Геннадий Ананьев. ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ.

I.

В четырех километрах от заставы, за пшеничным полем, начинается ущелье. Глубокое, узкое, как коридор, оно пересекает гору и выходит к реке, огибающей эту гору. В ущелье даже днем полумрак и тишина, только негромкий шум водопада доносится от речки, да иногда каркают вороны.

Никто никогда не видел здесь ни птиц, ни зверей, лишь черные вороны, устроившие свои гнезда в трещинах отвесных гранитных скал, громким криком встречают людей.

Хозяйничают вороны в ущелье с 33-го года, после той страшной ночи, когда банда Шакирбая, бывшего владельца приграничной долины, прокралась в село Подгорново, перерезала всех колхозных коров, разграбила магазин и увела в ущелье председателя сельского Совета Семена Капалина, его жену Марину, сына Илью и малолетнюю дочь Ганю.

Утром подгорновцы и пограничники нашли истерзанные тела. Илья был еще жив. Односельчане осторожно отнесли его к сельскому фельдшеру. Потом вырыли в ущелье широкую братскую могилу и похоронили в ней Капалина с женой и дочерью. На могиле поставили красную звезду, наспех сделанную сельским кузнецом. Пограничники вскинули винтовки — глухо прогремел залп, второй, третий. В это время кто-то из сельчан и заметил пугливо заметавшихся ворон. Вороны остались в ущелье. Старики видели в этом примету: «Будет здесь еще кровь. Ждет воронье», — поговаривали они. Молодые посмеивались над этим суеверным страхом, но ходить в ущелье, как и старики, перестали.

К бахчам, которые начинались сразу же за горой, подгорновцы протоптали новую тропу; она была длиннее той, что шла через ущелье, но все ходили только по ней, ходят и сейчас, потому что уже привыкли к этой тропе, хотя теперь об убийстве в ущелье многие знают только из рассказов старожилов.

Застава не задержала тогда бандитов, пограничники даже не смогли понять, в каком месте прошла банда, — это и по сей день остается загадкой, — но ущелье с тех пор считается местом, где вероятней всего может пройти нарушитель. И хотя с тех пор ни одного нарушителя здесь не задержали, пограничные наряды каждую ночь тревожат ворон.

II.

В три часа ночи к ущелью подошли двое: заместитель начальника пограничной заставы старший лейтенант Вениамин Малыгин и приехавший на заставу из политотдела части лейтенант Сергей Борисов. Перед входом в ущелье офицеры остановились и стали вслушиваться в ночные звуки. За горой шум водопада, но этот однообразный шум не мешал слушать тишину. Скрипнул кузнечик, прошуршала в траве змея, возвращающаяся с ночной охоты, где-то вдали тоскливо вскрикнула цапля. И снова ни звука, только шумит водопад.

Постояв несколько минут, Малыгин и Борисов вошли в ущелье, чтобы проверить службу пограничного наряда, еще вечером высланного туда начальником заставы. И почти сразу же, как вошли, услышали хриплое карканье ворон.

— Еще бы ведьму сюда, и как в сказке, — с досадой и тихо проговорил Малыгин, останавливаясь. — Как сговорились.

Лейтенант Борисов, который впервые зашел в это ущелье и которому было жутко от черноты, окружившей их, поднял голову, пытаясь увидеть птиц, и чуть не натолкнулся на Малыгина.

— Орут, — продолжал так же тихо говорить старший лейтенант, теперь уже обращаясь к Борисову. — Особенно когда к могиле подходишь.

— Здесь и похоронили председателя?

— Здесь.

Борисов уже слышал об убийстве Капалина и о загадочном исчезновении банды. Рассказал ему об этом инструктор политотдела майор Данченко, когда лейтенант собирался в командировку. Майор предупредил тогда: «Все, кто первый раз попадет в те края, пытаются распутать клубок. Смотри — затянет и тебя Шакирбай».

Действительно, лейтенант заинтересовался этой историей и вчера сам попросил начальника заставы майора Рудкова назначить его на проверку пограничного наряда в то самое ущелье, о котором так много говорят.

