ПОГРАНИЧНЫЕ БУДНИ.

Евгений Воеводин. ЗАМПОЛИТ ЗВАНЦЕВ И ЕГО ДРУЗЬЯ.

Есть люди, при встрече с которыми начинаешь удивленно понимать, как мало ты видел и как слабо разбираешься в человеческих душах. Быть может, поэтому я могу слушать Степана Григорьевича Званцева часами. Но мы встречаемся с ним урывками, редко, наспех. Оттого я, видно, так плохо еще знаю этого человека.

Он шутит: «Вот, уйду в отставку, тогда…» Но это будет еще не скоро. Замполиту немногим более сорока. Он среднего роста, у него чуб, как у казака, чуть приплюснутый некрасивый нос и — совершенно ослепительная улыбка.

Но не это главное, разумеется: главное — у него множество друзей, и, мне кажется, любой человек, только раз встретившись с замполитом Званцевым, как бы прикипает к нему душой. Я не исключение в этом смысле. И написать о нем я задумал давно, сразу же после нашей первой встречи.

В тот день, покосившись на мой блокнот, Званцев спросил:

— Вы хотите каких-нибудь особенных историй? Таковых со мной не случалось. А с людьми мне приходилось встречаться действительно особенными. Вот одна история. Назовите ее, как хотите, а я бы назвал ее так: Два Степана.

I.

Новичков на базу привел мичман Жадов.

Ребята шагали, оглядываясь. В этих северных краях им предстояло служить еще два года. После городка на Черном море, где они учились, перемена была слишком заметной. Шел холодный осенний дождь. Скалы, поднимающиеся из воды на противоположном берегу бухты, казались угрюмыми морскими чудовищами, вылезшими поглазеть на прибывших матросов. Холодные скалы, низкое холодное небо и ветер, сразу облепивший новенькие форменки, — все это было так неприятно, что кто-то из новичков не выдержал и сказал: «Хлопцы, закаляйся, как сталь!».

Жадов, не оборачиваясь, прикрикнул: «Разговорчики в строю!» — хотя отлично понимал сам, каково сейчас этим коричневым от южного солнца ребятам. Уже завтра он самолично будет раздавать им сагрипин в бутылочках и следить, чтобы они принимали лекарство, но все равно несколько человек свалятся с температурой. Ничего не поделаешь — перемена климата. Впрочем, мичман фыркал: детишки! Дунь на них — сразу начнут чихать!

Мичман имел все основания думать так, потому что за тридцать два года своей жизни не болел ничем, кроме аппендицита, и то в детстве, когда наглотался черемухи с косточками. Никакая перемена климата на него не действовала, и, как все здоровые люди, он с подозрением и иронией относился к любым болезням.

Новичков встречали с оркестром. Все офицеры дивизиона, оказавшиеся в этот час на базе, вышли на просторный плац перед штабом и, ожидая, кутались в плащи и шинели. Капитан-лейтенант Званцев, замполит с «большого охотника», в шутку предложил сплясать — благо оркестр имеется. Стоявший рядом с ним командир «большого охотника» Ратанов усмехнулся:

— Погоди, еще попляшем. На неделе обещают восемь-девять баллов.

— Ну, — усмехнулся в ответ Званцев, — нам-то с тобой этот танец не в диковинку, а вот новичков по такой погодке окатать недурно…

Тут же он подумал, что расписывать новичков по кораблям будут только через несколько дней, а сегодня у них законные баня, концерт, кино и мировой ужин с комфортом.

Капитан-лейтенант Званцев ожидал прибытия новичков с нетерпением. Год назад он выезжал в командировку — отбирать призывников для морских пограничных сил, — и многие ребята запомнились ему именно тем, что были удивительно славными людьми. Сейчас ему хотелось встретиться с ними, а дальше сделать так, чтобы лучшие попали на его корабль.

Между тем новички уже вошли на территорию базы, оркестр грянул марш, и ковыляющие по прибрежному песку чайки испуганно шарахнулись на другую сторону бухты. Званцев торопливо оглядывал ряды и вдруг улыбнулся: во всяком случае один из его прошлогодних знакомых есть! Впереди, возвышаясь над другими едва ли не на две головы, вышагивал Вовк, Званцев помнил его имя и фамилию. Помнил, как Степан, узнав, куда его хочет взять морской офицер, взмолился: «У меня батя тележного скрипа боится, а вы меня — в море. Пропаду! Честное комсомольское, пропаду». «Ну, — улыбнулся ему тогда Званцев, — не дадим комсомольцу пропасть!».

Званцев кивнул на парня и шепнул Ратанову:

— Этого, длинного, хорошо бы к нам. Мой « крестник».

— Ты как барышник, — хмыкнул Ратанов, а сам так и бегал глазами по незнакомым молодым лицам, будто стараясь угадать, кто из них лучший радиометрист, механик, комендор…

Все было, как бывало много раз до этого. Короткая речь командира дивизиона, короткая речь начальника политотдела, короткая речь «старичка» — старшины, уходящего в запас, и снова оркестр. Званцев шел на корабль с мичманом Жадовым, и тот гудел своим баском:

— Ну, я вам доложу, и фрукты среди них есть. Проходим через город, а они отмечают: «Ничего девочки» или «Восемь румбов вправо — блондинка». Разбаловались в Крыму. Винишко у них там, рассказывают, рубль за литр.

Званцев фыркнул:

— Сколько вам лет, мичман? Сто?

— Сто не сто, — проворчал Жадов, поняв, куда клонит капитан-лейтенант, — а девятнадцать, между прочим, мне тоже когда-то было.

В этом дивизионе мичман служил уже пятнадцатый год, или, как он говорил, успел проводить на гражданку четырнадцать сроков. Званцев знал, что вся служба досталась ему собственным горбом, ни на каких учебных пунктах он не был, просто потому, что этих самых пунктов в ту пору не существовало, а пришел ярославский паренек, надел, как все, робу и начал осваивать сложную моряцкую науку.

Об этой поре своей жизни мичман Жадов вспоминать не любил. Зато командир дивизиона Лучко, встречаясь с Жадовым, неизменно подмигивал ему и спрашивал: «Ну, где же пеленги?!» История с пеленгами была известна всем, и ее передавали из поколения в поколение — от «старичков» к новичкам.

Так вот, пятнадцать лет назад Лучко, командовавший в ту пору кораблем, крикнул матросу Жадову с ходового мостика:

— Идите брать пеленги!

Жадов, прослуживший на корабле три дня, спросил у пробегавшего мимо старшины, где ему взять эти самые пеленги, и тот, не моргнув глазом, посоветовал обратиться к боцману. Боцман тоже не моргнул глазом, а откинул крышку форпика и достал два красных от ржавчины рыма, бог весть как завалявшихся в налаженном и надраенном боцманском хозяйстве.

— Вот, — сказал он Жадову, — тащи. Только ржавчину сними, не терпит командир ржавчины.

Лучко на мостике рвал и метал — где Жадов? — а Жадов в это время надраивал до блеска старые рымы. Потом он появился на мостике, протянул рымы командиру, и тот изумленно сказал:

— На кой черт вы мне это притащили?

— Пеленги, товарищ капитан-лейтенант. Сами же приказали взять.

Говорят, корабль содрогался — так хохотали все, в том числе и Лучко. И вот пятнадцать лет спустя Лучко, уже капитан первого ранга, неизменно подмигивал мичману при встрече: «Так где же пеленги, мичман?».

Боже ты мой, сколько раз еще он ловился на подобные шуточки, наивный ярославский паренек, от роду не видевший моря! И кнехты осаживал молотом, и макароны продувал на камбузе, и шваброй болтал за кормой, чтоб салака не обсосала свежую краску… Но вот завидный характер: он ни разу не обиделся, как обижались другие, а хохотал вместе со всеми над своей оплошностью, потому что всякую науку считал впрок. А потом, годы спустя, сам разыгрывал новичков беззлобно и тоже ради науки: не будь лопухом, милый мой, и помни, что пограничнику голова дана, чтобы думать.

Все это Званцев знал, и поэтому ворчливое настроение мичмана было ему понятно, хотя он и не прочь был подшутить над этой воркотней. Он уважал мичмана, как уважают ровню: разница в годах в счет не шла. Замполит не скрывал, что он иногда просто-напросто любуется боцманом, тем, как тот вываливает шлюпку или учит матросов швартоваться с ходу впритирочку.

На борт «большого охотника» они поднялись вместе, и дежурный доложил, что никаких происшествий не произошло, команда ужинает, а потом, совсем уж не по-уставному, добавил:

— Товарищ капитан-лейтенант, вы новичков не встречали?

— Встречал.

— Земляка моего там, случаем, не видели? Длиннющий такой.

— Вовк, что ли?

— Он самый!

— Прибыл ваш земляк.

— Товарищ капитан-лейтенант! — Глаза у матроса стали молящими. — Вы ж просто не знаете, какой это парень.

— Ну, положим, немножко знаю, — усмехнулся Званцев.

— К нам бы его, — совсем шепотом сказал матрос. Званцев прищурился:

— К нам, думаете? Там видно будет…

II.

На «больших охотниках» ребята бывали и прежде — проходили практику, поэтому на борт корабля они ступили так, будто пришли в привычный дом. Знакомство со «старичками» состоялось просто и быстро. Только маленький, чернявый и подвижный, как ртуть, моторист Тенягин застыл в изумлении перед Степаном Вовком и, задрав голову, спросил:

— Тебя как звать, деточка?

— Степаном, — ответил Вовк, обводя тоскливо глазами койки: ни одна ему не годилась. Обращение «деточка» его ничуть не обидело. Либо он вовсе пропустил его мимо ушей в своих раздумьях о том, где и как ему устроиться, либо сам понял всю нелепость этого обращения, а чего ж обижаться на нелепости!

— Как это Степаном? — стараясь казаться серьезным, снова спросил Тенягин. — Ошибочка, должно быть. Ты же не один, а целых два Степана! — сказал Тенягин и, вытянув вверх руку, едва достал до плеча Вовка. Так и есть, два!

Ребята, поначалу не уловившие шутки, теперь присели от смеха. Два Степана! И Вовк понял, что отныне он так и будет зваться здесь и что кличка эта пришвартовывалась к нему намертво.

Вечером в кубрик спустился Званцев. С Вовком он поздоровался как со старым знакомым и спросил:

— Ну как? Оморячились?

— Немного, товарищ капитан-лейтенант. Только вот как набежит волна — богу душу отдаю. Бьет меня море. Я ж говорил вам — какой с меня моряк!

— Между прочим, — ответил Званцев, — я к морю тоже не сразу привык. И меня било — будь здоров! Надо научиться жить на море. Очень просто. Валит, например, корабль на правый борт, а ты упрись ногами в палубу и думай, что это ты его раскачиваешь. Убеждай в этом себя. Вроде бы игра — а помогает. — И спросил уже другим тоном: — Со своим хозяйством познакомились?

Вовк был электриком. В его документах, пересланных с учебного пункта, говорилось, что «по всем предметам матрос Вовк показал отличные знания». Званцев уже познакомился с документами новичков и радовался, что не ошибся в своем «крестнике».

Теперь у Вовка было огромное и сложное электрохозяйство корабля, в том числе святая святых, спрятанная в крохотном кубрике возле машинного отделения, — гирокомпас… А начать ему пришлось в тот же день с простой электрической лампочки. В каюте командира перегорела лампочка, и Ратанов попросил мичмана прислать электрика… Пришел Вовк.

Вниз, в свою каюту, Ратанов спустился уже ночью и, случайно подняв глаза, увидел, что стеклянный матовый плафон весь в трещинах. Утром Ратанов сказал об этом боцману, и Жадов ответил:

— Должно быть, во время последних стрельб потрескался. Сейчас переменю, у меня три штуки есть в запасе.

Через два дня и этот запас кончился. Плафоны трескались один за другим, хотя корабль еще не выходил в море и никаких стрельб не было. Первым причину этого непонятного явления открыл мичман Жадов. Он подошел к Вовку и спросил:

— Проводку в кают-компании проверял?

— Так точно.

— А сигнализацию?

— Всю проверил.

— А голова твоя где была? — прищурился мичман.

Степан растерялся — таким неожиданным был этот вопрос.

— Как это где? На месте была, надо полагать!

— Ладно! — махнул рукой Жадов. — На первый раз прощаю.

Больше Вовк в командирские каюты не ходил.

Жадов не выдержал и как-то за обедом рассказал офицерам об этих плафонах. Рассказывал он красочно, даже пытался показать, как матрос, согнувшись в три погибели входит в кают-компанию или каюту, потом распрямляется и — хрясть о плафон! Званцев хохотал, вытирая выступившие слезы, инженер-механик даже постанывал — так здорово изображал новичка боцман, и лишь Ратанов сидел, уткнувшись в свою тарелку.

— Собственно говоря, — наконец сказал он, — я не вижу во всем этом ничего смешного, И вы напрасно миндальничаете с новичками, мичман. Матрос бил плафоны и скрывал это. Не понимаю, чему можно смеяться.

В кают-компании сразу стало тихо. Ратанов встал, за ним поднялись все.

Званцев зашел в каюту командира через час, когда у Ратанова выдалось свободное время и он решил немного отдохнуть: ночью корабль уходил на дозорную линию.

— Что с тобой, Кирилл Петрович? — спросил он, закуривая. — До сих пор ты любил хорошую шутку.

— Оставь этот разговор, — перебил его командир. — А если хочешь честно — не нравится мне твой «крестник». Жалею, что послушался тебя и взял его на корабль. Почему — спросишь? Не люблю застенчивых. Хоть убей — не люблю. — Он даже встал со своего дивана. — Люблю четкость, люблю подтянутость, люблю быстроту. А этот парень ходит, как мешок, говоришь с ним — переминается с ноги на ногу. Тюлень, а не матрос.

Званцев слушал его терпеливо: он знал, что командиру надо выговориться:

— Ну, Кирилл Петрович, это тоже не дело: «люблю — не люблю» — он действительно увалень. Четкость и подтянутость приходят не сразу. Парень, по-моему, подходящий. Знаешь, как его у нас прозвали? Два Степана.

— Вот и давай, воспитывай его, — буркнул Ратанов. — Он Два Степана да ты Степан — глядишь, вас уж и трое…

Званцев пошел к себе, так и не поняв, почему командир невзлюбил нового электрика.

III.

Подсознательно, быть может, Званцев приглядывался к Вовку пристальней, чем к другим новичкам. Другие вошли в быт корабля как-то очень легко, и через несколько дней их уже трудно было отличить от «старичков». Зато Степан все время был на виду. Его огромный рост сразу бросался в глаза. И Званцев сам не раз слышал шуточки, которые отпускали матросы по адресу Степана. Казалось, они были неутомимы в своем острословии.

— Кок, одну порцию недодал! — кричал кто-нибудь из них.

— Кому?

— Вовку. Их же Два Степана все-таки.

Или лезет Вовк из люка на палубу:

— Внимание, появилась голова Двух Степанов. Через полчаса появятся ноги.

Или:

— Слушай, Два Степана. Тебе на гражданку идти никакого смысла уже нет. Оставайся на флоте. Мачтой можешь служить или — еще лучше — буйком. А что? Встанешь себе на дно и будешь руководить кораблями.

Званцев однажды спросил его:

— Товарищи над вами подшучивают. Вы не обижаетесь?

— А чего ж обижаться? — удивился Вовк. — Они ж не со зла, верно?

Добродушие так и сияло на его лице. Лишь однажды, когда его особенно донял маленький и вертлявый Тенягин, Вовк проучил его.

Жадов послал Вовка за Тенягиным — тот был ему зачем-то нужен. Степан спустился в кубрик и спросил ребят, где Тенягин, хотя моторист сидел тут же, за столом и читал.

— Да вот он. Не видишь, что ли?

— Где?

— Да за столом. Ты что, ослеп?

И тогда (о, какой это был восторг!) Степан неспешно вытащил из-под робы бинокль, на минутку одолженный у сигнальщика, навел его на Тенягина и неуверенно сказал:

— Кажется, вижу…

Вот тебе и увалень! Вот тебе и тихоня!

Вовк работал не зная усталости. Он все время что-то делал, и, казалось, его карманы лопались от мотков изоляционки, кусков проволоки, отверток, щипчиков, плоскогубцев… Однажды вскользь Званцев сказал об этом за ужином, и Ратанов пожал плечами:

— Трудолюбие — это, Степан Сергеевич, норма поведения, а не предмет для изумления, да! Тем более Вовк, кажется, из крестьян?

— Да, — ответил Званцев. — Деревня Ручьи Гродненской области.

— Ишь ты, как знаешь биографию своего «крестника». Ну, а вот Тенягин, например, откуда?

И Званцев, не моргнув глазом, ответил:

— Ленинград, улица Ракова, 1. Знаешь такой старинный дом с колоннами? Архитектор Руска, конец XVIII века…

— Память же у тебя, — смутившись, буркнул командир.

Все на корабле шло своим чередом. На неделю или даже на десять дней «охотник» уходил на дозорную линию и утюжил Финский залив. Стороной, по Большой дороге шли транспорты и танкеры. Рыбаки тралили неподалеку на своих видавших виды суденышках. Упрямо дул холодный побережник, «большой охотник» покачивало, и кое-кто из новичков лежал пластом в кубрике… А Званцев волновался: как Вовк?

Степан ходил зеленый, растопыривая руки, когда корабль кренило, но ни разу не слег. И это тоже понравилось Званцеву: упрям! Худо ему, конечно, очень, а держится.

— Держусь, — через силу улыбнулся замполиту Степан. — Вот только волны побаиваюсь. Ну, как смоет? А я плаваю…

Он даже показал, как он плавает: буль-буль… То есть, не совсем буль-буль, «по-собачьему», конечно, он может немного, у них в деревне была речушка… Но то речушка, где в любом месте можно достать дно, другое дело — море…

Званцев приказал мичману: строго следить, чтобы в походе Вовк не появлялся на палубе без надувного спасательного жилета.

Прошел месяц. И в октябре на корабле произошло ЧП. Виновником был Степан Вовк…

Прежде чем выйти в открытое море на дозорную линию, Ратанов повел корабль к одному из островов, закрывающих северный участок границы. Остров был невелик и походил на подкову: внутри подковы — в бухте был сделан пирс, а от пирса до ПН — поста наблюдения — матросы проложили дорогу. Места здесь были знамениты своей рыбалкой и охотой, и Ратанов думал, что хорошо бы ему смотаться сюда на денек, походить с ружьишком в прибрежных камышах и вернуться с парой уток.

На ПН нужно было доставить почту, ящик с кинолентами, хлеб и электробатареи. Мичман Жадов уже выделил команду — восемь человек понесут все это на пункт наблюдения. Ну и оттуда, конечно, придут несколько матросов.

— Только без всяких перекуров, — сказал мичману Ратанов. — Одна нога здесь — другая там.

Тенягин, который стоял рядом, пробормотал:

— Всякое большое дело начинается с маленького перекура, товарищ капитан второго ранга.

Ратанов даже не взглянул на него, зато мичман Жадов так цыкнул на матроса, что тот сник, и бочком, бочком к пирсу, на котором уже ожидали своих товарищей матросы с наблюдательного пункта…

Неожиданно Званцев сказал командиру:

— Знаешь, я, пожалуй, тоже прогуляюсь.

