7. В ЧЕРТОГАХ КОРОЛЯ-БОГА.

Вэнневар Морган плохо спал ночью, и это было для него непривычно. Он гордился своей способностью к самоконтролю, умением анализировать собственные побуждения и эмоции. Если он не мог заснуть, то по крайней мере должен был разобраться почему.

Вглядываясь в первые предрассветные отблески на потолке гостиничной спальни, вслушиваясь в зычные крики неведомых птиц, Морган принялся призывать свои мысли к порядку. В самом деле, не потому ли он сумел стать ведущим инженером ВСК, что научился планировать свою жизнь, оберегать ее от неожиданностей? Конечно, никто не застрахован от игры слепого случая, от прихоти судьбы, но он, со своей стороны, сделал все возможное, чтобы обезопасить собственную карьеру, больше того — профессиональную репутацию.

Даже если бы его настигла внезапная смерть, программы, заложенные в память компьютера, сберегли бы взлелеянную им мечту от забвения.

До вчерашнего дня он и понятия не имел об Яккагале, да, по правде говоря, совсем недавно не знал ничего или почти ничего и о самом Тапробане, пока его не нацелила на этот остров неумолимая логика поиска. Да, ему следовало бы уже лететь обратно, а он еще и не приступил к тому, зачем приехал. Но тревожило его не это небольшое отклонение в планах, а чувство, что им движут недоступные пониманию силы. Хотя такое же, в сущности, чувство благоговейного трепета он уже испытывал в детстве, запуская свой змей в парке Ка-рибилли, подле гранитных глыб, служивших некогда опорами знаменитого моста через Сиднейскую бухту.

Эти две глыбы были владычицами его мальчишеских грез и предрекли ему его удел. Инженером он, наверное, стал бы так или иначе, но именно то обстоятельство, что он родился в Сиднее, предопределило его карьеру строителя мостов. И триумфальный миг, когда он первым перешагнул из Марокко в Испанию, оставив разъяренные волны Средиземного моря в трех километрах внизу и вовсе не ведая, что главное дело его жизни еще впереди.

Если он преуспеет в новом своем замысле, то будет знаменит на века. Весь его разум, вся энергия и воля уже сконцентрировались на новой задаче; на праздные развлечения у него просто не оставалось и минуты. Как же случилось, что его заворожили свершения архитектора, который умер две тысячи лет назад и принадлежал к совершенно чуждой Моргану культуре? И еще загадка самого Калидасы: какую цель он преследовал, возводя чертоги на Скале демонов? Судя по всему, король был совершенным чудовищем, и все же какая-то черта его характера находила тайный отзвук в душе инженера…

Солнце взойдет минут через тридцать; до завтрака с посланником Раджасингхом остается еще два часа с лишним.

Времени больше чем достаточно; другой возможности, надо полагать, просто не будет.

Морган не зря считал себя человеком действия. Натянуть брюки и свитер было делом нескольких секунд, на тщательную проверку и подгонку обуви ушло чуть больше минуты. Серьезных восхождений ему не случалось предпринимать уже многие годы, однако он постоянно носил крепкие, легкие ботинки — в его профессии это было далеко не лишнее. Он уже закрыл за собой дверь, когда вдруг подумал: а что, если?.. Постоял немного в коридоре, потом, улыбнувшись, пожал плечами. Вреда это, во всяком случае, никому не причинит, а там — кто знает…

Вернувшись в номер, Морган достал из чемодана плоскую коробочку, по размерам и форме похожую на карманный калькулятор. Проверил, не разрядились ли батареи, перевел механизм на ручное управление и прицепил коробочку к стальной пряжке на брючном ремне. Вот теперь он действительно готов вступить в зачарованное королевство Калидасы и встретиться лицом к лицу с любыми демонами, какие там уцелели.

Взошло солнце; как только Морган миновал выемку в крутом валу, обозначившем внешнюю границу крепости, он ощутил спиной животворное тепло. Перед ним на полкилометра вправо и влево протянулся идеально прямой ров, заполненный водой. Через ров был переброшен узкий каменный мостик; завидев Моргана, к нему сквозь кувшинки устремилась небольшая стайка лебедей, но затормозила и рассеялась, взъерошив перья, едва стало ясно, что человек явился с пустыми руками. Перейдя мост, инженер приблизился к новому валу, пониже, поднялся по прорезавшей его, словно ножом, лестнице, — и перед ним на фоне отвесной громады скалы раскинулись Сады наслаждений.

