ОПЕРАЦИЯ «ХАН-ТЕНГРИ».

I.

На окраине одного небольшого городка в Синьцзяне в густом саду приютился дом. Хозяин встретил гостя на веранде. Развалившись в удобных шезлонгах, хозяин и гость поначалу делились ничего не значащими новостями, а потом, помолчав, хозяин достал из кармана пиджака сложенную в несколько раз газету, развернул ее и протянул собеседнику.

— О сэр! Вы интересуетесь московскими новостями? — воскликнул гость, увидев заголовок газеты «Вечерняя Москва». — Но какое отношение они имеют к нашему делу?

— Самое прямое, дорогой! Читайте то, что я отчеркнул карандашом.

Собеседник отыскал глазами нужную корреспонденцию и прочел: «С киноаппаратом по Хан-Тенгри».

— Ого! — воскликнул он. — Какой это смельчак двинулся на вершину «Властелина духов»?

— Читайте дальше.

— «В начале августа вместе с экспедицией, которую организует Всеукраинская научная ассоциация востоковедения в малоисследованные районы Центрального Тянь-Шаня, выезжает киноэкспедиция… Задание киноэкспедиции — снять быт киргизов, дунган и украинских переселенцев, а также взойти на один из высочайших массивов Хан-Тенгри. До сих пор на эту вершину не поднимался ни один человек… Экспедиция затратит от трех до четырех месяцев».

Дочитав газету, гость осторожно положил ее на край стола.

— Теперь ясно, зачем я вас пригласил?

— Не совсем, но догадываюсь, — ответил тот.

— Нам пока неизвестны цели экспедиции. Неизвестен и ее руководитель. Но сегодня уже двенадцатое. Если «Вечерняя Москва» не ошиблась, то экспедиция уже на подходе.

— А может быть, это газетная утка?

— Не думаю. Большевикам нужны уголь, медь, золото, железо… Они настойчиво ищут подземные клады всюду. И послать на Хан-Тенгри экспедицию они вполне могут. Этим массивом давно интересуемся и мы, и немцы, и итальянцы. Кроме того, Хан-Тенгри имеет огромное стратегическое значение… Одним словом, нужно отбить охоту у большевиков соваться в эти края. Свяжитесь с вашим, как его, ну…

— Джантаем?

— Дайте ему деньги, оружие, боеприпасы.

— Он отгонит большевиков…

— Пусть не торопится, даст им развернуть работы. А потом… — хозяин распрямил пальцы правой руки и с силой сжал их, — потом ваш Джантай пусть делает что хочет с рядовыми участниками экспедиции, а руководителя со всеми материалами необходимо доставить ко мне. С Джантаем пошлите своего человека, чтобы он лично на месте допросил участников экспедиции и определил, что нас интересует в ее материалах. Ваши бандиты с таким деликатным делом не справятся, они способны только резать и вешать.

— Мне все ясно, сэр. Завтра же отправляюсь с группой своих людей в долину Кой-Кап. Два-три дня ходу — и я буду у Джантая со всем необходимым для его «экспедиции».

— Вы сообразительны, мой милый. — Хозяин встал.

Поднялся и гость. Вместе вышли они в темный сад. У калитки дежурил привратник. Он низко поклонился. Хозяин на прощание сказал уходившему:

— Хорошо, если бы сумели с Джантаем заслать своего человека в экспедицию под видом проводника или носильщика…

— Постараюсь. Будем надеяться на успех.

II.

Помощник начальника пограничной заставы готовился ехать на правый фланг своего участка. Путь неблизкий — много десятков километров по всхолмленной равнине, потом по руслу горных рек, злых и коварных. А там ледники, спускающиеся с далеких Тянь-Шаньских гор. Пейзаж открывался красивый. Но Иван Головин родился и вырос в степях Украины, к горам только привыкал. И не любоваться красотами он сюда приехал, а нести нелегкую пограничную службу. Взирать на Мраморную стену или на пик Хан-Тенгри — одно, а карабкаться на лошадях со скалы на скалу, мерзнуть по ночам в разгар лета — другое. Наряд уходил к подножию Хан-Тенгри, прозванного «Властелином духов», не на два-три часа, а на две-три недели. Уедут бойцы с командиром на правый фланг — и словно в воду канут. Связи с ними никакой. Телефон еще от штаба отряда даже к заставе не подведен, а что уж говорить о самом отдаленном участке! Потребуется старшему наряда донесение об изменении оперативной обстановки на заставу послать — снаряжает гонца. Тот и мчится «аллюр два креста». Пока доскачет да с приказанием начальника заставы обратно прибудет — неделя пройдет. Обстановка сто раз может измениться.

Иван Головин напевал что-то себе под нос, собирал маузер, то и дело поглядывая во двор через окно своей комнаты. Пограничники у конюшни чистили лошадей, подгоняли седла и сбрую. С ними поедет Иван в свой наряд. Что ж, хлопцы надежные. На них можно положиться. Не раз в деле отличились. Особенно Комаров и Копылов. Вспомнил Головин недавний случай.

Было это в феврале. Вот так же, как и сейчас, выехали вечером на правый фланг сам Иван, Комаров, Копылов, Сейфумудзинов и проводник Николай Васильевич Набоков, из старожилов Нарынкола, хорошо знавший горы. Ехали дикими ущельями. В одной из горных расщелин Головин увидел, что прямо на наряд мчится стадо диких свиней. Обычно кабаны избегали встреч с людьми, хотя охотников в здешних краях было раз-два и обчелся.

— Что случилось, Васильич? — спросил Головин у остановившегося проводника.

— Не иначе, кто-то вспугнул кабанов, начальник! — ответил Набоков. — Нужно быть осторожным. Наверняка впереди люди. Больше кабаны никого не испугаются.

Головин запретил стрелять по кабанам, шарахнувшимся в сторону при виде людей, и направил бинокль на то место, откуда бежали дикие свиньи. Со склона горы в ущелье спускались два вооруженных всадника. Неизвестные тоже заметили пограничников и открыли беспорядочный огонь по ним, не слезая с лошадей и даже не останавливаясь. Их выстрелы никакого вреда наряду не причинили, но под огневым прикрытием неизвестные проскочили горную речку и скрылись в кустах и за нагромождением камней.

«Бандиты, — сразу же пронеслось в сознании Головина. — Надо начинать преследование. За лесом начинался крутой подъем, почти не доступный для лошадей».

— Загнать всех бандитов на вершину скалы! — распорядился Иван. — А там только две дороги: либо головой в пропасть, либо с поднятыми руками обратно в ущелье, прямо к нам в руки.

Однако лошади под бандитами были выносливее, чем у пограничников. Наряду пришлось на первом километре спешиться, оставить лошадей с проводником. А бандиты на своих конях уходили все дальше по узкому водосливу. Становилось ясно, что взять их живыми не удастся. Надо было что-то делать, и Иван решился:

— Огонь по лошадям! — скомандовал он.

Красноармеец Комаров тщательно, спокойно, словно на стрельбище, прицелился и нажал на спусковой крючок своей трехлинейки. Под одним из бандитов лошадь подогнула передние ноги и упала. Всадник успел соскочить и скрылся за большим валуном.

— Молодец! — похвалил Головин бойца.

Бросил свою лошадь, укрылся за грудами камней и второй бандит.