Лесной дорогой они вышли к ПН. Здесь Званцев не был еще ни разу и с любопытством осматривал здание пункта, поднялся к радиометристам, даже заглянул в столовую, где стояли уютные столы и стулья — чистый модерн, ни дать ни взять, как в кафе на Невском проспекте! Однако надо было спешить на корабль. Он вышел из здания и увидел, что ребята уже стоят ожидая и мичман здесь же, злющий-презлющий.

— Вовк исчез, — хрипло сказал мичман.

— Как это исчез? — спросил Званцев. — Куда здесь можно исчезнуть? Найти Вовка!

Его искали всюду — в казарме, в мастерской, у электриков — нет парня. Разбрелись по лесу, и оттуда неслось «ау!» — так перекликаются грибники, заплутавшие в незнакомой чащобе… Вовка не было. Прошло полчаса, сорок минут, час… Званцев расхаживал взад и вперед по берегу, и случайно его взгляд упал на телегу. Простая деревенская телега с оглоблями стояла возле какого-то сараишка. Пожалуй, не догадка, а смутное подобие догадки заставило Званцева подняться к сараишку и открыть дверь…

Вовк, приговаривая что-то ласковое, чистил лошадь. Рыжая, с унылой мордой лошадь стояла неподвижно, время от времени вздрагивая кожей, а Вовк тер ее бока и холку щеткой, проводил рукой по шерсти и, тихо смеясь, говорил: «Вот так, родненькая… Еще малость, хорошая моя…».

Он удивленно поглядел на Званцева, когда тот вошел.

— Вот, — сказал Вовк, — довели. Паршиветь начала. Не умеют здесь с лошадьми обращаться.

— Между прочим, мы ищем вас почти час, — резко сказал ему Званцев. — Оставьте это занятие и идите на корабль.

Вовк нехотя отложил щетку, вытер ветошью руки и, потрепав лошадь по холке, сказал:

— Хорошая коняга… Неухоженная только.

На корабль возвращались молча. Все уже предчувствовали, какой нагоняй ждет Вовка. Он и сам понял это только сейчас. И лишь Тенягин негромко сказал:

— Ты попросись на ПН. Занимался бы подводой, и числился подводником… Морская все-таки профессия.

Вовк, должно быть, не расслышал или не понял шутку.

Ратанов дал ему пять нарядов вне очереди. Это было справедливо. А на следующий день мичман Жадов передал Званцеву рапорт:

«Прошу перевести меня на ПН, поскольку к морю привыкнуть не могу и сильно болею. Матрос Вовк».

— Ничего, привыкнет, — сказал Ратанов, узнав о рапорте.

IV.

Примерно через неделю Званцев поссорился с командиром. Это была их первая ссора, тем острее переживал ее замполит. Причиной же ссоры оказался Вовк.

Ратанов придрался к нему по какому-то пустяковому поводу. Вовк, переминаясь с ноги на ногу и глядя в сторону, сказал:

— Вот я и просил вас перевести меня.

— Служить будете там, куда пришли, — отрезал Ратанов. — И запомните: здесь не детский садик, никто с вами нянчиться не будет. Ну, а чтобы вы не возражали командиру, — еще пять нарядов.

Званцев, узнав об этом от мичмана, вспыхнул. Разговор с командиром был коротким.

— Ты даешь волю чувствам, Кирилл. Командир не имеет права на такую волю.

— Славу богу, я знаю, каким должен быть командир. Пока что мой корабль лучший в дивизионе и вообще во всех дивизионах округа.

— Ты полагаешь, что это только твоя заслуга?

— А ты полагаешь, что моей заслуги в этом нет?

— Ты отвечаешь вопросом на вопрос, это не метод спора. Я хочу сказать тебе вот что: ты не имеешь права срывать зло на матросе, который почему-то тебе пришелся не по душе.

— Лошадник! — фыркнул Ратанов.

— Да. Он крестьянин, колхозник и любит лошадей. Наказать его за ту историю стоило — не спорю. Но сейчас в тебе уже действует, так сказать, инерция недоброжелательства. Пойми, что этим ты подрываешь свой авторитет командира — ведь ребята очень чутко реагируют на каждую, даже самую малую ошибку.

— Слушай, Степан, — вскинул на замполита глаза Ратанов. — Прекрати меня учить! Иначе…

— Что иначе?

— Будем ссориться.

— Будем, — отрезал Званцев. Я тебе человека в обиду не дам. За дело ругай, накладывай взыскания. А придираться по пустякам — это, дорогой мой, не метод воспитания.

Он ушел от командира к себе, чувствуя, что еще немного — и разговор принял бы куда более резкий характер. Хорошо, что он сам вовремя прервал его. Вечером он встретился с командиром в кают-компании за ужином. Ратанов был неразговорчив, хмур, и ужин прошел в тягостном молчании. Но Званцева беспокоило не это. Он знал, что командир отходчив. А вот как поведет себя дальше Вовк? По долгому своему опыту Званцев знал, что такие истории надолго выбивают молодых людей из колеи: они теряют веру в себя, в свои силы, а обида только усугубляет эту потерю. Поэтому сразу же, едва Вовк сменился с вахты, Званцев вызвал его к себе.

Он начал прямо, без обиняков.

Он говорил, что надо подтянуться, а не держать себя таким увальнем, что командир прав: надо служить там, куда тебя послали, — тем более на лучшем корабле дивизиона! Говорил и чувствовал, что все эти слова проходят мимо матроса и что он слушает сейчас не его, а какой-то свой внутренний голос, а этот голос противоречит тому, что говорит Званцев. И Званцев оборвал сам себя, потому что больше всего он не любил вот такие сухие разговоры, которые уходили впустую, как уходит вода в сырой песок, не оставляя никаких следов.

— Слушайте, Степан, — сказал он. — А что вы больше всего любите… кроме лошадей?

Вовк поднял на него удивленные глаза. Это обращение по имени и неожиданность вопроса обескуражили его, и он ответил не сразу:

— Ну, много чего люблю… Грибы собирать люблю, рыбу удить… У нас, знаете, каких линей берут? Как поросята, честное слово… Сено еще люблю скирдовать. Иволгу слушать люблю, — здорово у нас поют иволги!.. Книги люблю очень. Не всякие, конечно, а хорошие.

Он перечислял все это с таким увлечением, будто и грибы, и иволги, и скирды сена, и книги были его ближайшей родней, сейчас далекой от него и поэтому еще более притягательной.

— А людей? — тихо спросил Званцев. — Людей вы любите?

— Это само собой разумеется, — качнул головой Вовк.

— Знаете, — задумчиво сказал Званцев, — когда я первый раз в жизни попал на государственную границу, у меня было такое ощущение, будто я один в ответе за каждого человека, живущего у нас в стране. Мне казалось, что если я не буду нести исправно службу, то не сможет спокойно спать ребенок, работать рабочий, учиться студент, открывать какую-нибудь новую тайну природы ученый… Странное это было чувство. Впрочем, когда мы выходим на дозорную линию, оно возвращается ко мне всякий раз. — Званцев помолчал, подумал. — Мне кажется, Степан, что вот это, должно быть, и есть любовь к людям. Понимаете, ко всем нашим людям. А вы вот… — Он снова помолчал, подыскивая нужные слова, и не нашел ничего лучшего, как повторить: — Иволги, грибы…

Разговор этот был, что называется, неофициальный — так просто, беседа по душам в свободное время. Поэтому Вовк мог и поспорить — ему не хотелось, чтобы о нем думали если не плохо, то хотя бы предубежденно.

— Кстати, товарищ капитан-лейтенант, любить родную природу тоже не так уж плохо, — глядя в сторону, в иллюминатор, сказал он. — Выходит, зря вы про иволгу и грибы-то…

— Нет, не зря, Степан! Иволги и грибы есть и там, за границей. И любители птичьего пения там тоже водятся в изобилии. Главное же в природе — человек! Я не понимаю людей, которые могут просто так стоять и слушать птичий щебет. Я хочу знать, понимаете, знать — что за птица? Как живет? Что сделать, чтоб не разоряли гнезд? Вот так-то, дорогой мой. Но, по-моему, мы куда-то не туда забрались, а? Зачем это я вас позвал?

— Мораль прочитать, — буркнул Вовк. Званцев поглядел на него пристально и понял, что вот сейчас, именно сейчас, Вовк захлопнет свою душу, как улитка захлопывает створки раковины.

— Нет, — сказал Званцев. — Вспомнил. Вот я письмо получил, прочитайте-ка.

Вовк читал письмо, недавно полученное Званцевым. Писала незнакомая ему девушка — работница ленинградского завода, который шефствовал над дивизионом. Почерк у нее был еще школьный, аккуратные буковки так и лепились одна к другой.

«В чем же смысл жизни, — спрашивала она, — если человек, которому ты верил, которого любил, оказался просто-напросто негодяем? Я верила одному парню, с которым была знакома почти год… А теперь во что верить? Если нетрудно вам, обсудите мое письмо с моряками, у вас все молодые парни, что скажут они?».

Вовк прочитал письмо и аккуратно сложил его.

— Ну? — спросил Званцев, — что вы скажете, если я попрошу вас ответить девушке?

— Меня? — не то удивился, не то испугался Вовк. — Почему меня?

— Потому что, мне кажется, вы человек разумный, рассудительный и… — Званцев на секунду помедлил, — словом, правильный. Так что напишите девчонке и, если захотите, покажите мне.

Вовк ушел. Еще минуту Званцев сидел неподвижно, а потом вздохнул и подумал: «Ничего, выкарабкается, не замкнется, ну, а в случае чего — разомкнем»…

V.

Отправить письмо девушке-ленинградке Вовк не успел. «Большой охотник» срочно вышел на дозорную линию. Сообщили, что надвигается непогода, а по фарватеру все идут и идут иностранные транспортеры — как бы чего не случилось…

Неотправленное письмо Вовк принес Званцеву. Там были одни общие слова, нудные, как зубная боль. «Надо верить людям…», «Не на одном Вашем парне свет клином сошелся…», «Время все вылечит…» Вот так: вроде бы все правильно, а на самом деле — ни уму, ни сердцу.

Званцев, с досадой прочитав это письмо, вышел на палубу и поднялся на мостик. Свежий ветер сразу ударил в лицо, распахнул полы теплой «канадки». Ратанов стоял на мостике, негромко отдавая команду рулевому.

Когда Званцев встал рядом, командир покосился на него и спросил:

— У тебя что-нибудь случилось?

— С чего ты взял?

— Вид у тебя расстроенный.

— Так, ничего особенного. — И перевел разговор. — Какие новости?

Новостей не было. Берег передавал, что по фарватеру идут два западногерманских лихтера, через час пройдет один швед и караван наших сухогрузов рейсом на Кубу. Шесть финских тральщиков ловят рыбу в конвенционных водах. Поблизости тралят наши — нужно проверить судовые роли и порт приписки: вероятнее всего, сюда зашли рыбаки из Нарвы… Словом, все, как обычно.

— Шел бы ты к себе, — сказал Ратанов. — Отдохни малость. С досмотровой командой тебе придется идти, наработаешься.

Но Званцев ушел не сразу. Он любил стоять здесь, на мостике, в часы, когда на душе было неспокойно — море всегда успокаивает… И все-таки его раздумья были тяжелыми. Почему Вовк оказался (если судить по этому письму) таким сухим, черствым, в сущности, человеком? Значит, он, Званцев, ошибся в нем? Просто придумал себе совсем другого человека — не такого, который есть на самом деле, а такого, какого ему хотелось бы видеть.

— Так что же все-таки случилось? — снова спросил командир.

И Званцев рассказал ему об этом письме, наперед зная, какую реакцию рассказ вызовет у Ратанова, и не ошибся. Ратанов усмехнулся:

— Не сотвори себе кумира, как сказано в библии.

— Ишь ты! — усмехнулся в ответ Званцев. — Какие ты произведения цитируешь! А может, все вовсе и не так? Ты представь себе: Вовк — человек молодой, жизни не знает и с таким вот человеческим горем встретился впервые. Понятно, что сразу не дошло до него — и пошел парень шпарить фразами, вычитанными в разных книжках. Может так быть?

Он шел сейчас на резкий спор не с командиром, а с самим собой. Ему казалось, что он должен найти какое-то оправдание той душевной черствости, которая так неприятно поразила его в письме Вовка. То, что он говорил Ратанову, было в какой-то степени таким оправданием. Просто Званцев не мог и не хотел до конца признать свою ошибку. Очень тяжело ошибаться в человеке. Это как рана.

На этот раз море не успокоило его. Он вернулся в каюту, лег, но напрасно заставлял себя заснуть — сон не шел. Тогда он поднялся и, выйдя на палубу, попросил пробегавшего Тенягина вызвать к нему Вовка.

Опять, как несколько дней назад, Вовк стоял, переминаясь с ноги на ногу. Да, он знает, что написал сухое письмо. Он не умеет писать других — вот и все.

— Неужели вас не тронула беда вашей сверстницы? — тихо спросил его Званцев.

Вовк вздрогнул, когда Званцев произнес эти слова. Поспешно, будто его могли остановить и попросить выйти отсюда, Вовк заговорил и рассказал, что он написал другое письмо — первое, но только постеснялся принести его… Да, оно там, в кубрике, но письмо это — сплошные каракули, так что лучше он принесет его после вахты, а там судите как хотите… У него даже слезы выступили на глазах — не то от обиды, не то от волнения. Званцев, отвернувшись, сказал:

— Идите, товарищ Вовк.

Он все-таки заснул. Волна бережно валила корабль с одного борта на другой, и Званцев чувствовал себя как в огромной люльке. Топот ног пробегающих по палубе матросов, гул машины под палубой не тревожили его, и, проснувшись, он еще долго не открывал глаза, прислушиваясь к этим знакомым звукам парохода.

И вдруг внезапно, словно бы подминая под себя все эти привычные звуки, раздался сигнал боевой тревоги, и Званцев выскочил на палубу, на ходу надевая «канадку». Будто не было полуторачасового сна: тяжелая, давящая тревога охватила его сейчас, и он не сразу даже заметил, что на море волна поднялась сильней, а дождь встал непроглядной белесой пеленой.

Подняться на мостик было секундным делом, и, только оказавшись там, наверху, он мало-помалу начал соображать, почему командир объявил боевую тревогу.

Расплывчатый силуэт рыболовной шхуны проступал сквозь дождь с левого борта.

— Каким курсом нам идти? — донеслось оттуда. Ратанов ответил через мегафон. — Спасибо, — послышалось с моря. — Счастливо вам. Будьте осторожны. Счастливо…

Шхуна ушла, словно растворилась, растаяла в этой холодной октябрьской мути…

— Мина, — коротко сказал Ратанов.

«Большой охотник», казалось, не двигался. Окруженный со всех сторон густой пеленой мелкого дождя, он будто бы неподвижно застыл среди огромного и страшного пространства, где вот точно так же, покачиваясь на волне, плыла замеченная рыбаками мина. Они обнаружили ее примерно час назад, еще до того, как начался дождь, и бросились прочь, подальше от верной гибели. Невидимая, сейчас она плыла своим слепым путем, холодная, молчаливо несущая свою смертельную начинку.

— Большой фарватер рядом, — сказал Званцев.

— Да, — ответил Ратанов. — Если б не этот дождь…

— Ты уже сообщил?

— Сообщил.

— Что ответили?

— По обстановке.

Оба замолчали. Сейчас они понимали друг друга даже так, в этом молчании. Званцев знал, о чем думает командир, а Ратанов знал, что беспокоит замполита.

Чувства движения не было: время словно бы остановило свой ход. Званцевым владело странное ощущение нереальности всего происходящего. Так бывает во сне, когда образы смещаются, превращаясь в фантасмагорические фигуры, за которыми невозможно уследить — они появляются и исчезают в настороженной тишине. Вот то же самое происходило и сейчас: из дождевой пелены медленно выкатывались волны и уходили, качнув корабль, их место занимали другие, а дождь закрывал даль, где они рождались.

Потом это неприятное чувство прошло, все встало на свои прежние места. Господи, да такую ли погоду доводилось видеть Званцеву! Похуже случалось, и ничего ведь, выдерживали все. Стало быть, дело вовсе не в погоде, а в том, что ожидало всех их — от командира корабля до кока — в это ближайшее время.

Званцеву казалось, что прошла целая вечность. Он поглядел на часы: большая стрелка успела пробежать всего полкруга, значит, всего только полчаса, как они начали искать эту проклятую мину. Двое впередсмотрящих едва были различимы с мостика — две фигурки, зябко кутающиеся в теплые куртки. Акустики и радиометристы (Званцев не видел их) замерли у своих приборов. Все, кто был свободен от вахты, были на палубе — приказ командира, на всякий случай, мало ли что… Званцев нехотя надел под куртку ярко-оранжевый спасательный жилет: тоже приказ командира.

Потом, еще раз взглянув на часы, он с удивлением увидел, что прошло уже почти полтора часа, а он даже не заметил, как быстро они проскочили. Время от времени раздавался чей-нибудь голос: «Справа по борту плавпредмет» или «Слева по борту плавпредмет…», — и тогда он рывком переносил себя то на правую, то на левую часть мостика. Но нет, это были ящики из-под салаки, должно быть, смытые волной с палубы рыболовной шхуны; мелькнул и остался за кормой бочонок, как огромный поплавок, показалось бревно, стоящее торчком…

В эти секунды сердце Званцева замирало, а потом начинало стучать с удвоенной силой. «Неужели трушу?» — спросил он сам себя. Нет, это был не страх. Им владело то нервное напряжение, которое не находило себе выхода, — и с каждым на корабле сейчас происходило то же самое: огромное нервное напряжение, и ничего больше.

— Слева по борту плавпредмет!

И сразу же чей-то высокий, срывающийся крик:

— Мина-а-а!

Кто-то не выдержал этого напряжения. Тем более мина была близко. Совсем рядом. Она словно бы вынырнула из туманной мглы и, покачиваясь на волне, шла на корабль.

И опять все было, как во сне, когда пропадает чувство реального. Крик, и содрогнувшееся тело корабля (это Ратанов резко перевел ручку машинного телеграфа на «полный вперед»), и чья-то фигура, словно бы перелетевшая через палубу туда, в море, в волну, навстречу черной мине, и снова крик: «Человек за бортом!».

Званцев кинулся по трапу вниз, на палубу. А сверху уже гремел голос Ратанова:

— Вывалить шлюпку. Всем стоять на местах.

Корабль быстро уходил прочь. Мина была еще видна. Но между ней и кораблем виднелись голова и руки человека. Человек плыл навстречу мине. Он хотел преградить ей путь — это Званцев понял сразу…

Мичман Жадов вывалил шлюпку, и шлюпочная команда заняла свои места. Жадов отлично знал мины — на его счету было уже восемь таких мерзавок, подорванных в море. Эта должна была стать девятой… Но, спускаясь сейчас в шлюпку, мичман успел шепнуть Званцеву:

— В случае чего, товарищ капитан-лейтенант… Словом, сами знаете…

— Идите, мичман, — зло сказал Званцев. — Не раскисайте.