Фонтаны, разбросанные по садовым аллеям, поднимались и опадали в едином неспешном ритме, точно тихо дышали в унисон. Нигде не видно было ни одной живой души, все пространство Яккагалы в этот час принадлежало ему, и только ему. Вряд ли крепость-сказка выглядела более пустынной, даже когда ее поглотили джунгли — в те семнадцать столетий, что пролегли между смертью Калидасы и XIX веком, когда Яккагалу заново открыли европейские археологи.

Морган ощутил на коже холодок водяной пыли, но не стал задерживаться у фонтанов, лишь на мгновение укоротил шаг, чтобы полюбоваться резным каменным желобом-водостоком, сохранившимся, по-видимому, с древнейших времен. «Интересно, — подумал он, — каким же образом ухитрялись тогда поднимать воду наверх, чтобы питать фонтаны, и как не боялись таких высоких давлений? Те, кто первым увидел эти тугие вертикальные струи, наверное, были просто ошеломлены…».

Впереди его поджидала крутая гранитная лестница со ступенями столь неправдоподобно узкими, что ботинок едва умещался на них. Неужели у тех, кто возводил это величественное сооружение, были такие маленькие ноги? Или узкие ступени — хитрая уловка, чтобы отваживать непрошеных гостей? Трудно представить себе солдат, успешно штурмующих шестидесятиградусный склон по ступенькам, годным разве что для лилипутов.

Небольшая площадка, затем еще один лестничный марш такой же крутизны — и Морган попал на длинную, уходящую полого вверх галерею, врезанную глубоко в скалу. Он уже поднялся более чем на пятьдесят метров над окрестной равниной, однако видеть ее еще не мог: с внешней стороны галерею ограждала высокая стена, покрытая ровной желтоватой штукатуркой. Скальный выступ над головой выдавался так резко, что путник оказывался как бы в туннеле — между внешней стеной и выступом светилась лишь узенькая полоска неба.

Штукатурка казалась свежей, недавно положенной; никак не верилось, что каменщики закончили работу два тысячелетия назад. Поблескивающая, почти зеркально гладкая поверхность кое-где была обезображена шрамами и царапинами: посетители, как обычно, жаждали приобщиться к бессмертию. В большинстве своем надписи были сделаны на незнакомых Моргану языках, и самая поздняя датирована 1931 годом; затем, надо думать, департамент археологии пресек эту варварскую традицию. Чаще других среди настенных посланий встречались плавные, округлые тапробанские письмена. Из пояснений, сопровождавших вечернее представление, Морган знал, что на стене запечатлено немало стихов, восходящих ко второму и третьему векам нашей эры. Ибо именно тогда, вскоре после смерти Калидасы, Яккагала подверглась первому, хотя и непродолжительному, нашествию любопытных — легенды о проклятом короле были тогда еще совсем свежи.

Где-то в середине галереи Морган натолкнулся на запертую в этот час дверцу подъемника, доставляющего туристов к знаменитым фрескам. Отсюда по вертикали до богинь Калидасы оставалось метров двадцать; инженер вытянул шею, пытаясь разглядеть их хоть краем глаза, но они прятались где-то за площадкой обозрения, прилепившейся, как птичье гнездо, к выпяченной наружу каменной круче. Иному посетителю, как рассказывал Раджасингх, довольно было взглянуть на это гнездо, висящее на головокружительной высоте, чтобы предпочесть подлинникам репродукции.

Именно здесь, на галерее, Морган впервые осознал одну из главных загадок Яккагалы. Загадка заключалась не в том, как удалось нарисовать эти фрески, — допустим, для художника соорудили леса из бамбуковых жердей, — а в том, зачем это понадобилось вообще. Ведь когда был нанесен последний штрих, никто уже не мог рассмотреть фрески как следует: с галереи, выбитой под ними, они представали безнадежно искаженными, а от подножия утеса казались разве что мелкими, лишенными смысла цветными мазками. Может статься, правы те, кто утверждал, что фрески служили магическим символом, подобно рисункам каменного века, найденным в глубине почти недоступных пещер?