Началась обычная в таких случаях перестрелка, когда обе стороны берегли боеприпасы. Однако долго сидеть за камнями бандиты не стали. Один пополз по водосливу вверх, а другой в это время прикрывал его своим огнем. Потом они менялись ролями. У бандитов положение было выгоднее: они находились наверху, ползли по водосливу. Пограничникам же приходилось подниматься по скале, с огромным трудом и риском преодолевая каждый метр, используя каждый выступ. Бандиты могли уйти. Чтобы опередить их, пограничникам нужно было двигаться вдвое быстрее. Поняв это, вперед выдвинулся крепкий и выносливый красноармеец Копылов. Рискуя сорваться в пропасть, он по карнизу скалы добрался до вершины и преградил неизвестным путь к отступлению.

Бандиты увидели, что окружены, и заняли оборону.

— Пойдем на сближение! — решил командир.

Головин с Сейфумудзиновым двинулись по правой стороне водослива, а Копылов и Комаров — по левой.

На какое-то время пограничники потеряли неизвестных из виду. А когда достигли намеченной точки, то обнаружили, что один бандит забрался в орлиное гнездо и оттуда открыл стрельбу, а другой исчез.

Но первый был особенно опасен. Подобраться к нему незамеченным было невозможно. Пулей не достанешь — он за надежным укрытием.

— Сдавайся! — крикнул Головин. — Останешься жив.

Орлиное гнездо ответило выстрелом, другим.

Пришлось начать подъем на вершину скалы. Копылов с ловкостью архара подбирался все ближе и ближе к орлиному гнезду. Бандит стрелял. То ли плохим он был стрелком, то ли несподручно было ему вести прицельный огонь, но пули не достигали цели. И вдруг гнездо замолчало. «Знать, патроны кончились, — подумал Головин, — или высматривает, чтобы ударить наверняка».

— Осторожней, Копылов! — крикнул командир пограничнику.

И вдруг случилось совсем неожиданное. Над гнездом во весь рост поднялась человеческая фигура. Бандит стремительно шагнул к краю пропасти и бросился вниз головой.

Окружным путем пограничники спустились на дно ущелья, подошли к распростертому на камнях телу, осмотрели его. На теле бандита насчитали тринадцать пулевых ранений. В подкладке ватника обнаружили документы. Расшифровать их могли только специалисты. Пока что было ясно, что прыгнувший в пропасть является важной птицей, коль предпочел смерть.

Спрятав документы в полевую сумку, Головин продолжил поиски второго бандита. Но тот не подавал никаких признаков жизни. «Может быть, тоже сорвался в пропасть? Их здесь множество…».

После тщательных попыток напасть на след Головин принимает решение возвратиться на заставу. Наряд встретил сам начальник отряда Зырянов. Выслушав доклад о стычке с бандитами, он одобрительно кивнул головой и проговорил:

— Знаю. Второго задержали пограничники соседней заставы. Он оказался раненым. Полагаю, что документы, доставленные вами, содержат важные сведения. Погибший был связным крупного резидента и шел со своим проводником в ставку Джантая. Оттуда его должны были переправить в глубь Синьцзяна. Кто отличился в бою?

— Все действовали смело. Особенно красноармеец Копылов и проводник Набоков.

Начальник отряда объявил всему наряду благодарность, а винтовку погибшего шпиона приказал вручить Николаю Васильевичу Набокову.

— Рад стараться, товарищ начальник! — Старик Набоков, старый русский солдат, щелкнул каблуками сапог. — Теперь поохотимся от души.

— Ты, я слышал, одним выстрелом двух архаров уложил? — поинтересовался Зырянов.

— Так точно! Уложил.

Головин подтвердил, что действительно на его глазах проводник одним выстрелом снял двух козлов.

Потом начальник отряда отпустил всех отдыхать, а Головина повел в комнату, где представил человека в штатском.

— Этот товарищ из Москвы, из ГПУ. Расскажешь ему все, что было в горах.

Пришлось Ивану еще раз рассказывать и о бое в водосливе, и об орлином гнезде, и о прыжке шпиона в пропасть. Представитель из Москвы внимательно просмотрел документы, привезенные Головиным, и похвалил его за смелость и находчивость.

…И вот теперь опять предстояла поездка на правый фланг, далеко в горы.

Иван собрал маузер, вложил его в деревянную кобуру и выглянул в окно. По двору заставы в сопровождении дежурного шло несколько неизвестных. А чуть позади шагал Бердикул, один из жителей ближайшего аула. «Опять, наверное, контрабандистов поймали!» — подумал Головин и, повесив маузер через плечо, поспешил во двор.

Неизвестные оказались членами научной экспедиции, прибывшей из Харькова, и имели на то соответствующие документы.

— Так вы из самого Харькова? — спросил он человека в очках.

— Из него.

— Значит, земляки. Я тоже харьковский. Из села Охочего. Может, слышали?

— Слышал, даже проезжал не раз.

— Давайте знакомиться. Головин Иван Семенович, помощник начальника заставы.

— Погребецкий Михаил Тимофеевич, начальник экспедиции Всеукраинской ассоциации востоковедения. А это мои помощники — научный работник Сергей Гаврилович Шиманский и композитор Николай Трофимович Колода. Остальные скоро подъедут.

— А на заставу вас какое дело привело Михаил Тимофеевич?

— Видите ли, цель нашей экспедиции — изучение района пика Хан-Тенгри. А район находится в пограничной зоне, и без вашего разрешения мы не можем начать работу…

— Да, таков порядок, — подтвердил Головин.

— Вот вы и дадите нам это разрешение.

— Не могу, дорогой Михаил Тимофеевич. Не имею на то права, хоть и рад был бы услужить земляку. Придется подождать разрешения из отряда. Но вы не беспокойтесь. Милости прошу ко мне на холостяцкую квартиру… Только жаль, что поговорить не удастся: подъедет начальник заставы — и я отбуду в наряд.

— В какую сторону? — поинтересовался Погребецкий и тут же понял, что такие вопросы на заставе не задают, поправился: — Извините, земляк. Понимаю, что глупость сказал. Сам солдатом был.

— Ничего… Так пока отдохните с дороги. Моя комната в вашем распоряжении. Будете моим гостем.

— Спасибо. Только умыться бы надо.

Головин огляделся, увидел красноармейца, не занятого делом, крикнул:

— Маслов! Обеспечь воду товарищу профессору.

— Ну какой я профессор, право, Иван Семенович! — виновато улыбнулся Погребецкий.

III.

К вечеру подъехал начальник заставы и сказал Погребецкому то же самое, что и Головин:

— Без начальника отряда ничем не могу помочь. Телефона пока нет. Придется посылать в отряд нарочного.

— И сколько он проездит?

— Недельку, не меньше.

— Боже мой! — развел руками Михаил Тимофеевич. — Это же целая вечность.

— Другого выхода нет.

— А где ближайший телефон?

— Километрах в двадцати.

— Если я напишу телефонограмму и пошлю с ней одного из своих рабочих туда?

— Попробуйте. Но надежды мало.

— Бердикул знает дорогу. Его придется и послать.

— А сами пока отдыхайте. Где вас устроить?

— Я своего земляка нашел, Головина. У него и остановился. Гостеприимный хозяин разрешает жить у него и тогда, когда он уедет в наряд.

— Ваш земляк пока останется на заставе. Ну, спокойной ночи, товарищ профессор.