…Был взрыв — там далеко, за пеленой дождя. Он прозвучал глухо, будто бы из-под толщи воды, отозвавшись в каждом отсеке корабля металлическим звоном. Были поиски шлюпки, и ликующее «Вон они!», и пошатывающиеся матросы на палубе, и мичман Жадов, пытающийся закурить дрожащими руками.

Степана Вовка начали раздевать тут же, на палубе. Одежда плотно облепила его тело. Он словно бы одеревенел от холода, и робу с него приходилось стаскивать силой. Потом его увели на камбуз, совсем голого. Там было жарко, и Степан уснул, привалившись головой к стенке. На него набросили два одеяла, укутали, как младенца, и он даже не пошевелился.

На мостике мичман Жадов доложил командиру, что мина подорвана, а потом, подумав, добавил:

— На нас шла… Если б не Степан…

— Знаю, мичман.

— Между прочим, плавает-то он неважно… А жилет надуть забыл. Не до жилета ему, видимо, было. Мы, когда подплыли, увидели, что он одной рукой мину отталкивает, а другой загребает «по-собачьему»… Словом, черт его знает, как уцелел парень…

Ратанов молчал.

Званцев спустился вниз. Ребята потрошили карманы мокрой робы Степана, и оттуда сыпались куски проволоки, кусачки, какие-то железки, и, наконец, выпал на палубу сложенный листок бумаги. Званцев нагнулся и поднял его. Лиловые чернила расплылись на бумаге пятнами. Какое-нибудь письмо.

— Высушите и это, — попросил Званцев. Он знал, что ему делать. Он пошлет это письмо той девушке, хотя, наверно, уже невозможно прочитать, что там написано. Он пошлет это письмо со своим, и расскажет девушке, как надо жить — жить для других, а не ковыряться в собственной душе.

А Степан спал, во сне причмокивая губами. Мокрые пряди волос прилипли к его лбу. Званцев стоял посреди тесного камбуза и чувствовал, что вот-вот заплачет. Клубок стоял в горле. Протянув руку, Званцев убрал волосы со лба Степана и, нагнувшись, поцеловал парня. Никто этого не видел…

Вечером Ратанов вызвал Степана к себе. Тот выспался, неглаженная роба висела на нем. Вовк, нагнувшись, вошел к каюту командира, и Ратанов шутливо проворчал:

— Думаешь, хвалить буду? Ругать буду. Кто тебе разрешил покинуть судно? Выходит, в самоволку сбегал?

Вовк понял шутку и, облегченно вздохнув, выпрямился. Раздался стеклянный треск, и Ратанов, махнув рукой, крякнул:

— Все. Последний плафон, чтоб тебя… Ну, зачем тебя мама родила таким длинным, скажи ты на милость!

* * *

— Вы, наверно, думаете, что у этого рассказа может быть другой конец? — спросил меня Званцев. — Можно было бы придумать и другой. Например, что Степан познакомился с той девушкой, ну, а раз познакомился, стало быть, любовь и все такое… Нет, ничего не надо придумывать. Он не познакомился с той девушкой. Месяц он пролежал в госпитале с крупозным воспалением легких, потом лечился на юге, получил отпуск, жил дома, в деревне. Его наградили медалью «За отвагу».

И вот однажды зимой, когда корабль стоял на базе, вахтенный закричал:

— Братва! Два Степана приехали!

Его тискали, обнимали, хлопали по спине, его разрывали на части, а он стоял, растерянный, и только улыбался. И надо было видеть, сколько счастья было на его физиономии.

Потом он пришел ко мне и, переминаясь с ноги на ногу (ох, уж эта привычка!), сказал:

— Товарищ капитан-лейтенант, меня тут доктора вроде бы забраковали… На сушу списывают вроде бы… Так вы бы заступились за меня, а? Смех ведь один — моряку на суше, сами понимаете…

Михаил Абрамов. ДВА ИСПЫТАНИЯ.

Ефрейтор Василий Краюхин и рядовой Сергей Кедров в предрассветной темноте возвращались на застав. Они ехали по замерзшей реке, ближе к правому крутому берегу. Громобой Краюхина гулко стучал по льду. Прислушиваясь к цокоту копыт, Кедров ехал позади, стараясь не отстать, не сбиться с пути. Он тихонько похлопывал пугливого Игруна по залепленной снегом гриве и ласково шептал: «Спокойнее, спокойнее, дружок!».

Вдруг Игрун шумно всхрапнул и вздрогнул, будто его укололи чем-то острым. Отпрянув влево, он ошалело кинулся к середине реки, беспорядочными прыжками стал перемахивать через вздыбленные торосы. В какую-то долю секунды Кедров уловил, как под ним звонко треснул лед, и в тот же миг конь забился в проломе. Леденящая вода обожгла все тело солдата.

Плохо соображая, что случилось, Сергей попытался вытащить ноги из стремян, но не смог. Валенки наполнились водой, промокли ватные стеганые шаровары. Сергей приподнялся в седле, отчаянно закричал, зовя на помощь Краюхина…

Сквозь кисею метели он увидел большое темное пятно. Это был Громобой Краюхина — умный, осторожный конь, не раз испытанный в ночных пограничных походах. Не дойдя нескольких метров до пролома, Громобой остановился. Вспыхнул электрический фонарик. Острый луч описал круг и замер на одной точке. С седла соскочил Краюхин.

Игрун нервно дергал шеей, дрожал. Его темные, похожие на сливы глаза горели бешеным огнем. Кедров оцепенело сидел на коне. На рукавах и воротнике его полушубка, на шапке и автомате гранеными алмазами сверкала замерзшая вода.

Ветер и мороз усиливались. Сгущалась темнота перед рассветом. Хлопья снега, обгоняя друг друга, сыпались в черный пролом льда.

— Почему поехал сюда? — жестко спросил Краюхин. — Я все время колотил рукавицами. Не слушал?

— Игрун чего-то испугался, — стуча зубами, ответил Кедров. — Кинулся в сторону, как шальной. Помоги вылезти…

— Сиди пока тут. На льду будет холоднее. Дам сигнал на заставу.

Краюхин повозился с чем-то в темноте, потом выпустил в мутное небо две ракеты. Свет их мелькнул слабой искрой и моментально исчез. Седая, косматая пурга, казалось, поднялась до самых звезд.

— Не видели, конечно, — сокрушенно сказал Краюхин. — Придется самим выпутываться.

Он подошел к пролому.

— Не становись на кромку! — испуганно предупредил Кедров. — Подай лучше веревку, а то еще и ты свалишься!

— Не свалюсь, — сказал Краюхин. — Твой глупый Игрун попал в родниковую подпарину. Тут вешка стояла. Ее, видно, ветром сбило. Хорошо еще, что неглубоко и грунт твердый…

Ровный, сдержанный голос ефрейтора успокаивал Кедрова — в нем не было, как вначале, нервных, злых ноток…

А Краюхин со всех сторон оглядывал Кедрова и думал, как ловчее выдернуть его из пролома. Потом он сбросил с себя полушубок, засучил рукава гимнастерки, плотно лег на лед головой к Кедрову. Опустив руки в воду, освободил ноги солдата от стремян. Передохнув, сказал:

— Бросай рукавицы и бери меня за шею. Крепче, крепче. Руки в замок!

Упершись ладонями в лед, Краюхин поднатужился и вытянул Кедрова из воды.

— Да ты, брат, не так-то уж легок! — выдохнул Краюхин. — А по виду — перышко!

— Водой до костей пропитался, — прижимаясь к Краюхину, с трудом проговорил Сергей.

Краюхин раздел солдата — стащил шубу, валенки и шаровары, завернул его в свой теплый, сухой полушубок. Прикасаясь к Кедрову, он чувствовал, как тот вздрагивает всем телом, как выбивают дробь его зубы.

— Возьми мои валенки и штаны.

— Не надо, Вася. Лучше уж одному мерзнуть…

Краюхин как будто не слышал возражения. Сел на отжатый полушубок Кедрова, снял с ног валенки и штаны.

— Бери! — бросил он их Кедрову, а сам стал одеваться в сырое.

Возражать было бесполезно — это хорошо знал Кедров. Ноги быстро согрелись в сухих валенках, зубы перестали стучать.

— Вот так-то лучше! — довольно сказал Краюхин.

Они долго возились с Игруном, пытались вытащить его на лед, но ничего сделать не могли. Пролом был узкий… Игрун упирался грудью и боками в зубчатую кромку, испуганно храпел, стараясь подняться на дыбы, выбросить на лед передние ноги, но, обессиленный, снова опускался в воду.

— Садись на Громобоя и быстро на заставу! — вытирая рукавицей сырое лицо, сказал Краюхин.

— Не оставлю коня, — тихо ответил Кедров. — Ты, Вася, мог бы оставить Громобоя в такой беде? Мог бы?

В голосе солдата чувствовалось упорство, Краюхин больше ни о чем спрашивать его не стал, подбежал к Громобою, вскочил в седло и мгновенно исчез в снежной мгле…

Кедров лег на лед и, вытянув руку, стал гладить Игруна по обледенелой, вздрагивающей шее. В выпуклых глазах коня уже не было прежнего огня, они смотрели печально.

Медленно приближался зимний рассвет. Мгла постепенно редела, отступала к лесистым берегам. Ветер не прекратился и на утренней заре, а мороз крепчал. В сухих валенках и шароварах, в просторном полушубке с богатырского плеча Краюхина было тепло и уютно. Кедров подумал о Краюхине, который, не задумываясь, поскакал на заставу, навстречу леденящему ветру в промокшей насквозь одежде. Кедров знал Краюхина как пограничника, надежного на службе, твердого в любом трудном деле, но не предполагал, что у этого скуластого, грубоватого парня такая душа…

Сергей вновь глянул на мерзнущего в проломе Игруна. Ему показалось, что Игрун вот-вот упадет на дно реки, утонет. Кедров порывисто вскочил со льда, ухватился за гриву Игруна и соскользнул в пролом. Дальше все произошло как-то само собой: он уперся плечом в грудь коня, обхватил его шею руками. Игрун тоже плотно прижался к своему хозяину, положил голову ему на лопатки. Кедров чувствовал, как тяжко вздрагивает конь всем своим телом. С этой минуты солдат забыл обо всем на свете. Он сильнее и сильнее подпирал плечом грудь коня, прижимая его бок к кромке льда, чтобы не было пространства ни слева, ни справа, куда бы они могли свалиться. Кедров понимал, что если упадет Игрун, то он подомнет и его самого…

— Неужели не могли запомнить, где он остался?.

— Говорю, товарищ капитан, у седьмой вешки… Но ее, проклятую, ветром сбило…

— Надо было поставить. Может, он уже погиб, раз не откликается. Эх, Краюхин, Краюхин!..

Как во сне, Кедров слышал знакомые голоса, но не мог открыть рот, пошевелить языком. Голоса то приближались, то снова отдалялись, а потом глохли совсем. И в эти минуты было так страшно, охватывало такое бессилие, что, казалось, не будь рядом Игруна, он непременно бы свалился в воду…

Вдруг кто-то крикнул рядом:

— Быстрее сюда!

Кедров не помнил, как вытащили его на лед, переодели в сухую одежду, положили на сани и повезли на заставу…

Пять недель пролежал Сергей в госпитале с крупозным воспалением легких. Игрун довольно легко перенес это ледяное купание. Когда его вытащили из пролома, он так рванулся с места, что под его тонкими ногами только снежная пыль завихрилась да над рекой загудело отчаянно радостное ржание.

На заставе коня растерли крепкими соломенными жгутами, покрыли теплой попоной, влили в рот стакан спирту. А затем долго гоняли по манежу. Поэтому все обошлось благополучно, только спокойнее, осторожнее с этого дня стал Игрун.

Когда Кедров вернулся из госпиталя, то в свободное от службы время друзья почти не видели его в казарме.

— Опять пошел Игруна ласкать! — дружески посмеивался Краюхин. — Каждую пылинку сдувает. Даже чай без сахара пьет, все, до кусочка, Игруну скармливает…

Солдаты не только посмеивались над привязанностью Кедрова к коню, но и видели, какой преданностью отвечает ему Игрун, ранее слывший самым строптивым, норовистым конем на заставе. Теперь он с первого слова подчинялся хозяину, выполняя все его требования: ложился на землю, вскакивал, брал трудные препятствия на манеже. А когда Кедров оставлял Игруна, то конь сам подходил к солдату, клал на плечо сухую, легкую голову. Преданности Игруна Сергею стали завидовать все кавалеристы заставы.

Но то, что случилось потом, не могли предвидеть даже самые бывалые конники.

Почти двое суток преследовали пограничники вражеских лазутчиков. Враги путали следы, шли таежным буреломом. На резиновых надувных лодках переправлялись через реки и озера.

Пограничники не раз наступали лазутчикам на пятки, но те ловко и хитро ускользали. Было видно, что они хорошо подготовились к прорыву советской границы: имели точную карту местности, богатую экипировку, большой запас продуктов. Тайга в этих местах была труднопроходимой: реки, болота, каменные завалы, буреломы. Ни одного человеческого жилья…

Двое суток пограничники не спали. Утром на третий день след лазутчиков привел их к большой реке. Река эта имела коварный нрав. Плавное течение неожиданно сменялось грохочущей быстриной и порогами, где в самом хаотическом нагромождении торчали вырванные паводками береговые сосны и кедры с корнями и сучьями. Течением деревья били втиснуты в щели между валунами, поставлены стоймя, вкривь и вкось. Такие дикие плотины называют здесь заломами. В них может в клочья разорвать, перемолоть, как в жерновах, не только человека, но и катер.

Начальник заставы капитан Чурин для переправы выбрал место спокойное, но глубокое. В пологом русле вода шла ровно, однако с сильным напором. Переправа требовала осторожности и отваги.

Ниже по течению бился в камнях порог «Мертвая голова». Грозным было не только его название. Шум и грохот порога пограничники услышали за много километров. Он возвещал о своей неукротимой силе. Каждый солдат понимал, чем может кончиться оплошность на переправе.

Пограничники один за другим свели коней с берега и, держась за гривы, поплыли.

Сергей Кедров снова был рядом с Краюхиным.

Краюхин и его Громобой — большие и сильные — плыли почти поперек реки, не боясь сноса. Громобой немного поворачивал голову против течения и уверенно двигался все вперед и вперед. Кедров со своим легким, тонконогим Игруном тоже удачно отплыл от берега. Но потом течением резко толкнуло коня. Растерявшись, он рванулся, а напором воды все сильнее и сильнее стало поддавать его сзади, затем понесло туда, где грохотал над тихой утренней тайгой порог «Мертвая голова».

При резком повороте коня Кедров оторвался от гривы, а затем его потянуло в какую-то воронку. Неодолимая сила стала ввинчивать штопором в глубь реки…

Василий Краюхин видел, как Кедрова захлестывало пляшущей рыжей пеной, но не мог помочь солдату: Громобой упорно продвигался поперек реки и тянул за собой.

И тут произошло то, чему, казалось, нельзя было поверить. Игрун обеспокоенно завертел головой, потом каким-то чудом задержался на месте, преодолев течение. Краюхин, не спускавший глаз с Игруна, уловил, как он сильным толчком рванулся к Кедрову. Вытянувшись в струну, шумно всхлипывая, Игрун упорно плыл, и Краюхин увидел, как из пляшущей пены поднялась рука, вцепилась в его черную гриву…

Игрун долго боролся с течением, стараясь выйти из водоворота. Собравшийся с силами Кедров стал подгребать свободной рукой, и они медленно, упорно поплыли к песчаной отмели, где ожидали их пограничники.

Когда Кедров ступил на песок, Краюхин спросил:

— Позвал Игруна или сам он приплыл?

Кедров почему-то взглянул на небо, обернулся на реку. Игрун стоял за его спиной почти вплотную. С крутых боков коня с легким шумом на песок стекала вода. Солдат, обхватив Игруна за шею, сказал:

— Сам он увидел, что гибну. Позвать я не мог, захлебнулся бы.

Начальник заставы поторопил солдат:

— Быстрей отжимайте одежду…

Капитан теперь был уверен, что враги не уйдут. Река осталась позади, и оттого у него было хорошее настроение.

Анатолий Марченко. ХАСАНСКИЕ ВЕТРЫ.

Иван Пашенцев приехал на заставу летом. Моросили дожди. Сопка Заозерная мирно дремала в сизом тумане. В высоких густых камышах голосами молодых петухов «кукарекали» фазаны. Изредка с тяжелой одышкой зло фырчал дикий козел.

Возвращаясь с границы, Пашенцев бродил по узким берегам и по крутым склонам сопок, ощетинившимся мелким кустарникам. Он находил ржавые гильзы на высоте Пулеметной, очищал их от земли, разглядывал. Приносил домой пробитую пулями каску. Ощупывал руками старый дот, исподлобья нацеливавшийся в него угрюмой амбразурой.

Иван подолгу смотрел на невысокие безымянные обелиски у подножия сопки. Обелиски молчали.

Временами стояла такая тишина, будто здесь, на берегу озера, на этих склонах и, возможно, под таким же дождем ничего и никогда не случилось.

Но были дни — Пашенцев хорошо помнил каждый из них, — когда над Хасаном проносились порывистые тревожные ветры. Они с ходу врывались на заставу, пригибали к земле молодые деревья, рвали в клочья туман. Пашенцев, утомленный службой, подставляя ветру лицо, шел к озеру.

И тогда совершалось чудо…

По склонам сопки, пригибаясь к траве, неровной изломанной цепочкой бежали самураи. Глаза их горели злым, волчьим огнем. Над головой со змеиным шипением проносились тяжелые снаряды. По размытой ливнями дороге, надсадно урча моторами, ползли танки.

А там, между двух сопок, в широкой лощине, в той, которую сейчас так старательно вылизывает ветер, устремили вперед горячие стволы упрямые «сорокапятки». Батареей командует Семен Пашенцев. Отец.

Над батареей туча песка и дыма. Одно орудие молчит: весь расчет погиб, заклинило затвор. В сыром тумане ползут и ползут к огневой позиции японские танки. Артиллеристы валятся с ног от усталости. Нервы на последнем пределе.

— Ничего, выдюжим, — говорит Семен. — Пограничникам там, на сопке не легче. — И, улыбнувшись: — Ведь мы коммунисты.

И сам становится к орудию за наводчика.

Стреляют танки. Стреляют орудия.

В кромешном грохоте сильный голос отца:

— Огонь!

Земля, как живая, дрожит от взрывов. Чудится — качаются сопки.

— Семен! — кричит парторг батареи Храмов. — В окоп!

— Огонь! — командует Пашенцев.

И падает на станину орудия.

Падает!

Чтобы уже никогда не встать…

Встань, отец! Смотри: пограничники уже взметнули над сопкой гордое, пробитое в боях красное знамя…

Ветры смолкли. Они рассказывали все, кроме одного. Они не знали, где лежит герой хасанских боев Семен Алексеевич Пашенцев.

Газета ходила из рук в руки. На первой полосе был помещен портрет бойца: жизнерадостные глаза, задорная улыбка, волевой подбородок. Подпись:

«Младший командир Семен Пашенцев подал докладную командованию с просьбой оставить на сверхсрочную».

