НА СТАРОЙ КАРАВАННОЙ.

Перед пологим спуском к реке Или пограничники спешились и стали растирать потные спины, бока и ноги лошадей жгутами, скрученными из травы. Кони тяжело дышали, фыркали, взмахивая головами, звенели удилами; это фырканье и звон казались в ночной тишине неестественно громкими и раздражали солдат. То и дело слышались недовольные, приглушенные голоса: «Стоять! Стоять, ну!».

Прошло меньше двух часов, как они выехали с поста Тасты, а уже больше двадцати километров едва видной в темноте тропы осталось позади. Впереди — река, потом снова едва заметная тропа, снова бешеная скачка. Они спешили. Их ночью подняли по тревоге и объяснили обстановку: двести пятьдесят бандитов в сорока километрах западнее Джаркента разграбили овцесовхоз и двигаются к границе; по следу банды идет взвод Мусихина и высланная ему на помощь группа пограничников, возглавляемая Самохиным; на Актамской тропе сделал засаду пост Каерлык. К рассвету им было приказано прибыть в распоряжение начальника Каерлыкского поста Ивченко.

Банда шла из Кунур-Оленской волости. Недовольные коллективизацией (было лето 1932 года) баи и их прислужники взялись за оружие, убивали активистов колхозного движения, коммунистов, грабили аулы. После налета на овцесовхоз пограничный кавалерийский взвод во главе с командиром взвода Мусихиным сделал засаду, но банда прорвала ее, убив одного солдата и шесть лошадей.

Это было необычно, особенно для последних лет, когда уже окрепла граница и когда силы пограничников стали не один к ста. Той же удалью, той же отвагой и находчивостью, как и в первые годы, отличались солдаты в зеленых фуражках. Да теперь их стало больше, и они почти всегда выходили победителями из схваток с бандитами. Басмачи, хотя они имели еще численное превосходство, страшились встреч с «зелеными аскерами». А тут взвод не устоял против двухсот пятидесяти.

Мусихин по телефону сообщил о неудачной операции в Джаркент и начал преследовать банду, но кони пограничников устали, а басмачи имели запасных, поэтому оторвались от преследователей и, выйдя на старую караванную — ее еще называли старой контрабандисткой — Актамскую тропу, быстро уходили к границе.

— Как будем переправляться? — спросил командир отделения Курочкин пограничников, когда они закончили растирать коней.

Здесь, на берегу, куда подъехали красноармейцы, была одна лодка, они это знали, они и раньше переправлялись в этом месте через широкую с крутыми водоворотами реку и делали это обычно так: лошади — вплавь, всадники — в лодке. Сейчас так переправляться было нельзя — ограничивало время. Нужно было сделать три рейса (их было двенадцать), а на это ушло бы часа три.

— Седла и винтовки в лодку, сами — вплавь, — ответил за всех красноармеец Невоструев. — Иначе опоздаем.

Невоструев считался уже старым пограничником — пять лет на границе. Он был смелым, находчивым, сильным, хотя, как говорят, ростом не вышел — сухощавый, приземистый. Невоструева уважали, с мнением его считались.

— Только вплавь, — подтвердил он еще раз свои слова и стал расседлывать коня. Его примеру последовали другие.

Невоструев плыл, держась за гриву. Он видел впереди голову лошади командира отделения Курочкина, вдали — черную полосу прибрежных зарослей тальника, барбариса, джигиды, видел бездонное прозрачное небо над черной береговой полосой и звезды на этом небе, неяркие, подмигивающие из глубины неба. Река, переполненная летними паводками, крутила водовороты, относила вниз. Пограничник направлял коня так, чтобы он плыл к черневшему впереди берегу, и в то же время грудью, чтобы сильно не сносило, встречал течение; коню было трудно, но он подчинялся воле хозяина.

Небольшая песчаная отмель. Пограничники остановились по пояс в холодной воде и, дав передохнуть коням, снова поплыли. Берег приближался медленно.

Когда красноармейцы переправились и, пробившись через колючий джигидовник, выехали на мокрых неоседланных лошадях к тропе, от которой течение отнесло их почти на километр, они увидели лодку с седлами и оружием и еще одного, кроме своих, красноармейца — связного от Ивченко.