— И вы мне ученое звание присвоили! Я не профессор вовсе.

— Извините, если что не так. Обидеть, честное слово, не хотел.

— Так я пошлю Бердикула.

— Посылайте.

Погребецкий начал разыскивать Бердикула, а начальник заставы послал дежурного за Головиным. Тот быстро явился.

— Земляков, говоришь, встретил? — спросил его начальник.

— Из самого Харькова. Жаль, что выезжать надо. Не поговоришь.

— Успеешь наговориться, Иван. Экспедиция поедет на наш правый фланг. Если Зырянов даст завтра-послезавтра разрешение, то отправитесь вместе. Свою боевую задачу выполнишь и за учеными посмотришь. В горах, небось, они как малые дети. Любой контрабандист обидеть может. Да и люди Джантая в тех местах могут появиться. Наш наряд там есть. Задержится на пару суток. А пока иди, отдыхай. С земляком-профессором чайком побалуешься, про Харьков расспросишь.

Когда Головин вернулся к себе, то застал Погребецкого за столом, на котором была расстелена карта Тянь-Шаня. Михаил Тимофеевич что-то вымерял по ней линейкой и циркулем.

— Чай будем пить? — спросил хозяин.

— С удовольствием. Мне сказали, что вы остаетесь у нас.

— Да.

— Тогда у меня к вам будет много вопросов.

— Я тоже хочу кое о чем вас расспросить. Вот за чаем и поговорим.

Скоро чай вскипел. Головин достал из тумбочки стаканы, сахар, хлеб.

— Вот что я хочу спросить, Михаил Тимофеевич… — начал он. — Представляете ли вы себе, куда собираетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Горы… Мы — народ пограничный, и то по леднику Иныльчек высоко не поднимаемся. А вы, ученые, горы, небось, впервые видите.

Погребецкий рассмеялся.

— Я, Иван Семенович, горы знаю хорошо. Основная моя профессия — альпинист, горовосходитель. Правда, на такую вершину, как Хан-Тенгри, подниматься еще не приходилось. Но обязательно поднимусь, обязательно.

— И я с вами!

— Нынче вряд ли удастся. Разведаем подступы к «Властелину духов», проведем подготовительную работу.

— Если вы специалист, то зачем откладывать?

— Дело это очень серьезное. Ни один человек еще не поднимался на Хан-Тенгри, хотя пытались это сделать такие специалисты, как Карл Риттер, Рудольф Шлагинтвейн. Попытки делали итальянские альпинисты Чезаре Воризо, Браккероль и Цурбригген. А в 1902 году до подножия Хан-Тенгри дошел мюнхенский географ Готфрид Мерцбахер с геологом и топографом Пфаном и проводниками-тирольцами. Экспедиция чуть не погибла.

— Как вы назвали фамилию этого… из Германии?

— Готфрид Мерцбахер. А что?

— Слышал о нем от старика Набокова.

— Как вы сказали, Набокова? — переспросил в свою очередь Погребецкий. — Интересно…

— Николай Васильевич был проводником многих экспедиций. Он этого Мерцбахера помнит хорошо.

— А он жив?

— Набоков-то? А что ему сделается? Жив и здоров старик. Первостатейный охотник в округе и лучший проводник в горах. Я часто беру его с собой. Смелый человек. Перед бандитами не пасует, в бою ведет себя не хуже молодого.

— Ведь это чудесно, Иван Семенович! Пойдет он проводником с нами?

— Конечно. Старик беспокойный, на месте ему не сидится. Сына своего Мишку тоже приучил к горам. Завтра с утра по холодку и сходим к нему. Я вас познакомлю. Скажите, а почему разные шпионы нашими местами интересуются?

— Разве?

— У нас есть доказательства. Вот в той же экспедиции Мерцбахера зачем были геолог и топограф? Ради спортивного интереса они шли сюда, на чужую землю? Не поверю. Англичане даже просили русского царя Николая отдать им на десять лет район Хан-Тенгри и Мраморной стены. Обещали даже железную дорогу от Арыси в центр Тянь-Шаня провести. Неспроста все это.

— Этих деталей я не знал, хотя перед экспедицией много документов о Хан-Тенгри изучал, десятки книг прочитал. Ознакомился почти со всем, что было написано о Хан-Тенгри. Возможно, что иностранная разведка интересуется этими местами. Важный стратегический пункт на случай войны. Да и богатства в недрах гор колоссальные, только пока не изученные. Мы и начнем их изучать на пользу своей страны.

— Золото?

— Возможно, найдем и золото. И руды разные. И уголь.

IV.

Если Хан-Тенгри назван в народе «Властелином духов», то Джантай считал себя властелином долины Кой-Кап, урочища Айджайлау. В долине была его ставка, а в урочище батраки пасли тучные стада.

— Кой-Кап — орлиное гнездо батыров и джигитов, — говорил Джантай, немолодой уже человек, глава большого и богатого рода, принимая в своей богатой юрте гостя из Китая. — И никому не добраться до моих владений, а я, как орел, спущусь с высоты на землю и сделаю то, что задумал.

— Хорошо устроились, Джантай-ага! — польстил хозяину гость. — К вам большевики не доберутся даже тогда, когда откроются перевалы.

— Однажды пришли в Кой-Кап кзыласкеры. Но ни один не ушел отсюда. Мои люди перерезали единственную тропу, ведущую в долину. Бесчисленное множество большевиков погибло под моими пулями. Сотни кзыласкеров взял я в плен. И вот уже пять лет они мои рабы. И так будет всегда, если большевики попытаются затронуть меня.

Джантай явно преувеличивал свои успехи, говоря о бесчисленных убитых и сотнях пленных пограничников. Но с небольшим отрядом советских пограничников, попытавшихся в 1924 году проникнуть в долину Кой-Кап, он действительно расправился со свирепой жестокостью.

А было это так. Командование группы переоценило свои силы, двинулось в долину без охранения и флангового прикрытия. Джантай пропустил пограничников в глубь высокогорной долины, окружил их, а потом навалился со всех сторон всей бандой, по численности во много раз превосходящей пограничников. Как львы сражались пограничники, но вырваться из огневого мешка не смогли.

Этим боем Джантай хвастался, как великой победой над большевиками. За кордоном верили или делали вид, что верят, в могущество главаря большой бандитской шайки. И частенько делали на него ставку.

— Джантай-ага, со мной прибыл большой груз, — начал гость, выслушав хвастливые слова хозяина. — Он предназначен для тебя.

— Что во вьюках, которые вы привезли, почтенный гость?

— Новое оружие и много боеприпасов. Я слышал, что ты испытываешь нужду в винтовках и патронах.

— Правда, у меня мало патронов. И поэтому я не могу спуститься в долину Сары-Джаса, чтобы пополнить свои отары и отомстить большевикам за все, что я от них испытал.

Гость усмехнулся. Он хорошо знал биографию владыки долины Кой-Кап. Джантай был страшным человеком. Свое первое убийство он совершил еще в прошлом веке — сорок лет назад. И укрылся в долине Кой-Кап, чтобы избежать возмездия за преступление. Вначале он выдавал себя за жертву русских. Но это не мешало ему грабить и казахские аулы, расположенные в долинах Иныльчека и Сары-Джаса. Вскоре казахская беднота поняла, что Джантай никакой не герой-страдалец за аллаха, а обыкновенный бандит. В свою неприступную высокогорную долину он угонял из аулов не только скот, но и самых красивых девушек, молодых ребят, из которых делал жестоких бандитов. И стал Джантай ярым врагом и местных жителей, и русских переселенцев. Те и другие не раз обращались к царским властям с просьбой защитить их от набегов банды Джантая. Но власти не принимали никаких мер.