— Молодец, Семен, — говорили друзья. — Он всегда там, где труднее.

А еще через два года Семен закончил курсы комсостава и стал командиром батареи.

Осенью 1938 года Семена, как обычно, ждали домой. Как обычно потому, что каждую осень он приезжал на побывку в родное алтайское село.

Ванюшка Пашенцев в те времена был еще маленьким. И потому совсем немного сохранила детская память. Разве что вот это…

На столе лежали часы. Таких Ванюшка еще никогда не видел: круглые, с тяжелой массивной крышкой, с кожаным ремешком. Отца в комнате не было. Ванюшка схватил часы, долго вертел их в руках, любовался стрелками и циферблатом, подносил к уху и слушал торопливое неумолчное тиканье. Часы жили своей удивительной диковинной жизнью. Решил открыть крышку — не получилось. Притащил из кухни нож, поддел им. И тут часы, словно испугавшись, выскользнули на пол. Ванюшка кинулся за ними. Стрелки остановились. Зажав часы в кулачке, Ванюшка выскочил из дома.

Отец и мать пилили во дворе дрова. Мать увидела бледное лицо Ванюшки, часы и все поняла. Тихо вскрикнула: порезала пилой руку. Отец побежал в дом, принес флакон с одеколоном, залил рану, бережно перевязал.

— Неужто разбил, сатаненок? — закричала мать.

— Ты это зря кричишь, Маруся, — остановил ее отец. — Ну-ка, покажи.

Ванюшка протянул часы, все еще не веря, что не получит трепки.

— Ничего, починим, — сказал отец. — Ты что же, хотел узнать, как это устроено?

— Хотел, — признался Ванюшка.

— А мы вместе посмотрим, — похлопал его по плечу отец. — Вот закончу с дровами и посмотрим. Жизнь, брат, штуковина очень интересная.

Вечером они долго сидели вместе. Семен дал сынишке подержать в руках револьвер.

— А ты по врагам стрелял? — поинтересовался Ванюшка.

— Пока нет.

— А будешь стрелять?

— Полезут к нам — пожалеют.

— А не побоишься?

— А когда ты станешь бойцом, побоишься?

Ванюшка посмотрел ему прямо в глаза и твердо сказал:

— Не побоюсь!

…А вот в ту осень отец не приехал.

Однополчанин Петр Илюшенко, появившись в селе, пошел не к себе, а прямо к Пашенцевым:

— Крепись, Елисеевна. Сложил голову твой Семен. На озере Хасан.

И вспомнилось Ванюшке, как упали часы, остановились стрелки…

Под вечер на заставу приехал секретарь райкома партии.

— Вот что, Иван Семенович, — сказал он. — Привез я тебе весть. Собирайся, поедем.

Газик проворно спустился по дороге к озеру, промчался вдоль берега и запетлял по склону сопки.

— Вот, почитай, — секретарь протянул Пашенцеву конверт. Письмо было из Владивостока.

«Много героических подвигов совершили наши воины на священной хасанской земле. Героям возданы почести. Но есть и такие, о которых еще не знают. Например, секретарь партбюро противотанковой батареи Храмов и член партбюро Пашенцев. Я служил и воевал вместе с ними. Это настоящие коммунисты. Очень прошу возложить на их могилу венки. Они находятся…».

Газик остановился. Впереди был топкий ручей.

— Дальше не проедем, — сказал Пашенцев.

Они вылезли из машины и пошли пешком. Над озером нависли черные тучи. Ноги утопали в рыхлом песке. Сухие трескучие камыши преграждали путь. Но они шли упрямо, молча.

Пришли на участок другой заставы. И на невысоком взгорке увидели белый простой обелиск. Глаза Пашенцева впились в надпись.

«Героям, отдавшим жизнь в боях 6—11 августа 1938 г. Храмов Н. А. 1912. Дмитриев А. А. 1914. Пашенцев С. А. 1907. Конджария Г. Н. 1913».

Над взгорком взметнулся ветер. Пашенцев припал к обелиску губами.

— Отец…

Возвращались к машине в темноте.

Однажды Пашенцева вызвали к телефону. Звонили из штаба отряда.

— Учебная! На участке вашей заставы обнаружены следы. Координаты…

Пашенцев поднял заставу в ружье. Возглавил поиск.

Над озером свистела пурга. Пограничники скользили по обледенелым склонам, срывались вниз, вязли в топких местах.

И вдруг — следы! Едва приметные, запорошенные снегом, но следы!

Офицер штаба, услышав доклад Пашенцева, удивленно спросил:

— Ты что, мне тоже вводную даешь? Разыгрываешь?

— Нет, не разыгрываю. Самые настоящие следы. И, судя по всему, самый настоящий нарушитель.

Да, это была уже не учебная тревога…

Началось преследование нарушителя. Люди выбивались из сил. Устало вытирали пот с лица. Сбросили полушубки.

Рядом с Пашенцевым бежал ефрейтор Воинов. Когда до нарушителя оставалась сотня метров — сбросил сапоги.

Воинов, тот самый Воинов! Бывший шахтер, он не сразу «уложился» в рамки строгих военных уставов. В свое время в компании бесшабашных дружков привык «закладывать». Из первого увольнения пришел навеселе. Можно было, конечно, закрыть ему дорогу в поселок. Пашенцев поступил иначе. Сдружил его с Жолдыбаевым. Крепкий, честный парень хорошо повлиял на него, удерживал от дурных поступков. И если раньше Воинов в ответ на вопрос: «Как провели время в увольнении?» — мог запросто ответить: «Был в кино», — хотя и духу его там не было, то потом никто не смог бы уличить его в обмане. Стал учиться в вечерней школе…

И вот теперь — молодец молодцом. Сейчас настигнет нарушителя. Осталось пятьдесят метров. Двадцать. Десять. Все!

Усталые, возвратились на заставу. Кто-то из молодых солдат вздохнул:

— Ох и досталось!

— Ничего, выдюжим, — сказал Пашенцев. — На то мы и коммунисты.

— А мне… можно в партию? — тихо спросил Воинов.

— Подавай заявление, — ответил Пашенцев. — Рекомендацию дам. И, думаю, коммунисты будут голосовать «за».

И ушел в канцелярию. Отдыхать было некогда. Ввели нарушителя. Пашенцев в упор смотрел на его недоброе, изможденное лицо, на обмякшую фигуру. И неожиданно вспомнил слова «Полезут к нам — пожалеют!».

Пашенцев и раньше бредил Хасаном. Читал книги — участники боев рассказывали о себе и о своих товарищах. С волнением листал подшивки пожелтевших газет — каждая строка о хасанских событиях была для него такой же близкой и дорогой, словно сам он, приникнув к панораме «сорокапятки», вел огонь по захватчикам.

А потом, когда пришел служить в эти края, особенно полно почувствовал, что в долгу, в очень большом долгу перед памятью тех, кто отдал свою жизнь за свободу и независимость Родины.

Нет, он не был здесь просто туристом, решившим пройти по памятным местам боев. Он охранял границу. И охраняет ее сейчас. И тот клочок земли, на котором стояла батарея отца и где он пролил свою кровь, и всю нашу землю, которая зовется Советской Страной.

Его застава ни разу не пропустила врага на эту священную землю.

Фотографии, письма, вырезки из газет. Иван Семенович и его жена Раиса Александровна часто перебирают их, вспоминают о людях, что служили на заставе, а теперь трудятся в разных концах страны.

За окнами — ночь, а в комнате нет-нет, да и слышится:

— Помнишь?

— А ты помнишь?

Раиса Александровна долго рассматривает одну фотографию. На снимке крепко сбитый широкоскулый парень. Пришел на заставу замкнутый, неразговорчивый. Вырос без отца и матери. И Пашенцев стал ему вторым отцом. Даже после демобилизации следил за его судьбой, писал, помогал советами. Как-то парень сообщил, что живет хорошо, чуть не каждый вечер бывает в ресторанах. Пашенцев разволновался: не по той дорожке пошел бывший солдат. И по-отцовски разругал его.

«Не в этом счастье, — написал ему Пашенцев. Счастье в труде. Праздная жизнь до добра не доведет. Учись, парень, — вот задача. Трудись для народа — вот цель».

И спрашивал:

«Не женился еще? Женишься — приглашай в гости, приедем. Новосибирск далековато, но ничего»».

И что же? Поехал Пашенцев с женой и сыном в отпуск, повидался с парнем. Обрадовался: работает, поступил в заочный институт, собирается завести семью.

…Время — далеко за полночь.

— Пора спать, — говорит Раиса Александровна. — Ведь завтра день у тебя особенный.

Да, завтра день особенный. На склонах Заозерной большой митинг трудящихся в память о хасанских боях.

Он выступит на этом митинге, капитан Иван Пашенцев. Он скажет:

— Будьте спокойны, отцы! Сыновья не подведут.

Хасанские ветры… О многом могут рассказать они. О мужестве и честности. О верности и отваге. О дружбе и стойкости.

Они, эти ветры, проносятся над Хасаном — спокойным, когда светит солнце, неистовым, когда над ним нависают злые тучи. Проносятся над Заозерной — высокой, намертво сросшейся с землей сопкой. Тупые лбы хищников разбились об нее вдребезги. И даже ветры обходят ее стороной.

Они знают: и эту ставшую легендарной сопку, и всю нашу землю берегут сыновья героев.

Берегут, как велели отцы.

Алексей Белянинов. ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ МИНУТ.

Толстые глинобитные дувалы отсекали от просторной долины правильный четырехугольник.

Пустыня подступала к нему почти вплотную.

Но во двор, за широкие деревянные ворота заставы, выкрашенные зеленой краской, пустыню не пускали. Отбрасывая густую тень, ранней весной и летом до поздней южной осени здесь шумели листьями деревья, посаженные пограничниками у небольших арыков. Рукав, прокопанный от ближней речки, наполнял водой небольшой бассейн, в который приятно окунуться раскаленным летним днем, усталым вернувшись с границы.

Деревья росли и вдоль казармы, защищая ее окна своими ветвями от безжалостного солнца, деревья выстроились, словно на проверку, и возле длинного приземистого здания, в котором помещались канцелярия заставы и ленинская комната.

Этот маленький клочок выгоревшей земли на три года стал домом для молодых солдат Анатолия Курсакова, Николая Александрова, Михаила Сорокина, для многих их товарищей, вместе с которыми они служили на границе.

С бьющимся сердцем они слушали рассказы своих товарищей и хорошо понимали, что надеть зеленые погоны и перебросить через плечо автомат — еще не значит стать пограничником… И учебные тревоги, и стрельбы, и пристальное изучение рельефа на том участке, где служишь, и умение безошибочно распознать любой ночной шорох — все это служит одной цели: надежно закрыть границу.

На противоположном берегу речки, в отдалении, огромными песчаными тушами застыли горы.

Чужая сторона. Там у нас много друзей, но много и врагов…

Застава Н. стояла на бойком месте — глубокие щели, где так легко укрыться от глаз, удобные броды, отдаленность от жилых мест… Все это могло вселить нарушителям надежду именно здесь пройти незамеченными.

Так было однажды ночью, когда в наряд ушли Василий Паутов и его напарник Алексей Моргунов. Над пустыней висела полная желтая луна. На контрольно-следовой полосе они не обнаружили ничего подозрительного. Спокойно дойдя до погранзнака, Паутов и Моргунов повернули обратно.

Начинало светать.

Поднявшись на холм, оба солдата замерли разом, точно по команде.

Впереди они увидели человека.

Переходя КСП, он тщательно заравнивал палкой свои следы… Не успел неизвестный и опомниться, как перед ним с автоматами наперевес появились пограничники.

В другой раз… Хотя, впрочем, не с этого надо начинать.

Давно известно, что нарушители обычно сторонятся населенных пунктов, опасаясь нежелательных встреч с жителями советских пограничных районов. Чаще всего под покровом ночи они стараются уйти подальше в глубь пустыни, к колодцам.

А вот сержанту Дмитрию Мазеину пришлось столкнуться с такими, которые действовали совершенно иначе.

Он, еще молодой в ту пору солдат, был назначен часовым по заставе. Стемнело быстро. Словно кто-то одним махом накинул на солнце черное покрывало. Мазеин спустился с вышки, пошел в обход территории.

Но вот он задержал шаги: два неясных силуэта на фоне неба… Наряд возвращается? Так вроде еще не время… И Мазеин, пригнувшись, бесшумно перебежал к сухому арыку, где рос густой камыш.

Двое в темных халатах двигались прямо на него.

Вот они уже совсем близко…

У Мазеина от волнения пересохло во рту. Он неожиданно поднялся им навстречу и хриплым голосом крикнул:

— Стой! Руки вверх!

На следствии потом выяснилось, что лазутчики вовсе не заблудились, как они утверждали при первом допросе. Они не случайно оказались возле заставы. В эту сторону они направлялись сознательно, уверенные, что здесь-то их во всяком случае не станут искать.

В полах их халатов были обнаружены искусно зашитые ампулы с мгновенно действующим ядом.

Такие простые невыдуманные истории из жизни заставы передавались от поколения к поколению, они помогали молодым солдатам лучше представить себе службу на границе.

Среди слушавших был и Анатолий Курсаков.

И он пережил все то, что неизбежно переживает молодой парень, попавший на границу. Воображал, что начнет хватать нарушителей чуть ли не в тот же час, когда вступит на заставу. Тяготился замедленным ритмом жизни здесь и беспрестанными учениями. Вскидывал ночью автомат, принимая какой-нибудь бугорок или куст за притаившегося нарушителя.

Но время шло, и Анатолий научился всему, что должен знать пограничник. Наступил такой день, когда он ушел в наряд уже не младшим, а старшим.

Однажды вечером злой зимний ветер забирался даже под туго подпоясанный полушубок.

Курсаков с рядовым Леонидом Поповым отправился на участок.

За несколько часов до этого днем в деревушке, что прилепилась на той стороне к пологому склону высокой горы, появилось двое незнакомых.

Одеты они были точно так же, как одеваются крестьяне в здешних местах.

Они, ни с кем не здороваясь, прошли по деревушке из конца в конец. На окраине из приземистой глинобитной мазанки им навстречу поспешно вышел высокий худой старик с сабельным шрамом через всю щеку и махнул рукой на дверь — заходите, пожалуйста.

В комнате, удобно устроившись на кошме, к старику обратился один из гостей — тот, что был постарше и повыше ростом:

— Шахым-ага!.. Тебя предупредили, что мы постучим в твою дверь на этой неделе?

— Да, я знал об этом, Шагельды. Я вас ждал. А когда вы хотите?..

— Хотим? Главным образом мы хотели бы, подобно тебе, получать свой хлеб и чай, просто сидя в пограничной деревне… Но времени нам терять нельзя. Сегодня ночью пойдем дальше, и да пребудет с нами милость аллаха.

Его спутник утвердительно кивнул.

Старик молча раздул угли в очаге. Когда язычок пламени весело заплясал по веткам старого сухого саксаула, Шахым повернулся к своим гостям.

— Я бы сам пошел с вами, — нарушил он наступившее молчание. — Ты напрасно, Шагельды, говоришь, что я хочу спокойной жизни… Да, сам бы пошел… Кто лучше Шахыма знает эти места, скажи? Но мне нельзя… Там меня слишком хорошо помнят. — Он невольно потрогал старый шрам на щеке. — Хозяин так думает — я могу только испортить все дело.

— Да, ты правильно говоришь, — согласился с ним Шагельды. — Если мы пойдем по неудачной тропе, всегда сможем найти хороший ответ, чтобы власти пожалели нас и разрешили спокойно пожить на советской земле. У нас же с собой ничего нет — ни оружия, ни бумаг… А теперь, Шахым-ага, сходи на площадь посмотри, не пришла ли машина. Грузовая, раскрашенная пестрыми драконами. Хозяин решил, что в район границы нам удобней всего добраться машиной. Машина на дороге вызовет меньше подозрений.

— Хорошо, я пойду, — поднялся со своего места Шахым. — Вам не стоит показываться в деревне. Пока я хожу, огонь в очаге поддерживайте.

Как только дверь закрылась за стариком, заговорил не произнесший до сих пор ни слова второй гость.

— Ты все помнишь, Шагельды? — спросил он. — На тот случай, если нам неожиданно придется расстаться. Или если разными путями двинемся…

— Помню… «Не найдется ли в этом доме хорошего хорджума на продажу?» «Если поискать, то для хорошего человека, да еще за сходную цену, конечно, найдется».

— А адрес?

— Знаю… Он вот здесь, — Шагельды кончиками пальцев дотронулся до своего лба. — Не забуду, ага…

Шахым ходил недолго. Вернувшись, он передал Шагельды, которого принимал за главного из двоих: «Шофер грузовика будет ждать вас ровно в полночь на площади, у лавки, в первом переулке направо».

— Хорошо, — сказал Шагельды и бросил старику несколько монет.

Потом Шагельды и его молчаливый спутник накрылись своими халатами и заснули.

В 2 часа 30 минут на дороге, которая с той стороны тянулась вдоль самой границы, блеснули фары автомобиля. Фары приближались. Сквозь вой ветра уже можно было различить стук мотора.

Появление этой машины не вызвало у Анатолия Курсакова никаких подозрений. Машин здесь много, много их проходит и на нашу сторону через контрольно-пропускной пункт.

Внезапно машина остановилась.

Шофер, не гася света, вылез из кабины, задрал капот и стал копаться в моторе.

Курсаков сделал знак Леониду Попову, и оба солдата немедленно залегли.

— Ты наблюдай за водителем, ни на секунду глаз не спускай с него, — приказал напарнику Анатолий. — А я буду смотреть — что там делается вокруг машины.

До нее было метров семьсот, не меньше.

До боли напрягая глаза, Анатолий всматривался в темноту. Все спокойно… Наверно, самая обычная заминка в моторе. Дороги горные, нагрузка большая. Но что это?! Или только показалось ему, или в самом деле?..

В самом деле, одновременно махнули из кузова через борт два силуэта.

Шофер повозился еще какое-то время, потом захлопнул капот, снова устроился в кабине, и машина тронулась. Вскоре она исчезла за гребнем холма, и темнота сомкнулась.

— Пошли дальше? — спросил Леонид.

— Подожди… — отозвался Курсаков. — Мне показалось, двое выпрыгнули из машины. Надо осторожнее…

Они отползли назад и потом двинулись вдоль контрольно-следовой полосы. Солдаты осматривали ее буквально сантиметр за сантиметром, но ничего не обнаружили. Никаких следов нарушения не было.

— Может, показалось? — спросил Леонид.

— А черт его знает! — зло сказал Курсаков. — Это филин в темноте, как днем, видит! А я не филин… Но внимания не ослаблять!

На обратном пути через каких-нибудь полчаса на ровном песке КСП они увидели отпечатки босых ног.

— Где же второй? — сказал встревоженный Леонид. — Ты же видел двоих!

Анатолий поднялся с колен.

— Двое и есть, — сказал он. — Двое перешли, — старались ступать след в след. Бегом к розетке — докладывай на заставу.

Телефонный звонок в дежурной комнате.

Валентин Иноземцев, сидя на табуретке, берет трубку, слушает. Вскакивает, не отпуская трубку от уха:

«Есть… Есть…» — повторяет.