— Я выведу вас сразу к месту засады, — сообщил он о цели своего приезда Курочкину. — Начальник поста приказал быстрее. Банда близко.

Пограничники сразу пустили коней в галоп; из-под копыт с шумом взлетали фазаны и, тревожно крича, забивались в тугаи — особенно густые заросли джигиды и барбариса; кони вздрагивали, но продолжали скакать по тропе, не снижая скорости.

Рассвет застал группу Курочкина в песках. Еще километр трудного для лошадей пути — и пограничники у цели. Теперь их стало двадцать шесть. Двадцать шесть против двухсот пятидесяти.

— Даже по десятку на брата не хватает, — пошутил кто-то из красноармейцев.

Взошло солнце, осветило бесконечную цепь безжизненных барханов, среди которых такими же безжизненными островами щетинился саксаульник, и сразу стало нестерпимо жарко, захотелось снова в холодную воду Или. Солдаты чертыхались, сравнивая свое положение с положением рыбы на раскаленной сковороде, но говорилось это беззлобно. Все понимали, для чего они здесь, и были готовы лежать день, два, десять, лежать, пока не подойдет банда. Расположившись полукольцом вправо и влево от Актамской тропы, они тихо переговаривались, еще и еще раз поудобней укладывали патроны, чтобы можно было быстро перезаряжать винтовки; пулеметчики проверяли ленты — нет ли где перекошенного патрона. Бой предстоял нелегкий, и все готовились к нему.

Вдали, между барханами, показалась банда. Впереди ехало человек двадцать, за ними, в кольце всадников, пылил небольшой табун лошадей, дальше нестройными рядами двигались основные силы — сотни полторы; за основными силами — снова табун, только большой, верблюдов и лошадей. На спинах многих верблюдов горбились вьюки.

Пограничники притихли, не шевелились, чтобы басмачи не обнаружили засаду.

Банда, не замечая опасности, быстро приближалась. Вот уже хорошо стали видны бархатные халаты с незатейливыми узорами, вышитыми золотом и серебром, видны лица с редкими черными бородками и совсем безбородые, молодые лица джигитов; видны винтовки, опущенные на седла; яркие синие, красные, коричневые с такими же, как на бархатных халатах, узорами потники; видны массивные медные стремена, взмыленные, с широко раздувающимися ноздрями лошади.

— Сдавайтесь! Вы окружены! — встав во весь рост, крикнул по-казахски начальник поста Ивченко. Он не хотел, чтобы лилась кровь; он, рискуя жизнью, крикнул об этом басмачам.

Всадники как по команде вскинули винтовки. Хлестнул нестройный залп. Пули засвистели, отрывисто защелкали, перебивая сухие, крепкие ветки саксаула.

— Огонь! — скомандовал Ивченко и сам упал за пулемет.

С криком, подбадривая себя и подгоняя табун лошадей, который басмачи, расступившись, пропустили вперед, беспрерывно стреляя, неслись на пограничников враги. Беспорядочно гремели выстрелы, пронзительно ржали раненые лошади, метались, падали. Безостановочно и ритмично строчили два пулемета.

Сорок, тридцать, двадцать шагов — все ближе и ближе лавина врагов. Пограничники, разгадав хитрость басмачей (атаковать под прикрытием табуна), стали целиться в лошадей, на которых были всадники, в самих всадников. Чаще стали падать наступающие, но, упав, не ползли назад, а стреляли по засаде.

Десяток лошадей без всадников и столько же басмачей прорвались через засаду и скакали туда, где в укрытии стояли коноводы. Оттуда загремели выстрелы. Один за другим валились с седел басмачи. Повернул в спину прорвавшимся свой пулемет Ивченко. Никто не доскакал до коноводов, только несколько лошадей, ломая саксаул, выскочили на открытые места и ошалело метались по барханам. Стрелять по лошадям не стали.

Пулемет Ивченко снова повернулся к фронту. Там, метрах в пятидесяти, за убитыми лошадьми лежало человек двадцать басмачей, беспрерывно стрелявших по засаде. Они не отступали, ожидая, видно, поддержки от своих. А те, укрывшись за барханами, почему-то медлили с атакой и тоже стреляли по пограничникам.

