не интересовался земной зоологией, не говоря уже об обитателях морских глубин. Для титанца это немыслимо даже на уровне хобби.

И тем не менее перед Дунканом бьи тщательный, с соблюдением законов перспективы, рисунок длинноигольчатого морского ежа породы Diadema. Легкими штрихами Карл набросал и три координатные оси. Он изобразил лишь десяток игл, хотя из рисунка было ясно, что их у ежа несколько сотен и они торчат с каждого квадратного миллиметра панциря.

Уже сам по себе рисунок вызывал восхищение. Но Дункана больше удивляло другое: на свой шедевр Карл явно потратил несколько часов усердной работы. Час за часом рисовать заурядное беспозвоночное, причем с таким же мастерством и вдохновением, с каким он рисовал портрет Калинди? Ради чего?

Они вышли на залитую солнцем Вирджиния-авеню и направились к остановке общественных шаттлов. Судя по расписанию, ближайший шаттл должен был подойти минут через пять. Дункан огляделся по сторонам. На остановке они были вдвоем.

— Вам что-нибудь говорит это слово — «Аргус»?

Дункан буквально выплеснул на Фаррела свой вопрос,

Не дававший ему покоя.

— В общем-то, да, хотя я и не знаю, в каком контексте его употребил Карл Хелмер. Мое поколение еще застало остатки классического образования. Нам преподавали мифологию. Если не ошибаюсь, Аргусом звали старого сторожевого пса, верно служившего Одиссею. Когда после двадцати лет странствий Одиссей вернулся в Итаку, пес узнал его, после чего испустил дух.

Дункан выслушал ответ и удивленно пожал плечами.

— Вы правы. Древний миф ничего не объясняет. Мне хочется знать другое: почему тех, кто незримо беседовал со мной, так заинтересовал Карл? Они же с самого начала заявили, что он не нарушил никаких ваших законов. Что касается титанских законов — возможно нарушение отдельных норм, но не более того.

— Постойте! — воскликнул посол, — Ваши слова мне кое-что напомнили.

Его лицо исказила мелодраматическая гримаса (Дункан едва удержался, чтобы не засмеяться), потом оно снова разгладилось. Фаррел тоже огляделся по сторонам, затем бросил взгляд на указатель времени. До шаттла оставалось еще три минуты.

— Пожалуй, я кое-что могу вам объяснить. Только, пожалуйста, нигде не говорите, что слышали это от меня. Возможно, это просто моя разыгравшаяся фантазия… Каждый организм обладает защитными механизмами. С одним вы только что познакомились: это часть системы безопасности Земли. Не берусь гадать, каков круг обязанностей тех, кто с вами беседовал, но эта группа весьма малочисленна и состоит из весьма влиятельных людей. Возможно, кое-кого из них я даже знаю. Например, один голос… впрочем, это к делу не относится. Можете считать, что этот комитет выполняет функции сторожевого пса. Естественно, он как-то должен называться. И естественно, имя держится в строжайшей тайне. По роду своей деятельности я иногда слышу о подобных вещах, но тут же стараюсь поскорее о них забыть…

— Так вы… — начал догадываться Дункан.

— Я всего лишь выдвигаю сумасшедшую гипотезу. Итак, мифического сторожевого пса звали Аргусом. Чем не имя для такого комитета? Мистер Макензи, я еще раз говорю: я ничего не утверждаю. Но представьте, что должны испытывать члены подобного комитета, когда они вдруг видят свое сверхсекретное имя написанным крупными буквами на странице альбома? Добавьте к этому прочие, не менее загадочные обстоятельства.

Что ж, гипотеза вполне правдоподобная, и Фаррел не стал бы делиться ею без достаточных на то оснований. Но ничего конкретного посол не сказал.

— Любопытная аналогия. Я даже готов принять вашу… гипотезу. Но при чем тут рисунок морского ежа? Он-то чем так насторожил этот комитет?

Бесшумно подкативший шаттл распахнул двери. Фаррел кивком пригласил Дункана внутрь.

— Не знаю, Дункан, утешат ли вас мои слова, однако вы оказались в замечательной компании. Я бы отдал изрядную долю своей скромной пенсии, чтобы услышать, о чем сейчас говорят мистер Смит и его невидимые друзья.

Глава 34. ДОЛГ И СТРАСТЬ.

Дункан стоял возле окна в апартаментах Калинди и смотрел на запруженную машинами Пятьдесят седьмую улицу. В холодном воздухе зимнего вечера кружились снежинки, кружились и таяли, едва достигнув тротуаров с подогревом… Но сейчас лето, а не зима. И машины, что беззвучно несутся сотней метров ниже, годятся лимузину президента Бернстайна в прадедушки.

Дункан смотрел в прошлое. Возможно, эту голограмму сделали в конце двадцатого века. Умом он понимал, что находится не над, а под землей, но его чувства больше верили реальности картины за окном, чем доводам разума.

Наконец-то они с Калинди были наедине. Обстоятельства, что свели их, несколько дней назад показались бы Дункану плодом воспаленного воображения. Судьба посмеялась над ним: его желание едва теплилось.

— Что это? — настороженно спросил Дункан, принимая от Калинди узкий хрустальный бокал с кроваво-красной жидкостью.

— Название тебе все равно ничего не скажет, а если я назову тебе стоимость, ты, чего доброго, и пить не станешь. Это пьют медленно, смакуя каждый глоток. Пей. Вряд ли тебе когда-нибудь представится шанс попробовать это снова. Пей, не бойся. Тебе понравится.

Вино (вероятно, это было вино) и впрямь было замечательное: мягкое, сладковатое и, скорее всего, с хорошей дозой успокоительного. Как ему и советовали, Дункан смаковал каждый глоток, наблюдая за Калинди.

Ее жилище поразило его. Предельно простое по убранству, но просторное и разумно спланированное. Стены с окраской крыльев дикого голубя, голубой сводчатый потолок, похожий на небесный купол, и зеленый ковер — иллюзия лужайки. Мебели было совсем немного: четыре мягких стула, письменный стол в виде старинного бюро, шкаф со стеклянными дверцами, полный изящных фарфоровых вещиц, низкий столик, на котором лежали какая-то коробочка и альбом примитивной живописи двадцать второго века. И конечно же, коммуникационная консоль. На экране консоли беспрерывно сменялись хитроумные абстрактные композиции.

Даже без вездесущей силы тяготения все здесь напоминало Дункану, что он на Земле. Он не знал, как выглядят квартиры жителей Луны или Марса, но в этом подземелье он бы точно не согласился жить. Все здесь несло на себе оттенок избыточного совершенства и маниакальной приверженности терранцев к прошлому. Дункану вдруг вспомнились слова посла Фаррела: «Мы не в упадке. Но со следующим поколением на Землю придет упадок». Следующее — это поколение Калинди. Возможно, посол был прав…

Дункан отпил еще глоток, продолжая следить, как Калинди бесцельно бродит по своему просторному жилищу. Подойдя к одному из стульев, она зачем-то его сдвинула. Затем без всякой надобности поправила картину на стене. Потом Калинди вернулась к дивану и села на некотором расстоянии от Дункана. Посидев молча, она взяла со стола коробочку.

— Ты когда-нибудь видел такое? — спросила она, открывая крышку.

В бархатном «гнездышке» лежало серебряное яйцо. Оно было вдвое крупнее куриных яиц, которые Дункан попробовал в ресторане отеля «Столетие».

— Что это? Старинный предмет искусства? — спросил Дункан.

— Возьми в руки. Только осторожнее, не урони.

Невзирая на предостережение, Дункан едва не выронил.

Яйцо. Оно не было тяжелым. Оно было… живым. Дункану показалось, что странное яйцо извивается на его ладони, хотя внешне оно оставалось неподвижным. Приглядевшись, Дункан заметил тонкие перламутровые нити. Они появлялись, вились по поверхности яйца и снова исчезали. Они напоминали волны тепла, но поверхность оставалась прохладной.

— Возьми его обеими руками и закрой глаза, — велела Калинди.

Дункан повиновался вопреки сильному любопытству и желанию увидеть, что же будет происходить с таинственным яйцом дальше. Осязание — чувство, которое надежнее всего рассказывает об окружающем мире, на этот раз подвело его.

Фактура яйца постоянно менялась. Оно уже не казалось Дункану металлическим. Невероятно, но он сейчас держал в руках меховой комочек — маленького пушистого зверька вроде котенка, которому пара недель от роду… Через несколько секунд ощущение мягкости и пушистости напрочь исчезло. Яйцо затвердело и стало шершавым, как наждачная бумага, способная содрать кожу пальцев до крови… И опять — удивительная шелковистая мягкость. Дункан едва подавил желание погладить шелковое яйцо, как вдруг оно сделалось… желеобразным. Казалось, оно вот-вот проскользнет сквозь пальцы. Ощущение было довольно противным, и Дункан усилием воли заставил себя не швырнуть коварную игрушку на ковер. Только мысль о том, что это всего лишь его ощущения, позволяла ему владеть собой… А теперь — дерево. Пальцы скользили вдоль волокон, пока… Пока яйцо не обросло колючей щетиной, больно уколовшей Дункану пальцы…

Были ощущения, которым в его языке не находилось слов; бьши ощущения приятные, нейтральные и на редкость отталкивающие (здесь Дункану вновь понадобилась вся его воля). Когда же его пальцы безошибочно ощутили ни с чем не сравнимое прикосновение человеческой кожи, любопытство взяло вверх. Он открыл глаза. На его ладони по-прежнему лежало серебристое яйцо, только сейчас оно казалось сделанным из мыла.

— Ты можешь объяснить, что это за штука? — спросил Дункан.

— Не надо кричать. С тобой же ничего не случилось. Это всего-навсего тактоид. Слышал про них?

— Нет.

— Забавная штучка. Своеобразный калейдоскоп осязания. Только не спрашивай меня, по какому принципу она действует. Что-то связанное с управляемой электрической стимуляцией. Больше я ничего не запомнила.

— А для чего их используют?

— Ну неужели все обязательно должно иметь практическое применение? Тактоид — просто игрушка. Новая игрушка. Но у меня была веская причина тебе ее показать.

— Конечно. «Последняя земная новинка!».

Калинди грустно улыбнулась, вспомнив свою давнюю излюбленную фразу. Обоим вспомнились далекие дни там, на Титане. Но это было целую эпоху тому назад.

— Дункан, ты думаешь, это я во всем виновата? — едва слышно, почти шепотом спросила Калинди.

Их разделяло два метра диванного пространства. Дункан повернулся лицом к Калинди. Перед ним сидела вовсе не та успешная и самоуверенная деловая дама, которую он встретил на «Титанике», а сбитая с толку несчастная девчонка.

Сколько времени будет длиться ее раскаяние? Но сейчас, похоже, Калинди не играла.

— Ты меня спрашиваешь, а я у меня нет ответа, — сказал Дункан, — Я до сих пор брожу впотьмах. До сих пор не знаю, что же Карл делал на Земле и зачем вообще он сюда прилетел.

— И он тебе за все эти пятнадцать лет так и не рассказал?

Во взгляде Калинди сквозило удивление.

— О чем?

— О том, что произошло в тот прощальный вечер на борту «Ментора».

— Нет. Он никогда об этом не говорил, — медленно, будто каждое произносимое слово причиняло ему боль, ответил Дункан.

Молчание Карла (иногда Дункан расценивал его как предательство) так и осталось горьким воспоминанием прошлого. Умом он понимал: с какой стати двое обезумевших от скорого расставания людей будут делиться своими чувствами с ним — мальчишкой-подростком, в равной степени обожавшим их обоих? Дункан не винил их за это, однако в глубине души так и не простил.