Когда в эти горные края пришла Советская власть, Джантаю было предложено спуститься с гор и поселиться в любом ауле либо основать свой. Ему было обещано прощение.

Джантай спустился с гор и в окружении верных людей приехал в Каракол. Мало кто из знавших бандита верил в его исправление.

— По этому головорезу тюрьма давно скучает! — говорили местные жители и пограничники.

Гуманная Советская власть простила Джантаю все его преступления, считая, что совершил он их по политической несознательности и из слепой ненависти к представителям царского самодержавия, угнетавшего киргизский и казахский народы.

Однако Джантай и не думал отказываться от привычного образа жизни. В пограничном городе он выведал все, что его интересовало, установил связь с нужными людьми. И скрылся ночью по направлению к горам. Перевалы он успел проскочить до осенней непогоды. И они, словно ворота, захлопнулись за ним на много месяцев. Долина Кой-Кап снова стала резиденцией головорезов.

Если с советской стороны в долину с трудом можно было попасть в июле — августе, когда открывались высокогорные перевалы, да и то с огромным трудом, то со стороны Китая проходы в Кой-Кап были открыты круглый год. И сам Джантай изредка наведывался на сопредельную сторону, значительно чаще принимал гостей в своей ставке. У бедняков этой части Синьцзяна были свои счеты с царьком Кой-Капа. Он не раз тревожил своими набегами и их, правда, давно, до революции. Но они ничего не забыли и не собирались прощать Джантая. И может, добрались бы до его головы, но границу охраняли китайские солдаты, покровительствующие бандиту.

Обо всем этом гость был прекрасно осведомлен. Знал он, что Джантай давно и далеко не бескорыстно оказывает услуги английской, японской, немецкой и другим иностранным разведкам. Через их агентов получает оружие, боеприпасы, деньги. От них получает задания, иногда весьма щекотливые, подобно тому, с каким приехал в Кой-Кап гость.

— Что хочет от Джантая мой друг? — спросил бандит.

— Большой разговор, Джантай-ага. И дело важное. К Хан-Тенгри едет экспедиция большевиков. Под видом ученых в ней одни агенты ГПУ. Они хотят разведать проходы в горах, а потом двинуть сюда целую армию с пушками. И тогда конец твоему вольному житью в этой райской долине. Против пушек тебе не устоять.

— Я опять заманю большевиков в Кой-Кап и вырежу всех до единого.

— А если они не пойдут в долину? У них всякие умные приборы, с помощью которых можно издалека определить дорогу и сфотографировать ее через подзорную трубу.

— Не допущу чужеземцев на священную землю отцов. Я отберу лучших джигитов, отправлю их вниз. И они уничтожат агентов московской ЧК еще в долине Сары-Джаса, не допустят их близко к Хан-Тенгри.

— Зачем торопиться? Ты можешь вспугнуть их раньше времени. И тогда они двинут большую силу. Можно сделать хитрее, напасть на московских агентов уже на Хан-Тенгри, живым взять главаря, все снаряжение, карты, оружие, записи. Остальных убить и сбросить в бездонную пропасть. Пусть большевики думают, что пройти через Хан-Тенгри невозможно и что их агенты погибли под снежным обвалом. А потом ты пошлешь верных людей в Нарынкол, Каракол, Сары-Джас. И будут они рассказывать всем, что экспедиция погибла под лавиной снега. Но это потом, а сейчас нужно, чтобы кто-то следил за экспедицией, когда она будет подходить к Нарынколу, покупать лошадей и двигаться дальше. Хорошо бы московским агентам подсунуть проводника. Уж он их заведет туда, куда, как любят говорить русские, Макар телят не гонял. Но чтобы этот человек не вызывал никакого подозрения. Есть кто-нибудь на примете?

Джантай задумался. Конечно, гость прав. Торопиться не нужно. Действовать следует наверняка. Но какую добычу можно взять?

Гость словно разгадал мысли хозяина, сказал:

— Прикидываешь выгоду, Джантай-ага? Не беспокойся. В убытке не будешь. Тебе за голову живого главаря пришельцев и за его документы будет хорошо заплачено. Мы не скупимся. Все имущество их заберешь себе.

— И подзорные трубы?

— Все до последней палатки, Джантай-ага. Есть у тебя человек, которого под каким-нибудь удобным предлогом можно было бы сделать проводником или хотя бы носильщиком экспедиции?

— Есть. Живет внизу, там, — Джантай махнул рукой на запад. — К нему я пошлю своего гонца.

— Вот и хорошо. Я всегда был в тебе уверен. Ты настоящий богатырь.

— А теперь время тоя, дорогой гость.

По сигналу хозяина в юрту внесли огромный таз с вареной бараниной, бутылки с напитками, стаканы, пиалы, баурсаки и другие яства. Вошли приглашенные к хозяйскому столу родственники и близкие друзья Джантая. Начался пир.

А в ночном августовском небе ярко сверкали звезды. Прохладой дышали громоздившиеся друг на друга дикие скалы. Пика Хан-Тенгри в темноте не было видно. Но он чувствовался. Огромный. Неприступный. И таинственно-грозный.

V.

В ту ночь не сомкнули глаз земляки — пограничник и ученый. До рассвета проговорили о предстоящей экспедиции, то и дело заглядывая в карту. Уточняли маршрут, а Головин рассказывал все, что знал об особенностях дороги к подножию Хан-Тенгри. А ранним утром пошли к Николаю Васильевичу Набокову. Тот был уже на ногах, что-то мастерил на своем дворе.

— Принимай гостей, Васильич! — крикнул Головин, открывая калитку.

Старик оторвался от дела и бодро зашагал навстречу.

— Здорово, Иван! Не иначе как в горы собрался?

— Угадал. Только не я один, а вот с ученым товарищем. Знакомься. Это мой земляк Михаил Тимофеевич Погребецкий, начальник экспедиции.

— Очень рад, прошу до хаты, — пригласил гостей радушный хозяин, человек с широченной бородой и густыми, мохнатыми бровями, нависшими над не по годам молодыми глазами.

Вошли в дом, сели у длинного деревянного стола на такие же длинные некрашеные скамейки.

— Что, Васильич, пойдешь на Хан-Тенгри? — спросил Головин.

— Чего же не пойти? С удовольствием.

— Так это вы были проводником у Мерцбахера? — поинтересовался Погребецкий.

— У немца-то? Как же, помню! Чуть не погиб тогда вместе с ними у ледника Мушкетова, корова его забодай.

— Почему не поднялись они на пик? — спросил Погребецкий. — Погода испортилась, что ли?

— Нет, погода стояла отменная. Можно было подниматься. Только ладу у немцев не было. Раскричались. Каждый свое кричит, доказывают друг другу. А что — не пойму, не по-нашему лопочут. Мерцбахер свое доказывает, а этот, как его… Пфан — свое. И не слушали друг друга. Им бы сесть рядком да поговорить ладком, а они… Одним словом, ночь провели в палатках, а наутро тронулись в обратный путь не солоно хлебавши.

