13. ТЕНЬ НА РАССВЕТЕ.

Из отеля в Ранапуре Морган выехал в четыре часа; утро выдалось ясное и безлунное. Выбор времени, конечно же, не доставил ему удовольствия, но профессор Саратх, взявший все хлопоты на себя, обещал, что жалеть не придется. «Вы просто ничего не поймете в делах монастыря, — внушал он инженеру, — пока не встретите рассвет на вершине Шри Канды. Да и наш дорогой Будда — простите, Маханаяке Тхеро — не принимает посетителей в другие часы. Он утверждает, что это лучший способ отвадить любопытствующих…» Моргану не оставалось иного выхода, как уступить, сделав по возможности любезную мину.

Словно для того, чтобы усугубить тяготы этого утра, шофер-тапробанец без всякого приглашения затеял бойкий разговор, долженствовавший, по-видимому, охватить все стороны жизни пассажира. Делалось это с таким явным добродушием, что обижаться было бы грешно, однако Морган, без сомнения, предпочел бы молчание.

Еще более остро, если не отчаянно, он желал бы, чтобы шофер обращал больше внимания на бесконечные крутые виражи, которые машина преодолевала в почти непроглядной тьме. Может, темнота была и к лучшему: так он, по крайней мере, видел не все утесы и пропасти, подстерегавшие их по обе стороны дороги. Сама дорога, что взбиралась все выше и выше в горы, представляла собой достижение военно-инженерной мысли XIX века — великая колониальная держава проложила ее с целью сломить вольнолюбивых горцев, населяющих внутренние районы острова. Перевести движение по этому серпантину на автоматику нечего было и думать, и Морган порой ловил себя на мысли, что не доживет до конца поездки.

И вдруг он разом забыл свои страхи, да и досаду, вызванную неурочным пробуждением.

— Вот она! — с гордостью воскликнул шофер, огибая округлый бок очередного уступа.

Во мраке еще не угадывалось и намека на приближающийся рассвет, и Шри Канда была по-прежнему неразличима. Но впереди меж звезд зигзагами вилась узкая лента огней. Она свисала с неба, словно по волшебству, — и вдруг Морган понял, что это цепочка фонарей, поставленных двести лет назад вдоль самой длинной лестницы в мире, чтобы подбадривать паломников в их нелегком восхождении; и в то же время эта лента, бросающая вызов житейской логике и земному притяжению, показалась ему эскизным воплощением собственной мечты. Задолго до его рождения, вдохновляясь идеями настолько чуждыми, что он был почти не в силах их осмыслить, люди начали работу, которую он теперь надеялся завершить. Они уложили, в буквальном смысле слова, первые грубо отесанные ступени на пути к звездам.

Сон как рукой сняло — на глазах у Моргана огненная лента приближалась, распадаясь на бесчисленные сверкающие бусины. Стала заметной сама гора — черный треугольный контур, затмевающий полнеба. В безмолвном, давящем контуре ощущалось нечто зловещее: Морган почти был готов поверить, что это действительно обитель богов, осведомленных о его замыслах и собирающих силы, чтобы дать ему отпор.

Впрочем, все мрачные мысли были забыты, как только дорога привела к станции подвесной дороги и Морган, к немалому своему удивлению, — часы показывали пять утра — убедился, что в тесном зале ожидания скопилось уже не меньше сотни людей. Он заказал себе и словоохотливому шоферу по чашке горячего кофе — и не без внутреннего облегчения услышал, что тот не намерен сопровождать пассажира на «канатку». «Я поднимался наверх по крайней мере раз двадцать, — заявил тапробанец с преувеличенным равнодушием. — Вы уж езжайте, а я тем временем посплю в машине…».

Купив себе билет, Морган проделал быстрый подсчет и понял, что попадет только в третий, а то и в четвертый вагончик. К счастью, он последовал совету Саратха и сунул в карман термоплащ: даже здесь, на высоте двух километров над уровнем моря, чувствовался холод. На вершине, еще на три километра выше, должен царить трескучий мороз.