— И ты не знал, что мы тогда пользовались «машиной радости»?

— Откуда мне знать?

— Да, конечно. Затея была вовсе не моя. Карл настаивал, и я согласилась. По крайней мере, мне хватило мозгов самой не воспользоваться этой штукой. Точнее, только совсем на малой мощности…

— Слушай, но ведь даже тогда «машины радости» находились под запретом. Как эта игрушка оказалась на борту «Ментора»?

— На борту «Ментора» было много такого, о чем команда даже не подозревала.

— Не удивляюсь. И что же произошло… у вас?

Калинди вскочила с дивана и опять принялась расхаживать по зелени ковра. Она старалась не встречаться с Дунканом глазами.

— Мне даже сейчас страшно и противно вспоминать об этом. Но я понимаю, отчего люди становятся рабами «машины радости». Тактоид — всего лишь безобидная игрушка, однако он способен подарить тебе такие осязательные ощущения, которых ты и за всю жизнь не встретишь. «Машина радости» куда страшнее. После нее реальная жизнь кажется бледной и пресной. Я тебе говорила: Карл включил «машину» на полную мощность. Я предупреждала его, просила этого не делать, но он только смеялся. Он был уверен, что справится с нею…

«Что ж, это вполне в духе Карла», — подумал Дункан. Сам он никогда не видел «усилитель эмоций», но знал, что такое устройство есть в Центральной больнице Оазис-Сити. Усилитель применялся в психиатрии и считался очень эффективным средством. «Машиной радости» называли портативную модель усилителя. В середине двадцать третьего века эти опасные игрушки, словно чума, распространились по всем обитаемым мирам Солнечной системы. Никто не знал, сколько незрелых юных умов они успели безвозвратно погубить. «Выжигание мозгов» стало настоящей эпидемией шестидесятых годов. Потом, как и всякая эпидемия, она пошла на спад, оставив после себя сотни эмоциональных трупов. Карл был одним из немногих счастливчиков, сумевших выкарабкаться…

Но «машина радости» и на нем оставила свою отметину. Это-то и было истинной причиной его «нервного срыва» и изменения личности. Дункан вдруг ощутил, как в нем нарастает холодная ярость к Калинди. Она не знала? Пусть не разыгрывает из себя невинную! Наверняка знала — даже тогда, при всей своей взбалмошности. Дункан попробовал отстраниться от владеющего им чувства. Сейчас в нем говорят моральные принципы. Он обвиняет Калинди просто потому, что она жива, а Карл лежит в холодильнике Аденского морга, словно прекрасная мраморная статуя, сохраняемая со всеми повреждениями, нанесенными ей безжалостным временем. Теперь Дункану придется ждать, пока не будут улажены все юридические процедуры, связанные с выдачей тела инопланетного гражданина, погибшего на Земле. Еще одна обязанность, свалившаяся на Дункана. Он выполнил все необходимые формальности, прежде чем проститься с другом, которого потерял задолго до гибели.

— Я представляю, о чем речь, — сказал Дункан, и его резкий тон заставил Калинди остановиться, — Я хочу знать остальное. Что было потом?

— Карл посылал мне длиннейшие и совершенно безумные письма. Всегда экспресс-почтой, тщательно запечатанные. Писал, что никогда не полюбит другую женщину. Я отвечала ему. Убеждала не делать глупостей. Просила забыть меня как можно скорее, потому что мы больше никогда не встретимся. Что еще я могла ему сказать? Тогда я не понимала всю нелепость своих советов. Это все равно что посоветовать кому-то перестать дышать. Мне было стыдно его расспрашивать. Я только через несколько лет узнала, какой вред наносит мозгу «машина радости».

Дункан не знал, слышит ли он сейчас правду или является зрителем еще одной умело разыгрываемой сцены.

— Понимаешь, он писал мне сущую правду, когда утверждал, что больше никогда никого не полюбит. «Машины радости» усиливают в мозгу участки наслаждения. Создают постоянную, почти не разрушаемую цепь желаний. Психологи называют это электроимпринтингом. Наверное, сейчас это лечат, но пятнадцать лет назад таких методов не было даже на Земле, не говоря уже о Титане.

Калинди вновь стала кружить по зеленому ковру.

— Через какое-то время я перестала отвечать на его письма. Мне было нечего ему сказать. Но Карл продолжал мне писать. Его письма приходили несколько раз в год. Он клятвенно обещал, что рано или поздно обязательно прилетит на Землю и мы снова встретимся. Я не принимала его слова всерьез.

«Может, и не принимала, но тебе это нравилось. Должно быть, тебе льстило держать в своих руках душу такого яркого и талантливого человека, как Карл, даже если это машина сделала его твоим рабом, а не ты сама…».

Ничего удивительного, что все последующие увлечения Карла и его браки рушились с таким треском. Они были обречены с самого начала. Между Карлом и возможным счастьем всегда вставала Калинди — недосягаемый идеал. Как же одиноко было Карлу! Если бы Дункан тогда знал, что на самом деле творится с его другом… Возможно, они сохранили бы дружбу.

Хотя вряд ли. Да и что толку впустую вздыхать об упущенных возможностях? Кто из древних философов сказал: «Род людской никогда не познает счастья, пока не отучится произносить «Если бы…»»?

— Значит, появление Карла оказалось для тебя полной неожиданностью? — спросил Дункан.

— Не совсем. В последних письмах он все время намекал на это. У меня целый год было ощущение, что он может появиться. А потом он вдруг позвонил с орбитального порта Ван Аллен. Сказал, что прилетел специальным рейсом, и пообещал встретиться со мной, как только адаптируется к земной гравитации.

— Что это еще за «специальный рейс»?

— Это был грузовой корабль терранской экспедиции, исследующей спутники Сатурна. Он летел на Землю пустым и с максимальной скоростью. И все равно полет занял пятьдесят дней.

«Представляю, — подумал Дункан. — Провести почти два месяца на грузовом корабле, где минимум удобств». Он вспомнил свое путешествие на «Сириусе», затем мысли вновь вернулись к полету Карла. Космические инструкции строжайше запрещали брать пассажиров на борт грузовых кораблей. Оставалось лишь надеяться, что это нарушение не скажется на дальнейшей карьере пилотов, поддавшихся обаянию Карла.

Калинди прекратила ходить и села рядом с Дунканом.

— Я не знала, хочу ли его видеть. Все-таки прошло пятнадцать лет и я далеко ушла от той Калинди. Но он был очень упрям. Я понимала: отговаривать его бесполезно. Можешь считать, что я выбрала линию наименьшего сопротивления.

Она вымученно улыбнулась и продолжала:

— Это не помогло. Я должна была бы догадаться с самого начала. А вскоре мы увидели в новостях, что ты тоже при-'летел на Землю.

— Представляю, как это шокировало Карла! Что он говорил?

— Почти ничего. Но я видела, что новость удивила и расстроила его.

— И все-таки вряд ли он ограничился общими фразами.

— Карл потребовал, чтобы я ни в коем случае не рассказывала тебе, что он на Земле. Тогда я впервые заподозрила неладное и начала волноваться насчет титанита, который он попросил меня продать.

— A-а, обычная уловка Карла. Забудь о ней. Один из его многочисленных способов добиться желаемой цели. Ты лучше скажи: когда я впервые тебе позвонил, он еще жил у тебя?

Молчание Калинди уже наполовину являлось ответом. Потом она ответила и даже с некоторым вызовом:

— Естественно. И он очень рассердился, когда я сказала, что встречусь с тобой. Мы тогда сильно поссорились. Увы, не в первый раз.

Она вздохнула. Жест получился немного театральным.

— Но к тому времени даже Карл сообразил, что со мной так себя вести нельзя. Давить на меня — занятие безнадежное. Сколько раз я его предупреждала — он не верил. Он отказывался признать очевидный факт: Калинди, которую он знал пятнадцать лет назад и которая впечаталась в его мозг, больше не существует.

Дункан и не подозревал, что увидит в ее глазах слезы. Только по кому они? По Карлу или по своей прошедшей юности?

Дункану хотелось смотреть на все это холодно и цинично. Может, какой-то частью своего существа Калинди и играла. Но другая ее часть вела себя вполне искренне, и она-то затронула его душу. Дункан с удивлением обнаружил, что испытывает к Калинди не только сострадание. Неужели горе способно возбуждать влечение?

Дункан ни в коем случае не собирался заглушать в себе вспыхнувшее желание, но и не торопил события. Было слишком много такого, что он мог узнать только от Калинди.

— Наши занятия любовью всегда разочаровывали его, — всхлипывая, призналась она, — хотя поначалу он и пытался это скрывать. Когда видишь такое, поневоле начинаешь думать о собственной неполноценности. Но теперь-то я кое-что знаю об импринтинге. И Карл прекрасно знал, в чем его беда. Его случай не исключение.

Калинди вытерла глаза ладонью.

— Он становился все более подавленным и… все более жестоким. Иногда он даже пугал меня. Ты знаешь, каким сильным он был. Вот, посмотри.

Калинди сделала еще один театральный жест, приспустив платье и обнажив левое плечо, а заодно и левую грудь.

— Он ударил меня вот сюда, так сильно, что остался большой синяк. До сих пор еще виден.

Сколько Дункан ни старался, никакого синяка он не видел. Только молочно-белая, гладкая, шелковистая кожа. Тем не менее жест Калинди не оставил его равнодушным.

— И потому ты выключила видди, — сочувственно произнес Дункан, придвигаясь ближе.

— Да. Мне как раз позвонил друг Айвора и стал расспрашивать про Титан. Мне это показалось очень странным совпадением… Знаешь, Дункан, это все-таки был жестокий трюк.

В голосе Калинди было больше грусти, чем злости. Она не делала попыток отодвинуться от Дункана. Они сидели почти рядом.

— А потом события посыпались одно за другим. Ты знаешь, что терранская Служба безопасности присылала ко мне двух своих агентов?

— Нет, но это меня не удивляет. И что же ты им рассказала?

— Все, что знала. Они вели себя очень по-доброму и сочувствовали мне.

— Еще бы! Им же надо было сгладить свою неуклюжесть! — с горечью воскликнул Дункан.

— Пойми, Дункан, это был несчастный случай! Ты входишь в число важных гостей, и они должны были тебя защищать. Случись что с тобою, представляешь, какой межпланетный скандал разгорелся бы накануне юбилейных торжеств? Тебе ни в коем случае нельзя было отправляться в «Циклопы». И уж тем более — лезть на платформу к Карлу. Это было очень опасно.

— Ничего опасного. Мы вели вполне дружеский разговор. Откуда мне было знать, что на соседней башне прячется безответственный идиот, который сначала нажимает кнопку, а потом думает, зачем это сделал?

— Не будь строг к этому человеку. Он всего-навсего агент, выполнявший приказ. Ему приказали защищать тебя любой ценой. А тебя, кстати, предупредили насчет приступов жестокости у Карла. Агенту показалось, что вы вот-вот подеретесь. Лазерная вспышка только временно ослепила Карла. Через несколько часов к нему бы полностью вернулось зрение. Говорю тебе: произошел ужасный, чудовищный несчастный случай. Тут никто не виноват.

Пройдет еще немало времени, прежде чем Дункан сможет бесстрастно воспроизводить в памяти всю цепочку событий. Если и существовала вина, она тонким слоем лежала на двух мирах — земном и таганском. Подобно большинству человеческих трагедий, эта стала следствием не злых умыслов, а ошибочных суждений и превратного понимания…

Если бы Малькольм и Колин не настаивали на «очной ставке» Дункана с Карлом и не требовали предъявить тому «неопровержимые факты»… Если бы самому Дункану так не хотелось добиться от Карла доказательств его невиновности. Как он стремился дать своему бывшему другу шанс оправдаться… Настолько стремился, что фактически очутился в его власти. Пусть бессознательно, но ведь так оно и было, и сейчас Дункан отчетливо это понимал. Возможно, Карл и в самом деле был опасен; просто Дункан не все знал.