III.

Когда офицеры, проверив наряд, вышли из ущелья, стало светать.

Солнца еще не было видно, но лучи его серебрили дальние снеговые вершины гор; над одной из вершин перистые облака развернули веер, заря окрасила основание этого веера в розовый, а верх в желтый цвет. Посветлели и горы, полукольцом окружавшие долину, отчетливо стали видны разбросанные на склонах и хребтах высокие и стройные тянь-шаньские ели. Борисов смотрел на игру утренних красок и жалел, что с каждой минутой становилось все светлее и краски блекли.

Лейтенант Борисов приехал с дальневосточной границы, из тайги и не привык еще к горным рассветам — они поражали его многокрасочной гаммой цветов. Не знал Борисов и участка, а участок отсюда, у выхода из ущелья, был как на ладони. Лейтенант стал рассматривать его, запоминая тропы, дороги, ориентиры.

Слева полоса тальника. Это речка Подгорновка, огибающая единственную гору на участке заставы. От речки доносится шум водопада. Дальше начинаются горы, вначале низкие, с густой порослью кустарника и редкими деревьями, затем они поднимаются все выше и выше. На многих вершинах лежит снег. Из лощины, разрезающей горы, змеится дорога, у дороги — кустарник, за ним — речка Шалая, по которой проходит граница. Речка Подгорновка впадает в Шалую. Справа, у другой подошвы горы, белеют домики села Подгорного. Борисов сравнивал это село с теми, которые он привык видеть в тайге, — ровные ряды улиц, крытые дворы, ни одного дерева, ни даже кустика на километр вокруг — там боятся пожара. Здесь же у каждого дома большой сад, но дома беспорядочно раскинулись у подножия — в селе не было ни одной улицы.

На окраине села, почти под самой горой, крытый соломой ток с буграми желтой пшеницы. Немного левее тока большим четырехугольником чернеет развалившийся глинобитный дувал, обросший кустами татарника и лебедой.

— Что это? — показывая на развалины, спросил Борисов у Малыгина.

— Кошары Шакирбая.

— Того бандита?

— Хозяином этой долины был.

Осень уже успела наложить свои краски на кустарник, росший по берегам рек, на сады, раскинувшиеся вокруг домов, на камыш, сплошной стеной обступивший большое озеро Коримдик-Куль, черневшее в двух километрах от села, сразу же за заставой. Пшеничное поле, пересекающее долину от речки Подгорновки и протянувшееся почти до самого села, уже было убрано и щетинилось желтой стерней.

— Кошары Шакирбая, — проговорил лейтенант, вновь вспомнив о той загадочной истории, о которой рассказал ему майор Данченко. — Так и не узнали, как банда ушла?

— Нет. Никому это не нужно…

Борисов внимательно посмотрел на Малыгина. Невысокий, широкоплечий, стройный. Шинель была как будто влита в эту стройную фигуру, а на шинели зеленые, от полевого обмундирования, пуговицы. Борисов вспомнил, что и на кителе у Малыгина тоже пришиты зеленые пуговицы, он видел их вчера, но не обратил на них внимание, а сейчас подумал: «Обленился. Пришил, чтобы не чистить».

— Нравятся, что ли, зеленые?

Этот вопрос для старшего лейтенанта был неожиданным. Он удивленно посмотрел на Борисова, потом на свои погоны и усмехнулся.

— Сойдут. В штаб ехать — у меня другая форма есть, — ответил Малыгин и, не давая лейтенанту времени что-либо сказать, сразу же добавил: — Пора на заставу.

Немного помолчав, Малыгин еще раз повторил: «Пора», — и, не ожидая, что скажет на это Борисов, пошел по тропе.

«Что ж, на этой заставе сделано вроде бы все, — думал Борисов, шагая за старшим лейтенантом. — Комсомольское собрание проведено; секретарь проинструктирован; лекция прочтена; служба нарядов проверена; ну и все. А любопытно, почему не задержали банду? Даже следов не обнаружили. Майор Данченко говорил, что многие пытались распутать клубок. Да, загадка».

