11. ЦАРСТВЕННЫЕ МОЛЧАЛЬНИЦЫ.

Проводив гостей, Раджасингх деполяризовал окна библиотеки и долго сидел в задумчивости, глядя на деревья вокруг виллы и на каменные стены Яккагалы, вздымающиеся за ними. Послеполуденный чай, поданный точно в четыре, вывел его из забытья, но не заставил сдвинуться с места.

— Рани, — сказал он, — попросите Дравиндру разыскать мои тяжелые башмаки, если их еще не выбросили. Я отправляюсь на Скалу демонов.

Рани сделала вид, что вот-вот выронит поднос от удивления.

— Айо, махатхая![48] — запричитала она в притворном отчаянии, — Вы, наверное, немного не в себе! Вспомните, что говорил доктор Макферсон…

— Этот шотландский знахарь вечно читает мою кардиограмму вверх ногами. И кроме того, моя дорогая, для чего мне жить, если вы с Дравиндрой меня покидаете?

Вопрос был задан как бы в шутку, но вдруг он понял, что это не просто шутка, и устыдился недостойной мужчины жалости к себе. Рани тоже уловила новый оттенок, и на глаза у нее навернулись слезы. Поспешно отвернувшись, чтобы он не успел заметить их, она ответила по-английски:

— Я же предлагала остаться по крайней мере еще на год…

— Знаю, знаю, но этого я никогда не допущу. Если только в Беркли все не переменилось с тех пор, как я был там в последний раз, Дравиндра будет очень нуждаться в вас, — («Я тоже, — добавил Раджа про себя, — хотя, конечно, по-другому».) — И независимо от того, собираетесь ли вы готовить собственную диссертацию или нет, скажу, что быть женой ректора университетского колледжа — это тоже большая наука.

— Не уверена, — улыбнулась Рани, — что подобный жребий всерьез привлекает меня, я видела столько неудачных примеров. — Она опять заговорила по-тапробански, — Насчет ботинок — это вы не шутили?

— Нет, не шутил. Разумеется, не на вершину — до фресок и обратно. Я не навещал их уже пять лет. Если я буду и дальше откладывать свой визит…

Завершать фразу не было нужды. Рани смотрела на него с укором еще секунды две-три, потом поняла, что спорить бесполезно.

— Я передам Дравиндре, — сказала она. — ИДжайе — на случай, если обратно вас придется нести на руках.

— Хорошо. Хотя Дравиндра, уверен, справился бы и в одиночку…

Рани ответила Радже благодарной улыбкой: она гордилась мужем, и комплимент доставил ей удовольствие. Бывший дипломат, случалось, говорил себе, что эта пара — самый счастливый выигрыш, какой мог ему выпасть в жизненной лотерее; оставалось надеяться, что два года, проведенных ими в его доме в порядке выплаты долга обществу, принесли им не меньшую пользу, чем ему самому. В XXII веке личные слуги стали редкостной роскошью, предоставляемой лишь самым выдающимся людям; Раджасингх просто не знал никого другого, кому было бы, как ему, предоставлено право нанять троих.

Сберегая силы, он проехал через Сады наслаждений на трехколесном электромобильчике, работающем от солнечных батарей; Дравиндра и Джайя предпочли идти пешком, уверяя, что так быстрее. (Они оказались правы — но ведь они шли не по дорожкам, а напрямик.) Затем он не спеша, с несколькими длительными остановками поднялся в туннель Нижней галереи, где параллельно утесу шла Зеркальная стена.

Здесь в окружении обычной толпы назойливых туристов работала женщина-археолог из какой-то африканской страны; с помощью сильных ламп непрямого света она обследовала стену в поисках незамеченных ранее надписей. Раджа-сингху очень хотелось предупредить ее, что шансы на открытие практически равны нулю. Пол Саратх потратил двадцать лет жизни на то, чтобы облазать с лупой каждый квадратный миллиметр поверхности и составить «Автографы Яккагалы» — трехтомную академическую монографию, превзойти которую не удастся хотя бы потому, что никто другой не сумеет так искусно читать древние тапробанские письмена.