Похоже, они оба запутались в цепкой паутине судьбы, из которой было не выбраться. Дункану вдруг вспомнилась история гибели «Титаника». Конечно, масштабы той трагедии были несоизмеримо выше и любые сравнения выглядели смехотворно и нелепо, но он все же рискнул мысленно провести параллели. Казалось, сами боги сговорились против гигантского корабля и решили погубить его, нанизывая один пустяк на другой. Сплошные случайности. Если бы предостерегающие радиограммы не потерялись под грудой частных поздравлений и деловых депеш… Если бы айсберг не пропорол одновременно все водонепроницаемые переборки… Если бы радист корабля, находившегося в двадцати километрах от места катастрофы, не покинул рубку, когда с борта «Титаника» в холод и мрак понеслись первые сигналы бедствия… Если бы спасательных шлюпок хватило на всех… Казалось, судьба, одну за другой, обрубала все возможности спасения, пока проклятая цепь случайностей не кончилась катастрофой.

— Наверное, ты права, — сказал Дункан, желая утешить не только Калинди, но и себя. — Я никого и не виню. Даже Карла.

— Бедный Карл. Он ведь действительно любил меня. Проделать такой путь до Земли…

Дункан промолчал, хотя его так и подмывало возразить. Неужели Калинди сама верила, что любовь к ней — единственная причина, заставившая Карла отправиться на Землю? Даже человек с электроимпринтингом, оставленным дьявольской «машиной радости», не может жить под властью одной-единственной страсти. Главная цель Карла была такой пугающе неизвестной, что Дункан почти не надеялся прояснить картину с помощью альбома и надежно охраняемых разделов в памяти минисека.

У Карла была мечта — или кошмарное наваждение, — и Дункан единственный из всех мог хотя бы отчасти ее понять. Какую же настороженность должны испытывать члены комитета «Аргус»! Эта мысль давала Дункану пьянящее чувство силы и власти, хотя временами он мечтал, чтобы знания пришли к нему иным, менее тягостным путем или не приходили вовсе.

Власть и счастье почти никогда не совмещались. Карл достиг и того и другого, но все утекло у него сквозь пальцы. Дункан пока не знал, какой полезный урок сможет извлечь из случившегося. Одно несомненно: этот урок останется с ним на всю жизнь.

Может, счастье к недостижимо. А наслаждение? Имеет ли он право на какое-то время забыть о государственных делах и повернуться спиной к загадке, изумляющей сильнее, чем все неожиданности, которые фирма Калинди предлагала своим клиентам?

Как странно. Колесо сделало полный оборот. Пятнадцать лет назад они с Карлом вот так же сидели, оплакивая живую Калинди. Теперь он и Калинди скорбят по мертвому Карлу.

Пусть это будет лишь бледная тень того ненасытного голода, что он испытывал шестнадцатилетним парнем. Пусть это принесет разочарование и ему. Что бы сейчас ни случилось, прошлое все равно не воскресить.

Дункан не обманулся в своих надеждах: все было почти так, как он и представлял. Недоставало только одного… Вкус Калинди больше не был вкусом меда.

Глава 35. АРГУС ВСЕВИДЯЩИЙ.

Итак, Аргус, да не тот. В другое время Дункан бы расхохотался, но сейчас ему было не до смеха.

Намек на это пришел с очередным посланием Колина. К тому вернулось чувство минимальной достаточности, и потому послание было скупым:

«О КАКОМ АРГУСЕ РЕЧЬ? ИХ БЫЛО ТРИ».

Дункан почувствовал себя нерадивым школьником. И как он сам не догадался проверить?

Через пару минут консоль подтвердила, что Аргусов действительно было три. Один из них — упомянутый Фаррелом верный сторожевой пес Одиссея, узнавший хозяина после его длительных странствий. Вполне подходящее имя для тайного следственного комитета. Но когда Дункан стал наводить о них справки, оказалось, что «Аргус» не настолько секретен, как хотелось бы его членам. Берни Патрас знал об их существовании, равно как и Джордж Вашингтон.

— Да, они расспрашивали меня, — с некоторым смущением признался профессор, — Но вам не о чем беспокоиться.

Айвор Мандельштам ответил прямее и с долей сарказма:

— Я в своем бизнесе привык к секретности и мог бы кое-чему поучить этих людей. Попади они в руки к какой-нибудь службе безопасности двадцатого века, им бы не выдержать и пяти минут допроса. Тогда применялись менее щепетильные методы. Но мне думается, такие люди необходимы. Общество всегда будет нуждаться в «системе оповещения», чтобы выявлять бунтовщиков раньше, чем те сумеют наделать бед. Я только сомневаюсь, сумеет ли подобная система вовремя сработать.

Вторым Аргусом был кораблестроитель, построивший Язону мифический (а может, и не мифический) корабль «Арго». Дункан впервые узнал о золотом руне, и древнегреческий миф буквально заворожил его. «Арго» — это было бы неплохое имя для космического корабля. Однако даже эта ассоциация не имела ничего общего с записями Карла.

Ничего удивительного, что Карл натолкнулся на третьего Аргуса. Его пытливый ум не признавал проторенных дорог, предпочитая нехоженые, и с научной точностью всегда соседствовали самые буйные фантазии. Дункан отлично понимал, почему проект, всецело занимавший Карла в последние годы, мог называться только так. Карл назвал свое детище именем Аргуса Паноптеса — Всевидящего Аргуса, многоглазого бога, способного видеть во всех направлениях сразу. Этим бог разительно отличался от мифических одноглазых циклопов.

Дункану пришлось ждать больше суток, пока юридический компьютер на Титане проверит завещание Карла. Затем Арманд Хелмер сообщил ему о получении списка кодовых слов. Скорее всего, они и являлись паролями к личным записям в минисеке.

Арманд уже собирался выслать список, но Дункан сумел его остановить. Благодаря опыту, полученному за несколько недель пребывания на Земле, наивный молодой Макензи обзавелся легкой формой паранойи. Он надеялся, что она не разовьется до такой степени, как у Колина. Но в данном случае Колин был прав, и он послушался отцовского совета. Только после того, как комитет «Аргус» с некоторой неохотой передал ему минисек Карла, Дункан попросил Арманда прислать кодовые слова. Даже в случае перехвата кодов это ничего не меняло; воспользоваться ими сейчас мог только он.

Дункан получил десяток комбинаций одинакового формата. Каждая начиналась с аббревиатуры «G/Т» — «перейти к», после чего следовали цифры двоичного кода: «101000». Возможно, это был и произвольный номер, хотя, скорее всего, он имел какую-то мнемоническую ассоциацию. Обычно люди брали число или год своего рождения. Карл родился в сороковом; это число Дункан и получил, переведя двоичную систему в десятеричную. Выбрать такой простенький шифр для столь масштабного проекта? Очень непохоже на Карла, любившего заковыристые комбинации.

В целом пароли были достаточно надежными. После цифр шло слово, практически никак не связанное с представлениями терранцев. Так что ассоциативные ходы здесь ничего не давали. Перебор вариантов мог растянуться на сотни лет; любой хитроумной машине требовалась зацепка. И хотя выбранные Карлом слова легко запоминались (во всяком случае, титанцами), земляне вряд ли додумались бы до них. К тому же слова были написаны задом наперед — старый, но вполне эффективный трюк.

Список начинался с «G/T 10100 °САМИМ». Далее шли «ОД 101000 ЯИФЕТ», «G/Г 10100 °СУНЯ», «G/Г 101000 АНОИД», «ОД 101000 АБЕФ». Видно, потом Карлу надоели имена спутников Сатурна. Дункан не удивился, встретив в списке «G/T101000 ДНАМРА». А вот и персональное послание, зашифрованное «ОД 101000 ИДНИЛАК»…

Пароль «G/T101000 НАКНУД» отсутствовал. Глупо было даже рассчитывать увидеть его здесь, и все-таки Дункану стало чуть-чуть грустно.

Дальше шли другие знакомые имена, но Дункан едва обратил на них внимание. Замыкал список пароль «ОД 10100 °СУГРА». Вот и конец поискам.

Но разгаданные пароли — еще не все. Возможно, существовал дополнительный барьер. У многих людей есть тайны, которые даже после смерти они не хотели бы делать чужим достоянием. Возможно, неправильное введение пароля автоматически вызывает команду «удалить».

Конечно, такая возможность существует. Но Карла никто не заставлял включать пароли в свое завещание. Если он не хотел, чтобы его записи прочли другие, что стоило утаить пароли?

Может, стоит отправить запрос Арманду? Вдруг Карл оставил еще какие-то распоряжения, ускользнувшие от внимания его убитого горем отца? Нет, это не выход. Он впустую прождет несколько часов, чтобы получить отрицательный ответ Арманда. Надо искать самому. Нельзя исключать и того, что «101000» как раз и запускает команду удаления. Голые умопостроения могли продолжаться до бесконечности и ничего не дать.

Ни один из паролей не оканчивался знаком «#», включавшим команду «выполнить». Опять-таки, это еще ничего не доказывало. Только отчаянные педанты считали необходимым писать столь очевидные вещи; в девяти случаях из десяти знак опускали.

Существовали распространенные способы не дать роковой команде исполниться. Например, дважды нажать клавишу «выполнить» — сразу или через определенный промежуток времени. Может, Карл хотел подразнить тех, кто попытается открыть его записи? Сообщить пароли, но последний шаг оставить за собой?

Ответ Дункану подсказал не разум, а эмоции. Устав мысленно перебирать все возможные способы, он выстучал на клавишах «G/T101000 ИНДИЛАК» и, чуть помедлив, нажал «#».

Если он допустил ошибку, Калинди все равно не узнает об адресованном ей послании, зато это убережет остальные записи Карла.

Страхи Дункана оказались беспочвенными. Из крошечного динамика минисека послышалось: «Привет, Калинди! Когда ты услышишь эти слова, я буду…» Дункан тут же нажал клавишу «стоп», и минисек вновь погрузился в спячку. Нет, не сейчас. У него есть другие дела, ради которых он и прилетел на Землю. Потом, когда появится время… Все попытки уговорить себя выглядели неубедительно. Слишком уж велико было искушение.

С внешней стороны двери Дункан повесил старомодную табличку «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ», включил автоинформатор консоли и торопливо набрал на минисеке «ОД 10100 °СУГРА #». На целых два дня он отменил все встречи, а еду попросил доставлять прямо в номер. Иногда Дункан обращался к консоли, чтобы прояснить кое-какие технические детали, но большую часть времени он провел, общаясь с покойным Карлом.

Наконец он был готов снова встретиться с комитетом «Аргус», но уже на своих условиях. Он понял все… Кроме главной загадки.

Как бы обрадовался Карл, узнай он о Золотом рифе.

Беседа происходила в той же комнатке. Вероятно, и его невидимые слушатели собрались в том же составе. Но от прежнего, робеющего Дункана Макензи, который всего несколько дней назад сидел здесь, подумывая о статусе дипломатической неприкосновенности, не осталось и следа.

Члены комитета без возражений выслушали его рассказ о трех Аргусах, хотя их вряд ли впечатлило знание древней мифологии, внезапно приобретенное Дунканом. Вскоре он понял: люди из «Аргуса» чем-то не то недовольны, не то расстроены. Может, их работа и впрямь была не слишком эффективной и им приходилось искать аргументы, доказывающие необходимость такого комитета? Неужели на Земле действительно существуют бунтовщики и заговорщики или это просто шутка? Конечно, сейчас не время задавать подобные вопросы, но Дункана разбирало сильное любопытство.