— Трудный был поход?

— Куда трудней! Куда ни сунься — нет пути. Долго мы кружили по горам. Сначала шли с Баянкольского ущелья. Шли, шли и наткнулись на сплошную отвесную стену из мрамора.

— Правильно. Мерцбахер назвал ее Мраморной стеной.

— Вот-вот. А потом поднимались на разные вершины. И выходило, что зря. Нет с них дороги на «Кровавую гору». Тогда пошли в долину Сары-Джаса. И там клин. Пошли на ледник Мушкетова. И чуть было не погибли. Начался снежный обвал. Мы в него и угодили. Однако немец был настырным. Экспедиция ушла в Китай, но на следующее лето снова вернулась. Теперь немец поднялся выше по леднику Иныльчек.

— Много интересного вы знаете, Николай Васильевич. С вами в экспедиции хорошо будет. А Джантая не испугаетесь? Во Фрунзе и Караколе нам про этого Джантая все уши прожужжали.

— А что Джантай, корова его забодай! Бандит с большой дороги. А мне боевая винтовка зачем дадена? — старик кивнул на стену, где висела подаренная пограничниками русская трехлинейка. — Сунутся — пулю получат. Я и на тигра ходил…

— Вы, Николай Васильевич, давно в здешних краях?

— Давненько. Сюда пришел с воинской командой границу с Китаем прокладывать. Понравились мне здешние места своей охотой. Поселились мы, село обосновали. Охотничьим назвали. Потом в Нарынкол переименовали…

Вдруг со двора послышался крик:

— Начальник! Начальник!

— Это наш Бердикул кричит, я его с депешей посылал, — пояснил Погребецкий.

— А как он попал в экспедицию? — поинтересовался Головин.

— Кажется, в Караколе нанялся. Нам люди нужны.

Бердикул, путая русские и киргизские слова, рассказал, что выполнить поручение ему не удалось. Река разлилась, подмыла телефонные столбы. А где связисты — Бердикул не нашел.

— Что же, придется самому ехать навстречу связистам, — решил Погребецкий. — Возьму с собой Бердикула. И к вечеру вернусь…

Но вернулся Погребецкий лишь через сутки. Ему удалось найти палатку связистов. Пока они соединялись с отрядом, пока там решали вопрос, прошло немало времени. Но зато Михаил Тимофеевич привез телефонограмму из отряда. Начальник заставы прочитал ее вслух Головину и Погребецкому. Она гласила:

«Начальнику фланговой пограничной заставы 14 августа 1929 года. Экспедицию на стык вашей заставы и соседней комендатуры пропустить. Разрешаю фотографировать Хан-Тенгри и окрестности. Обеспечьте всеми возможными способами оперативное обслуживание экспедиции. Для географического изучения участка получите один экземпляр фотоснимка Хан-Тенгри, а также тех местностей нашего участка, которые по дороге будут фотографированы. Начальник погранотряда Зырянов Пом. уполномоченного Шахов Принял и передал нач. связи Енулидзе».

— Что ж, раз начальство дает «добро» да еще приказывает оказывать вам всяческое содействие, значит, у вас важная задача! — сказал начальник заставы. — Но предупреждаю, что сейчас в горах опасно. Перевалы в долину Кой-Кап открыты и не исключена встреча с бандитами Джантая.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Джантай пострашнее любого волка будет. Отъявленный мерзавец! — начальник хлопнул кулаком по столу. — Я к вам прикомандирую для охраны группу пограничников во главе с вашим земляком. Головин! Подбери ребят понадежнее да повыносливее.

— Сколько?

— Человек семь… Нет, столько не могу. Возьмешь пятерых. Из тех, кто знает горы.

— Есть.

Головин зашел в казарму, где отдыхали бойцы, назвал:

— Копылов, Ноговицын, Медведев, Комаров и Маслов! Готовьтесь к выезду на правый фланг. Едем с научной экспедицией.

— А теперь давайте уточним состав экспедиции, — предложил Погребецкому начальник заставы. — Здесь вас трое. Остальные, вы говорите, в Каркаре? Нужно записать всех. Таков порядок на границе. Вас я записал. Дальше?

— Пишите. Шиманский Сергей Гаврилович, научный работник. Николай Трофимович Колода, композитор. Иван Багмут, писатель. Они прикомандированы к нашей экспедиции для сбора и изучения этнографического материала. Дальше. Иван Никифорович Лазиев, кинооператор. Уже бывал в Средней Азии. Журналист Аркадий Редак из газеты «Харьковский пролетарий». Шестым идет Франц Зауберер, профессиональный альпийский проводник, австрийский коммунист, политэмигрант. Переводчица Фатима Таирова, студентка Московского высшего технического училища. Сама вызвалась к нам, пока каникулы. Остальные — местные. Коноводы, носильщики. Проводником берем старика Набокова. Он собирается ехать с сыном Михаилом.

— Знаю старика и молодого. Надежные люди. Никогда не подведут.

— Значит, я сейчас же посылаю Бердикула с запиской к тем, кто ждет нас в Каркаре. Пусть готовятся к выходу по маршруту.

Скоро Бердикул с запиской начальника экспедиции выехал по направлению к Каркаре. По дороге он сделал небольшой крюк, заскочил буквально на минутку в один из горных аулов, перемолвился со своими знакомыми несколькими словами, даже не слезая с лошади, и снова помчался, подгоняя свою косматую лошаденку, неказистую, но проворную.

К выходу было все готово.

VI.

Утром двадцатого августа экспедиция тронулась в путь. Скоро приземистые домишки поселка скрылись из виду. Колонна двигалась к стоящей впереди и закрывшей весь горизонт громаде гор, своими пиками во многих местах проткнувших небо. Путь был неблизкий и нелегкий. Об этом предупреждали Головин и Набоков. Да и карта, хоть и не совсем точная, говорила о том, что маршрут потруднее многих, какие уже проделали Погребецкий и его спутники до этого на Кавказе.

Впереди с трофейной винтовкой за плечами ехал Николай Васильевич Набоков, за ним — плотной группой члены экспедиции. Сзади следовал «обоз» — несколько вьючных лошадей, которых вели Бердикул, Нургаджи и Абдукаир. Теперь вся экспедиция была в сборе. Пограничники во главе с Головиным поехали другой дорогой и должны были присоединиться к экспедиции на первом привале в ущелье Саду-Сай. Так решил Головин, чтобы в аулах предгорья не привлекать особого внимания к экспедиции. Красный командир хорошо знал, что «узункулак» — «длинное ухо», аульный телеграф, передающий новости из аула в аул подчас с быстротой малопостижимой.

До зимовки в ущелье Саду-Сай добрались без всяких приключений. Здесь впервые собрались вместе те, кому придется пробираться не только в самое сердце «Небесных гор», но, что вполне возможно, сражаться с бандитами, если они попытаются помешать работе научной экспедиции. И само собой разумеется, пограничники внимательно присматривались к ученым, а те, в свою очередь, к красноармейцам и их командиру. Среди членов экспедиции была одна девушка. Звали ее Фатима.

Совместными усилиями пограничники и ученые разбили палатки. Весело затрещал сушняк в нескольких кострах. Закипела вода в походных котелках, приятно запахло варевом.