Ладно, фрески подождут, пока служители не откроют подъемник. Тут вполне хватает и других чудес: он преодолел пока что лишь треть пути к вершине, и галерея, прильнувшая к утесу, шла по-прежнему на подъем…

Высокая оштукатуренная внешняя стена уступила место нормальному парапету, и перед Морганом вновь открылся окружающий ландшафт. Далеко внизу расстилались Сады наслаждений; теперь он смог оценить по достоинству не только их протяженность, наверное, не уступающую паркам Версаля, но и умелую планировку — валы и ров отчетливо отделяли сады от окрестных лесов.

Никому не дано было знать, какие деревья, кустарники и цветы росли здесь при Калидасе, но искусственные озера, каналы, тропинки и фонтаны располагались и сегодня так же, как в стародавние времена. Глядя сверху на пляшущие струи воды, Морган неожиданно припомнил древнюю цитату, прозвучавшую накануне на представлении:

«От райских кущ до Тапробана каких-нибудь сорок лье: замри — и услышишь плеск Фонтанов рая».

Он повторил фразу, как бы вслушиваясь в нее: фонтаны рая. А не пытался ли Калидаса создать здесь, на земле, сад, достойный богов, дабы показать смертным, что он-то и есть бог во плоти? Неудивительно в таком случае, что священнослужители объявили его помыслы кощунственными и предали проклятию плоды его трудов.

Длинная галерея, опоясавшая всю западную сторону Скалы демонов, заканчивалась еще одной крутой лестницей, хотя на сей раз ступени были заметно шире. Но дворец по-прежнему оставался далеко наверху — лестница выводила на большое плато, очевидно искусственное. Здесь покоились останки исполинского монстра — наверное, льва, — который некогда господствовал надо всем, вселяя ужас в сердца тех, кто смел взглянуть на него. Прямо из отвесной скалы торчали гигантские лапы с когтями в половину человеческого роста.

Кроме лап, ничего не сохранилось, но возле следующей по счету лестницы громоздились кучи каменного крошева — напоминание о рассыпавшейся прахом львиной голове. Но пусть статуя и не уцелела, идея внушала преклонение: каждый, кто дерзал приблизиться к королевской твердыне, должен был подниматься к ней сквозь львиную пасть.

На последнем участке, чтобы одолеть отвесную, а в действительности даже нависшую над плато скалу, приходилось воспользоваться цепочкой железных лесенок — спасибо хоть не забыли приладить к ним поручни для слабонервных. Однако самую большую тревогу вызывала здесь вовсе не опасность головокружения. В трещинах гнездились полчища обычно незлобивых шершней, но горе тому, кто поднимет лишний шум и выведет их из себя: последствия могут оказаться, мягко говоря, плачевными.

Два тысячелетия назад всю северную сторону Яккагалы перекрывали зубчатые стены и башни — самая подходящая декорация для тапробанского сфинкса, а позади стен прятались удобные лестницы, достигающие самой вершины. Ныне время, стихии и мстительные руки людей уничтожили все без остатка. Сохранилась лишь сама скала, иссеченная тысячами горизонтальных выемок и узких полочек — опор для давно исчезнувшей кладки.

И вдруг восхождение окончилось. Морган очутился словно бы на островке, плывущем на высоте двухсот метров над деревьями и полями, которые простирались до горизонта на запад, на север и на восток, — только на юге высились туманные горы. Он был решительно отрезан от остального мира и вместе с тем чувствовал себя хозяином всего, что видел вокруг; такого душевного подъема он не помнил с того момента, когда стоял среди облаков на полпути между Европой и Африкой. Да, теперь Морган верил: здесь действительно находилась резиденция короля-бога, и эти руины были некогда его чертогами.

Хаос обвалившихся стен — самая высокая по пояс, — груды выветренного кирпича, дорожки из гранитных плит занимали всю верхнюю площадку Яккагалы вплоть до обрывистых ее краев. Морган обратил внимание на большой резервуар, врезанный глубоко в тело утеса, — в нем, по-видимому, хранили воду. Горстка смельчаков могла бы обороняться здесь до скончания века, вернее, пока не иссякнут припасы; но если Яккагалу и впрямь возводили как цитадель, ей не суждено было дождаться боевого крещения. Последняя роковая встреча Калидасы со сводным братом состоялась далеко за внешними крепостными валами.