Что ж, в этой комнатке тоже существовал заговор, и обе стороны соблюдали правила игры. Члены комитета решили, что теперь Дункан отлично понимает значение «Аргуса» для терранской безопасности, а также необходимость сохранять это имя в тайне. Дункан же дал понять собеседникам, что так оно и есть. После дипломатических реверансов можно было переходить к делу.

— Так что же собой представляет «Аргус» мистера Хелмера? — спросила «женщина с Луны», — И можете ли вы объяснить странное поведение вашего покойного друга?

Дункан раскрыл альбом для зарисовок (задняя сторона обложки была в ржавых пятнах). Рисунок и сейчас потрясал его воображение. Ему было не отделаться от мысли, что здесь нарисован морской еж. Но Diadema едва ли превышала тридцать-сорок сантиметров в диаметре, а «Аргус», если Карл не ошибся в расчетах, должен был иметь диаметр не менее тысячи километров. В этом Дункан не сомневался, хотя не мог привести никаких подкрепляющих доводов.

— У Карла Хелмера было… назовем это видением, — начал он. — Постараюсь рассказать, как я это представляю. Кажется, я уже говорил: то, чем занимался мистер Хелмер, — совсем не моя сфера знаний. Но поскольку я в какой-то мере знал его характер и направление мыслей, я попытаюсь, насколько смогу, объяснить, чем он занимался.

«Не знаю, убедят ли вас мои слова, — мысленно добавил он, — Можете с ходу отмести все это, посчитав безумной гипотезой безумного ученого. Но тогда вы будете не правы. Идеи Карла куда серьезнее какого-нибудь мелкого заговора, угрожающего вашей чисто вылизанной планете».

— Карл всю жизнь надеялся совершить великое открытие, но так и не совершил. У него было сильно развито воображение, и в то же время даже самые необузданные его фантазии имели под собой реальную основу. Вдобавок Карл был честолюбив…

— «Коль это правда, это тяжкий грех, — раздался чей-то тихий незнакомый голос. — За это Цезарь тяжко поплатился»[27]. Простите, что вмешался. Пожалуйста, продолжайте.

Слова эти были незнакомы Дункану, и он намеренно сделал паузу, показывая свое недовольство тем, что его прерывают.

— Карла интересовало все… или очень и очень многое. Но его главной научной страстью всегда оставалась проблема, которую человечество пока так и не смогло разрешить, — установление контактов с внеземным разумом. В детстве мы часами спорили с ним на эту тему. Я не всегда знал, когда Карл говорит серьезно, а когда шутит… у него было своеобразное чувство юмора. Но я сейчас говорю вполне серьезно.

Почему мы до сих пор так и не поймали радиосигналов от высокоразвитых цивилизаций? Наивно было бы в двадцать третьем веке считать, что земная цивилизация — единственная разумная цивилизация Вселенной. У Карла было много теорий на этот счет, но в конце концов он отбросил замысловатые и остановился на одной из самых простых. Уверен, вам она знакома.

Наша цивилизация наполняла пространство радиосигналами менее ста лет. Грубо говоря — на протяжении двадцатого века. Но на рубеже двадцать первого мы все больше стали переходить на оптоволоконную, кабельную и лазерную спутниковую связь. Наши передачи сделались направленными. Мы отказались от расточительной траты энергии, которая прежде уходила в космос и терялась в его глубинах. Скорее всего, по такому пути пошли и другие цивилизации, сравнимые с нашей. Всего век или два цивилизация загрязняет Вселенную хаосом своих радиоволн. Для их истории это ничтожный миг.

Больше его никто не прерывал.

— Если в нашей Галактике есть миллионы высокоразвитых цивилизаций, из них лишь горстка ведет себя так, как мы триста лет назад, посылая радиоволны во всех направлениях. Вероятность того, что какая-то из них окажется в пределах досягаемости наших приемных устройств, крайне мала. Такие цивилизации могут отстоять от нас на тысячи световых лет.

Может быть, человечеству вообще стоит отказаться от поисков «братьев по разуму»? Думаю, вам лучше, чем мне, известны доводы противников этой идеи. Но прежде чем прекратить или на неопределенное время отложить поиски инопланетных цивилизаций, необходимо исследовать все возможности, включая те, на которые по разным причинам не обращали внимания. Триста лет мы изучаем радиоволны в сантиметровом и метровом диапазонах. Однако мы почти никогда всерьез не занимались сверхдлинными волнами, чьи длины достигают десятков и сотен километров.

Долгое время исследование этого диапазона не проводилось по вполне понятным причинам, и прежде всего — из-за невозможности изучать сверхдлинные волны на Земле. Они не проникают сквозь ионосферу. Для изучения этих волн нужно переместиться в космическое пространство.

Однако и перемещение в космос не устраняет все преграды для исследования сверхдлинных волн. Орбитальные станции или обсерватория «Циклопы-2» на невидимой стороне Луны имеют свои недостатки. Необходимо сделать следующий шаг — удалиться от Солнца. Подобно Земле, оно тоже обладает ионосферой, которая в миллиарды раз крупнее и мощнее, чем земная. Ионосфера Солнца поглощает все волны, длина которых превышает десять — двадцать километров. Только в районе орбиты Сатурна солнечная ионосфера слабеет настолько, что уже не мешает прохождению сверхдлинных волн.

Есть результаты наблюдений этих волн. К сожалению, их очень немного. Около сорока лет назад их засекла одна из совместных экспедиций. Экспедиция имела другую цель — измерение магнитных полей между Юпитером и Сатурном. Приборы зафиксировали пульсации, вызванные, скорее всего, радиоизлучением на частоте пятнадцать килогерц, что соответствует длине волны примерно в двадцать километров. Поначалу их источником сочли Юпитер, до сих преподносящий немало электромагнитных сюрпризов. Потом стало ясно, что волны имеют иное происхождение. Какое — неизвестно до сих пор.

Потом было еще несколько случаев регистрации сверхдлинных волн, и опять — не специально, а в процессе совсем других исследований. Непосредственно сверхдлинными волнами никто не занимался, и вы сейчас поймете почему.

Наиболее показательным было наблюдение десятилетней давности, проведенное учеными, исследовавшими Япет. Они сделали достаточно продолжительную запись волн с частотой девять килогерц; это соответствует длине в тридцать три километра. Мне думается, вам будет интересно услышать эту запись…

Дункан подвинул к себе листок и неторопливо набрал на минисеке длинный ряд букв и цифр. В помещении, где стены гасили малейшее эхо, зазвучал энергичный, по-деловому суховатый голос мертвого Карла: «Здесь представлена вся запись в демодулированном виде и с увеличением скорости в шестьдесят четыре раза. Таким образом, два часа ужимаются до двух минут. Пускаю запись…».

Дункану вдруг вспомнилось событие, случившееся еще раньше — двадцать лет назад. Как-то вечером в его видди непонятным образом ворвался странный звук. Крик из глубин космоса. Десятилетнему Дункану очень хотелось думать, что это крик некоего космического чудовища. Но он усомнился в своей фантазии еще раньше, чем ее высмеял Карл… И вот теперь фантазия возвращалась, обретя новую силу.

В изначальной модуляции это был инфразвук, находящийся ниже порога частот, воспринимаемых человеческим ухом. Демодулированный и ускоренный, он напоминал медленное биение гигантского сердца или удары невообразимо громадного колокола — такого, что у него внутри мог поместиться целый собор. А может — рокот волн, с одинаковым ритмом накатывающих на пустынный берег в каком-то древнем-предревнем мире, где Время еще существует, а все перемены давно умерли…

Дункан не впервые слушал эту запись, и каждый раз у него по спине ползли мурашки. Вместе с неведомыми звуками всплыло совсем недавнее воспоминание — могучий кит, которого он видел в окрестностях Золотого рифа. А вдруг в межзвездных пространствах водятся космические бестии невообразимой величины и люди для них — что блохи на теле кита?

Дункан облегченно вздохнул, когда звук стих и из минисека вновь раздался бесстрастный голос Карла: «Стоит обратить внимание на удивительно постоянную частоту. Ее изначальный период — сто тридцать две секунды, причем периоды несущих колебаний не достигают и десятой доли процента от этой величины. Это дает основание предполагать на редкость высокий уровень Q, величина которого…».

— Дальше идут технические подробности, — пояснил Дункан, выключая запись. — Мне просто хотелось, чтобы вы услышали эту запись, привезенную учеными с Япета. Чтобы зафиксировать такие волны, нужно было оказаться за пределами орбиты Сатурна.

— Но ведь все это — довольно старые материалы, знакомые всем, кто занимается сверхдлинными волнами, — послышалось сзади.

Обладателя молодого, самоуверенного голоса Дункан слышал впервые.

— Зандеман и Коральский установили, что эти сигналы почти наверняка являются релаксационными колебаниями плазменного облака вблизи одного из «троянских астероидов» Сатурна.

Фасад скороспело приобретенных Дунканом знаний рушился у него на глазах. И почему он не учел, что среди невидимых слушателей может оказаться кто-то, кто знает этот вопрос несравненно лучше, чем он, и, скорее всего, лучше, чем знал Карл?

— Я не настолько компетентен, чтобы вести дискуссию, — ответил Дункан. — Я всего лишь излагаю вам рассуждения мистера Хелмера. Он считал, что за всем этим скрывается новая область науки, ждущая, когда ее начнут разрабатывать. Исследование каждого диапазона частот приводило к поразительным открытиям, о которых даже не подозревали. Хелмер был убежден, что такое случится и со сверхдлинными волнами.

Д иапазон сверхдлинных волн в миллионы раз превосходит длины волн, наблюдаемых в классической радиоастрономии. Для изучения таких гигантских волн требуются гигантские антенные системы. Во-первых, чтобы собирать сверхдлинные волны, поскольку они очень слабы. А во-вторых, чтобы определять направления, откуда они приходят.

Для этого Карл Хелмер и создавал свой «Аргус». Его записи и рисунки содержат немало расчетов и иных технических деталей. Что касается практической осуществимости — об этом судить не мне, а специалистам.

«Аргус» был бы способен просматривать, вернее, прослушивать космос по всем направлениям. В этом он похож на крупные противоракетные радарные комплексы двадцатого столетия. Он явился бы трехмерным продолжением «Циклопов», только в сотни раз крупнее. Диаметр «Аргуса» должен составить не менее тысячи километров. А еще лучше — десять тысяч километров. Это позволит воспринимать ультра-низкие частоты с хорошей разрешающей способностью.

Вместе с тем для постройки «Аргуса» понадобилось бы значительно меньше материалов, чем ушло на создание «Циклопов». Здесь космическое пространство и невесомость являются нашими союзниками. Местом базирования станции Хелмер избрал Мнемозину — самый дальний спутник Сатурна. Весьма логичный и фактически единственный выбор…

Мнемозина удалена от Сатурна на двадцать миллионов километров, и слабая ионосфера гиганта на нее практически не действует, равно как и его силы притяжения. Но самое главное — Мнемозина имеет почти нулевое вращение. С помощью незначительной реактивной силы вращение можно полностью остановить. Тогда бы эта планетка стала единственным небесным телом Вселенной, которое не вращается вокруг своей оси. Хелмер считал Мнемозину идеальным местом для проведения различных космологических исследований.

— Например, проверка принципа Маха[28],— перебил Дункана все тот же самоуверенный голос.