— Кто ни приедет — скорее в ущелье, — как будто угадав мысли Борисова, заговорил Малыгин. — Каждый со своей версией: потайной ход, пещера, схрон. Искали многие.

— Ну и что?

— А-а-а! — старший лейтенант махнул рукой. — Ерунда все это. Делом заниматься нужно.

Но лейтенант Борисов не обратил внимания на эту реплику, он продолжал расспрашивать о том, кто пытался узнать о банде, каким путем шли поиски. Малыгин отвечал неохотно, но подробно. В ущелье, по его словам, был изучен каждый камень.

— А что за водопад под горой?

— Валун поперек реки.

IV.

— Наряд, товарищ майор, проверили. Нарушений нет. Бдительно службу несли, — доложил старший лейтенант начальнику заставы майору Рудкову, когда они с Борисовым вошли в канцелярию.

— Хорошо, иди, Вениамин, отдыхай. После обеда проведешь занятия и будешь высылать наряды, — выслушав Малыгина, сказал начальник заставы.

Снимая ремень и пистолет, Борисов смотрел на майора Рудкова. Тот сидел, перекинув одну руку за спинку стула, другой поглаживал выцветшее, с чернильными пятнами, зеленое сукно стола. Держался он спокойно, уверенно. Лицо его было пухлое, как лицо ребенка, но загоревшее и обветренное, и брови, выцветшие на солнце, казалось, были посыпаны пылью. Эти посыпанные пылью брови придавали полному лицу майора безразличное выражение. Борисов заметил это еще при первой встрече. Когда майор улыбался или горячился, безразличное выражение никак не вязалось с его настроением, казалось неутомимым.

Старший лейтенант ушел. Рудков, все так же поглаживая зеленое с чернильными пятнами сукно, обратился к Борисову:

— И вам кровать приготовлена. Дежурный покажет.

— Хорошо. Да, а заместитель ваш не по форме — пуговицы зеленые. Солдаты смотрят. Личный пример — важный фактор. Поговорили бы с ним.

— Говорил.

— Приказать можно.

— Можно и приказать… Человека знать надо. Я с ним не первый год. Хороший офицер. Но вот в одном не повезло ему: девушка не поехала с ним. Вначале: «Университет закончу». Теперь: «Не знаю». Пишет, а не едет. Тяжело переживает это. А ведь он спортсмен: самбо, конный, гимнастика. В училищной самодеятельности пел, — майор улыбнулся, вспомнив, как впервые после училища Малыгин прибыл на заставу. — Горяч был вначале, подавай ему нарушителей — и все тут. А их нет. Так он легенду о нашем озере записал. Любопытная. Хотите — в трех словах расскажу. А впрочем, у меня есть экземпляр записи — прочитать гораздо интереснее.

Майор Рудков достал из ящика стола несколько страниц, исписанных размашистым почерком, и начал читать:

«Хозяин этой долины, богатый, уважаемый всеми бай Биндет был в дружбе со своим соседом, не менее именитым и богатым Курукбаем. Биндет не кочевал, зимой и летом люди его рода пасли скот в этой долине и в ущельях гор. Курукбай зимой уходил в степь, летом пригонял скот сюда, в эти горы. Тогда начинались празднества. То бай Биндет режет барана в честь дорогого гостя, устраивает состязание певцов, то режет барана Курукбай и проводит скачки, состязания богатырей-борцов. Когда у Курукбая родился сын, а у бая Биндета дочь, они нарекли их женихом и невестой. Таков был обычай у казахов — девочку сватали, когда она была еще в колыбели. Отец жениха платил за невесту выкуп — калым. Дамеш, дочь Биндета, была нежна, как ягненок, стройна, как ветка тальника, прекрасна, как эти горы. Сын Курукбая, Кенжебулат, рос крепышом. Смелость его восхваляли все — когда ему было только десять лет, он уже объезжал строптивых жеребцов из отцовского табуна, объездил и даже пойманного охотниками кулана. Кенжебулат вырос надменным, любящим только себя юношей. Настал день смотрин. Это тоже обычай — за год до свадьбы жених знакомится с невестой и проводит у нее несколько дней. Но Дамеш любила другого юношу, джигита-табунщика, и в день приезда жениха убежала с джигитом в горы. Их искали и люди Биндета и джигиты, приехавшие с Кенжебулатом, но найти не смогли. Оскорбленный, разгневанный Кенжебулат бросил все привезенные невесте и ее родным подарки, (казахи эти подарки называют «коримдик») в озеро. С тех пор озеро называется Коримдик-Куль. Курукбай и Кенжебулат начали мстить. Они грабили аулы бая Биндета, захватывали его земли… Это было много лет назад».