И, прогрохотав сапогами по ступенькам крыльца, бежит доложить начальнику заставы, который только что отправил очередной наряд и пошел на часок прилечь.

— Заста-а-ава!.. В ружье!

Первыми за ворота выскакивают верхом сержант Михаил Сорокин и ефрейтор Николай Александров: в эту ночь они были назначены в тревожную группу. Рядом с конем Сорокина, прижав уши и распластываясь по земле, мчится здоровенный пес Маркиз.

Возле следа Курсакова и Попова уже не застали: доложив на заставу о нарушении границы, они ушли отрезать обратные пути к границе.

Маркиз, дрожа от нетерпения, поглядывал на своего хозяина, словно поторапливал его. Глаза собаки в темноте вспыхивали зеленоватыми огоньками. Когда хозяин приказал, Маркиз тотчас взял след и, низко пригнув голову, помчался вперед, увлекая за собой всадников.

Какая-то неясная фигура впереди метнулась в сторону — голова втянута в плечи, но собака прыгнула человеку на спину и, повалив, прижала к земле.

Второго нарушителя — тот находился шагов на двадцать в стороне, справа — заметил и остановил Александров. И в ту же минуту откуда-то с тыла донесся дробный конский топот. Из темноты вынырнули два всадника — начальник заставы капитан Петрушин и с ним рядовой Быргазев.

Они по тревоге отправились наперерез нарушителям по пути наиболее вероятного их движения в тыл.

— Тридцать пять минут… — сказал Петрушин, взглянув на часы со светящимися стрелками. — Тридцать пять минут прошло с тех пор, как Курсаков и Попов обнаружили след на полосе. Молодцы, ребята!

Застава Н.

Самая обычная застава в песках.

Но и здесь, как всюду на границе, все тропы нарушителей в конце концов неизбежно приводят на заставу.

Алексей Белянинов. ТАКАЯ У НИХ СЛУЖБА.

Ветер дергал и дергал раму, словно хотел настежь распахнуть окно и ворваться в казарму.

Стекла вызванивали непогоду.

А снаружи тот же ветер хлестал прямо в лицо дождем с колючей изморозью. Темнота встала перед дверью непроходимой черной стеной. В такую ночь очень трудно сделать первый шаг от порога, трудно спуститься с высокого крыльца. Но, если ты служишь на границе и назначен сегодня с 22.00 в наряд, тут раздумывать не приходится — идти или не идти… Иван Ященко, старший, обернулся напоследок на желтые пятна окон, поправил автомат, нахлобучил ушанку и решительно зашагал в темноту, чтобы не думать больше о натопленной печке и о своей койке в уютном правом дальнем углу казармы.

И он и его напарник Плыско — тоже Иван, были в тот раз пешими.

Службу им предстояло нести в горах, за песчаными перевалами. На этом участке конь не всюду пройдет. А человек и днем может так запрятаться в извилинах склонов или щелях между холмами, что по носу сапогом заденешь, а ничего подозрительного не обнаружишь.

Плыско шел, несколько отстав от старшего.

Он тогда всего два месяца служил на заставе. Все здесь было не так, как дома, на Днепропетровщине, в Преображенке Царичанского района, где он в колхозе работал помощником комбайнера. И на первых порах, парню нравилось бывать в наряде с Иваном Ященко — неторопливым, осмотрительным, скупым на слово ростовчанином, солдатом второго года службы. Хоть у Ященко за все время и не было на счету задержаний, но он считался одним из лучших знатоков пограничного дела, на которого всегда и во всем можно положиться.

С Ященко Иван Плыско всегда чувствовал себя увереннее. На этот раз их путь шел по одному из самых трудных для охраны участков заставы — то вверх по склонам, то вниз… Ровный круг фонаря полз по песку впереди Ященко, выхватывая из темноты ровные, будто отглаженные, бороздки контрольно-следовой полосы.

Ровным размеренным шагом Ященко и Плыско уже два раза обошли свой участок. На полосе не было ни вмятины, ни царапинки. А нарушитель не птица, он не может миновать ее, не оставив хоть какого-нибудь следа, который укроется от глаз пограничников. Копыта лошадиные наденет на ноги, на ходулях перепрыгнет, задом наперед переберется — все равно его ухищрения будут разгаданы.

Сложная для охраны зимняя ночь проходила спокойно.

Ященко уже почти два года провел на границе, и утром, значит, как всегда, доложит начальнику заставы или дежурному офицеру, что никаких происшествий не было, ничего подозрительного они не обнаружили.

Они покинули заставу уже больше четырех часов назад. Горело от снежной крупы лицо, приходилось часто вытирать слезящиеся глаза.

Оба солдата спустились с холма в небольшую лощину и начали взбираться на соседний холм. И дошли почти до самого гребня, когда им навстречу появились двое.

Ященко рывком кинулся вперед.

Плыско — следом, не отставая ни на шаг.

— Стой!

Но нарушители продолжали двигаться вперед.

Коротко щелкнул затвор.

Двое в белых шерстяных халатах подняли руки, остановились. Они не понимали по-русски, но, очевидно, хорошо знали, что делать в таких случаях.

С беспомощно поднятыми кверху трясущимися руками нарушители бормотали на незнакомом языке.

Плыско крепко сжимал карабин.

Тут он услышал короткое приказание:

— Ракету!..

Ященко, более опытный Ященко, не мог не обратить внимания на какой-то едва уловимый шорох, который раздался в стороне, когда он останавливал нарушителей, направляя на них дуло карабина и луч фонаря.

Ослепительно зеленая ракета прочертила черное небо. И на мгновение ночь превратилась в день, как это бывает в сильную грозу. Всего мгновение, но его было достаточно.

Ященко не ошибся.

Метрах в десяти вверх по склону, стараясь, как степные удавы, утонуть в песке, распластались двое в черных халатах. Оба подняли головы, как только стало светло, потом снова уронили их, не решаясь встать.

— Вот теперь порядок, Иван, — говорил немного спустя старший наряда, не спуская глаз со всех четверых, которые стояли рядом с поднятыми руками, словно взывали к аллаху, и широкие рукава халатов спадали до плеч. — Ишь ты, как хитро… Первые двое — вроде как приманка. А вторая парочка думала под их прикрытием ускользнуть…

— Я бы не догадался… — честно признался Плыско.

Он стоял в нескольких шагах и держал их всех под прицелом, а Ященко по одному отводил нарушителей в сторону и старательно, словно во время учебной тревоги, связывал их крепкой тонкой веревкой.

— Пусть полежат пока словно бы в штабеле, — сказал он, удостоверившись, что все четверо и пошевельнуться не смогут. — А ты, Иван, бегом к розетке, дай знать на заставу.

Тревожная группа не заставила себя ждать. Из темноты возникли кони. На землю спрыгнул рослый красавец пес Арго. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, и проводнику Борису Худоногову большого труда стоило удержать его.

— Рядом!.. — несколько раз повторял он команду. — Ну, кому я говорю — рядом!

Арго ставил торчком уши и с большой неохотой исполнял приказание.

Он рвался в дело.

Наконец Худоногов получил разрешение пустить собаку.

Отпечатки ног на контрольно-следовой полосе были обнаружены в двух километрах от гребня того холма, где произошла неожиданная встреча и в нарушителей уперлись стволы пограничных автоматов.

Арго, ни секунды не сомневаясь, не останавливаясь, вел за собой проводника.

Потом пса вернули, пустили снова.

Он в точности повторил свой путь. Ответвлений никаких не было. Значит, границу перешли только те четверо. С ними больше никого.

Нарушителей увели на заставу, уехали офицеры, и снова на участке стало тихо. И темнота, и тишина… Как будто это не здесь, а на другом участке только что взвивалась в небо ракета и звучал окрик «стой».

— Пошли, — сказал Ященко, закидывая автомат за плечо.

И они снова зашагали вдоль полосы.

Их время еще не кончилось. Как им завидовали — двум Иванам!

Особенно молодежь, солдаты первого года службы, не так давно пришедшие на заставу. И среди них Михаил Панченко, Анатолий Федоренко и Алексей Пальчук, все одногодки и земляки Плыско, вместе с ним прибывшие с далекой Днепропетровщины.

Еще бы! Иной солдат три года прослужит на заставе, а о нарушителях только во время бесед слышит или в книжке читает…

— Ничего, ничего, ребята, — улыбался начальник заставы, слушая бесконечные разговоры о везучем Иване Плыско. — И глаза у вас такие же, как у наших двух молодцов, и руки не слабее…

Конечно, каждый из них был глубоко убежден, что не растеряется, что сделает все необходимое, все возможное и невозможное… Для этого они и служат на границе… Но… Что тут говорить, удача на этот раз выпала не на их долю.

Прошло несколько дней.

Наряды возвращались с границы, и старшие докладывали одинаковыми уставными словами: «Никаких происшествий во время несения службы, ничего подозрительного не обнаружено»…

Но вот как-то раз в канцелярию заставы поднялся по скрипучим ступенькам рядовой Александр Киселев. Едва взглянув на него, начальник сразу подумал: «Произошло что-то не совсем обычное…».

Действительно, у Киселева появилось сомнение, правда, ничем не подкрепленное, но о нем он все же посчитал необходимым доложить.

Ничего не было удивительного в том, что сегодня на противоположном берегу реки, на чужой территории, паслась отара. Но вот что странно: как правило, возле нее находится один чабан, самое большее — два… Киселев даже успел приметить их лица, по походке может узнать. А сегодня к ним присоединился третий. Не много ли для одной отары? Конечно, может быть, какой-нибудь их приятель заглянул проведать, выпить с ними чайник-другой чаю…

Но, может быть…

— Да может быть, он не к чабанам, а к нам в гости собрался, — согласился с Киселевым капитан. — Ты правильно сделал, что доложил. На всякий случай будем ждать. Нехорошо, когда гость застает хозяев врасплох…

Следующей ночью Александр Киселев и с ним Алексей Пальчук находились в наряде. Перед рассветом на полосе были обнаружены следы, напротив того места, где накануне паслась отара.

Следы вели к нам в тыл.

Как хотелось ребятам немедленно броситься по следу, догнать, задержать…

Но когда они сообщили о своем открытии на заставу, им было приказано залечь, наглухо закрыть нарушителю обратный путь.

Скрепя сердце они подчинились. Что ж поделаешь — приказ есть приказ.

Киселев и Пальчук залегли.

Минуты прошли после их сообщения, когда с заставы, нахлестывая лошадей, выскочили трое — сержант Петр Порубаев и рядовые Михаил Панченко и Анатолий Федоренко.

Километра два бешеной скачки по пескам. Полное безлюдье. Но потом в лощине в слабом сумраке рассвета показалась одинокая фигура.

Человек в рваном халате оглянулся, заметил пограничников и отчаянно метнулся в сторону.

Все действия тревожной группы на случай встречи с нарушителем были намечены заранее.

Панченко поскакал в обход.

Федоренко свернул влево.

А Порубаев во весь опор стал нагонять нарушителя.

Расстояние между ними быстро сокращалось. И когда тот увидел, что ему никуда не уйти, он повернулся и с оскаленным ртом кинулся навстречу своему преследователю. Он бы горло перегрыз ему, если б только был в силах…

Сержант прямо с коня, бросив поводья, прыгнул на него, свалил, связал…

Задержанный катался по песку, яростно выл — так у нас на Днепропетровщине воют волки, попавшие в капкан и чующие гибель.

— Все ясно… — сказал Порубаев подскакавшему первым Анатолию Федоренко. — Наш дружок перед тем как идти через границу, для храбрости накурился терьяку…

Приехавший переводчик долго беседовал с задержанным на следующий день, когда тот отоспался и пришел в себя.

— Стоит на своем… — говорил он потом. — Иду в поисках лучшей жизни… На той стороне у меня семьи нет — денег на калым не мог собрать за всю жизнь…

Позднее выяснилось — не в поисках лучшей жизни шел он. В его задачу входило узнать, благополучно ли перебралась на нашу сторону та четверка; а если ей не удалось — сделать то, что должны были сделать они.

Капитан рассказал об этом своим солдатам и особо похвалил Киселева:

— Ты не горюй, задержали другие… Все же первым ты его заметил, первым о нем сообщил и след на полосе с Пальчуком обнаружил… А все остальное было уже совсем просто…

И Порубаев, который сам прыгнул на нарушителя и связал его, крепко пожал Киселеву руку.

— Ты о нем заранее сообщил, так мы втроем и не спали в ту ночь, ждали, ворочались с боку на бок…

И снова в наряд…

Кони неслышно ступают, погружая копыта в сыпучий песок.

Два всадника — один метрах в двадцати от другого — медленно едут вдоль границы.

Сегодня два Ивана снова несут службу.

Только к полуночи они добрались до пограничного знака на конечной точке маршрута. Отсюда наряд отправляется в обратный путь. С первыми лучами солнца солдаты возвращаются на заставу, и старший Иван докладывает дежурному офицеру с покрасневшими от бессонницы глазами и направляется разряжать оружие.

Сегодня обстановка на участке сложилась благоприятно.

А завтра?

Кто знает, не придется ли дозорам, которые выйдут на границу, преследовать переброшенных на советскую землю врагов?.. Кто знает…

Пограничники привыкли к тишине, которой нельзя доверять, к постоянному напряжению, к жизни в постоянной боевой готовности.

Такая у них служба.

Павел Ельчанинов. НЕУДАЧНАЯ МАСКА.

Пограничники передали следственным органам четырех нарушителей. Все они при задержании заявили, что границу перешли в поисках лучшей жизни. А один даже назвался руководителем бедняцкого выступления против бая и организатором побега из полицейского участка.

Но в руках следователя было донесение об обстоятельствах задержания. Он обратил внимание на то, что двое из перешедших не сразу сдались пограничникам. Это была первая зацепка. А дальше выяснились подробности тщательно готовившегося нарушения.

* * *

…Абдулла бросил последнюю лопату земли на выросший холмик могилы любимой жены, присел на камень, принесенный для надгробия, и, вытирая набежавшие слезы, произнес:

— Прости, дорогая, что я к тебе не пригласил доктора. Ведь у меня не осталось и монеты. А кто пойдет за пятьдесят миль даром?.. Я не мог тебе дать хорошей пиалы риса и пшеничной лепешки. Даже в могиле тебя не покинет бедность.

На лице Абдуллы, изможденном не по возрасту глубокими морщинами, лежала печать обреченности:

— Как жить-то будем? — горестно вздохнул Ахмет, присаживаясь к Абдулле. — Ты хоть немного испытал счастья. У тебя была семья. Ох, как приятно, наверно, слушать певучий голос жены и воркованье детей. Я не испытал этого. Надо много денег, чтобы уплатить калым. А у меня всегда карманы дырявые.

— Счастье? Лучше его бы не было! — в гневе проговорил Абдулла. — Пятнадцать лет копил деньги. Недоедал. Выкупил у Тимур-хана батрачку и соединил с ней свою жизнь. Родились три сына. И здесь их похоронили. А теперь вот жена… — глухие рыдания заглушили голос, и он беспомощно упал на плечо друга.

— Вчера, Абдулла, мне удалось побывать у самой границы. Тридцать лет не приходилось так близко подходить, — желая отвлечь мысли товарища, переменил тему разговора Ахмет. — Обрабатывают поля там машинами. А обед! Запах жирной баранины и румяной лепешки раздразнил мой пустой желудок. Я и не помню, когда в последний раз ел мясо. Говорят, что там нет бедняков и женятся без калыма.

— Вот бы мне туда. Хоть наелся бы вдоволь, — вступил в разговор Карим, второй близкий человек, пришедший на помощь к Абдулле. — Как только туда попасть? Граница-то охраняется и здесь и там.

— Тише, тише! — замахал на него руками Абдулла. — Ты захотел в яму и сгнить заживо?

— Будь спокоен, друг, — самоуверенно произнес Карим. — Я не одну границу уже нарушал. Был в Пакистане, Индии, плавал на английских пароходах. Только везде затрещины получал. Вот в Россию уйти! Есть у меня на примете проводник. Обойти бы только советских пограничников.

— А что они тебе сделают? — спросил Ахмет недоумевая.

Карим покровительственно посмотрел на Ахмета, схватил за козырек его фуражки, натянул ее на глаза и, лукаво подмигнув, ответил:

— Темнота ты, темнота! Мне верные и знающие люди говорили, что всякого, кто попадает в руки коммунистов от нас, они вешают, как баранов на крюк, и сдирают кожу.

— Кто они, твои верные люди? — не отставал Ахмет.

— К примеру, Мухамед.

— Это у твоего Мухамеда бараний ум, — с раздражением в голосе выпалил Абдулла, — поэтому он и говорит, что с ним будут обращаться как с бараном. Или он шпик?

— Ну, ты брось. Он такой же бедняк, как и мы, — неуверенно ответил Карим. — Он спас меня от голодной смерти, спасал от байских надсмотрщиков, страдая сам от их притеснений. Мухамед свой человек. Мы с ним окончательно решили бежать в Советский Союз от этой проклятой жизни. Хотите с нами? Не пожалеете!

— А как же с пограничниками? — ехидно улыбаясь, спросил Ахмет.

— Обойдем. Так сделаем, что и документики будут у нас самые настоящие. Жизнь станет райской. А главное — ты, Ахмет, найдешь себе красивую жену без калыма.

— Нет, с твоим Мухамедом я не пойду. Темная он личность, — высказал свои опасения Абдулла. — Если идти, то честно. Рассказать, что мы бедняки, что жизни нам нет от баев. Земли, хлеба, семьи нас лишили, шайтаны.

Перед вечером к баю проскочил черный лимузин. Мухамед уже знал, что это приехал сам шеф и что он будет требовать немедленного перехода советской границы. «Успел ли Карим сколотить компанию? Нашлись ли желающие пуститься в поиски лучшей жизни?» — размышлял Мухамед.

— А вот и сам Карим! — обрадованно воскликнул Мухамед, увидев приближающегося батрака.

Карим был хмур. Он уселся на кошму, взял предложенную Мухамедом пиалу с чаем и сдавленным голосом сказал:

— Хоть ты и друг мне, Мухамед, но тебя мы не берем. Товарищи не хотят, говорят — мало знаем. Я говорю тебе это потому, что ты всегда помогал Кариму.

— Ничего, Карим, время покажет, что я свой человек! — зло выпалил Мухамед. — А теперь давай отужинаем вместе.

Проводив Карима, Мухамед окольными путями отправился к шефу.

— Господин шеф, — обратился Мухамед. — Бедняки подозревают, что я с чужого поля ягода. Придется где-нибудь вступиться за бедняков. Вот тогда я был бы для них своим человеком.

— Да, у вас стоящая мысль, — сказал шеф, — действительно, мы так и сделаем. Кстати, завтра бай будет выдавать батракам деньги.

На другой день во дворе, огороженном трехметровым дувалом, стояла толпа бедняков, голодных и оборванных. Казначей бая подъехал на коне в сопровождении полицейских и надсмотрщиков.

— Абдулла! — позвал казначей, приготовив деньги.

Абдулла протиснулся вперед.

— На, получай, — и байский холоп презрительно бросил ему две монеты.

— Это за все три месяца? — грозно спросил Абдулла.