— Да, — согласился Дункан, начиная восхищаться своим невидимым оппонентом. — Хелмер упоминает об этом. Но вернемся к «Аргусу»…

Мнемозина могла бы стать сердцевиной или ядром всей гигантской системы. А от нее, подобно иглам морского ежа, отходили бы тысячи принимающих элементов. Эго позволило бы прочесывать всю Вселенную в поисках сигнала. Температура в окрестностях Мнемозины настолько низкая, что можно использовать дешевые сверхпроводники и тем самым значительно увеличить эффективность системы.

Не стану вдаваться в детали фазировки и переключения антенных «игл». Скажу лишь, что за счет электрических переключений «Аргус», оставаясь неподвижным, имел бы возможность концентрироваться на любом участке космического пространства. Все это и многое другое есть в записках Хелмера. Он усовершенствовал технологию, применяемую на «Циклопах» и других радиотелескопах.

Возможно, вы спросите: а каким образом Карл Хелмер надеялся осуществить свой грандиозный проект? Я не раз задавался этим вопросом, пока не натолкнулся на ответ. Хелмер задумал провести простой и наглядный опыт, подтверждающий справедливость его теории.

Он намеревался взять две саморазматывающиеся кабельные катушки, одинаковые по весу, с несколькими сотнями километров тонкой проволоки на каждой. Доставив их в космос, Хелмер собирался отправить катушки в противоположном направлении. Размотав всю проволоку, пустые катушки отцепили бы. Получилась бы простая дипольная антенна длиной в тысячу километров. Карл Хелмер надеялся убедить соответствующие научные структуры провести этот эксперимент, продемонстрировав его дешевизну и результативность. Затем эксперимент предполагалось усложнить: отправить уже четыре катушки под прямыми углами. Далее намечались еще более внушительные опыты…

Думаю, я рассказал вам достаточно. Об остальном судить вам самим. Я успел перенести на бумагу лишь малую часть того, что почерпнул из… из наследия Карла Хелмера. Надеюсь на ваше терпение и предлагаю вам подождать хотя бы до окончания юбилейных торжеств. Как вы знаете, именно этому событию я и обязан своим пребыванием на Земле. Теперь, с вашего позволения, я вплотную займусь подготовкой…

— Спасибо вам, Боб, за моральную поддержку, — сказал Дункан, когда они с послом вышли на Вирджиния-авеню. Как и в прошлый раз, улица была залита ярким солнечным светом.

— По-моему, я не произнес ни слова. Сидел и слушал, затаив дыхание. Я все время надеялся, что кто-то задаст вопрос, который и сейчас не дает мне покоя.

— Что за вопрос? — с подозрением спросил Дункан.

— Как Хелмер мыслил вывернуться из всей мешанины, которую сам же сотворил?

— A-а, вот вы о чем, — разочарованно протянул Дункан. Его даже удивило, что посла могут сейчас волновать такие пустяки. — Кажется, я понимаю стратегию Карла. Четыре года назад мы отклонили его проект довольно простой системы для приема сверхдлинных волн. Для Титана это было непозволительной роскошью. Хелмер не стал возражать. Лишь пожал плечами и ушел. Мы и предполагать тогда не могли, что он задумал отравиться на Землю и убедить ведущих ученых. Заручившись их поддержкой, он рассчитывал собрать необходимые средства. Видимо, он считал, что победителей не судят; когда его теория будет признана, ему простятся все мелкие нарушения законов. Карл наверняка знал, что рискует, но был готов рисковать во имя своей идеи.

Фаррел недоверчиво хмыкнул. Похоже, слова Дункана его не убедили.

— Я понимаю: Хелмер был вашим другом. Я не хочу говорить о нем резко. Возможно, вы считаете его научным гением. Но не будет ли справедливым называть его также и криминальным психопатом?

Слова Фаррела резанули слух Дункану, хотя доля правды в них была. Триста лет профессионалы пытались бороться с термином «психопат», но тот оказался живучим, и люди, далекие от психиатрии, продолжали так говорить. Одна из характерных особенностей психопата — моральная слепота ко всему, кроме собственных интересов. Конечно же, у Карла имелся очень убедительный аргумент, доказывающий, что его интересы направлены на всеобщее благо. Дункан не без внутреннего смущения был вынужден признать, что Макензи тоже частенько пользовались этим аргументом.

— Если в поведении Карла и были странности, в какой-то мере они — следствия морального кризиса, пережитого им пятнадцать лет назад. Однако слом не сказался на его научном мышлении. Все, о чем я рассказывал «невидимкам», подтверждает реалистичность его проекта «Аргус».

— Не сомневаюсь, — дипломатично улыбнулся Фаррел, — Но почему этот проект так важен?

— Я-то надеялся, что привел нашим невидимым друзьям вполне веские доводы, — стараясь не раздражаться, ответил ему Дункан.

«И надеюсь, что хотя бы одного из «невидимок» я убедил», — мысленно добавил он. Самый дотошный из его собеседников наверняка был ведущим терранским радиоастрономом. Этот обязательно поймет. Пока достаточно нескольких надежных союзников. Дункан не сомневался: с этим человеком он еще встретится. С глазу на глаз. И оба будут старательно делать вид, что видятся впервые.

— Боб, я приведу вам еще один довод в пользу «Аргуса». Я не назвал его членам комитета. Сомневаюсь, чтобы и Карл задумался об этом. Он был поглощен исключительно своими делами. Представляете, чем для экономики Титана может стать этот проект? Он принесет нам миллиарды соларов и сделает нас научным центром Солнечной системы. В долгосрочной перспективе он мог бы решить наши финансовые проблемы, когда лет через пятнадцать спрос на водород начнет падать.

— Я это вполне понимаю, — сухо ответил Фаррел. — Приятно будет знать, куда утекают твои налоги. Но никакие личные преграды не должны мешать победоносному маршу науки. Кажется, так изъясняются газетчики?

Дункан понимающе засмеялся. Ему нравился Боб Фаррел: доброжелательный, всегда готовый помочь и тактично объяснить те или иные особенности жизни на Земле. Однако Дункан все меньше и меньше был уверен в преданности посла интересам Титана. Возможно, скоро им придется искать замену Фаррелу. К сожалению, новым послом опять станет терранец, но с этим им придется смириться. Ни один обитатель Титана не выдержит здешней жуткой гравитации.

Дункан умолчал еще об одной особенности детища Карла, которая делала проект «Аргус» жизненно важным для рода человеческого. О ней он не сказал ни Фаррелу, ни тем более членам комитета. К счастью, все соображения хранились в минисеке (Карл не доверил их своему альбому). Сделать их достоянием гласности можно будет лишь через много лет, когда проект станет научной реальностью.

В прошлом Карл нередко оказывался прав, находя ответы за пределами логики и разума. Возможно, и это его жутковатое предвидение подтвердится. А возможно, правда окажется еще необычнее и страшнее. Но в любом случае человечество обязано ее знать (не сейчас, в свое время). Такое знание способно опрокинуть все прежние представления, однако неведение еще хуже. Ибо платой за неведение может оказаться гибель человеческой цивилизации.

Стоя на улице прекрасного старинного города, купающегося в солнечных лучах и лучах исторической славы, трудно было всерьез принять рассуждения Карла, касавшиеся происхождения тех загадочных волн. Наверняка даже он до конца не принимал всерьез мысли, которые надиктовывал в свой минисек по пути на Землю…

Но и здесь его рассуждения были построены с дьявольской убедительностью, несокрушимой логикой и обладали особой силой. Даже если он и не верил в собственные умопостроения, его пророчества могут сбыться.

Голос Карла звучал под аккомпанемент корабельных шумов; иногда слышались шаги членов экипажа. Дункан представил, с каким трудом его бывший друг выискивал на грузовом корабле хотя бы относительно укромный уголок… «Одной из причин ограниченного распространения сверхдлинных волн является межзвездное поглощение. Они не смогли бы перемещаться от звезды к звезде, если бы плазменные облака не служили им своеобразными проводниками или каналами, перемещая их на большие расстояния. Следовательно, происхождение сверхдлинных волн должно быть сродни происхождению Солнечной системы…».

«Все мои расчеты указывают на источник (или источники), находящийся на расстоянии одной десятой светового года от Солнца. Это всего лишь сороковая часть пути до ближайшей от нас звезды — альфы Центавра. И тем не менее это расстояние в двести раз превышает расстояние от Солнца до Плутона… ничейное пространство, межзвездные дебри. Но именно там, в огромной невидимой скорлупе, окружающей Солнечную систему, рождаются кометы. Там хватает строительного материала для миллиона миллионов подобных странных объектов, вращающихся в холодных глубинах космоса…».

«Так что же происходит внутри гигантских облаков, состоящих из водорода, гелия и других элементов? Вряд ли там присутствуют громадные запасы энергии, но ее и требуется не так уж и много. А там, где есть материя, энергия и время, рано или поздно возникает нечто организованное…».

«Соблазнительно назвать их Звездными Бестиями. Но разве они живые? Нет, такое название лишено точности. Правильнее назвать их «организованными системами». Их размеры могут составлять от сотен до тысяч километров. Они способны жить — точнее, сохранять индивидуальную тождественность — в течение миллионов лет…».

«Только что пришла мысль. Что, если кометы, которые мы наблюдаем, — это тела умерших Звездных Бестий, отправленные к Солнцу на кремацию? А может, это тела казненных преступников? Мои рассуждения здесь до смешного антропоморфны, что ж, ничего удивительного, учитывая мою принадлежность к человечеству…».

«Наделены ли они разумом? Вначале нужно определить само значение слова «разум». Разумны ли муравьи? А клетки человеческого тела? Еще вопрос, достойный сумасшедшего: а вдруг все Звездные Бестии, окружающие Солнечную систему, образуют некую… Сверхбестию? Интересно, знает ли она о нас? И есть ли ей дело до нас?..».

«Возможно, Солнце является для них сдерживающим фактором, как в древние времена костер отпугивал волков и саблезубых тигров. Но мы уже достаточно удалились от Солнца. Рано или поздно мы столкнемся с этими Бестиями, и чем больше мы будем знать, тем лучше…».

«И еще вопрос, о котором я даже боюсь думать. Являются ли они богами? Или же они — пожиратели богов?».

Глава 36. ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ.

ФРАГМЕНТ ИЗ БЮЛЛЕТЕНЯ КОНГРЕССА ОТ 4 ИЮЛЯ 2276 ГОДА Обращение почетного гостя Дункана Макензи, специального помощника президента республики Титан.

Уважаемый господин спикер!

Уважаемые члены Конгресса и гости!

Прежде всего позвольте мне выразить глубокую благодарность Комитету по празднованию пятисотлетней годовщины Соединенных Штатов, щедрость которого сделала возможным мой прилет на Землю, а также правительству нынешних Соединенных Штатов. Я искренне приветствую всех вас от имени правительства и жителей Титана — крупнейшего из спутников Сатурна и самого удаленного из обитаемых миров.

Наш мир часто называют пограничным. Пятьсот лет назад здесь тоже пролегала граница — и не только географическая, но и политическая. Ваши предки, от которых вас отделяет менее двадцати поколений, создали первую в мире демократическую конституцию, которая с самого начала была реально действующей. Она продолжает действовать и поныне — не только на Земле, но на других заселенных людьми планетах. Такое создатели Конституции Соединенных Штатов вряд ли представляли себе даже в самых дерзких мечтах.

Здесь звучало немало слов о наследии, которое отцы-основатели Соединенных Штатов пятьсот лет назад оставили нам в день четвертого июля. Но не стоит забывать и о четырех предыдущих столетних годовщинах. Мне бы хотелось вкратце остановиться на каждой из них и понять, какие уроки мы можем извлечь из тех эпох.