Почти потеряв счет минутам, Морган бродил среди развалин дворца, венчавшего когда-то Скалу демонов. Он старался проникнуть в замыслы зодчего, восстановить их по уцелевшим частицам: зачем проложили эту дорожку; куда вели эти обломанные ныне ступени — на второй этаж; что такое эта выемка в камне — саркофаг или ванна, и если ванна, то как ее наполняли и как сливали воду? Разгадывать эти маленькие загадки оказалось так интересно, что инженер не обращал внимания на нарастающую жару, на солнце, взбирающееся все выше в безоблачное небо.

Раскинувшиеся внизу, под скалой, изумрудно-зеленые поля пробуждались к жизни. Небольшие автоматические тракторы, будто яркие букашки, ползли колонной к рисовым плантациям. Работяга-слон — невероятно, но факт — старался вытолкнуть обратно на дорогу автобус, похоже не рассчитавший поворота на высокой скорости; до Моргана долетал резкий голос погонщика, восседавшего у слона на холке, позади огромных ушей. А со стороны отеля «Яккагала» по аллеям Садов наслаждений уже растекались, как воинственные муравьи, первые группы туристов, — значит, упоительному одиночеству вот-вот наступит конец…

Ну и бог с ним; разумеется, тут можно провести всю жизнь, вникая в подробности, — но инженер уже увидел фактически все, что хотел, и разрешил себе немного отдохнуть на гранитной, покрытой резьбой скамье, поставленной почему-то на самом краю двухсотметровой бездны.

Скамья была обращена на юг, и взгляд Моргана неторопливо скользил по отдаленной линии гор, укутанных синей дымкой — утреннее солнце еще не успело ее разогнать. И вдруг он понял, что самый высокий белый контур на горизонте — вовсе не облако, не случайное создание ветра и водяных паров; этот мглистый контур отличался безупречной симметрией и словно парил над меньшими своими собратьями…

Это так потрясло инженера, что он утратил свое хваленое самообладание: все затмило ощущение чуда, почти благоговейный трепет. Он и не догадывался, что отсюда, с Яккагалы, так ясно видна Священная гора. Но сомнений не оставалось: гора неторопливо сбрасывала ночные тени, готовясь встретить новый день, а если он преуспеет в своей миссии, то и новую эру.

Морган знал назубок ее размеры, ее геологическое строение, изучал ее по стереокартам и по снимкам, сделанным со спутников. Но только сегодня, впервые увидев гору собственными глазами, он действительно поверил в ее реальность; до сих пор все связанное со Священной горой было, в сущности, только теорией. А то и хуже чем теорией: не однажды в тягостные предрассветные часы Моргана посещали кошмары, в которых весь проект рисовался ему нелепой химерой, способной разве что — какая уж там слава! — сделать своего создателя посмешищем в глазах всего человечества. «Бред сумасшедшего» — так в свое время отозвался об идее Гибралтарского моста один из именитых коллег инженера; что-то сказал бы этот оракул о новой его мечте?

Однако препятствия, создаваемые людьми, еще никогда не останавливали Вэнневара Моргана. Его истинным противником была природа — противником честным, который не сплутует и не передернет, но и не замедлит воспользоваться малейшей промашкой, мельчайшей оплошностью. И все враждебные человеку силы природы сосредоточились для Моргана сегодня в синеватом силуэте далекой горы — давней знакомой, к которой он тем не менее еще никогда не приближался вплотную…

С того же места, где нередко сиживал Калидаса, Морган сосредоточенно смотрел вдаль, за плодородные зеленые равнины, прикидывая силу своего врага, обдумывая собственную стратегию. Для Калидасы Шри Канда воплощала собой одновременно всевластие духовенства и всесилие богов — и их общий заговор против него, короля-бога. Ныне боги канули в небытие, однако служители культа остались. Это был парадокс, и Морган не понимал его, а раз так, относился к жреческому сословию с настороженностью и определенным почтением.

«Пора спускаться», — сказал он себе. Опоздать еще раз, да к тому же по собственной вине, было бы недопустимо. Но в тот момент, когда инженер поднялся с гранитной скамьи, на которой сидел, он наконец понял, что не давало ему покоя последние несколько минут. Зачем понадобилось располагать это богато украшенное каменное кресло, покоящееся на великолепных опорах-слонах, на самом краю пропасти?..

Морган по своей натуре не мог уклониться от интеллектуальной дуэли. Склонившись над бездной, он вновь попытался с помощью инженерной логики своего века проникнуть в мысли коллеги, ушедшего из жизни две тысячи лет назад.