— Заработал ты больше, — спокойно отвечал казначей. — Но своих трех сыновей и жену ты похоронил на его земле. Думаешь ли рассчитываться за нее?

— Свою семью я похоронил на бесплодной земле.

— Все равно принадлежит она баю, а не тебе. Так что бери и проваливай, — и казначей ткнул Абдуллу в грудь.

Не сдержался Абдулла, бросился на казначея. Но тут как коршуны налетели полицейские, схватили батрака.

Все оцепенели.

— Что же вы смотрите, как нашего брата избивают! Бей шакалов! — крикнул Мухамед и бросился на полицейских. Его тоже схватили.

Толпа попыталась защитить Абдуллу и Мухамеда, но силы были неравны. Полиция и надсмотрщики избивали бедняков резиновыми дубинками, топтали лошадьми.

Абдуллу и Мухамеда отвезли в полицейский участок. Потом Мухамед устроил побег.

— Бежим в Советский Союз, — предложил Мухамед.

Через два часа были разысканы Ахмет и Карим. Они сидели возле арыка, мочили тряпки и прикладывали их к синякам. Им тоже попало от полицейских.

— Абдулла! Мухамед! — радостно воскликнул Карим и бросился их обнимать.

* * *

Пограничники были свидетелями происшедшего по ту сторону границы. Солдаты долго обсуждали виденное, возмущались произволом полицейских.

— Вот глядишь на другую сторону и словно видишь прошедший век. Сотни лет назад батраки так же вот обрабатывали землю, и притом чужую, — говорил Ященко своему другу рядовому Плыско. — Да и колотили их примерно так же.

— Пожалуй, — заметил Плыско, — только колотят их теперь сильнее.

— Рядовые Ященко и Плыско в наряд! — объявил дежурный по заставе.

Через несколько минут они покинули заставу.

Ночь была тихая и темная. Впереди шел рядовой Ященко.

Он хорошо помнит свою первую ночь в наряде. Тогда каждый кустик казался нарушителем, то и дело, попадались кочки, и обязательно спотыкался, вызывая недовольство старшего. Трудной была первая ночь в дозоре. Глаза слипались, клонило ко сну.

Нелегкое дело — служба, да еще на границе. И не сразу Ященко освоил ее. Поэтому ему особенно было приятно, когда начальник заставы, пожимая руку, сказал:

— Теперь и вас, товарищ Ященко, можно считать опытным пограничником, поздравляю.

Рядовой Плыско, который направлялся сейчас с ним в наряд, — солдат молодой, новичок.

…Еле слышный треск в бурьяне уловило ухо Ященко. Он так и замер на месте. Прислушался — треск повторился. Через равные промежутки времени с тем же глухим хрустом ломались стебли бурьяна.

— Нарушители!

По звуку Ященко определил, где они находятся, и сообщил об этом рядовому Плыско. Пограничники выдвинулись к предполагаемому месту встречи с нарушителями и стали поджидать. Вот на фоне тусклого неба показались два силуэта. Ященко подпустил их поближе и включил фонарь. Яркий свет ослепил людей.

— Стой! Руки вверх! — властно крикнул Ященко.

Нарушители подняли руки, но не остановились. Они двигались теперь прямо на пограничный наряд. В нескольких шагах от Ященко оба упали на колени.

Странное поведение задержанных вызвало у пограничника чувство тревоги.

«А что, если это только приманка?» — подумал он.

И словно подтверждая его сомнение, в стороне послышался новый шорох.

— Ракету! — скомандовал Ященко.

Ракета осветила еще двух нарушителей, которые с опозданием упали на землю. Приказав Плыско охранять задержанных, Ященко поспешил к тому месту, где притаились остальные.

Здесь-то и находился Мухамед. Доставленный на заставу, он вынужден был признаться, что шел по заданию иностранной агентуры. Так благодаря бдительности советских пограничников был сорван хитроумный замысел врагов.

Олег Смирнов. ПОЛКОВНИК.

Да, сейчас он полковник. А когда-то я знавал его старшим лейтенантом — стройным, голубоглазым, с ямочкой на подбородке, с волнистыми русыми волосами.

Когда мне назвали фамилию полковника, память сработала безотказно: не тот ли Федорина, с которым служили на забайкальской границе вскоре после Отечественной войны? Оказалось, тот самый.

И вот я прилетел в пограничный городок, окруженный барханными песками, пожимаю крепкую, энергичную руку Петра Алексеевича Федорины. Я не ошибся: и стройность сохранилась, и глаза голубые, и ямка на подбородке, и волосы волнистые, только не русые, а седые. Что ж, за двадцать лет вполне можно поседеть…

Как сложилась военная биография Федорины? Подробно о ней говорить не буду. Ограничусь информацией. Но она в какой-то степени поможет прорисоваться сегодняшнему дню Петра Алексеевича.

У черниговских крестьян Вассы Симоновны и Алексея Ильича родились три дочери — Ольга, Анастасия, Софья и сын Петр. Батька полушутя говорил: «Ну, Петро, будешь защитником для сестер. На роду тебе это написано, ты же мужик»…

Получилось так, что Петр стал защитником не только своих сестер. В тысяча девятьсот тридцать девятом году он окончил среднюю школу с аттестатом отличника и поступил в Днепропетровский институт инженеров железнодорожного транспорта. Проучился сентябрь, в октябре призвали в погранвойска, в Казахстан.

В тех местах колобродили ветры с Тарбагатайского хребта и с реки Черный Иртыш, лепил снег, леденели морозы. Но еще суровей и трудней было на заставе, куда попал после учебного пункта. Участок горный, с тяжелыми дорогами, с зимними заносами, и вчерашнему студенту доставалось. Однако он был упрям и самолюбив, молоденький красноармеец кавалерийской заставы.

Как грамотного, толкового пограничника, активного комсомольца, его выдвинули заместителем политрука заставы. И поскольку политрук долго отсутствовал, девятнадцатилетний Петр сделался правой рукой начальника.

Сорок первый год застал Федорину секретарем бюро ВЛКСМ части, а начало Отечественной войны — на операционном столе. Можно представить себе его настроение: на страну напали фантасты, на западной границе шли кровопролитные бои, из отряда уезжали на фронт, а тут — болезнь. Но как только вылечился, написал рапорт. Вместо фронта его послали на сборы в Алма-Ату, затем в Саратовское военно-политическое училище НКВД.

Из училища вернулся лейтенантом туда же, в отряд. Был замполитом на заставе, парторгом комендатуры, инструктором политотдела округа по комсомольской работе. Перед самым концом войны его перевели в Забайкалье. Затем — Военно-политическая академия имени Ленина. Окончил её и поехал снова на границу. Четырнадцать лет здесь, в сыпучих песках, где отнюдь не легче, чем было в отрогах Тарбагатайского хребта. Четырнадцать лет беспрерывной службы: сожженная солнцем пустыня, зной, змеи и москиты, тревоги, хлопоты, бессонные ночи. Федорину называют ветераном здешних мест, и это справедливо: немного найдется офицеров, столько прослуживших на среднеазиатской границе.

В преддверии зимы с Аму-Дарьи сквозит пронизывающая сырость. Река раздольная, могучая, с волной, а на участке отряда бесплодные пески, такыры, редкие колодцы с солоноватой водой. Серое небо, серая река, серые барханы и солончаки вокруг древнего городка.

Некогда пролегали через него караванные торговые пути. Но потом появились более удобные, и торговая жизнь здесь замерла. А пограничная, пожалуй, никогда не утихала. И сейчас на улицах городка часто встречаешь людей в зеленых фуражках.

Я прилетел сюда утром, но еще раньше, на рассвете, начальник отряда уехал из городка. Куда? На мой вопрос оперативный дежурный отвечает: на границу, возвратится лишь в полночь.

А утром, как всегда, без пяти девять, полковник Федорина принял рапорт дежурного…

В кабинете было и тепло — у округлой, затянутой в железный кожух, похожей на домну печки, и прохладно — у окна, за которым все то же: серое небо, голые ветки, дождь, ветер. Федорина включил электрический свет, и его черты от этого как-то сгладились, лицо помолодело, волосы приобрели желтоватый оттенок.

Петр Алексеевич словно заметил мой взгляд и провел ладонью по голове, не отрываясь от чтения. Их, служебных бумаг, в раскрытой папке ворох. Он что-то подчеркивал в них, что нужно взять на заметку — заносил в рабочую тетрадь. То и дело в дверь стучались, заходили офицеры штаба и политотдела, докладывали, получали указания.

Полковник говорил мне: «Прошу прощения, я скоро освобожусь, побеседуем». Однако и документов, и посетителей было много. И он не успел освободиться, как вошли оперативный дежурный и майор, исполняющий обязанности начальника штаба: на участке одной из застав нарушена государственная граница. Федорина выслушал спокойно, но поперечные морщины над переносьем обозначились резче.

Пока в кабинете собирались вызванные полковником офицеры отряда, он связался по телефону с заставой. Начальник заставы передал уточненные данные о нарушении, о принятых мерах: граница перекрыта, след прорабатывается, выбрасывается поисковая группа. Федорина задавал сжатые, энергичные вопросы — кто прорабатывает след, состав нарядов, перекрывающих границу, время выброски поисковой группы, как взаимодействуют с соседней заставой, — кое-что записывал. Приказав докладывать ему о любых изменениях обстановки, положил телефонную трубку, задумался.

— Ваше мнение, товарищи…

С чем-то Федорина согласился, с чем-то нет. Встал, подошел к большой настенной карте, отыскал точку, где были обнаружены следы, ведущие в наш тыл. Да что карта! Он мог закрыть глаза и представить участок этой заставы, где езжено и хожено за четырнадцать лет…

Вернулся к столу. Сел. Опять задумался. И сказал:

— Итак, для руководства поиском направим товарищей. — И он назвал фамилии офицеров.

Спустя пять часов после обнаружения следов на КСП нарушитель был задержан. Началось выяснение его личности, мотивов и обстоятельств перехода границы, а полковник, не теряя из виду это чрезвычайное, главное на сегодня дело, принялся за текущие.

Уплотненный, насыщенный рабочий день заканчивается в семнадцать ноль-ноль. У Федорины он растягивается: еще час полковник принимает по личным вопросам, с восемнадцати он на партсобрании, с двадцати — в клубе части, на встрече гарнизона с пограничниками, участниками юбилейного октябрьского парада на Красной площади в Москве. Вечер закончился, клуб опустел, а Федорина советуется с начальником политотдела, прикидывает, как лучше спланировать поездки участников парада по заставам, чтобы они везде выступили.

И так каждый рабочий день. Это если в управлении отряда. А если на границе — тоже напряженный, с полной отдачей труд. Ну, а в воскресенье? Они бывают разными, воскресенья. Такими, например.

…О том, что гарнизон отряда воскресным утром будет поднят по команде «В ружье!», мне было известно заранее: мы жили с представителями округа в гостинице. Обсуждались детали этой ответственной проверки боеготовности пограничников. Федорина не думал, что звонок дежурного разбудит его в пять ноль-ноль.

Когда Петр Алексеевич вошел в здание штаба, он увидел представителей из округа — полковника и двух подполковников, поздоровался. Приезжий полковник подал ему какую-то бумагу, Федорина пробежал ее, кивнул. Он был вежлив, невозмутим.

В штабе — хлопанье дверей, во дворе — отрывистые команды, топот сапог, урчание моторов, лучи карманных фонариков, рассекающие темноту. Петр Алексеевич посмотрел на часы. Наконец подразделения построены на плацу. Федорина с представителями округа сел в газик.

Колонна миновала городок, тихий, сонный, темный — окна светились лишь в домах, откуда были срочно вызваны в свой штаб пограничники, — свернула к стрельбищу. Перед стрельбищем, где надо было занять исходный рубеж, представители округа остановили ее. Сыграли отбой. Они были вроде бы довольны, Федорина же хмурился. Конечно, времени на сборы и бросок затратили не больше положенного, да не обошлось без накладок: одного офицера и одного старшину-сверхсрочника посыльные не нашли, забарахлил мотор у санитарной машины.

В такие минуты, чувствуя, что недоработано, Федорина способен рассердиться. А лекарство от дурного настроения единственное — труд. И полковник, возвратившись в штаб, не поехал досыпать, остался в кабинете. Было только семь утра, и мало кто в городке еще пробудился: когда ж отсыпаться, ежели не в воскресенье? Федорина намечал, что необходимо сделать и кому, чтобы гарнизон поднимался по команде «В ружье!» без сучка и задоринки; решал с полковником из округа кадровые вопросы; готовился к штабным занятиям с офицерами; набрасывал тезисы выступления перед членами добровольных дружин; сочинял письмо в райком и райисполком в защиту отрядного сада (еще бы, прекрасный сад, снабжает яблоками все заставы, а кое-кто размахнулся строить на его территории жилые дома, будто другого места нет!).

Кончилось воскресенье. Близился понедельник — рабочий день. Начало рабочей недели. Из недель складывается месяц. Из месяцев — год. Из годов — жизнь.

Практически невозможно поведать в очерке обо всей многотрудной и многогранной деятельности начальника отряда. Можно лишь выделить какие-то узловые моменты, характерные для сегодняшнего дня полковника. Я и попытаюсь это проделать. Тем паче, что Петр Алексеевич невольно подсказал мне их, рассуждая о том, что является наиболее существенным в работе начальника отряда.

Разумеется, вопрос вопросов — это люди, кадры. Нынче с ними работать гораздо сложнее, чем двадцать или десять лет назад: они грамотнее, образованнее, с широким политическим кругозором, но, разумеется, требовательность была и остается неизменной. Другое дело, в какую оболочку ее заключить. Можно — в грубую, бранчливую, можно — в спокойную, тактичную, культурную. Федорина может быть непреклонным и жестким, когда видит, что требуется принуждение.

Вот случай с капитаном Сайфулиным. Пограничный наряд обнаружил на контрольно-следовой полосе отпечатки автомобильных покрышек (впоследствии установили: машина геодезистов — потеряли ориентировку) и немедленно сообщил начальнику заставы. Следы машины? Откуда они взялись? А-а, там ведь ездил офицер из отряда, капитан Фроянченко. Сайфулин к нему: «Вы наследили на КСП?» — «Нет». — «Бросьте, больше некому». И как Фроянченко ни уверял, что не ездил через КСП, Сайфулин ему не поверил. «Принимайте меры», — подсказывал Фроянченко, начальник заставы отмахивался: что, мол, разыгрываешь, наследил и еще заставляешь меры принимать. Но лишь после указаний отряда Сайфулин перекрыл границу, однако прорабатывать след не торопился.

Начальник отряда сурово разговаривал с Сайфулиным. Тот ежился, возражал, в конце концов признал: да, притупилось чувство границы, допустил халатность.

Приказом по части Сайфулину объявили выговор.

Но дисциплинарные взыскания — крайняя мера. Чаще Федорина использует личные беседы. Час или полтора с глазу на глаз с седым, заслуженным командиром, пользующимся большим авторитетом, — штука действенная. Практикуется в отряде и своеобразная форма воспитания: провинившегося приглашают на собрание. Это не суд чести, это именно собрание с товарищеским разговором — товарищеским, но без скидок.

Младший лейтенант Пизюк энергичен, расторопен, работящ, и его вызвали на учебный пункт, доверили учебную заставу. Однажды в городе Пизюк нанес визит вежливости в… питейное заведение. Увы, визит закончился печально: опьянел, поднял шумок.

Чтоб Пизюк прочувствовал недостойность поступка и чтоб другим наука была, решили потолковать о нем на офицерском собрании. Сперва младший лейтенант держал себя уверенно, хотя и старался не глядеть в президиум, где сидел начальник отряда. Но слово взял майор Куц, за ним — полковник Лобастов, и голова Пизюка поникла. Вставали и говорили другие офицеры, зрелые и молодые, — с горечью, с гневом. Никто не выступил в защиту Пизюка, и это единодушие подействовало на младшего лейтенанта отрезвляюще. В конце собрания он попросил слова и, не отворачиваясь больше от президиума, сказал, что раскаивается в происшедшем, никогда не допустит подобного, не уронит чести офицера-пограничника, просит ему поверить.

— Поверим, — сказал полковник Федорина. — И проверим.

И в самом деле, не раз проверял: звонил начальнику заставы, справлялся о Пизюке. Тот отвечал: к нему претензий нет. Пизюк служит и ведет себя безупречно. Значит, держит обещание. Хорошо, если первый ошибочный шаг окажется и последним. Младший лейтенант в начале пути, и надо приучить его беречь доброе имя.

Пизюка приглашали на офицерское собрание осенью. Лейтенанта Гашаева — несколько раньше, летом. Повод был: зубной врач по должности, Гашаев ершился, вступал в пререкания с начальником медицинской службы старшим лейтенантом Акмамедовым, уклонялся от выполнения отдельных распоряжений.

Гашаев окончил институт — и сразу в армию, в отряде и вовсе недавно, гражданские замашки еще не выветрились, офицерские погоны еще не приобрели весомости. Но специалист дельный, этого не отнимешь. Да ведь и Акмамедов — способный врач, искусный хирург. Гашаев и заявляет: «Ты разбираешься в своей области, я — в своей». Акмамедов ему: «Я отвечаю за всю санитарную службу». — «Ну и отвечай. А кому и как лечить зубы, я лучше знаю». — «Безусловно. Однако ты будешь ездить на границу, особенно для профилактических осмотров». — «Нет, пускай ко мне приезжают с застав». — «Будешь!» — «Не буду!» Дискуссии отнюдь не научные…

С Гашаевым беседовали и начальник политотдела, и полковник Федорина — требовательно и внимательно, по-товарищески, с пониманием медицинской специфики, что ли. Руководители посоветовались меж собой: наказывать в дисциплинарном порядке или прибегнуть к офицерскому собранию?

На собрании выступило шесть человек, и опять мнение было единодушным. Хотя, естественно, тон обсуждения был иным, чем при разговоре о Пизюке. Гашаев, слушая товарищей, волновался. Сказал:

— Заверяю присутствующих: продумаю поведение, сделаю правильные выводы. Не хочу подводить коллектив, хочу быть достойным его членом. То, что меня покритиковали, пойдет мне на пользу…

После собрания Гашаев резко изменился — в лучшую сторону. Как-то Федорина зашел в зубной кабинет. Гашаев вытянулся:

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— Здравствуйте, лейтенант. Как жизнь?

— Нормально, товарищ полковник.

— На заставах вас теперь знают в лицо?

— Так точно. Да и я там многих теперь знаю в лицо… А у вас, товарищ полковник, что, пломба выпала?

Федорина бросил взгляд на бормашину и шутливо сказал:

— Хотите отыграться за критику на собрании?

Гашаев шутки не принял, сказал серьезно:

— Товарищ полковник, пропесочили меня поделом. Собрание было уроком и ничего, кроме пользы, не принесло. И в общем-то, спасибо за это.

— Ну ладно, коли так. А пломба держится! — Федорина улыбнулся. Улыбнулся и Гашаев.

Петр Алексеевич говорит мне:

— Этот метод воспитательной работы годится для дружного, сплоченного коллектива. Единодушие нужно. Само собой, собрания требуют подготовки, нельзя полагаться на авось… А эффект от них немалый, зачастую больший, нежели от дисциплинарных взысканий.