Поужинали, когда уже в темном южном небе яркими и красными светлячками вспыхнули звезды. Головин приказал Копылову и Ноговицыну:

— Будете охранять входы в ущелье. Через четыре часа вас сменят Медведев и Комаров. Я и Маслов будем по очереди дежурить в лагере. Смотрите зорче. Помните, что нам доверена охрана научной экспедиции.

Лагерь не засыпал, несмотря на усталость. Оставшиеся у палаток пограничники затянули «По долинам и по взгорьям». Песню подхватили Сергей Шиманский, Иван Лазиев и другие участники экспедиции. В импровизированном хоре особенно выделялся голос переводчицы.

— Я все хочу вас спросить, Михаил Тимофеевич, как к вам попала эта местная девушка? — обратился Головин с вопросом к Погребецкому.

— Фатима? Сама напросилась.

— Она из Фрунзе иди из Каракола?

— Нет, москвичка.

От удивления Иван перестал мешать головешки в костре, вопросительно взглянул на Погребецкого. Тот усмехнулся и ответил:

— Не удивляйтесь, земляк! Мы живем в такое время, когда дочь гор становится инженером, ученым. Я уверен, что Фатиму ожидает большое будущее. Она учится в Москве в Высшем техническом училище. А ее отец, кажется, до сих пор кочует по предгорьям Тянь-Шаня. Фатима прочла в газете о предполагаемой экспедиции и прислала мне в Харьков письмо. Пишет, что мы не сможем обойтись без переводчика. Вот что она еще писала: «Сама я жительница гор Киргизии, хорошо знаю обычаи своего народа и свои горы. Не подумайте, что если я женщина, то испугаюсь трудностей». Мы ввели Фатиму Таирову в состав нашей группы и надеюсь, что жалеть не придется.

В полночь Головин пошел проверить посты. Едва он отошел от костров экспедиции, как густая тьма окружила его со всех сторон. Двигаться по ущелью приходилось почти на ощупь. Где-то журчала речка. С гор веяло прохладой. Иван Семенович двигался осторожно, но стоявший на своем посту Копылов услышал шаги, окликнул:

— Стой! Кто идет?

Головин назвался и подошел вплотную к часовому.

— Тихо? — спросил он Копы лова.

— Тихо, товарищ командир.

Спокойно было и у Ноговицына, охранявшего вход в ущелье и дорогу, по которой экспедиция пришла в Саду-Сай.

В час ночи часовые сменились. Да и лагерь наконец угомонился. Когда Головин проходил мимо палатки Погребецкого, Михаил Тимофеевич его окликнул:

— Иван Семенович, не спите? Давайте по карте уточним дальнейший маршрут.

Головин достал свою потрепанную на сгибах карту, присел у тусклого фонаря.

— Будем завтра двигаться к перевалу Тюз, — говорил он Погребецкому.

— Мы перейдем Сары-Джас и будем идти по левому берегу этой реки. Хан-Тенгри будет от нас на юго-западе. Дорога пойдет по сыртам. Спустимся по реке Тюз, левому притоку Сары-Джаса. Высота перевала — четыре тысячи над уровнем моря.

— Здесь, наверное, люди уже не живут? — спросил Погребецкий.

— Редко, но встречаются аулы. Чаще попадаются кочевья.

— На такой высоте?

— Народ к горам привычен. Джантай своей резиденцией сделал высокогорную долину еще выше.

— Да, здесь все грандиозно и необыкновенно.

Кругом было темно и тихо. Только на дне ущелья шумел поток.

VII.

На рассвете экспедиция тронулась дальше. Двигались все время в гору, но особых трудностей это не вызывало. Дорога по сыртам была травянистой, сравнительно ровной, а гряды — пологими. Вершина Хан-Тенгри почти все время была хорошо видна, но казалось, что пик совершенно не приближается, хотя уже пройдено немало километров.

Труднее стало идти по руслу бурного Тюза. Но и здесь пока особых препятствий не встречалось.

— Словно на Ай-Петри поднимаемся! — шутил Аркадий Редак. — И в газету ничего интересного, захватывающего не напишешь.

Перед вечером путешественники увидели кочевников, устанавливающих юрты. Убедившись, что с этой стороны нет никакой опасности, получив приглашение приходить в гости, Головин с пограничниками вернулся в экспедицию, рассказал обо всем Погребецкому.

— Что ж, сходите в гости, Иван Семенович! — ответил начальник экспедиции. — Сейчас пора и на ночевку. Люди устали, да и лошади едва двигаются. Всем отдых нужен.

— Разрешите и мне! — попросилась Фатима. — Может быть, кого из знакомых или родственников встречу. Да и вообще своим землякам о Москве расскажу. Им будет интересно. Ведь в такую даль красные юрты не приезжают, а о радио никто и понятия не имеет.

— И мне бы побывать у настоящих кочевников! — загорелся кинооператор Лазиев. — Можно снять уникальные кадры, которые войдут в историю.

Погребецкий отпустил обоих, а сам с оставшимися занялся разбором и систематизацией материалов, уже полученных экспедицией. Нужно было все занести в путевой дневник, который послужит основой для отчета Всеукраинской ассоциации востоковедения и для будущей книги, которую обязательно нужно написать.

За этим занятием начальника экспедиции и застала ночь.

Где-то в стороне паслись лошади экспедиции под присмотром Бердикула, Трушенко и других рабочих.

Закончив записи, Погребецкий прилег и скоро задремал.

Вдруг сквозь сон он услышал какой-то страшный грохот. И только окончательно проснувшись, понял, что это беспорядочная, все учащающаяся стрельба. Михаил Тимофеевич вскочил, быстро оделся и вышел из палатки. На ногах были уже все сотрудники. Первыми попались на глаза Редак и второй кинооператор Шевченко.

— В чем дело? — спросил он их.

Но те и сами были в полном неведении. Прибежал коновод Трушенко и сообщил взволнованно:

— Басмачи! Напали на наших лошадей и угнали их. Я стал стрелять, но они открыли по мне такой огонь, что я еле спасся.

— А кто сейчас стреляет?

— Не знаю.

— Где красноармейцы? Не возвращались?

— Нет.

Стрельба усилилась. Над головами тонко просвистело несколько пуль.

— Что будем делать, начальник? — тревожно спросил Трушенко.

— Надо в аул, к пограничникам, — решил Погребецкий. — Где Бердикул?

— Наверное, уже убежал, — ответили из темноты.

Пригнувшись, все бросились в сторону аула. Но, увидев на фоне неба контуры нескольких всадников, залегли. Неизвестно откуда появился Бердикул. Да было в эту минуту и не до расспросов.

Всадники приближались. Бердикул вдруг поднялся и громко крикнул по-своему:

— Я Бердикул! Здесь начальник.

Первый всадник резко осадил коня. Погребецкий узнал Головина.

— А, Иван Семенович! В чем дело?

— Чуть было вас за банду не принял, земляк. Некогда сейчас. Банду преследуем. Фатима все расскажет. На всякий случай будьте осторожны.

Пограничники ускакали в темноту. А Фатиму обступили участники экспедиции и внимательно слушали ее рассказ.