— Так бы подробно о Шакирбае знать, — заметил Борисов, когда майор, закончив читать, посмотрел на него.

— О нем легенд нет, — улыбнулся Рудков.

— Но есть факт, есть живые люди, которые могут помочь.

— Да, есть. Сын Семена Капалина — Илья Семенович. Линейный надсмотрщик отделения связи. В селе живет.

— Мне завтра уезжать, так я, видимо, вечером схожу к Капалину.

— Дом его все знают — он рядом с правлением колхоза.

Борисов вышел из канцелярии во двор заставы. На чистых, засыпанных речным песком дорожках серебрился иней. На клумбах между дорожками цвели астры, хризантемы. Невысокие деревья, окружавшие летнюю курилку, желтели на фоне побеленной стены; желтые листья лежали на скамейках, в бочке для окурков, врытой в землю.

V.

Илья Семенович Капалин налил чай из кипящего на столе пузатого самовара в большие, ярко раскрашенные фаянсовые кружки.

— Все помню. Мне тогда двенадцать лет было. Особенно помню глаза и редкую черную бородку бандита. Как сейчас вижу, — Капалин подал Борисову чай, пододвинул ближе к нему сахар, — крепким мужиком отец был. Не совладали бы с ним. Сонного оглоушили. На сеновале любил спать… Кто-то сказал бандитам.

Говорил Капалин неторопливо. Лицо его было хмурым. Когда он замолкал, упругие желваки вздувались на скулах. Большими коричневыми руками он бесцельно передвигал кружку с чаем.

— Насиловать начали мать и сестренку, — говорил он. — Отец веревки силился разорвать — не мог. Отогнал, а бандиты смеялись. Я тоже стал разрывать веревки. Подскочил ко мне один. Глаза блестят, лицо красное. Прошипел сквозь зубы: «Лежи щенок!» — и нож в бок. Когда в себя пришел, слышу — спорят. Один говорит, что пора уходить за реку, другие настаивают переждать несколько дней, пока успокоятся пограничники, доказывают, что кто-нибудь уже на пост сообщил и пограничники наставят везде заслоны. Вот и все.

— А где эти несколько дней могли переждать бандиты?

— Ума не приложу. Давайте чай пить.

Но в этот вечер им так и не удалось попить чаю: на току кто-то сильно и часто начал бить в рельс. Удары звучали, как набат, и звуки эти насторожили и встревожили Капалина и Борисова. У колхозного правления тоже ударили в рельс. Капалин быстро вышел на крыльцо и крикнул:

— Лейтенант, хлеб горит!

Но Борисов и сам уже стоял на крыльце и видел взметнувшийся в небо яркий факел, от которого в темноту пучками летели искры. Горела соломенная крыша тока.

Борисов вместе с Капалиным побежали к току. Их обогнали две пожарные брички с наполненными водой бочками. На току уже были люди. Никто не тушил пожара — все понимали, что это бесполезно. Кто откатывал подальше от огня бочки с бензином, лежавшие метрах в пятидесяти от тока, кто прямо из-под горящей крыши, облившись водой, выкатывал зернопогрузчик, веялку, зернопульт, триер. Женщины подносили воду из ближних колодцев, обливали водой пшеницу и тех, кто спасал технику. Все работали молча, только председатель колхоза громко выкрикивал приказания.