Подтверждаю: офицерский коллектив в отряде сплоченный, сработавшийся. Не в последнюю очередь заслуга в этом начальника отряда. Его исключительное трудолюбие, увлеченность, энергичность — пример для других. Здесь работают не «от» и «до», а сколько надо для службы. Бывает, приедет новенький и спервоначалу опасается перетрудиться, в семнадцать ноль-ноль уже фуражка на голове. Однако поживет, пооботрется, увидит, как товарищи работают, — и уже сам не считается со временем: не успел доделать — задержись, служба прежде всего.

Федорина щедро, но ненавязчиво делится опытом, учит деловитости. Решение должно быть не «вообще», а конкретным; мало принять толковое решение — необходимо обеспечить и проконтролировать его выполнение; нельзя с каким-нибудь вопросом «гонять футбол», то есть перекидывать друг другу, надо взяться и сделать: выделяй главное, иначе захлестнет текучка.

О, текучка — страшная сила! По чистосердечному признанию Петра Алексеевича, она порой заедает и его. Справедливо полагая, что успех службы в конечном счете предопределяется непосредственно на границе, и добиваясь слаженности отряда, комендатур, застав, — он часто выезжает на границу. А надобно еще чаще. Вот и встает проблема времени, разумной траты его, избавления от излишней переписки.

У Федорины железный закон: быть на заставе не менее трех суток, работать группой. Ибо цель приезда — практически помочь начальнику заставы устранить недостатки.

А помогать есть кому. На заставах отряда много молодых офицеров, и учить их следует по-разному.

Что ни человек, то свой характер, свои плюсы и минусы. У одних служба сразу пошла. У некоторых не ладилась, им нужна была особая внимательность и забота старших командиров. Этого Федорина требует от офицеров штаба и политотдела. Одобряет, когда они изучают педагогику, сам следит за литературой, немного завидует начальнику политотдела подполковнику Блохину, заочно окончившему пединститут. Это понятно: нынче без педагогических знаний трудненько вести воспитательную работу.

Петр Алексеевич знает: пройдет не столь уж продолжительное время, и молодежь приобретет опыт, и наступит зрелость, и не будет цены вчерашним юнцам.

На глазах у него происходили эти превращения. Вот капитан Божко. Был заместителем начальника заставы. На первых порах не клеилось — по не вполне зависящим от Божко причинам. Он труженик, справедлив, строг, заботлив. Что же мешало ему? Домашние неурядицы: жена постоянно пилила — и то ей плохо, и то. Естественно, пустынный песочек это вам не столичный асфальт. Грозилась уехать. Федорина вмешался: поговорил с женщиной по душам, помог с продуктами для ребенка, с ремонтом квартиры — и лейтенанту Божко заработалось веселее. Жена пообвыклась с условиями, второй ребенок появился, быт стал устойчивей. Лейтенант окончательно воспрянул духом. Развернулся. Его назначили начальником заставы — превратил ее в отличное подразделение. И даже когда отбыл на учебу в Академию имени Фрунзе, застава не утратила своей силы.

А отбыл на учебу капитан Божко при прямом содействии Федорины. Полковник подсказал ему:

— Тебе около тридцати. Грамоты не занимать, академический курс осилишь. Поступай-ка в академию. Твоя застава отличная, примут вне конкурса. Условия для подготовки к экзаменам создадим…

Это примечательно для Федорины: хороших офицеров он «продвигает» — или по служебной лестнице, или помогает с учебой в высших учебных заведениях. Он говорит:

— У человека должна быть перспектива роста. Если он ее достоин, разумеется… Перспектива роста окрыляет человека, его способности раскрываются полнее. Короче: не обделить достойного, вовремя дать ему зеленую улицу…

Он улыбается: мол, зеленая улица — это, скорее, из лексикона несостоявшегося инженера-путейца. А я вспоминаю, как при мне Федорина претворял в жизнь это свое правило: предлагал лейтенанта Зайцева утвердить начальником заставы, отстаивал кандидатуру майора Абросимова на должность заместителя начальника штаба отряда.

Равно это золотое правило касается и старшин, сержантов, солдат. Федорина не забудет поощрить отличившегося, взять на заметку, чтобы со временем выдвинуть либо послать на учебу.

Он систематически проводит занятия с командирами отделений, со старшими пограничных нарядов. Посещая заставы, выступает с докладами и беседами, участвует в комсомольских собраниях. Лучшим из лучших дает рекомендацию для вступления в партию, следит потом за их судьбой, постоянно находится в курсе их служебных, партийных и личных дел. Не прерываются связи у него и с демобилизованными воинами.

Тут уместно поведать о лейтенанте Лыге. Он служил сержантом на пограничном посту, отлично служил. Перед демобилизацией полковник Федорина ему говорит:

— Оставайся на сверхсрочную. Послужишь маленько — пошлем в военное училище, офицером станешь.

Сержант Лыга колебался: хотелось остаться на границе, в родной части, к которой прикипел, и тянуло на родину. Все же демобилизовался, уехал на Украину. И вдруг оттуда письмо:

«Уважаемый товарищ полковник! Нужно было очутиться далеко от отряда, от товарищей, чтобы окончательно уразуметь: не могу без пограничной жизни, это вошло мне в кровь. Хочу возвратиться в отряд, на сверхсрочную…».

Петр Алексеевич отправил ему предельно короткую телеграмму: «Приезжай». И Лыга приехал — не один, с женой, милой, душевной женщиной. Начал служить. Начитанный, образованный, подготовился и сдал экстерном за военное училище, получил младшего лейтенанта. А немного погодя получил и заставу. Служба у него спорится, застава — передовая в отряде.

И у ветеранов, и у молодых ощущаешь эти чувства — любовь к части, гордость за ее боевые традиции.

Начальник тыла подполковник Иван Васильевич Дятлов — ветеран отряда. Его стараниями возведены жилые и хозяйственные здания, благоустроены территории застав, комендатур, управления отряда, улучшено снабжение. Уйдя на пенсию, он оставит о себе добрую память и смену себе оставит — капитана Дятлова, сына. Покамест же отец и сын вместе, хотя и в разных службах. Уволился в отставку майор Костенко, но эта фамилия не исчезла из офицерского списка: лейтенант Костенко, сын, командует заставой. Не правда ли, приятный исход извечной проблемы отцов и детей!

В октябре в барханах днем жарковато, ночью прохладно. Кутаясь в накинутую на плечи куртку, Федорина вышел на крыльцо — хлебнуть свежего воздуха. Голова свинцовая, устал, наломался: с утра инспекторская комиссия проверяла эту заставу, а вечером полковник допоздна работал. Федорина стоял не двигаясь, но крылечко почему-то поскрипывало. Низкое небо с мохнатыми звездами нависало над пустыней. За барханами выли шакалы. В кустах саксаула посвистывал ветер, переметал песок. На воле в голове яснело, воскресала бодрость.

Из двери заставы выбежал дежурный:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? Вас к телефону!

— Кто?

— Дежурный по отряду!

В дежурке у коммутатора Федорина застал и полковника Пахомова, и начальника заставы.

— Я слушаю…

Ситуация складывалась так. В полночь на контрольно-следовой полосе первой заставы обнаружены ухищренные следы, ведущие в наш тыл. Застава поднята «В ружье!», старший лейтенант Княжев с тревожной группой, включая инструктора с розыскной собакой и радиста с рацией, движется по следу, резерв отряда выбрасывается на машинах. Вертолет из авиачасти вызван. Федорина на «газике» выезжает в район поиска…

Это был нелегкий поиск. Два вооруженных контрабандиста шли с партией опия. Преодолели КСП и запетляли, посыпая следы порошком, чтобы не взяла розыскная собака; опий они везли на лошади, и попеременно один ехал верхом, второй бежал сзади. Низкая облачность с рассвета, вздымаемый ветром песок ухудшали видимость.

Поисковые группы прочесывали блокированный район. Вертолет вел поиск сверху, на вертолете находился и Федорина: плели галсы, залетали в тыл до восьмидесяти километров. Нарушителей, однако, найти не удавалось.

На помощь подоспели местные жители, чабаны-дружинники. Увидев в пустыне у колодца двух неизвестных, они дали знать пограничникам. Поисковая группа была высажена с вертолета и к пяти вечера задержала контрабандистов. Кто-то из пограничников, вымученный, потный, грязный, пошутил:

— Семнадцать часов — конец рабочего дня. Отдохнуть не возбраняется!

А Федорина подумал: «Не возбраняется, отдыхайте, хлопцы. Хорошо, что к семнадцати управились… И вертолет использовали, и автомашины, и рации — техники вдоволь. Но пространства, пространства… Человек — как иголка в сене. А все ж нашли!».

Примерно так же задержали нарушителей и на другой заставе. Обнаружив следы на КСП, пограничники предприняли поиск. Районы облетывал вертолет с тревожной группой на борту, тщательно осматривал каждый клочок земли.

Два факта, свидетельствующие об одном: без вертолета и не представишь себе современную границу. Полковник Федорина широко использует его возможности, учитывая, впрочем, что заявки отряда на вызов вертолета удовлетворяются не всегда.

Полковник тепло отзывается о летчиках, смелых, безотказных ребятах, припоминает, как летел в бурю, обстановка вынудила. «Афганец» сбесился, перемешал землю с небом, но офицер Оганесян благополучно привел самолет. Федорина прячет усмешку: страху тогда натерпелись, песочку наглотались.

Отряд насыщен техникой: автомашины, тракторы, сторожевые катера, приборы ночного видения, прожекторы, стереотрубы, радиостанции, коммутаторы и так далее. Как лучше использовать это богатство в охране границы?

Прежде всего начальник отряда предусматривает сочетание техники с прочими средствами, точнее, координацию всех сил и средств.

Чтобы выжать из техники максимум того, на что она способна, надо по-настоящему поставить специальную подготовку, повышать квалификацию людей. Отдельных специалистов готовит округ, но и на долю отряда остается достаточно. Есть над чем помозговать, если желаешь, чтобы с техникой умели обращаться. Не лишне прикидывать, где и какой род техники целесообразнее применить.

Ратуя за внедрение техники, Федорина противится чрезмерной ее эксплуатации («злоупотребление техникой» — по его определению). Парадокс? Ничуть не бывало.

Пожив на одной из застав, Петр Алексеевич увидел: чуть что — ее начальник влезает в «ГАЗ-64» или посылает автомашину туда, сюда. Так ли уж вызваны необходимостью эти рейсы? Разобрался: нет, не вызваны.

А как в целом в отряде? Пригляделся, и картина вырисовалась: вовсю разъезжают на машинах, лошади же на иных заставах по нескольку суток не бывают в наряде. Почему же не ездить разумно — где на лошади, где на машине? И Федорина издал приказ по отряду.

Неделю, что я прожил в отряде, дождило, с мимолетными просветами — голубыми окнами — в тучах, с проблеском солнца, почти мгновенно затягивавшегося хмарью. И сегодня с утра — хмарь, ливень, промозглость. Петр Алексеевич успокаивает меня:

— Ничего, взлетите. Наши летчики привыкли…

Этот последний день, как предыдущие. Мы беседуем с Петром Алексеевичем. Заходят и уходят офицеры политотдела, штаба, тыла. Зашел и секретарь партбюро управления отряда подполковник Клименко — посоветоваться об очередном заседании бюро. Заседание назначено на семнадцать часов. После бюро Федорина будет присутствовать на вечере в клубе. (Пограничник Рымарчук, ездивший в ГДР с молодежной делегацией, поделится с личным составом впечатлениями, затем представитель округа вручит Федорине диплом и лауреатский знак, которых удостоен драматический театр части — победитель республиканского конкурса художественной самодеятельности). Дома супруга снова будет ворчать: «Петро, ужин остыл, когда научишься возвращаться по-людски?».

Мы многое перебрали с Федориной — от его забайкальской молодости до нынешних дней. Петр Алексеевич с увлечением рассуждал о новых веяниях в охране границы, об экспериментах, проводимых в различных отрядах, в различных округах.

К полувековому юбилею Октябрьской революции этот пограничный отряд был награжден Памятным знаменем ЦК Коммунистической партии, Президиума Верховного Совета и Совета Министров республики. А к пятидесятилетию органов госбезопасности и начальник отряда был награжден орденом Красного Знамени.

Завершая очерк, я хотел бы мысленно вернуться к маю сорок второго года, когда Федорине предложили ехать на учебу в военно-политическое училище. Основательно он тогда задумался. Предстояло, в сущности, решить вопрос жизни — кем быть? Еще живо было юношеское стремление стать инженером-путейцем. Но росла любовь к границе. Он понимал: если сделается офицером, это определит его судьбу, нужно будет остаться человеком военной, пограничной профессии. Для себя он решил, однако, привыкший во всем важном испрашивать совета отца, написал Алексею Ильичу:

«Батя, что Вы мне присоветуете?».

И отец ответил:

«Одобряю, иди в училище, становись командиром, служи Родине и охраняй ее с оружием в руках».

Давно умер Алексей Ильич Федорина, но сын его Петр, офицер-пограничник, коммунист, выполняет отцовский наказ…

Тихон Афанасьев. ПО СЛЕДУ.

Соревнования следопытов округа шли своим обычным порядком. И хотя чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, специалисты уже называли имена претендентов на первые места.

Среди них фамилия старшего сержанта Василия Печагина не упоминалась. В прошлом у Василия не было никаких побед, да и на этот раз начал он неровно. Правда, в первый день он неожиданно для многих оказался впереди. Но на второй провалился на «опознании человека». Кое-кто с иронией поглядывал на прижавшуюся к ногам Печагина черную, как смоль, низкорослую овчарку: дескать, много ли можно ждать от этой собачонки. Однако Василий не сдавался.

Когда объявили результат, Печагин был спокоен. Но тут кто-то или в шутку или серьезно высказал сомнение: «Стоило ли вообще с такой собакой ехать на соревнования?» — Василия словно прорвало.

— Вы не знаете еще Цыгана, — с обидой произнес он и, не сказав больше ни слова, вывел собаку на показную площадку, где проводились соревнования. Цыган мгновенно выполнял каждую команду инструктора, словно хотел этим показать: вот как выдрессировал меня Печагин. Он легко и быстро пробежал по лестнице и буму, перемахнул через двухметровый забор, прополз по земле и, к удивлению присутствующих, по команде «жарко» снял с хозяина головной убор. Василий озорно посмотрел и крикнул:

— Ну, кто смелый — пусть попробует отнять фуражку!

— Это что, — прервал его сержант Каширин. — Вот посмотрим завтра, как по следу будет работать.

— Посмотрим, — вытирая вспотевший лоб, буркнул Печагин. — Придется вам с Сильвой позади нашу пыль глотать.

Эти слова вызвали дружный хохот.

— Ишь, куда хватил! Не споткнись, Вася, как на прошлых соревнованиях, — посоветовал кто-то.

Сильву знали как одну из лучших розыскных собак в округе. Не раз отличался с ней Каширин. Поэтому смелый вызов молодого инструктора, занявшего на прошлых состязаниях лишь девятое место, казался просто бахвальством.

Но мне почему-то начинал нравиться этот пограничник. Подкупающе действовали его упорство, стремление не сдаваться при неудаче. «Может, человеку и вправду сегодня не повезло?» — засомневался я и, пользуясь правом члена комиссии, проводившей соревнования, решил перепроверить Печагина. Нет, лучше было бы не делать этого! Получилось так, словно я специально выставил его вторично на посмешище. Цыган, конечно, опять не опознал человека.

На другой день помощники проложили следы, разбросав по пути разные вещи. А через восемь часов к вечеру участники состязаний вышли на исходный рубеж. Лица у всех были серьезные, сосредоточенные. Было не до шуток. Сегодняшний этап считался главным в соревнованиях. Он и оценивался по сорокабалльной системе. «Как-то покажет себя Печагин?» — думал я, не спуская с него глав.

Ждать долго не пришлось. Раздалась команда, и Цыган, сделав один круг, резко рванул поводок и повел инструктора в сторону дальних холмов. До нас донеслось лишь одно слово, брошенное Печагиным: «Пошел!».

— Этот все сорок возьмет, — глядя ему вслед, уверенно сказал старший команды капитан Власов.

Но старший сержант Гоман, руководитель соперничавшей команды, не без ехидства заметил:

— Цыган и весной вроде уверенно встал на след. А чем кончилось? Печагин на всю пустыню кричал «ау». Целую ночь собаку разыскивал…

Совсем стемнело, когда мы подъехали к конечному рубежу. Долго ли придется ждать подхода инструктора? Говорят, что порядочно. Ведь прошел только час, как началось «преследование», а всего на задачу дается три часа. Машина остановилась. Водитель хотел выключить фары, но вдруг впереди увидел каких-то людей. Они приближались к машине. Смотрю и не верю глазам. Да это же он, Печагин! Уже конвоирует «нарушителя». У меня невольно вырвалось:

— Так быстро? А вещи нашли?

— Тут они, — Василий улыбнулся и показал на оттопырившуюся гимнастерку, — за пазухой.

То, что Печагин за час «прошел» по следу десять километров и не потерял ни одного очка, для некоторых показалось загадочным. Злые языки поговаривали даже, что Василий заранее знал маршрут движения «нарушителя». Будь, мол, перед ним настоящий лазутчик, он наверняка не поймал бы его.

Вопреки всем пересудам Печагин и на следующий день показал высокий результат. В итоге, набрав из 100 возможных 91,5 балла, он прочно занял второе место среди следопытов округа. С соревнований Василий возвращался с именными часами и удостоверением специалиста 1-го класса.

Шли дни. О соревнованиях начали забывать: появились новые дела, новые заботы. Но вот однажды имя Василия Печагина зазвучало в округе. Дело было поздним январским вечером. Тишину нарушил телефонный звонок. Докладывал начальник Н-ской заставы… В районе ущелья К. пограничный наряд в составе сержантов Печагина и Антыкова обнаружил следы нарушителей и пошел в погоню…

Я искал на карте направление движения нарушителя, а перед глазами вставали фигуры бегущих пограничников. Вот они карабкаются на скалы, преодолевают их, а Цыган все тянет и тянет вперед. «Неужели упустят?» — мгновение сомневаюсь я. Но вспоминаю упрямый взгляд Василия и уже твердо верю: нет, от такого враг не уйдет!

А там, на границе, события развертывались так. Обнаружив след на КСП, Печагин за несколько минут изучил отпечатки и установил, куда пошел нарушитель. Необходимые расчеты, — сколько времени минуло с тех пор, как лазутчик преодолел контрольную полосу и где он может находиться сейчас, — Василий сделал на ходу. Главное — не терять ни одной секунды!

Чем дальше уходили пограничники от КСП, тем беспокойнее вел себя Цыган. В ущелье было темно, и Печагин только каким-то чутьем угадывал местность. Позади остался километр, второй, третий… А овчарка тянет и тянет вперед. Вот снова рывок. Возле кучи камней Цыган злобно зарычал и бросился в сторону. В тот же миг Печагин совсем рядом увидел человека.

— Стой, руки вверх!

Нарушитель пытался скрыться за камнями, но Василий предупредил:

— Ни с места! Буду стрелять!