Свое первое столетие Соединенные Штаты отмечали в 1876 году. Страна все еще залечивала раны, нанесенные разрушительной Гражданской войной. Но одновременно в тогдашней Америке закладывались основы технологической революции, которой вскоре предстояло разительно изменить Землю. И вовсе не случайно, что в год своего столетия Соединенные Штаты подарили миру изобретение, с которого по-настоящему началось завоевание пространства, вначале земного, а затем и космического.

В 1876 году Александер Грэм Белл создал первую модель телефона, пригодную для практического использования. Мы настолько привыкли принимать электронные средства связи как нечто само собой разумеющееся, что уже не в состоянии представить жизнь без них. Они стали продолжением наших чувств. Отними их у нас — и мы в буквальном смысле оглохнем и онемеем. С появлением телефона начали исчезать расстояния.

Еще через сто лет, в 1976 году, земное пространство было завоевано и начались первые шаги по завоеванию космоса. Используя крайне примитивную, по нашим представлениям, технологию, первые астронавты высадились на Луне. Хотя сейчас все историки сходятся во мнении, что проект «Аполлон»[29], считавшийся величайшим научно-техническим достижением Соединенных Штатов, был инспирирован политическими мотивами, современным людям такое кажется смехотворным и уму непостижимым. То, что полеты по программе «Аполлон» оказались технологическим тупиком, вовсе не умаляет смелых и талантливых разработок тогдашних ученых и инженеров и подвига астронавтов-первопроходцев. Однако эпоха космических полетов началась только через несколько десятилетий, когда появились более совершенные корабли с более совершенными двигателями.

Спустя еще сто лет, в 2076 году, человечество располагало всем необходимым для космических путешествий и исследования других планет. Были созданы корабли, рассчитанные на длительные полеты, усовершенствована система жизнеобеспечения. После ряда катастроф удалось создать надежный и безопасный термоядерный двигатель. Однако в то время все силы человечества были направлены на глобальную перестройку планеты, последовавшую за временем, которое историки потом назвали «эпохой потрясений». К тому же численность населения Земли значительно сократилась. Неудивительно, что колонизация других планет вызывала тогда мало энтузиазма.

И тем не менее человечество уже неотвратимо вступило на дорогу, ведущую к звездам. В двадцать первом веке поселение на Луне перешло на самообеспечение; была основана колония на Марсе и переброшен мост к Меркурию. Правда, Венера и «газовые гиганты» до сих пор сопротивляются нам, но исследовательские экспедиции посетили все крупные спутники и астероиды Солнечной системы.

К 2176 году, всего сто лет назад, значительная часть людей уже родилась не на Земле. Впервые у нас появилась гарантия: что бы ни случилось с «колыбелью человечества», наше культурное и научно-техническое наследие сохранится. Оно будет сохраняться вплоть до гибели Солнца, а возможно, и потом…

Минувшее столетие можно назвать скорее временем консолидации, чем временем новых открытий. Я горд тем, что моя родная планета играла и играет в этом процессе главную роль. Без легкодоступного водорода, добываемого из атмосферы Титана, межпланетные путешествия были бы крайне дорогостоящими.

Но перед человечеством вновь встает давний вопрос: куда теперь? Звезды по» прежнему остаются недосягаемо далекими. Наши первые межзвездные зонды, запущенные к ближайшей соседке Солнца — Проксиме Центавра, за двести лет путешествия все еще не достигли окрестностей этой звезды. Радиоастрономия существенно раздвинула границы наблюдаемой Вселенной, но пока еще ни один человек не побывал за пределами Плутона. Мы так и не высадились на далекой Персефоне, хотя в минувшее столетие располагали всем необходимым для полета туда.

Многие считают, что граница вновь закрыта. Так ли это? Подобные мнения появлялись и раньше — и всегда оказывались неверными. Сейчас мы можем лишь смеяться над пессимистами начала двадцатого века, которые сетовали, что не осталось новых миров для открытий. А в это время Годдард, Королев и фон Браун уже возились со своими первыми примитивными ракетами. И еще раньше, до открытия Колумбом пути в Новый Свет, жителям Европы казалось, что будущее никогда не сравнится по своему блеску и величию с прошлым.

Я не верю, что мы подошли к концу нашей космической истории и теперь нам остается лишь развивать и усовершенствовать жизнь на освоенных планетах. Тем не менее такая точка зрения является широко распространенной, и ее влияние ощущается повсюду. Существуют нездоровое благоговение перед прошлым и попытки воссоздать или возродить его. Сразу же добавлю: это не значит, что нужно повернуться к прошлому спиной, и наши сегодняшние торжества — лучшее тому доказательство.

Мы должны уважать прошлое, но не делать его предметом поклонения. Оглядываясь назад и вспоминая четыре столетние годовщины, стоит мысленно перенестись и вперед, представив себе торжества будущих юбилеев. Какими они будут в 2376-м, 2476-м… наконец, в 2776-м, когда человечество будет праздновать тысячелетие Соединенных Штатов? По каким исторических вехам люди тех далеких дней будут вспоминать нас? Мы вспоминаем Соединенные Штаты прошлого по телефону Белла и проекту «Аполлон». Оставим ли мы своим потомкам нечто столь же значимое?

На всех наших планетах еще остаются проблемы, требующие решения. По-прежнему в нашем обществе существуют несчастье, болезни и даже бедность. Мы по-прежнему далеки от идеальной средневековой Утопии. Возможно, мы вообще ее не достигнем. Однако мы знаем: все эти проблемы решаемы, причем теми средствами, которыми мы уже располагаем. Никаких новых открытий и исследований нам для этого не потребуется. Но после того как мы справимся с последними бедами, доставшимися нам от прошлого, мы сможем с чистой совестью устремиться к новым задачам, которые способны бросить вызов нашему разуму и вдохновить дух.

Цивилизации нужны долгосрочные цели. Вплоть до последнего времени мы находили их внутри Солнечной системы. Теперь пора заглянул» за ее пределы. Я не говорю о пилотируемых полетах к звездам. Возможно, их время наступит лишь через несколько веков. Я имею в виду поиск внеземных цивилизаций. Какие громадные надежды возлагало на него человечество триста лет назад, когда он только начинался. Но и поныне этот поиск не дал результатов.

Все вы знаете о «Циклопах» — крупнейшем радиотелескопе Земли. Он как раз и создавался с расчетом на поиск высокоразвитых цивилизаций. «Циклопы» произвели настоящий переворот в астрономии, однако не уловили ни одного разумного послания со звезд. С каждой ложной тревогой все больше таяли наши надежды. После неудачных попыток найти «братьев по разуму» люди переставали думать о глубинах Вселенной, ограничив усилия Солнечной системой крохотным островком разумной жизни.

Так может, мы просто ищем не в тех местах? Точнее — не в тех диапазонах электромагнитных волн?

Все наши телескопы исследовали пространство в коротковолновых диапазонах: сантиметровом, метровом. А как насчет длинных и сверхдлинных волн, насчитывающих километры и даже сотни километров между своими максимумами? Частоты этих радиоволн настолько низки, что они звучали бы для нас как музыка, если бы наши уши были способны их воспринять.

Мы знаем о существовании сверхдлинных волн, однако на Земле их исследовать невозможно. В границах Солнечной системы им преграждают доступ вихри электронов, непрерывно вырывающихся с поверхности Солнца. Вселенная разговаривает с нами языком этих громадных медленных волн, но, чтобы понять ее послания, нам необходимо строить радиотелескопы за пределами влияния солнечной ионосферы, а оно по-настоящему ослабевает лишь в окрестностях Сатурна. Впервые в истории человечества такое становится возможным. Впервые появились реальные предпосылки для осуществления этого гигантского замысла.

Мы привыкли оценивать Вселенную по своим, человеческим меркам и по своим представлениям о времени. Для нас естественно иметь дело с волнами, которые не превышают размаха наших рук или кончиков пальцев. Но космос создан по иным меркам, равно как и высокоразвитые цивилизации, контакта с которыми мы ищем.

Гигантские радиоволны более сопоставимы с размерами Млечного Пути, а их вибрации, кажущиеся нам замедленными, лучше измерять по Галактическому году[30]. Они могут многое нам рассказать — надо лишь научиться расшифровывать их послания.

Представляю, с каким энтузиазмом к этому проекту отнеслись бы Франклин и Джефферсон[31], сочетавшие в себе государственных деятелей и ученых! Возможно, они не поняли бы очень многих технологических особенностей, зато сумели бы по достоинству оценить его размах. Эти люди живо интересовались всеми направлениями науки, существовавшими между небом и землей.

Перед нами никогда уже не встанут проблемы, с которыми они сталкивались пятьсот лет назад. Времена конфликтов между народами навсегда остались позади. Жизнь бросает нам новые вызовы, которые, как и у наших предков, потребуют полного напряжения сил. Поблагодарим же Вселенную за то, что она всегда ставит перед нами великие цели и преподносит нам задачи, достойные того, чтобы посвятить им жизнь и не жалеть средств для их осуществления. Это — вопрос чести для современного человечества.

Дункан закрыл роскошно изданную книгу — настоящий шедевр печатного искусства. Ничего похожего Земля уже очень давно не видела и вряд ли когда-нибудь увидит снова. Было напечатано ровно пятьсот экземпляров этой книги но числу лет, исполнившихся Соединенным Штатам. Свой подарок он с гордостью привезет на Титан, где будет хранить как самое драгоценное сокровище.

.. Многие поздравляли его с блестящей речью, запечатленной на страницах подарочного раритета, а также в информационных банках всех библиотек Солнечной системы. И все же, принимая поздравления, Дункан ощущал определенную неловкость. В глубине сердца он знал, что не заслужил их. Всего пару недель назад он еще ломал голову, не зная, о чем будет говорить. Он явился не более чем посредником, передавшим человечеству послание погибшего Карла Хелмера. Слова были его собственными, но мысли принадлежали Карлу.

Он представлял’ себе удивленные, даже ошеломленные лица своих титанских друзей, смотревших трансляцию церемонии. Может быть, кто-то упрекнет его в нескромности: использовать такое редчайшее событие в истории человечества, чтобы покрасоваться да еще и обратиться к человечеству, от имени всех жителей Титана! И все же совесть Дункана была чиста. Пока что он не услышал ни одного упрека в свой адрес. Даже те, кого его выступление откровенно сбило с толку, были благодарны за свежее дуновение, привнесенное им в рутинную церемонию.

Пусть через несколько дней многие забудут, о чем он говорил. Его слова не пропадут бесследно. Он бросил зерно, и через какое-то время оно взойдет на бесплодной каменистой Мнемозине.

Оставалась небольшая сложность чисто практического свойства. Подарочный экземпляр, одетый в роскошный переплет из бархата и тисненой кожи, весил около пяти килограммов. Макензи терпеть не могли показной шик и напрасную трату денег. Конечно, приятно было бы привезти книгу с собой. Но в рейсе на Титан за каждый дополнительный килограмм багажа требовалось выложить сто соларов…

Ничего страшного, если книга отправится на грузовом корабле, снабженная пометкой: «СОПРОВОЖДЕНИЯ НЕ ТРЕБУЕТ. МОЖЕТ ХРАНИТЬСЯ В ВАКУУМЕ».

Глава 37. ЗЕРКАЛО МОРЯ.

Доктор Иегуди бен Мохаммед казался осколком прошлого, невесть как попавшим в современную больницу с перемигивающимися огоньками приборов, следящих за жизненными функциями, экранами коммуникационных консолей, голосами из невидимых динамиков и асептической технологией жизни и смерти. В своем белоснежном одеянии, с двойным золотым обручем, стягивающим волосы, он должен был бы не заниматься генетической хирургией, а держать военный совет в каком-нибудь пустынном шатре или восседать на верблюде, обводя глазами горизонт — не покажется ли долгожданный оазис.