Отвечали красноармейцы неторопливо, часто меняли позиции, хорошо целились: почти после каждого выстрела то скатывался малахай с бархана и затихал его хозяин, то ронял из рук винтовку укрывшийся за лошадью басмач. А пограничникам ни одна пуля врага не причинила вреда. Но Ивченко, Курочкин, Невоструев, да и не только они, а все, кто знал хотя бы немного тактику басмачей — рывок вперед или бегство, — забеспокоились.

— Что-то замышляют! Не в обход ли хотят?

До границы было всего несколько километров, и басмачи, если они знали местность, а они наверняка знали ее, могли, отвлекая засаду огнем, обойти ее вначале частью отряда с табуном лошадей и верблюдов справа или слева, а когда та часть уже уйдет за границу, таким же маневром прорваться и остальным. Тех, кто лежал близко от засады за убитыми лошадьми, они могли бросить без поддержки. Это был один возможный вариант, но мог быть и другой. Могло быть так, что басмачи не атакуют лишь для того, чтобы пограничники не вытерпели и подняли часть своих сил для прикрытия путей обхода, а потом уже прорвать оставшуюся малочисленную засаду.

На этот вариант могли пойти басмачи потому, что по Актамской тропе спуск к реке, по которой проходила граница, был удобен, в остальных же местах на несколько километров вправо и влево обрывистые берега преграждали дорогу и только кое-где можно было с трудом спуститься вниз.

Ивченко решил рискнуть, оставив оба пулемета и половину бойцов в засаде, а остальных направив на фланги. По цепи тихо передали команду Ивченко, какой группе идти вправо, какой влево. Назвали и фамилию Невоструева.

Еще раз выстрелив в басмачей, он подтянул винтовку и змеей пополз с бархана. Сухой песок забивался в рукава, на грудь через расстегнутый ворот гимнастерки, в голенища сапог, отчего сапоги становились все тяжелее и тяжелее, но Невоструев не обращал на это внимания, лишь оберегал от песка ствол винтовки да старался двигаться быстрее и не задевать саксаульник, чтобы басмачи по движению веток не заметили, что он отползает.

Так же осторожно и так же быстро отползали и остальные пограничники. Над головами их сухо щелкали пули, и на песок падали перебитые пулями жесткие ветви саксаула. Пот бороздил ручейки на грязных лицах, щипал глаза; никто не обращал внимания на эти мелочи, все знали: счет времени сейчас ведется на минуты. Вот наконец можно встать и, пригнувшись, бежать к лошадям. Тяжелые сапоги, как привязанные к ногам гири, мешали бежать. Нужно было вытряхнуть из них песок, но разве до этого — бегут без остановки, вскакивают в седла. Волнение всадников передалось лошадям, и они без понукания берут с места в галоп. Оставшихся коней коноводы едва успокоили.

Проскакав с километр по лощинам, пограничники по одному стали выезжать на вершины барханов, чтобы, осматривая местность, увидеть басмачей или поднятую ими пыль. Но ни того, ни другого видно не было.

Но вот поднялся ветер, задымились барханы, обволокла песчаная пыль безжизненную степь.

Выскочив на один из барханов, Невоструев увидел табун лошадей и верблюдов в окружении всадников. Их было, как определил пограничник, человек сорок. Они подгоняли верблюдов и лошадей, двигались в сторону границы, до которой оставалось всего лишь около километра. Невоструев, бросив повод и сжав ногами бока лошади (привыкшая к этой команде, лошадь остановилась как вкопанная), вскинул винтовку. Один басмач сполз с коня, конь сделал свечку и понес запутавшегося в стременах убитого; голова бандита волочилась по песку, оставляя глубокую борозду, а ветер сразу же сглаживал острые края следа, и он становился почти незаметным.

Те, кто был между Невоструевым и табуном, ответили нестройным залпом и, бросив табун, стегая своих коней и отстреливаясь на скаку, понеслись к границе.

«Уйдут, если оставшиеся внизу пограничники не пересекут дорогу», — подумал Невоструев и пустил за басмачами своего коня. Он стрелял, но ветер, задувавший в глаза песок, мешал прицеливаться, и пули летели мимо цели. Справа и немного сзади прогремел выстрел. Невоструев обернулся и увидел скакавшего ему на помощь красноармейца.

«Остальные — наперерез, — подумал он. — Молодцы. Должны успеть».