Борисов стал помогать двум колхозникам, толкавшим веялку. Горячий воздух затруднял дыхание, на китель и голову (фуражка осталась у Капалина) сыпались горящие соломины, он, не переставая толкать веялку, стряхивал соломины. Какая-то женщина опрокинула на него ведро воды.

— Еще — взяли! — натужно прохрипел кто-то за спиной Борисова. Голос ему показался знакомым, он оглянулся и узнал старшину заставы Исаева. «Успели с заставы. Молодцы», — подумал лейтенант. Веялка пошла быстрее, и вот наконец стало легче дышать: горящая крыша осталась позади, но они продолжали катить веялку подальше от огня.

Кто-то громко крикнул: «Берегись!» Часть крыши рухнула. Раздались крики придавленных и обожженных людей. Все кинулись растаскивать горящие стропила, чтобы спасти людей и зерно. Людей вынесли, загоревшееся кое-где зерно раскидали и залили. Пожар затихал. Все ближе и ближе к току подбиралась темнота, вот она охватила весь ток, и в этой темноте торчали, как клыки огромного хищника, каменные столбы, а чуть в стороне чернел похожий на жирафа зернопогрузчик. Возле него старший лейтенант Малыгин в кителе, прожженном в нескольких местах, в фуражке, сдвинутой на затылок, тоже прожженной, разговаривал с председателем колхоза Петром Григорьевичем Тереховым. Борисов подошел к ним.

— На трудодни раздадим, а семян нет — покупать придется, — сокрушался председатель. — Стукнет по карману. Шесть человек из строя вышли. Сколько пролежат в постели, неизвестно. Хорошо хоть, что все живы остались.

— Почему загорелось, не выяснили? — прервал Терехова Малыгин.

— Думаю — подожгли. Крыша загорелась. Сторож ужинать уходил. Он первым и увидел, когда возвращался. Тревогу поднял.

— Кто же мог? — недоуменно спросил Малыгин.

— А кто его знает? Вы границу покрепче перекройте.

— Начальник всех на ноги поднял. Сам следовую полосу проверяет.

— Заметил — мало здесь ваших. Смотрите. Нужно будет, так поможем.

— Хорошо, Петр Григорьевич. Сторожа накажите. Других предупредите. А сейчас нам пора. — Малыгин попрощался с Тереховым и повернулся к Борисову. — Тоже на заставу?

— Фуражку у Капалина оставил.

— Завтра возьмете.

Старший лейтенант направился к машине, возле которой уже собрались солдаты, и, тихо переговариваясь о случившемся, курили.

— Все?

— Так точно! — ответил старшина Исаев.

— Поехали.

VI.

Борисов сидел на небольшом валуне у обложенной камнем могилы и смотрел на заржавевшую звезду. В ущелье было, как всегда, сыро и сумрачно. Над головой кружились, каркая, вороны. Было немного жутко. Лейтенанта раздражало карканье ворон, разочаровался он и в осмотре ущелья. Единственное, что заметил Борисов на почти отвесных темно-коричневых скалах с острыми зубцами и широкими трещинами, — это соломины и перья, торчавшие из трещин. То были гнезда ворон; вороны вылетали из этих трещин, кружились над головой, садились на скалы и, снова взлетая, каркали. Лейтенант еще собирался внимательно осмотреть то подножие горы, где ее огибала речка, но идти ему туда не хотелось. Он устал.

Вчера после пожара, когда он вернулся с Малыгиным, Исаевым и солдатами на заставу, майор Рудков сразу же послал и его и всех приехавших с ним на границу. До самого рассвета вся застава была на ногах. Инструкторы с собаками беспрерывно проверяли следовую полосу, на участках, где кто-либо мог пройти незамеченным, залегли пограничники.

Перемена, происшедшая с майором Рудковым в ту ночь, немного удивила лейтенанта. То же спокойствие, та же уверенность, но лицо было другим — сосредоточенным, озабоченным. Даже пыльные брови не казались лишними. А утром, когда почти все наряды вернулись с границы и доложили, что никаких признаков нарушения не замечено, когда вернулся инструктор с собакой, посланный к току после пожара, и тоже доложил, что вокруг тока все истоптано и никаких подозрительных следов там найти не удалось, майор Рудков вызвал дежурного по заставе.