Продвигаясь потихоньку вперед в толпе притихших — то ли подавленных, то ли дремлющих — туристов, инженер с улыбкой отметил, что он единственный во всей очереди не запасся кинокамерой. «Где же обещанные орды паломников?» — недоумевал он. Потом он сообразил, что паломникам здесь нечего делать. На небо, или к нирване, или куда там еще стремятся праведники, нет легкого пути. Заветной цели можно достичь лишь ценою собственных усилий, а не с помощью машины. «Интересная доктрина, — рассудил Морган, — и во многом верная. Но бывают случаи, когда помочь может машина и только машина…».

Наконец он занял свое место, и канаты, скрипя, потянули вагончик в гору. И вновь на инженера нашло какое-то странное, почти сверхъестественное предчувствие. Подъемник, который задумал он, будет доставлять грузы на высоту, в десять тысяч раз большую, чем это примитивное, построенное, вероятно, еще в двадцатом веке сооружение. И тем не менее, если рассматривать основополагающие принципы двух конструкций, в конечном счете они окажутся схожими.

За окнами покачивающегося вагончика лежала непроглядная тьма, разве что внизу промелькнет участок освещенной лестницы. Лестница казалась вымершей, заброшенной, будто миллионы людей, меривших крутизну склона в течение трех тысячелетий, в XXII веке не находят себе преемников. Прошло несколько минут, прежде чем Морган понял, что все, кто предпочел пешее восхождение, но не хочет опоздать к рассвету, одолели эти нижние ступени много часов назад.

На высоте четырех километров надо было совершить пересадку — выйти из вагончика, пройти сотню шагов до другого перрона и еще чуть-чуть подождать. Вот когда Морган по-настоящему обрадовался взятому с собой плащу и поплотнее закутался в ткань, прошитую металлической нитью. Под ногами лежал иней, дышать в разреженном воздухе было трудно. Неудивительно, что в маленьком станционном домике рядами стояли переносные кислородные баллончики и на видных местах были развешаны инструкции, как ими пользоваться.

Теперь, когда «канатка» пошла на последний подъем, глаз наконец уловил признаки подступающей зари. Звезды восточного небосклона еще сверкали во всей красе — горделивее всех Венера, — но над головой уже засветились прозрачные высокие облака. Морган в тревоге бросил взгляд на часы: неужели они не успеют? Но нет, до восхода солнца оставалось еще с полчаса.

Один из пассажиров вдруг вскрикнул, указывая вниз, на исполинскую лестницу, — склоны становились все круче, лестница извилистее, но отдельные ее участки по-прежнему время от времени попадали в поле зрения. И теперь она не была вымершей: мучительно медленно, как во сне, по бесконечным ступеням поднимались десятки мужчин и женщин. С каждой минутой их набиралось больше и больше, и Морган задал себе вопрос: сколько же часов они карабкались вверх и вверх? По меньшей мере всю ночь, а может, и дольше — ведь среди паломников попадалось немало пожилых и престарелых, им не под силу взобраться сюда за один прием. Уму непостижимо: неужели на одном острове сохранилось так много верующих?

Мгновением позже он увидел первого монаха — тощая фигура в шафрановой тоге двигалась с размеренностью метронома, не разрешая себе взгляда ни вправо ни влево и тем более не удостаивая вниманием вагончик, проплывший над бритой головой. Да что там вагончик — монах, по-видимому, научился не обращать внимания на мороз и ветер поднебесья: правая рука его и плечо были обнажены.

Вагончик замедлил ход, приближаясь к конечной станции; короткая остановка, чтобы выгрузить окоченевших пассажиров, — и снова в путь, только уже вниз. Морган присоединился к двум-трем сотням прибывших раньше и уже заполнивших небольшой амфитеатр на западном склоне горы. Все они напряженно всматривались во тьму, хотя смотреть пока было не на что, кроме все той же огненной ленты, уползающей вниз, в бездну. Впрочем, были видны и отдельные опоздавшие: борясь с изнеможением, они в отчаянном рывке пытались преодолеть последние десятки ступеней.