Что-то резко ударило по фуражке, она слетела с головы на спину: подбородный ремешок, удерживавший фуражку, скользнул с подбородка и прилип к мокрой шее.

«Убить могут!» — невольно подумал Невоструев, но тут же вновь забыл об опасности. Он досадовал, что конь его скачет медленней басмаческих и что расстояние все увеличивается «Скорей! Скорей!» — торопил он коня. Увидев, как впереди на бархан выскочили пять пограничников, быстро спешились и укрылись за послушно упавшими лошадьми, он радостно, во весь голос закричал, повернувшись к скакавшему рядом красноармейцу: «Успели!», потом к тем, которые залегли на бархане: «Бей их, братцы!» — будто они могли услышать его крик.

Залп. Три басмача вылетели из седел, остальные, осадив коней, развернулись и помчались на Невоструева. Непрошенно мелькнула мысль: «Хорошо, что отстал, есть время спешиться, иначе бы конец»! Невоструев отмахнулся от этой неприятной, как он посчитал, трусливой мысли, резко осадил коня, положил его на песок и начал стрелять. Второй пограничник сделал то же.

Невоструев не видел, падали ли от его выстрелов басмачи, он только слышал залпы, беспрерывно звучавшие за спиной атакующих, слышал выстрелы соседа справа, слышал свист пуль над головой и видел, что лавина всадников быстро приближается, и стрелял, стрелял, стрелял…

Выстрелы пограничников, укрывшихся за лошадьми, почти все достигали цели. То упадет подкошенная пулей лошадь, то вылетит из седла басмач; но бандиты видели, что перед ними только два человека. Два, а не пять. Они понимали, что эти не смогут остановить их. Стреляя на скаку, они стегали коней и подбадривали себя и лошадей громкими воплями.

Эти вопли были знакомы Невоструеву. Он уже слышал их не раз, они всегда вызывали у него чувство омерзения и ненависти. Но сейчас к этим чувствам невольно добавилось еще одно — страх. Он, как и басмачи, понимал, что вдвоем они не смогут остановить атакующих. Но этот же самый страх, желание остаться живым, подействовал на него успокаивающе. Невоструев стал стрелять спокойнее. Он даже стал замечать, как после каждого выстрела падал именно тот, в кого он целился, а если никто не падал, он злился на себя. О том, чтобы отступить, у него не было даже мысли.

А орущие, стреляющие на скаку всадники в цветных бархатных халатах, шитых узорами на рукавах, бортах и полах, быстро приближались, С сопки, где залегли пять красноармейцев, часто гремели залпы. Там, откуда они прискакали раньше и где осталось двенадцать пограничников против основной силы басмачей, тоже не стихала стрельба. Пограничники, ожидая банду, предполагали, что бой будет нелегким, и готовились к нему.

И вот уже совсем близко басмачи. Невоструев хотел встать во весь рост, чтобы штыком встретить врага, как вдруг лошади вместе с всадниками начали падать на мягкий песок, вдавливая его, скользя по инерции, поднимая пыль. Ветер подхватывал эту пыль и нес по лощине, а новые кони падали как подкошенные — слева с бархана бил по атакующим басмачам пулемет. Невоструев услышал знакомое, до боли родное «Ура-а-а!» и увидел скачущих с обнаженными клинками пограничников. Немного впереди всех скакал Никита Самохин.

Басмачи повернули коней и бросились врассыпную обратно. Невоструев тоже поднял своего коня, выхватил клинок и сколько было силы закричал: «Ура-а-а!».

Через несколько минут в лощине стало тихо-тихо. Ветер порошил песком цветные бархатные халаты и доносил оттуда, где осталось двенадцать пограничников против основной силы банды, приглушенные расстоянием звуки боя.

Оставив четырех красноармейцев, чтобы они собрали табун, который басмачи пытались перегнать за границу, Самохин пошел на помощь засаде.

А через час, когда бой прекратился, когда оставшиеся в живых басмачи сбились в кучку, когда пограничники начали сгонять лошадей, Самохин и Ивченко подъехали друг к другу, спешились и поздоровались.

— Ни одного из наших даже не ранило! — возбужденно, еще находясь под впечатлением боя, заговорил Самохин. — Молодцы ребята!