— Побыла я в одной юрте, рассказала о Москве, обо всем, что интересовало моих земляков. Потом поехала в другую юрту, подальше. За ночь нужно всех объехать, а то обидятся. Тут я чуть не попала к бандитам, которые хотели окружить аул, где были пограничники. Побежала к Головину, чтобы предупредить его об опасности. Но красноармейцы уже были на конях и спешили скорей выехать из аула, чтобы дать банде бой и не допустить ее до лагеря экспедиции. Завязалась перестрелка. Чуть было пограничники Бердикула не убили. Почему-то он оказался в той стороне, откуда двигалась банда. Хорошо, что он свой голос подал…

— Где же ты был, Бердикул? — спросил Погребецкий. — Заблудился, что ли?

— За лошадьми ехал. Думал, что их по ошибке люди из аула забрали.

— И чуть не погиб?

— Ничего, начальник. Все хорошо.

Где-то далеко снова вспыхнула стрельба. Видимо, пограничники настигли банду и вступили с ней в бой. Но скоро выстрелы прекратились. И пограничники во главе со своим командиром возвратились в лагерь. С собой они вели лошадей экспедиции.

— Отбили у банды, — рассказывал потом Головин. — Но бандиты все же успели скрыться в горах. Преследовать их ночью вряд ли целесообразно. Да и нельзя нам далеко отрываться от вас, Михаил Тимофеевич. Теперь будем действовать как на военном положении. Вошли в зону действия Джантая. Будем выставлять охранение и прикрытия.

— А много было бандитов?

— Человек тридцать-сорок.

— Джантай?

— Трудно сказать. Здесь и простые скотокрады попадаются. Может быть, они, а может быть, разведка Джантая.

Наступило утро. Погребецкий решил, несмотря на тревожную бессонную ночь, двигаться дальше.

На перевале лежал глубокий снег. Прежде чем двигаться, нужно было пробивать в нем настоящий туннель. Перед перевалом остановились.

Первым ступил на снежную целину Головин. За ним — Набоков и Трушенко. Дальше — еще двое бойцов. Потом — экспедиция. Три красноармейца замыкали группу, готовые в случае необходимости прикрыть ее огнем.

Каждый шаг давался ценой огромного напряжения сил. Коням было тяжело преодолевать крутизну по снегу. Лошадь Трушенко несколько раз спотыкалась и вместе с всадником падала на снег. Коней подтягивали поодиночке. Снег был такой белизны, что смотреть на него было невозможно. Мало помогали и защитные очки. Глаза лошадей завешивали конским волосом.

К полудню экспедиция достигла перевала Тюз. Отсюда открылась величественная панорама сердца «Небесных гор» — скопище гигантских скал с нависшими над ними зубцами ледников.

VIII.

— Джантай-ага! Незваные пришельцы перешли перевал Тюз и сейчас движутся долиной Иныльчека.

— Почему вы не отвлекли кзыласкеров в сторону от дороги, по которой идут пришельцы? — грозно нахмурив брови, густые и лохматые, спросил хозяин долины Кой-Кап у только что прибывшего в его ставку гонца. — Я же вам приказал напасть на лагерь пришельцев, забрать у них коней, пострелять для острастки и отступить в горы. Тогда бы Головин увлекся преследованием, а пришельцев мы бы взяли без единого выстрела.

— Красный командир отбил своих лошадей и не стал дальше преследовать нас.

— Вы не джигиты, а дохлые ишаки! — главарь банды грязно выругался. — Вам только с длинноволосыми женщинами воевать. В долину Иныльчека я пошлю своего племянника. Он сумеет отвлечь пограничников, а я тем временем ударю по пришельцам.

…Преодолев тысячи больших и малых препятствий, обходя непроходимые места, экспедиция достигла цели. Отсюда можно было двигаться на вершину «Властелина духов». Но только без лошадей. Хоть в задачу экспедиции и не входило восхождение, однако Михаил Тимофеевич решил посоветоваться со своими спутниками и Головиным. Он сказал:

— Мы достигли такой точки, где не была еще ни одна экспедиция. Можем завершить работу и двигаться обратно. Но я предлагаю продолжить исследование дальше, подняться по леднику Иныльчек выше. Мы благодаря Николаю Васильевичу Набокову нашли дорогу к вершине. И пусть мы не дойдем до нее, но для успеха будущих экспедиций нужно сделать все, что в наших силах. Оставим здесь лошадей и часть груза. Думаю, что пограничникам целесообразно тоже остаться на этой базе. Если банда вздумает еще раз напасть на нас, то она не минует этого места. Других дорог нет. Мы убедились в этом сами. Как ваше мнение, Иван Семенович?

— Согласен с вами, Михаил Тимофеевич. Хотелось бы и нам подняться повыше. Но с точки зрения военной это нецелесообразно. Мы здесь займем оборону и в случае нападения известим вас. Работайте спокойно.

На базе остались пограничники, старик Набоков, повредивший на последнем переходе ногу, кинооператоры и носильщики. Погребецкий взял с собой Зауберера, Заричника, Шиманского, Коляду, Багмута и Редака. Фатиму, несмотря на ее настойчивые просьбы, тоже оставили в лагере, объяснив, что без альпинистских навыков и специального снаряжения двигаться вверх по леднику нельзя. Хотел было отправиться с группой Погребецкого и Бердикул. Но тут категорически сказал «нет» командир пограничной группы.

— Пользы он вам, Михаил Тимофеевич, не принесет никакой, а здесь каждый человек нужен, если в бой вступить придется.

— Да, я согласен. Пусть остается.

Смельчаки ушли вверх по леднику, захватив самое необходимое.

Головин решил принять все меры предосторожности. В первую очередь лагерь нужно было превратить в хорошо укрепленный очаг сопротивления. Местность позволяла сделать это. Пограничники оборудовали укрытия, ячейки для стрельбы, нашли на случай боя безопасное место для лошадей. Всю ночь на постах сменялись часовые. Но было тихо. Настоящее ледяное безмолвие.

Наступило утро 28 августа.

Головин никогда еще не был так близко к вершине Хан-Тенгри. Впервые видел, как лучи восходящего солнца в красно-кровавый цвет окрасили грозную пирамиду «Властелина духов». Зрелище было потрясающим. Но природа природой, а служба службой… Не в правилах Головина было сидеть в неведении за своим укрытием и ожидать нападения. Он вызвал Копылова и Ноговицына и приказал им:

— Седлайте лошадей и спускайтесь километров на пять ниже по руслу Иныльчека. Разведайте подступы к нашей базе. Может быть, нападете на следы Джантая. В бой не вступайте, если себя не обнаружите. Понаблюдайте за действиями банды и возвращайтесь немедленно.

— Начальник, пошли и меня с ними! — попросил Бердикул.

— Нет, ты останешься здесь! — сказал как отрубил Головин.

Еще в столкновении с бандой перед Тюзом поведение этого носильщика показалось командиру пограничников подозрительным. Перед боем он внезапно исчез, а потом появился с той стороны, куда уходила банда. Может быть, действительно лошадей экспедиции искал. А может быть, и другое. Во всяком случае после этого Головин не спускал с Бердикула глаз, но старался не выдавать своих подозрений. На границе бывало не раз, что бандиты под видом местных жителей засылали не только в аулы, но и на пограничные заставы своих людей. Им доверялись, и потом дорого приходилось расплачиваться за это.