Морган опять взглянул на часы: еще десять минут. Ни разу в жизни не доводилось ему находиться в такой молчаливой толпе; истые паломники и увешанные камерами туристы были сейчас объединены одной надеждой. Погода не оставляла желать лучшего — неужели же восхождение окажется напрасным?

Сверху, от монастыря, все еще скрытого во тьме метрах в ста над их головами, донеслось нежное позвякивание колокольчиков, и тотчас же фонари вдоль всей невообразимой лестницы разом погасли. Теперь каждый, кто был в амфитеатре и, следовательно, стоял спиной к невидимому восходу, мог различить на облаках, лежащих внизу, первый слабенький отблеск дня; и все-таки рассвет еще не наступил — его задерживала громада горы.

Секунда за секундой заря словно бы накапливалась вокруг Шри Канды — восходящее солнце брало в клещи последний бастион ночи. И наконец по замершей в ожидании толпе пробежал негромкий благоговейный гул.

Только что, мгновение назад, в небе ничего не было. И вдруг, с быстротой молнии, на пол-Тапробана вытянулся резко очерченный, безупречный по форме треугольник глубочайшей синевы. Гора не обманула своих почитателей — ее знаменитая тень легла на море облаков символом, который каждый паломник был волен толковать как ему угодно.

Тень казалась почти вещественной в своем геометрическом совершенстве — не игрой света и тени, а массивной перевернутой пирамидой. По мере того как небосвод наливался светом, а по обе стороны горы все разгоралось в прямых солнечных лучах, тень по контрасту становилась еще темней и гуще; и тем не менее сквозь тонкую облачную вуаль, которой тень, собственно, и была обязана своим рождением, Морган смутно различал холмы, леса и озера — щедрую землю, пробуждающуюся ото сна.

По логике вещей, вершина этого туманного треугольника должна была мчаться к зрителям с огромной скоростью ведь солнце вставало у них за спиной строго вертикально, — но, даже сознавая это, инженер был не в состоянии уловить ни малейшего движения. Время словно остановилось, в его жизни выдался тот редчайший миг, когда он вообще не задумывался о пролетающих мимо минутах. Тень вечности легла на его душу, как тень Шри Канды — на пелену облаков.

Но вот тень поблекла, растаяла в небе, как краска в проточной воде. Призрачный, мерцающий ландшафт предгорья затвердевал, превращаясь в реальность; вдалеке, на полпути к горизонту, полыхнула ослепительная вспышка — солнечные лучи ударили в выходящее на восток окно. А где-то еще дальше, если глаза не подводили Моргана, ему привиделась чуть заметная темная полоска моря… На Тапробане наступил новый день.

Зрители не спеша расходились. Одни вернулись на станцию подвесной дороги, другие, более энергичные, направились к лестнице, наивно полагая, что спуск легче подъема. В большинстве своем они быстро осознают ошибку и будут рады-радехоньки сесть в вагончик на промежуточной станции; немногие, совсем немногие отшагают вниз до конца.

Морган оказался единственным, кто, привлекая к себе удивленные взгляды, направился из амфитеатра не вниз, а вверх — по недлинному лестничному маршу, ведущему к монастырю и, значит, к самой вершине. Пока он добирался до свежеоштукатуренной монастырской стены, мягко поблескивающей под первыми лучами солнца, он совершенно запыхался и обессиленно прислонился к тяжелой деревянной двери.

Вероятно, за ним наблюдали: не успел он отыскать кнопку звонка или каким-то иным образом заявить о своем присутствии, дверь бесшумно распахнулась, и на пороге вырос монах в оранжевой тоге, приветственно прижавший сложенные руки к груди.

— Айю бован, доктор Морган. Маханаяке Тхеро будет рад принять вас.