Когда Пол затеял свой титанический труд, оба они были совсем еще молодыми людьми. Раджасингх и сегодня помнил, как стоял на этом самом месте, а Пол — в ту пору помощник младшего дешифровщика в департаменте археологии — выискивал на желтой штукатурке следы, почти стертые временем, и переводил экспромтом стихи, посвященные красавицам на скале. Сколько столетий кануло в Лету, а строки эти и сейчас будили отзвук в сердцах:

Я Тисса, начальник стражи. Я проскакал полсотни лье, Чтобы увидеть божественноглазых, А они не ответили мне. Разве это честно? Да пребудьте здесь тысячу лет, Как священный заяц, запечатленный. Королем богов на Луне. Это пишет. Махинда из монастыря Турапама.

Сбылось ли пожелание наивного монашка? И да и нет. Женщины скал прожили век вдвое более долгий, чем он осмелился загадать, и дожили до времен, каких он не мог себе и представить. Но — дожили очень немногие. Одна из надписей говорила о «пятистах девах с золотою, как солнце, кожей»; допустим, это явное поэтическое преувеличение, но не очевидно ли, что в лучшем случае лишь десятая часть фресок избежала косы времени и людской злобы? Правда, двадцать уцелевших обрели теперь бессмертие, воспроизведенные в бесчисленных фильмах, на видеопленках и мнемокристаллах. И уж определенно любая из них оказалась во сто крат долговечнее автора, который в своей неуемной спеси не счел нужным даже поставить подпись:

Я приказал расчистить дороги, дабы. Паломники со всех четырех сторон света. Стекались сюда, к прекрасным девам. На склоне утеса. Я — король.

В последние годы Раджасингх — сам наследник королевского имени и, уж вне всякого сомнения, многих царственных генов — нередко раздумывал над этими словами: они так великолепно доказывали скоротечность власти и тщету гордыни. «Я — король…» А, простите, который? Монарх, стоявший на этих гранитных плитах — тогда, восемнадцать веков назад, они сияли новизной, — был, по-видимому, человеком отважным и даже разумным, но не отдавал себе отчета в том, что время быстро сгладит все различия между ним и ничтожнейшим из его подданных.

Установить, кто он был, сегодня не представлялось возможным. По меньшей мере десять-двенадцать королей могли начертать эти надменные строки; одни из них правили по многу лет, другие не продержались на троне и месяца, и почти никто не умер естественной смертью в собственной постели. Тот, кто счел излишним назвать свое имя, мог быть Махатисса II, или Бхатикабхая, или Виджаякумара III, или Гаджабахукагамани, или Кандамукхашива, или Моггалана I, или Киттисена, или Сирисангхабодхи… а мог оказаться правителем на час, вообще не отмеченным в долгой и запутанной истории Тапробана.

Служитель, приставленный к маленькому лифту, не ждал высокого гостя и приветствовал Раджасингха с подчеркнутым почтением. Пока кабина медленно ползла вверх, экс-дипломат не без горести припомнил, что в свое время предпочитал подъемнику винтовую лестницу, как Дравиндра и Джайя, молодо и бездумно взбежавшие по гулким железным ступеням.

Лифт с лязгом остановился, и Раджа вышел на подвешенную к скале стальную платформу. Под ногами и за спиной зияли сотни метров пустоты, но даже самый решительный самоубийца не выскользнул бы из этой клетки, как бы спрятанной под застывшей каменной волной и достаточно просторной, чтобы вместить дюжину посетителей; густая проволочная сеть отделяла людей от бездонной пропасти.

Именно здесь, где скала предоставила им случайное убежище — небольшое углубление, защитившее краски от стихий, уцелели считаные посланницы божественного двора Калидасы. Раджасингх молча приветствовал их, затем с готовностью опустился на стул, предложенный служителем.