Ноговицын и Копылов уехали выполнять боевую задачу, а Головин определил каждому бойцу своего гарнизона сектор обстрела, проверил, хорошо ли замаскированы и укреплены огневые позиции. Даже старику проводнику была указана позиция. На Николая Васильевича Головин надеялся не меньше, чем на своих бойцов. Старик не раз показывал себя в боях. Вел огонь он метко, расчетливо, никогда не теряя хладнокровия. Как поведут себя в бою оставшиеся на базе члены экспедиции и носильщики — неизвестно. Да и какой с них спрос? Люди сугубо штатские, необстрелянные.

Звук, напоминающий выстрел, донесся с той стороны, куда ускакали пограничники. Головин прислушался: сомнений не оставалось — Копылов и Ноговицын вступили в соприкосновение с бандой. И Головин приказал занять оборону. Запыхавшись, прибежал наблюдатель Маслов.

— Вижу около полусотни вооруженных всадников! — доложил он. — Движутся по направлению нашей стоянки.

Головин схватил бинокль и рывком поднес его к глазам. И вот какая картина открылась перед ним. Рассыпавшись лавой по долине Иныльчека, большая группа всадников преследовала двух пограничников. Причем Ноговицын на рысях вел на поводу коня своего товарища, а Копылов, сидя спиной к голове лошади, беспрерывно стрелял по наступающей конной лаве.

— Только бы успели! — подумал вслух Головин о Копылове и Ноговицыне и вытащил свой маузер, снял его с предохранителя.

Пограничники успели добраться до лагеря. Быстро спешились и присоединились к товарищам.

Лава была уже в нескольких сотнях метров.

— Огонь! — скомандовал Головин и, прицелившись, нажал на спусковой крючок маузера.

Залп получился нестройным, но бандитов остановили. Они тоже спешились и залегли за укрытия. На какое-то время стрельба с обеих сторон прекратилась. Один из бандитов крикнул:

— Сдавайся, Головин! Мы знаем, что вас только шестеро. Нас в десять раз больше. Не сдадитесь — умрете.

На бандитский ультиматум пограничники ответили более дружным залпом. Бандиты пошли в атаку. Снова закипел бой… Ясно, что бандиты хорошо осведомлены о боевых возможностях пограничников, раз точно знают, сколько их. Но это узнать можно было и хорошо замаскированному на одной из скал наблюдателю. Фамилию же командира банде мог сообщить тот, кто видел проезжавших через какой-либо аул пограничников. Или Бердикул? Но раздумывать над этим, сопоставлять факты было некогда.

Красноармеец Медведев прикрывал своим огнем фланг обороны. Он должен был помешать банде обойти лагерь и выйти на тропу, по которой ушел Погребецкий. И вдруг Медведев прекратил стрельбу. Головин решил выяснить, что случилось, и бросился к огневой точке Медведева. Второпях Иван Семенович выпустил из виду одну лощину на своем пути. А именно в ней притаился один из бандитов. Когда Головин был метрах в десяти, бандит выскочил из-за своего укрытия и почти в упор выстрелил. К счастью, пуля прошла мимо, но Головин упал и притворился мертвым. Осмелевший головорез подошел вплотную. Был он одет в новенькое, с иголочки, английское обмундирование, держал в руках английскую винтовку. Какой марки пистолет был заткнут за его пояс, Головин рассматривать не стал. Он в упор выстрелил в бандита. Тот упал с громким криком. И затих.

Бандиты отступили. Но не далеко. Им потребовалась передышка. Выяснил Головин, что Медведев был цел и невредим.

— Почему не стрелял? — спросил командир.

— Берег патроны. Чего их зря жечь, если в моем секторе бандиты не появились?

— Молодец, Медведев!

Наступила ночь. Бандиты осадили лагерь, но в атаку не шли. Пограничники были в затруднительном положении. Боеприпасов оставалось мало, а помощь с заставы могла прийти суток через десять. Да и откуда там могли знать, что Иван Головин ведет бой у самого подножия Хан-Тенгри? Гонца послать тоже нет смысла. Он не прорвется сквозь вражеское кольцо. Задачу нужно было выполнить, рассчитывая только на свои силы. Главное — не пропустить банду в район работы ядра экспедиции.

Ночью по приказу Головина бойцы изготовили чучела, надели на них свои фуражки и выставили, чтобы на них хотя бы первое время боя был сосредоточен огонь. А что бандиты будут наступать — Головин не сомневался.

Перед рассветом попытался скрыться из лагеря Бердикул. Но его недаром «опекал» командир пограничников. Выдав себя с головой этой попыткой, Бердикул не стал долго запираться. Он сообщил, что в экспедицию направился по приказу Джантая с заданием сообщать о каждом ее шаге. Последнее донесение он передал, когда бандиты напали на экспедицию в районе перевала Тюз. О планах Джантая он ничего не знал. Зато сообщил, что убитый Головиным бандит — не кто иной, как племянник самого владыки Кой-Капа.

Шпиона связали и отправили на место стоянки лошадей, наказав коноводу не спускать с него глаз.

На рассвете наблюдатель доложил о том, что по долине Иныльчека движется уже около ста вооруженных бандитов. Снова вспыхнул бой. Но и сотни головорезов не могли сломить советских бойцов. Они хорошо укрепились, вели меткий огонь только по видимым целям. А бандиты сначала сосредоточили стрельбу по чучелам. И только потом поняли, как обманули их пограничники.

Бой длился целый день. К вечеру у пограничников осталось по восемь патронов на винтовку. Зато подступы к лагерю были устланы трупами бандитов.

Что делать? Можно было пойти на прорыв кольца. Но такая мысль не приходила даже в голову. Пограничники отвечали за жизнь и успех работы экспедиции, за сохранность собранных ею научных материалов. Но в то же время без боеприпасов трудно выдержать еще один штурм. Джантай может послать еще сто, двести, триста своих головорезов. Пока людей у него в Кой-Капе достаточно для этого. Если прорываться, то только вместе с экспедицией. И Головин пишет донесение Погребецкому:

«28 августа на нас напала банда Джантая в составе пятидесяти человек. Банда была отбита. На другой день она повторила нападение, но тоже была отбита. Предполагаю, что в самом недалеком будущем повторится нападение более крупными силами. Жду скорейшего вашего возвращения».

С донесением был послан один из коноводов. Пограничника Головин послать не мог. В любое время можно было ждать нового нападения.

Гонец добрался до места работы экспедиции, рассказал о банде и о двухдневном бое. Работа была уже закончена. И после недолгих сборов Погребецкий и его люди стали спускаться к своему лагерю. Там было тихо. Банда пока не проявляла активности.

Но теперь активизировались пограничники. Нужно было внезапной атакой отбросить банду с пути в долину Сары-Джас проставляя огневые заслоны, быстро спускаться вниз. Сейчас главное — сохранить членов экспедиции и собранные ими с таким трудом материалы, которые ждет советская наука.

И Головин повел своих бойцов в атаку. Не ожидавшие нападения бандиты растерялись, открыли огонь только тогда, когда ядро колонны прошло опасный перевал. Сунулись было бандиты преследовать, но их остановил меткий залп. Огонь вели не только пограничники, но и члены экспедиции.

* * *

Гость уехал из ставки Джантая, разгневанный до последней степени. Задание своего шефа он не выполнил. Экспедиция Погребецкого благополучно спустилась в долину Сары-Джас. Шесть советских пограничников помешали осуществить хорошо продуманный план английской разведки. Но обо всем этом Головин узнал позднее.