— Вышлите наблюдателя на вышку, остальным — отбой!

— Есть!

Подождав, пока дежурный выйдет из канцелярии, Рудков обратился к Малыгину и Борисову.

— Зря шум подняли. И председатель ошибается. Не поджог это, какой-нибудь разиня окурок бросил — вот и пожар. Заснуть часок-другой нужно и нам.

— Я другое предполагаю, — ответил Борисов майору. — Следов банды тоже не могли обнаружить. Где-то она прошла, где-то пережидала? Может быть…

— Все может быть, лейтенант, но я верю фактам. А факты таковы: следов нарушения границы нет. Не было их вчера, не было позавчера, нет и сегодня.

— Я все же пойду в ущелье. Позавтракаю и пойду.

— Стоит ли?

Сейчас Борисов смотрел на заржавевшую звезду, вспоминал события минувшей ночи, слова Рудкова: «Стоит ли?» — и начинал уже сомневаться в правильности своего предположения. Подножие горы и берег реки он все же решил осмотреть и, если там тоже ничего не удастся обнаружить, то снова идти в село, говорить со старожилами, которые хорошо знают местность и могут подсказать, где пережидала несколько дней банда. «Нужно найти то место и проверить его», — как бы убеждая себя, проговорил лейтенант и встал.

Нахоженной тропы к водопаду не было. Весь склон горы был покрыт мягкой травой, перевитой длинными, тонкими и твердыми, как проволока, колючими побегами ежевики. Ближе к речке — редко разбросанные невысокие, чем-то напоминающие перекати-поле, только красно-сизые от созревшей ягоды кусты барбариса. За этими кустами — густой тальник. Борисов излазил весь склон горы, внимательно осмотрел каждый камень, обошел каждый барбарисовый шар, но ничего не нашел. Он проголодался и жалел, что не взял с собой ничего покушать, однако идти на заставу, не закончив осмотра берега реки, не собирался. Пробившись через густой тальник, Борисов вышел к водопаду.

Большой черный камень перегородил почти всю реку. Между камнем и противоположным берегом, тоже каменистым, образовалась небольшая щель, в которую врывалась струя воды. Часть реки спокойно перекатывалась через камень и тонкой пеленой, образуя навес над камнем, падала с метровой высоты в глубокую тихую заводь. Мелкие брызги водопада вспыхивали в лучах солнца разноцветными огоньками; солнце, пробив тонкую пелену воды, кусочками радуги лежало на мокром черном камне.

Полюбовавшись радугой и напившись воды, лейтенант стал осматривать прилегающую к водопаду местность, берег реки. Никаких следов. Только за пеленой падающей воды, метрах в двух от берега, у самого камня, на зеленой плесени, покрывающей гальку, он заметил след, похожий на отпечаток босой ноги. Отпечаток был не очень четкий, и Борисов, чтобы рассмотреть его, вплотную подошел к водопаду и пронырнул через тонкие струи воды.

Перед ним был действительно след — след взрослого человека. Борисов пытался ответить на заданный себе же вопрос: «Кто этот человек, что он здесь делал?» Сидя на корточках, он стал внимательно изучать каждый сантиметр мокрого дна, а вода падала на полы его шинели, и холодные брызги попадали на шею, скатывались за воротник. Не замечая этого, Борисов взглядом прощупывал дно воздушного мешка. Вот он увидел, ближе к берегу, еще один след и повернулся к нему. Струя воды теперь падала на спину. Борисов прижался к камню и на четвереньках пополз к берегу. В метре от берега он увидел на толстом слое ила еще один след — четкий след босой ноги человека, а рядом такой же четкий отпечаток руки. Заметил он и то, что основание камня неплотно подходит к берегу, образуя узкий треугольник.

Вода здесь почти не образовывала воздушного мешка, она скатывалась между камнем и скалой, выдвинувшейся от берега, и чтобы вплотную подобраться к берегу, нужно было проползти метр под самой струей. Вода была холодна, и Борисов знал, что промокнет насквозь, но все же пополз вперед.