Когда Дункан приезжал сюда в первый раз, кто-то из молодых врачей сказал:

— Иногда мне думается, что Эль Хадж верит, будто он — одновременное воплощение Саладина[32] и Лоуренса Аравийского[33].

Хотя он тогда и не понял смысла этих слов, он почувствовал, что сказаны они с оттенком восхищения, а не критики. Сейчас его занимал другой вопрос: неужели доктор Эль Хадж и оперирует в таком наряде? Впрочем, эта одежда не вносила диссонанса в окружающую обстановку и ничуть не скрадывала кошачью грациозность движений хирурга.

— Я рад, что вы наконец приняли решение, — сказал Дункану доктор Иегуди.

Он сидел за прихотливо инкрустированным столом, поигрывая кинжальчиком, рукоять которого была усыпана драгоценными камнями. Все остальное в его кабинете принадлежало к реалиям двадцать третьего века.

— Задержка вызвала кое-какие проблемы, но мы с ними справились. Сейчас мы располагаем четырьмя жизнеспособными эмбрионами, и первый из них будет трансплантирован через неделю. Остальные мы сохраним как резервные копии на случай отторжения, хотя сейчас такие случаи очень редки.

«А что будет с тремя ненужными?» — мысленно спросил себя Дункан — и тут же постарался отгородиться от этой мысли. Главное — на свет появится его наследник, который во всех иных случаях никогда не родился бы. Нужно думать о позитивной стороне и поскорее забыть о трех призраках, на краткий миг приблизившихся к границам реальности. И все равно, трудно оставаться холодно логичным, когда думаешь о таком. Дункан разглядывал затейливый узор стола. Интересно, каких представлений придерживается хозяин этого кабинета — уравновешенный, элегантный доктор Эль Хадж, через искусные руки которого прошло столько судеб? В их маленьком мире и сравнительно узком жизненном круге Макензи тоже играли в богов. Но хирург играл несравненно крупнее, и его ходы лежали далеко за пределами понимания Дункана.

Разумеется, всегда можно найти утешение, вспомнив о математическом, холодном отношении самой матушки-при-роды к размножению. Ей решительно наплевать на этику и чувства людей. За свою жизнь каждый мужчина производит столько сперматозоидов, что их хватило бы на многократное заселение всей Солнечной системы. А свой шанс получают лишь два или три; вся остальная масса обречена на гибель. И разве кто-то сходит с ума, зная, что каждое семяизвержение состоит из ста миллионов убийств? Впрочем, кого-то это волновало. Недаром приверженцы некоторых древних религий отказывались смотреть в микроскоп.

Если вдуматься, каждый поступок включает в себя моральные обязательства, приправленные изрядной долей неуверенности и сомнений. В конечном счете человеку остается лишь следовать подсказкам загадочной сущности, именуемой совестью, и надеяться, что результат тех или иных его действий не будет слишком разрушительным. Да и кто возьмется предугадывать конечные результаты?

Странно, думал о себе Дункан, как ему удалось разогнать сомнения, охватившие его еще тогда, в первый приезд на остров. Он научился смотреть на вещи шире и вплетать надежды и чаяния клана Макензи в общий контекст событий. Наконец, он воочию увидел опасности всепоглощающих амбиций, однако урок, преподнесенный судьбой Карла, не был однозначным. Дункан знал, что над загадками личности своего погибшего друга он будет думать всю жизнь.

Словно очнувшись от забытья, Дункан вдруг обнаружил (и испытал при этом легкий шок), что он уже подписал все необходимые документы и теперь передает бумаги доктору Иегуди. Он достаточно изучил их прежде, чтобы перечитывать сейчас… «Я, Дункан Макензи, житель спутника Титан, вращающегося в настоящее время вокруг планеты Сатурн (неужели юристы опасаются, что Титан вдруг возьмет и сбежит на другую орбиту?)… настоящим принимаю на себя всю ответственность за клонированного ребенка мужского пола, идентифицированного по прилагаемой хромосомной карте, и приложу все силы к тому, чтобы…» Жаль, что родители детей, зачатых обычным способом, не подписывают таких же контрактов. Тогда мир наверняка был бы лучше, нежели сейчас. Только кто знает, сколько веков, сколько миллиардов рождений тому назад надо было вводить такие контракты?

Хирург встал во весь свой двухметровый рост и величественным жестом дал понять, что более не задерживает Дункана. При иных обстоятельствах это показалось бы проявлением невежливости, но для Эль Хаджа время значило очень много. Даже разговаривая с Дунканом, хирург ни на секунду не отрывался от показаний многочисленных дисплеев, занимающих почти целую стену его кабинета.

В главном зале административного корпуса Дункан задержался перед большим, медленно вращающимся макетом спирали ДНК. Его глаза путешествовали по всем изгибам ее «лестницы», наглядно показывающей почти бесконечное количество возможных сочетаний хромосом. Дункану вспомнились фигуры пентамино. Как тогда его потрясли слова бабушки Элен, сказавшей, что всей жизни Вселенной не хватит, чтобы исчерпать возможности их сочетаний. А ведь фигурок только двенадцать. Здесь же — миллиарды миллиардов ячеек, которые можно заполнить буквами генетического кода. Про общее число комбинаций даже не скажешь, что оно потрясает воображение, поскольку разум просто не в состоянии вообразить такое (наверное, срабатывают защитные механизмы). Даже количество электронов, необходимых для заполнения Вселенной, ничтожно в сравнении с числом комбинаций генетического кода!

Дункан вышел из здания и, как всегда, прикрыл глаза, ожидая, пока темные очки приспособятся к яркому солнечному свету. До его шаттла было больше четырех часов. Дункан отправился на поиски доктора Тодда. Оставалось последнее дело, которое он должен успеть сделать перед отъездом с острова.

— К счастью, сегодня нам не нужно плыть к Золотому рифу, — радостно сообщил ему Суини Тодд.

Узнав о желании Дункана еще раз взглянуть на морских ежей, врач искренне удивился.

— Представить не могу, чем вас так заинтересовали эти отвратительные твари. Кстати, они живут не только на рифе. В конце волнолома есть несколько кусков мертвых кораллов.

Там можете вдоволь налюбоваться на морских ежей. Уважающие себя рыбы там не живут. Глубина всего метр, так что вам даже ласты не понадобятся. Достаточно будет крепких ботинок. Босиком гулять не советую. Если ненароком наступите на бородавчатку[34], вопите во все горло, чтобы мы успели прибежать и спасти вашу жизнь. Впрочем, надеюсь, что обойдется без крайностей.

Слова Тодда не слишком располагали к прогулке по мелководью, однако уже через десять минут Дункан входил в воду, нацепив одолженную маску.

Здесь ему не встретилось такой красоты, как на пути к Золотому рифу. Под метровым слоем прозрачной воды лежало пустынное морское дно. Белый песок с обломками кораллов, похожих на скелеты мелкой живности. Вокруг плавали желтоватые и коричневатые рыбешки. Некоторые из них зарылись в песок и провожали его настороженными, беспокойными взглядами. Лишь однажды к нему подплыло блестящее существо ярко-голубого цвета, похожее на плоского угря. Неведомое создание приветственно укусило Дункана за ногу и унеслось. Боль была несильной, а все мысли о возможном заражении крови он поспешно отогнал и побрел дальше.

Бетонный волнолом — часть островной системы противоэрозионных сооружений — вдавался в море на сто метров, а затем скрывался под водой. С его внешней стороны Дункан наткнулся на груду камней. Скорее всего, когда-то давно их прибило сюда штормом. Ракушки плотно затянули щели между ними. В расселинах и нишах Дункан нашел тех, кого искал.

Каждый морской еж занимал отдельную нишу и лежал, наполовину зарывшись в песок и выставив вовне черные колышущиеся иглы. Кроме человека, им здесь никто не угрожал. Однако Дункан не собирался ни тревожить морских ежей, ни тем более причинять им вред. На этот раз он не взял даже нож. Смертей с него довольно. К морским ежам Дункана привело единственное желание: подтвердить или отбросить ощущение, не дававшее ему покоя с тех пор, как он увидел рисунок в альбоме Карла.

Как и тогда, длинные черные иглы начали медленно поворачиваться в сторону его тени. Эти примитивные твари, не имеющие органов чувств, все-таки знали о его присутствии и реагировали на вторжение в их мир. Они следили за своей маленькой вселенной, как «Аргус» мог бы следить за космическим пространством…

— Разумеется, сравнение не было буквальным. Антеннам «Аргуса» не требовалось вращаться, да и едва ли хрупкие сооружения, растянувшиеся на тысячи километров, могли бы совершать какие-либо повороты. Однако их электронное «прочесывание» космоса непостижимым образом перекликалось с защитной реакцией морских ежей. Если бы некое космическое чудовище размером с планету, использующее для своего зрения сверхдлинные волны, увидело «Аргус» в работе… Чем бы он показался Космической Бестии? Наверное, тем же, чем сейчас самому Дункану казался морской еж.

На мгновение он вообразил себя космическим чудовищем. Он увидел силуэт «Аргуса» на фоне галактического радиозарева. Сотни тонких черных линий, исходящих из центрального узла; большинство из них неподвижны, но некоторые медленно раскачиваются взад-вперед, словно в ответ на тени от звезд.

Даже если «Аргус» и построят, человеческий глаз будет не в состоянии увидеть этого гиганта целиком. «Аргус» окажется невидимкой. Карл предусмотрел и это. В своих записках он предложил снабдить «Аргус» системой сигнальных огней, расположенных по окружности и шести основным осям. Общая площадь радиотелескопа исчислялась миллионами квадратных километров. Гигантская гирлянда. Фантастическое зрелище, если смотреть с приближающегося космического корабля. Нескончаемое празднование Звездного дня. Или — и это сравнение уместнее — игрушка, выброшенная с игровой площадки детского сада богов.

Остаток времени до отлета шаттла, связывающего остров с материком, Дункан провел в укромном уголке ресторанчика с видом на лагуну. Он сидел, погруженный в собственные мысли, и неторопливо потягивал терранский напиток со странным названием «Том Коллинс»[35]. С одной стороны, глупо было приобретать привычки, которые придется оставить на Земле, поскольку в условиях Титана они просто не имели продолжения. Ас другой — глупо не попробовать земных удовольствий, даже если вскоре от них останутся лишь воспоминания.

Дункану не надоедало любоваться игрой ветра с водной поверхностью, отгороженной от моря внутренним рифом. В некоторых местах ветра словно не было, и там в зеркальной глади отражалось голубое, но уже начинающее темнеть предвечернее небо. Зато в других местах ветер не давал воде ни мгновения покоя, без конца сминая ее в складки бесчисленных маленьких волн. Дункан задумался о природе этого явления. Скорее всего, дело тут в разной глубине лагуны и скорости ветра. Потом ему надоело доискиваться объяснений. Это просто красиво — и все. Особенно в сочетании с бесконечными солнечными зайчиками, танцующими на волнах. Создавалось полное ощущение, что они несутся вместе с ветром, и в то же время ветер уносился дальше, а солнечные блики оставались.

Дункан ни разу в жизни не подвергался гипнозу. Из девяти состояний сознания между полным бодрствованием и глубоким сном он обычно испытывал всего несколько. Его нынешнее состояние, скорее всего, было вызвано гипнотическим влиянием переливающихся солнечных бликов, а алкоголь лишь снял защитные барьеры. Однако Дункан не погрузился в состояние блаженного полусна. Наоборот, его мозг работал с необычайной остротой. Но сейчас над Дунканом не довлели законы логики, всегда управлявшие его жизнью. Он как будто находился в удивительном сне, где любые события принимаются такими, какие они есть.