— Я просил бы, — тихо произнес он, — оставить меня одного минут на десять. Джайя, Дравиндра, попробуйте не подпускать сюда туристов…

Спутники взглянули на него с сомнением, и тем более был озадачен служитель, которому строжайше запрещалось оставлять фрески без надзора. Но, как всегда, Раджасингх умел добиться своего, даже не повышая голоса.

— Айю бован[49],— приветствовал он безмолвных красавиц, оставшись с ними наедине. — Простите, что так долго не навещал вас.

Он учтиво подождал ответа, но красавицы обратили на него не больше внимания, чем на любого другого из своих поклонников, которые сменились за двадцать веков. Раджу это не обескуражило: он давно привык к их безразличию. Пожалуй, оно даже добавляло молчальницам очарования.

— Не знаю, как мне быть, дорогие мои, — продолжал он. — Со времен Калидасы вы видели всяких захватчиков — они приходили и уходили. Вы видели, как джунгли нахлынули ца Яккагалу, а потом вновь расступились перед топором и плугом. Но, в сущности, за все эти годы на Тапробане ничто не изменилось. Природа была добра к нашему маленькому острову — и история тоже: она просто обходила его стороной…

Теперь векам тишины, похоже, настал конец. Нашей стране прочат роль центра мира, нет, многих миров. Вон ту большую гору, которую вы со дня своего рождения видите на юге, хотят использовать как ключ ко всей Вселенной. Но если это произойдет, Тапробан, каким мы знали его и любили, прекратит свое существование.

Конечно, я не всесилен, но я сохранил кое-какое влияние и могу либо помочь переменам, либо помешать им. У меня много друзей, и если я захочу, то смогу отсрочить воплощение этой мечты — или этого кошмара — по крайней мере на десять-пятнадцать лет. Но надо ли обращаться к ним? Или мой долг — помочь доктору Моргану, какие бы личные цели он ни преследовал?..

Он повернулся к своей фаворитке — к единственной, которая не отводила глаз, когда он смотрел на нее. Все прочие красавицы взирали вдаль или разглядывали цветы у себя в ладонях; только эта одна, его избранница с ранней юности, казалось, отвечает взглядом на взгляд.

— Понимаю, Каруна, с моей стороны не слишком честно задавать тебе такие вопросы. В самом деле, что ты можешь знать о мирах, лежащих за небесными сферами, и о том, почему человеку необходимо достичь их? Хоть ты некогда и была богиней, но твое-то небо, созданное прихотью Калидасы, — иллюзия, и не больше! Теперь тебя, наверное, ожидают странные времена, я же их, к сожалению, не увижу. Мы с тобой знакомы очень давно — по моим меркам, но не по твоим. Пока не пробьет мой час, буду следить за тобой с виллы, однако не думаю, что нам суждено еще встретиться. Прощай — и спасибо вам всем, мои прекрасные, за ту радость, какую вы дарили мне многие годы. Передайте мой привет тем, кто придет после меня.

Однако минутой позже, когда Раджасингх, будто не замечая лифта, спускался по винтовой лестнице, он поймал себя на мысли, что настроение у него никак не соответствует тону произнесенной речи. Настроение было приподнятым, а чувствовал он себя так, словно сбросил несколько лет (да, в конце концов, разве семьдесят два — это старость?). И по тому, как засветились лица Дравиндры и Джайи, нетрудно было понять, что и они заметили бодрую, не по возрасту, пружинистость его походки.

Наверное, отставка изрядно наскучила ему самому. Наверное, им обоим — Тапробану и ему — не повредит свежий ветер, который сметет накопившуюся по углам паутину; так муссоны приносят новую жизнь на иссушенные тяжким многомесячным зноем поля.

Удастся ли Моргану его предприятие — кто знает, но оно будоражило воображение, горячило кровь. Калидаса отнесся бы к такой затее с завистью — и с одобрением.