Когда он добрался до того места, где камень образовывал треугольник, и заглянул внутрь, то увидел черную пустоту. «Пещера?!» — мелькнула догадка.

Сразу, как протиснулся в треугольник, лейтенант понял, что действительно попал в пещеру. Она круто уходила вверх, и чем дальше от реки, тем становилась шире и выше. Борисов уже мог встать и выпрямиться почти во весь рост. Глаза его стали привыкать к темноте, он уже различал острые камни, торчавшие с боков и с потолка. Медленно, почти бесшумно, он поднялся по неровному каменному дну. Далеко впереди мелькнула узкая полоска света. «Еще один выход, но в каком месте? — подумал Борисов и тут же усмехнулся. — Наверняка в ущелье. Но зачем гадать, зачем отвлекаться. Сейчас нужно смотреть и слушать. Тот, кто оставил след под водопадом, может быть здесь. Нельзя, чтобы он увидел или услышал первым».

Вынув пистолет из кобуры и держа его перед собой, лейтенант снова тихо двинулся вперед.

Шум водопада, слышный вначале, сюда уже не проникал. Теперь в пещере была непривычная, какая-то мертвая тишина. Только звуки осторожных шагов нарушали ее. Мрачные зубчатые стены. Далеко впереди ласковая полоска света. Чем ближе подходил лейтенант к этой полоске, тем шире становилась пещера, тем яснее были видны каменные зубья стен, потолка. Вдруг оттуда, где светилась полоска, донесся звук, похожий на стон. Лейтенант остановился и замер. Тихо. Решив, что это ему показалось, что какой-то звук проник из ущелья, он вновь стал подниматься вверх. Через минуту Борисов снова услышал стон и снова замер. Минута, вторая, третья. Борисову казалось, что он очень долго вслушивается в мертвую тишину, но он терпеливо ждал, чтобы еще раз услышать стон и определить, далеко ли стонущий. Теперь лейтенант был почти уверен, что в пещере — человек. Может быть, даже тот, кто поджег колхозный ток. Стон повторился.

Борисов, прижимаясь к стене и внимательно всматриваясь вперед, начал двигаться еще осторожнее.

Показался грот. На середине грота, на разостланном халате лежал человек. Борисов, все так же держа пистолет перед собой, остановился у входа в грот. Полумрак и несколько метров, отделявшие Борисова от того, кто лежал на разостланном халате, мешали рассмотреть, кто это был, но лейтенант по чалме на голове спящего определил, что это был человек из-за реки.

VII.

— Не живется ему спокойно! Лютует, пакостит! — зло проговорил один из аксакалов, когда все старики, вызванные на заставу для опознания задержанного Борисовым человека, вышли из комнаты чистки оружия.

— И то подумать — хозяином был. Теперь, небось, нищенствует. Как не лютовать?! — ответил другой.

Лейтенант задержал самого Шакирбая. Главарь бывшей банды сейчас беспомощно лежал на кровати, занесенной в комнату чистки оружия. Он то стонал и бредил, то приходил в сознание и тогда осматривал стены комнаты, часового; редкая седая бородка старика вздрагивала.

Борисов тем временем, переодетый в солдатское обмундирование, так как его одежда была мокрой и висела в сушилке, позвонил из канцелярии в штаб части, начальнику политотдела, но дежурный телефонист ответил, что начальника политотдела в кабинете нет.

— Соедините с общим политотделом, — попросил Борисов и немного погодя услышал: «У телефона майор Данченко».

— Лейтенант Борисов говорит.

— А-а, Сергей, ты еще на заставе. Ну, что я говорил? Застрял?

— Шакирбая я задержал.

— Как задержал?!

— Связал, вытащил из пещеры и на собственной спине приволок на заставу.

— Какая еще пещера?! Что ты выдумываешь?

— Не выдумываю. Лежит на кровати и стонет. Завтра утром выезжаю дальше. Доложите, прошу, начальнику политотдела. Я не дозвонился.