Он знал, что соприкасается сейчас с чем-то таинственным, напрочь противоречащим практичному, трезвомыслящему миру Макензи. Этого не объяснишь ни Колину, ни Малькольму. Они не стали бы смеяться над ним (во всяком случае, Дункан так думал), но всерьез его слов не приняли бы, решив, что он «перебрал терранских впечатлений».

Таинственное и в то же время совсем тривиальное. Дункан вовсе не ощущал себя древним пророком, получившим божественное откровение, способное потрясти мир. Если вдуматься, что особенного случилось? Ну увидел один и тот же образ в двух совершенно непохожих контекстах. Это могло быть обыкновенным совпадением. Или самообманом. Простой, логичный ответ, который наверняка удовлетворил бы всех.

Всех, но не Дункана. Он испытал потрясение, какое не объяснишь словами. Такое человек испытывает лишь раз в жизни, когда оказывается рядом с чем-то сверхъестественным и привычный мир с привычной философией начинает уходить из-под ног.

Увидев мастерский рисунок в альбоме Карла, Дункан сразу узнал, что там нарисовано. Однако сейчас ему казалось, что узнавание пришло не только из прошлого, но и из будущего. Он словно поймал в зеркале времени отблеск того, чего еще нет. И это что-то было чертовски важным, поскольку грядущему событию предстояло перевернуть весь ход причинности.

Проект «Аргус» — часть судьбы человечества. В этом Дункан теперь был свято убежден, и ему не требовались никакие рациональные аргументы. Другой вопрос: принесет ли «Аргус» благо человечеству? Знание — это всегда обоюдоострый меч. Может так случиться, что какие-то послания со звезд вовсе не понравятся людям. Дункану вспомнились предсмертные крики морского ежа, убитого им на Золотом рифе. Был ли тот слабый, но зловещий треск полной бессмыслицей, неким «побочным продуктом»? Или в бессильном скрежете погибающей твари содержалось что-то важное, полное глубокого смысла? Интуиция Дункана молчала.

Но Дункан знал другое: нельзя трусливо отворачиваться от правды, какой бы она ни была и куда бы ни вела. Если для человечества настает время столкнуться с силами межзвездных пространств, да будет так. В этом Дункан ни на мгновение не сомневался. Им сейчас владело странное спокойствие. Возможно, это — спокойствие в центре циклона, но Дункан был доволен результатами своего визита на Землю.

Постепенно солнечные блики на воде стали оранжевыми, потом малиново-красными. Солнце медленно клонилось к горизонту невидимого африканского берега. Теперь блики на волнах лагуны виделись Дункану сигнальными огнями «Аргуса». Лагуна была моделью того, что займет миллиарды кубических километров безвоздушного пространства и потребует пятидесяти, а то и ста лет для своего осуществления…

На глазах у Дункана солнце соприкоснулось с горизонтом и малиновым колоколом разлилось по воде. Зрелище чем-то напомнило ему кадры древнего фильма об атомном взрыве, прокрученные в обратном порядке, когда ад, готовый вырваться в мир, тихо исчезает в океане. Последняя дуга солнечного диска озарила далекие джунгли и сама на мгновение стала зеленой.

Сколько бы лет ему ни было отпущено, такую красоту он вряд ли когда-нибудь увидит снова. Это мгновение станет его памятью об острове, где он принял главное в своей жизни решение и где была открыта новая глава в истории далеких миров.

Часть 4. ТИТАН.

Глава 38. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ.

Дункан распрощался с членами экипажа, с пассажирами, выполнил все необходимые формальности. Весь его багаж двигался по конвейерной ленте. Весь, за исключением самого дорогого подарка.

Достаточно пройти через широкие двери с надписью «ГРАЖД АНЕ ТИТАНА» — и он окажется дома. Далеко в прошлом осталось и чудовищное земное тяготение, и многое другое, связанное с Землей. Его родина здесь; здесь ему жить и работать дальше. Это был его первый и последний полет на Землю, хотя еще не раз красоты «колыбели человечества» будут терзать его сердце сладостной болью.

Родные совсем рядом, в зале ожидания. Но сейчас, когда до встречи с кланом Макензи оставались считаные секунды, Дункан почему-то медлил. Он пропустил вперед всех пассажиров и стоял с драгоценным свертком в руках, испытывая странную нерешительность и пытаясь собрать все свое мужество. Затем он шагнул вперед, миновал арку и стал спускаться по пандусу в зал ожидания.

Как их много! Малькольм и Колин, конечно же, стояли впереди. За ними Мирисса, более прекрасная и желанная, чем в его беспокойных снах, навсегда освободившихся от Калинди. Неужели Клайд и Карлина за короткое время успели так подрасти? За близкими толпились два десятка племянников и племянниц, имена которых Дункан всегда прекрасно помнил, а тут вдруг забыл.

Атам, в стороне? Неужели ему почудилось? Нет, это была она, стоящая поодаль от всех и тяжело опирающаяся на свою трость. Во всем остальном она ничуть не изменилась со дня их последней встречи в доме на берегу Лох-Хеллбрю. Зато многое изменилось вокруг, если впервые за полвека бабушка Элен появилась в Оазисе.

Заметив удивленный взгляд Дункана, она едва заметно улыбнулась. Это было больше чем приветственный жест. Эго был жест ободрения. «Она уже знает, — подумал Дункан. — Знает и одобряет. Когда вся ярость клана Макензи обрушится на мою голову, я могу рассчитывать на бабушку Элен…».

В памяти мелькнула старая терранская фраза, происхождение которой Дункан давно забыл: «момент истины». Что ж, такой момент настал.

Все возбужденно сгрудились вокруг него, когда он стал разворачивать покрывало. Может, стоило их предупредить заранее? Нет, так будет даже лучше. Теперь его родня поймет, что он больше не игрушка в руках отца и деда, а взрослый мужчина, способный принимать самостоятельные решения. Он многим обязан клану, он был и остается частью клана, но за себя будет решать сам.

Ребенок продолжал спать, теперь уже обычным сном, свободным от электронного транса, оберегавшего его в долгом путешествии с Земли. Неожиданно малыш протянул пухлую ручонку, и крошечные пальчики с удивительной силой схватили руку Дункана. На фоне темно-коричневой кожи отца они казались белыми щупальцами актинии.

Маленькая головка пока еще не умела мечтать, и лицо пока не обрело ни форму, ни выражение, что вполне нормально для малыша, которому всего месяц от роду. Но на гладкой розовой коже уже появились первые волосики. Золотистые волосики, которые вскоре засияют на Титане подобно далекому Солнцу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Как и многие свихнувшиеся на математических головоломках, я познакомился с полимино благодаря книге Мартина Гарднера[36] «Математические головоломки и развлечения», где автор, проявляя дьявольское коварство, воздерживается раскрывать решение прямоугольника 20x3. Милосерднее поступает Соломон В. Голомб[37]: в своей бесподобной книге «Полимино» он приводит заветную комбинацию. Чтобы уберечь читателей от возможных нервных срывов, я последую его примеру. Вот эта комбинация:

UXPILNFTWYZV.

Каждый, кому захочется составить этот прямоугольник из двенадцати фигурок пентамино, легко отождествит их с буквами, которые они напоминают (иногда весьма отдаленно). Легко заметить, что второе из двух единственно возможных решений прямоугольника 20 х 3 можно получить путем вращения центральной части элемента F.

Кстати, в пентамино можно играть как в шахматы, причем число дебютов превышает шахматные. В ранней версии экранизации моего романа «Космическая одиссея 2001»[38], снятой Стэнли Кубриком, есть эпизод, где бортовой компьютер HAL играет с астронавтами в пентамино.

Выражаю признательность доктору Роберту Форварду[39] из «Научно-исследовательских лабораторий Хьюджес», познакомившему меня с изумительной концепцией черных минидыр. Он столь одобрительно отзывался о моих идеях, связанных с устройством двигателя космического корабля «Сириус», что я почти готов запатентовать двигатель.

Доктор Гроте Ребер, «отец радиоастрономии», построивший первый в мире радиотелескоп, заставил меня задуматься о гелиосфере[40] и ее возможных последствиях. Я благодарен ему за его комментарии относительно срезанных частот, но Ребер не несет никакой ответственности за мои весьма смелые «экстраполяции» его идей. Доктор Адриан Уэбстер из Маллардовской радиоастрономической обсерватории, снабдивший меня обширными и ценными сведениями, также не повинен в том, как я с ними обошелся.

Я в особом долгу перед доктором Бернардом Оливером, вице-президентом и руководителем исследовательской группы компании «Хьюлет-Паккард», не только за его гостеприимство в Пало-Альто, но и за сигнальный экземпляр книги «Проект «Циклопы»»[41]. Надеюсь, Барни простит мне предположение, которое я и сам считаю весьма маловероятным, — что за двести лет работы «Циклопы» так и не сумеют засечь ни одного послания от «братьев по разуму».

Негодующим конструкторам антенн, сомневающимся в работоспособности «Аргуса», советую внимательно ознакомиться с поисковыми РЛС фирмы АВМ и основательно подумать. В свое оправдание скажу лишь, что элементы антенн «Аргуса» должны быть сделаны из активных сверхпроводников и разделены на множество переключаемых подсекций с возможными перекрестными соединениями между «хребтами». Мелкие научные подробности (как и те, что связаны с устройством «асимптотического двигателя») оставляю в качестве упражнения для ума.

Я глубоко благодарен своему давнему другу Уильяму Макквитги[42], режиссеру фильма «Незабываемая ночь», за обширный материал, связанный с «Титаником».

Возможно, кое-кому из читателей покажется, что совпадения или «соответствия», играющие ключевую роль в моем романе, не могут считаться достоверным объяснением событий. Однако они были подсказаны еще более невероятными событиями из моей собственной жизни. Тем, кто сомневается, что подобное может происходить, я предлагаю прочесть книгу Артура Кёстлера «Корни совпадения»[43]. Я прочитал эту захватывающую книгу вскоре после окончания работы над «Земной империей». Факт, который мне самому временами кажется невероятным.

Причудливые звуки, издаваемые морскими ежами вида Diadema setosum, я сам слышал на рифе Унаватуна, на южном побережье Шри-Ланки. До сих пор ничего подобного в записи я не слышал, поэтому свои записи, произведенные в том месте, смело могу считать личным вкладом в морскую биологию.

И наконец, мои рассуждения о природных условиях на Титане были инициированы рядом материалов, любезно присланных мне доктором Карлом Саганом[44], не говоря уже о многих вдохновляющих идеях Карла. Любой уважающей себя и надлежащим образом устроенной Вселенной было бы глупо игнорировать его идеи. В таких случаях обычно говорят: «Если это и неправда, зато какая блестящая выдумка…».

Артур Кларк Синнамон-Гарденс, Коломбо Январь 1974 — январь 1975

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПОСЛЕСЛОВИЮ.

Некоторые читатели, профессионально знакомые с генетикой, обвинили меня в серьезной ошибке, которую я допустил, утверждая, что Малькольм передал всем последующим клонированным Макензи дефект своих генов. Хотя я знал о существовании этой проблемы (и старался избежать ее, намеренно ограничиваясь обидами рассуждениями), я все же подошел к ней не так серьезно, как следовало бы. Я искренне надеюсь, что какой-нибудь генетический гений сумеет найти решение; сомневаюсь только, что оно будет доступно моему пониманию.

А в отношении особо непримиримых биологов я могу применить лишь то, что в нашей среде называют «защитой Брэдбери»:

«Ко мне подбежал какой-то жуткий зануда и спросил:

— Это вы написали «Марсианские хроники»?

— Я.

— Там на девяносто второй странице у вас сказано, что спутники Марса восходят на востоке.

— Да, а что?

— Вранье все это!

И тогда я его ударил».

Коломбо, июнь 1976