Враг поднял руки.

От всей души хотелось поздравить Василия, выигравшего поединок в трудном ночном поиске. Однако встретиться с ним довелось значительно позже.

Стоял погожий солнечный день, каких даже зимой много. Печагина я застал за необычным занятием: он дрессировал шакала. Да-да, самого настоящего молодого шакаленка с коротким, похожим на метелку хвостом! Зверь уже хорошо брал аппорт, умел ходить рядом с хозяином, караулил вещи. Наблюдая за тренировкой, я понял, почему Печагину удалось за несколько месяцев выйти с девятого на второе место среди следопытов округа. Василий исключительно трудолюбив, настойчив. Он может часами и днями возиться с животным, забывая об отдыхе. И еще есть у него одна важная черта, без которой человек не может идти вперед, — пытливость, стремление искать что-то новое. Разве не об этом говорит желание приручить того же шакала, сделать его полезным для пограничников?

Страсть к охоте, следопытству зародилась у Василия еще в детстве, которое провел он на Урале. Бывало, уйдет один в тайгу и бродит до самого вечера. Там-то и научился он разбираться в следах зверей, читать мудреную книгу природы. Может быть, поэтому, попав на границу, Василий с охотой пошел в школу служебного собаководства. Со временем простое увлечение переросло в профессию. На границе Василий понял, что собака дается инструктору не для забавы, а для большого и важного дела.

Начальник заставы подвел молодого пограничника к питомнику и, кивнув в сторону черной собачонки, сказал:

— Вид у собаки неказистый. Но хорошенько потренируйте, толк будет.

У другого опустились бы руки, но Василий не сплоховал. Он не привык жить за чужой счет. Пожалуй, это и лучше, что овчарку воспитает он сам.

Так начались упорные тренировки. Цыган оказался непослушным псом. Пришлось начинать с самых простых приемов. Василий уходил далеко в ущелье и часами обучал Цыгана посадке, укладке, стойке и движению рядом. Временами, казалось, намечался успех, но потом все срывалось. Приходилось начинать сначала. Остряки посмеивались над Василием:

— Ну, как Цыган? Небось, уже десятичасовые следы берет?

— Двадцатичасовые, — отшучивался Печагин и снова упорно тренировал овчарку, уходил со своим подопечным в горы.

Постепенно собака стала понимать хозяина. А через два месяца ее нельзя было узнать. Она отлично брала аппорт, легко преодолевала препятствия и даже ходила по следу. Насмешники прикусили языки. Но сам Печагин видел еще много недостатков у Цыгана. «Каков он будет в настоящем деле?» — не раз спрашивал себя инструктор. И вот однажды наступил день проверки. В тылу заставы пограничники задержали вражеского лазутчика. Обратную проверку следа поручили Печагину. Сначала Цыган уверенно вел инструктора к границе. Но на пути встретился каменистый овраг, и здесь собака потеряла след. Цыган метался во все стороны, жалобно скулил, а Василий не знал, как помочь. Он почему-то стал дергать овчарку и окончательно запутал ее. К счастью, подоспел старшина Шайдулин, опытный следопыт.

— Никогда не дергайте собаку, — посоветовал он. — А в таких вот каменистых местах, где не видно следов, вообще больше полагайтесь на овчарку, следите, как она ведет себя. Это позволит выйти снова на след…

Старшина помог найти утерянный след и проработать его до границы. В пути он дал Печагину немало практических советов. Тот день стал началом большой дружбы Василия со старшиной. «Вот у кого есть чему поучиться», — с восторгом думал Печагин и перенимал от Шайдулина все тонкости следопытства. Теперь тренировки строились более грамотно, продуманно. Собьется, бывало, Цыган со следа на твердой глинистой почве — Василий не заглядывал, как раньше, под ноги, ища там ясные отпечатки. Он спокойно осматривал местность, следил за собакой и в конце концов безошибочно ставил ее на след. Преследование продолжалось.

Незаметно пришел день, когда Цыган достиг положенной нормы в проработке следа. Многое постиг и его хозяин. Казалось, можно было и отдохнуть. Но не таков Василий Печагин. По-прежнему мерил он шагами километры, взбирался на горные тропы, спускался в ущелья.

С каждым днем острее и запутаннее становились следы «нарушителя».

— Сколько можно тренироваться? — спрашивал не раз у Василия сержант Ананьин. — Теперь, надо полагать, не последнее место возьмешь на соревнованиях.

— Дело не в соревнованиях, — отвечал другу Печагин. — Я готовлю Цыгана для охраны границы.

За время службы на заставе Василий понял, что инструктор — это очень ответственное лицо на границе. Чуть что случится на участке, он немедленно должен быть там, быть готовым разгадать любую хитрость врага, вступить с ним в борьбу. Не раз в такие минуты Печагин чувствовал на себе доверчивые взгляды товарищей: они верили ему, ждали, что скажет инструктор.

И вот он сидит передо мной. На груди знаки отличника, специалиста 1-го класса, медаль «За отличие в охране государственной границы СССР». Но Василий по-прежнему прост, скромен. О прошлом говорит мало, больше о своих планах. Словно понимая что-то, внимательно слушает хозяина примостившийся у его ног молодой шакал. Оглядывая его, я высказываю сомнение, будет ли он работать по следу.

— Будет, — уверенно отвечает Печагин. — У него хорошее чутье. Он уже сейчас успешно ходит по следу в паре с Цыганом.

— Ну, а Цыган освоил выборку человека?

Старший сержант улыбнулся. Да, после соревнований пришлось изрядно повозиться. Теперь Цыган узнает человека хоть через неделю…

Тихон Афанасьев. ПАРЕНЬ ИЗ ПРИИРТЫШЬЯ.

Так и не удалось Булату Марденову уснуть в эту ночь. Едва он прилег, как в казарму вбежал дежурный по заставе и объявил, что нарушена граница.

В один миг взметнулись одеяло и простыня, а через две минуты Булат сидел уже в машине, мчавшейся к месту происшествия.

И вот он в составе поисковой группы. С момента тревоги прошло уже два часа. Никаких результатов. Кажется, что Булат ощупал каждый кустик, осмотрел все ямы и бугорки, но всадник будто сквозь землю провалился. «Хитрый волк перешел рубеж, — думал пограничник. — Как вихрь влетел в пограничную зону и исчез». Марденов ругал сержанта Марюхнича и рядового Дорикова, упустивших нарушителя. Совсем близко был тот от них.

Шаг вправо… Вперед… Густой кустарник саксаула. Стегают жесткие прутья по лицу Булата, рвут куртку, но он продолжает ощупывать каждый метр неприкосновенной земли и ищет… А вдруг здесь, под этим кустом, притаился враг. Марденов сжимает автомат, но по-прежнему пусто.

Над степью появляется луна. Темные пятна кустов простреливаются светом. Ночь сразу отодвинулась на несколько метров. Теперь Булат четко видит взъерошенные кусты саксаула, приземистые шары перекати-поля. Точь-в-точь такая же видимость была и в полночь, когда появился нарушитель. Но как упустили его Марюхнич и Дориков?

Марденов слышал, как Марюхнич докладывал начальнику заставы, что видел всадника в ста метрах. Пограничники отрезали ему путь от границы, но тот, заметив их, галопом поскакал по степи. Густой кустарник и темнота укрыли его. «Путь нарушителю нужно было преградить с тыла и фронта, — подумал Булат. — Тогда не ушел бы лазутчик».

И снова шаг вправо… Вперед. Глазам больно. Кочки, кусты, ямы. Подкашиваются ноги: Марденов не спал уже двое суток. Кажется, никакими силами не удержать падающих век. Но только прикроет глаза Булат — перед ними мельтешит степь, а по ней скачет незваный гость. И он снова сжимает автомат. Может, сейчас произойдет встреча?

…На Павлодарщине, в Краснокутском районе, хорошо знают семью Марденовых. Сам хозяин, отец Булата, работает бухгалтером в автопарке. Спокойный, работящий. И сын пошел в отца.

После окончания училища механизации Булат работал трактористом в совхозе «Коминтерн». В его памяти надолго остался бригадир Владимир Андреевич Хлынцев. Требовательный, большой души человек, он привил своему питомцу трудолюбие, напористость в достижении намеченного, необходимые навыки в обслуживании техники. Скуп был Владимир Андреевич на похвалу, ну, а уж если похвалит Булата, то ходил тот целый день именинником, работал за троих.

Один из весенних дней 1966 года запомнился Булату надолго. Больше суток он не покидал штурвала трактора. Три нормы выполнил. Обычно у бригадира самое щедрое слово «молодец». То же он сказал и сегодня. А товарищи хлопали Булата по плечу и говорили:

— Ты, Булат, стал настоящим трактористом.

К середине дня прибежал отец. Молча подал удивленному сыну повестку в военкомат. Значит, пришла пора на службу.

В армию Марденова провожал весь совхоз. Напутствий было много. В заключение директор сказал:

— Ты, Булат, смотри, того, нашу трудовую честь не урони. Служи Родине так же хорошо, как работал. Ну а после армии назад возвращайся.

И вот Марденов на юго-восточной границе. Здешние места похожи на Прииртышье. Это обрадовало Булата. Только здесь ветры посильнее и жарче лето.

А как преобразили полтора года службы на заставе сельского паренька! Смуглолицый, статный, в хорошо подогнанном обмундировании, он выглядит повзрослевшим, возмужавшим. Да и с границей на «ты». Службу несет исправно, из личного оружия стреляет метко, его портрет помещен на Доске отличников. А недавно коммунисты заставы оказали ему высокое доверие — приняли кандидатом в члены КПСС. Начальник заставы Григорий Петрович Петляков с большой похвалой отзывается о нем, ставит Булата в пример другим…

Следы насторожили Марденова. Они тянулись длинной цепочкой. Заставские кони ходить здесь не могли, к тому же они подкованы на четыре ноги. А этот след? Но почему он идет вдоль границы?.. Бесхозная лошадь не может ходить так строго: она отклонялась бы вправо, влево, петляла бы… И тут пограничнику пришла мысль: о нарушении границы сержант Марюхнич немедленно доложил по телефону на заставу. Поднятые по тревоге воины ехали на машине к месту происшествия с включенными фарами. Это и заставило нарушителя резко повернуть вправо, вдоль границы.

И вот уже выводы солдата о возможном уходе лазутчика в другом направлении передаются по цепи поисковой группы. А там… на командный пункт…

* * *

Рядовой Булат Марденов и его боевые друзья успешно выполнили задачу.

Василий Калицкий. НА СТРЕМНИНЕ ЖИЗНИ.

Турсунгазы Мыкыянов — один из тех, кто устанавливал колхозный строй в своем селе, он был смелым разведчиком на фронте в период Отечественной войны. И сейчас Мыкыянов на самой стремнине жизни…

Турсунгазы живет в приграничном селе. Его часто приглашают на заставу, и он рассказывает солдатам о прошлой войне, о делах в колхозе.

Мыкыянов всегда верен гражданскому долгу, дорожит землей, за которую воевал, любит ее. И когда появляется в приграничье чужой, Турсунгазы не спустит с него наметанный глаз, поможет заставе задержать врага.

Мыкыянову в горах все знакомо: кустарники шиповника, отшлифованные дождем и ветром серые валуны, небольшие, но бурные ручейки.

— От меня, — говорит он, — тут никто не скроется. Кругом все пройдено вдоль и поперек.

И это так.

…Стояла в разгаре летняя страда. На березках, что росли у подножия гор, появились первые золотистые пряди, а осинки, шумевшие над ущельем, уже хвастались появившимися лиловыми листьями.

Турсунгазы с самого утра в устье пологого буерака ворошил вилами валки накошенной травы. Он с жадностью вдыхал горячий и сладкий аромат разнотравья. «Глотнешь воздух сенокоса — куда и усталость девается, — думал про себя аксакал. — Даже молодит старика».

Вороша покосы, он нет-нет да и посмотрит то в ущелье, над которым плыл причудливый клочок тумана, то на снежные вершины, то на дальний перевал. «У нарушителя сотни дорог, — вспомнил он рассказ начальника заставы, — и чтобы его заметить, нужно быть очень внимательным. Глаз да глаз нужен, особенно в горах. А проморгаешь — ищи ветра в поле».

Солнце висело в зените. Старику захотелось пить. «До ручейка осталось немного, там и утолю жажду», — решил он, поднимая и опуская большие охапки сена с его пряным ароматом. В это время невдалеке от большой круглой сопки, издали похожей на стриженую голову, он заметил всадника. Рядом иноходью трусила еще одна лошадь. «Кто бы это мог быть? — спросил самого себя Мыкыянов. — И почему он показался со стороны перевала. Что-то не помню, чтобы колхозники здесь ездили».

Неизвестный, свернув влево, направился к лощине, где стояла старенькая, уже потемневшая юрта. «Может, знакомый, — угадывал Турсунгазы, — а может… чем черт не шутит, надо проверить». И тут старик вспомнил, что в юрте оставил охотничье ружье, так необходимое ему сейчас.

С вилами прямиком, мимо кустарников побежал он к юрте. «Быстрее, быстрее, опередить неизвестного» — подгонял он себя. Вот лощинка, а рядом с юртой уже жердяная изгородь. В юрте от земляного пола тянуло прохладой. Над деревянной кроватью висела двустволка. Мыкыянов зарядил и спрятал ее за посудным шкафом.

Вскоре подъехал всадник. Он был в темно-коричневом пиджаке, таких же брюках, заправленных в хромовые, давно не чищенные сапоги. Воротник рубашки расстегнут, смят, со следами въевшейся пыли. На левой руке, положенной на луку седла, блестели овальные часы. В глубоко посаженных серых глазах заметна усталость. На небритой щеке выделялся синий шрам. Лошади всадника тяжело дышали, холки и бока чернели от пота.

— Салам, старина! — развязно крикнул незнакомец, легко соскакивая с коня.

— Саламат сызба, — кивнул головой Турсунгазы и тут же подумал: «У нас так грубо не здороваются». Лицо у него стало серьезным.

— Ну и трава по лощинам вымахала — залюбуешься, — сказал мужчина в темно-коричневом. — В прошлом году, помнится, такой здесь не было. А ныне — и тропы позарастали.

«Что-то не туда гнешь, — подумал Турсунгазы. — И в том году эта сторонка с таким же сеном была, а тропы здесь никогда не проходили». Потом добавил:

— Дожди, дожди повадились, растет все как на опаре… Едешь-то далеко?

— Ты сперва закурить дай, — уклоняясь от ответа, попросил незнакомец. — Думал бросить — не получилось: сосет под ложечкой.

Турсунгазы вытащил из кармана брюк начатую пачку «Беломора».

— Закуривай. Вот и спички.

— Где курево-то брал? — разглядывая этикетку на пачке, спросил мужчина.

— Известно где: в сельпо, в Карабулаке, — схитрил Турсунгазы, произвольно дав название поселку.

— Вот туда и курс держу. Лошадь надо отвести, как-то ее оставил у нас их бригадир, да и насчет воды договориться для полива огородов. Но это уже с председателем решим.

— С Джунусовым? — вновь назвал вымышленное имя Мыкыянов.

— Да, с ним. Человек он покладистый, — второпях сказал незнакомец, готовясь садиться на лошадь. — Так дорога на Карабулак…

«Чужой он, — уже не сомневался Турсунгазы. — Видно, тертый калач», — и забежал в юрту. В этот же миг он выбежал с ружьем.

— Ты задержан, привязывай коней к карагачу, — громко сказал Мыкыянов, направляя в него ствол ружья. — Не наш ты.

— Не дури, аксакал, — поморщился тот, вставляя ногу в стремя. — Если разобраться, ты здесь ноль целых.

Мыкыянов приблизился к чужому, широко расставил ноги и в ответ на дерзкие слова крикнул:

— Делай, что велено, — иначе палить буду.

Лицо чужого стало таким, будто у него рвали без наркоза зубы. Потом, вытаращив налитые кровью глаза, он сделал резкий взмах рукой к своему поясу, на котором в чехле висел финский нож.

Турсунгазы, чуть отступив, снова приказал:

— Не смей, тебе говорят! Сделаешь еще шаг — бабахну.

— Добром прошу, — уже взмолился пришелец, — не задирайся, отпусти. Любую лошадь тебе подарю. Вот, выбирай.

— Я не из тех, за кого ты меня принимаешь, — багровея, проговорил Мыкыянов. — Привязывай гнедых и следуй по этой тропе. А если… такую взбучку дам — не опомнишься…

Двигались молча. Впереди — чужой пешком, сзади — на коне Турсунгазы. В том месте, где тропка шириной не более метра шла по горному карнизу на высоте за вторую тысячу над уровнем моря, пришелец остановился.

— Больше не могу, устал, — пробубнил он, кося злые глаза на дружинника.

— Что ж, малость отдохни.

Чужой, присев на камень, посмотрел направо, где возвышалась огромная скалистая стена, потом налево, где начиналась глубокая пропасть.

— Зря, черт подери, рискнул я проскочить низиной, — зло, сквозь зубы, проворчал он. — Можно было в другом месте… Нечистый попутал… Отпусти…

Заросшее, смятое лицо его выражало скрытую тревогу, глаза смотрели испуганно, умоляюще.

— И в другом месте не прошмыгнул бы, везде смотрим, — закуривая, сказал старик, а потом, спохватившись, приказал:

— Поднимайся, хватит…

К вечеру, когда уже спала жара, Турсунгазы приконвоировал задержанного на полевой стан. Вскоре туда прибыли пограничники.

У пришельца из карманов были извлечены плитки шоколада, фонарь, миниатюрный радиопередатчик и две пачки папирос. Этикетки пачек сверкали золотистыми полосками, отдавали синевой нарисованных чинар.

— Шакал! И другого названия тебе нет, — сквозь зубы проговорил Турсунгазы. — Врал мне: курить бросил. Тянулся скрюченными пальцами к нашему «Беломору». До печенок обидно, что вот такие лезут на нашу землю…

А вот был случай совсем недавно. Мыкыянов, уставший, верхом возвращался с овцеводческой фермы домой. Около моста лошадь фыркнула, подняла голову и навострила уши. Из-за кустов краснотала показался человек. В руках он держал кетмень. В глазах подошедшего угадывалась осторожность.

— Откуда будешь? — спросил Мыкыянов.

Неизвестный, двигая челюстями, что-то невнятно пробормотал, небрежно сделал взмах рукой, присел. Турсунгазы насторожился:

— Паспорт есть?

— А как же! Без него, дружище, в этих краях и не показывайся: граница-то под боком.

Мыкыянов посмотрел на обувь незнакомца, потом на лежащий рядом кетмень. «Говорит, воду по арыкам пускал, — подумал он, — а ботинки-то чистые, на них совсем нет грязи, да и кетмень ржавый-ржавый».

— А все-таки, позволь глянуть на паспорт, — настойчиво потребовал Мыкыянов.

— Дразнишь или смеешься?

— Показывай документы! — твердо сказал Турсунгазы.

— Шутник ты, вижу, — впиваются расширенные глаза незнакомого в Мыкыянова. — А со мной шутки плохи. Я из таких переплетов выходил — тебе и не снилось. Так что не куражься.

Мыкыянов почувствовал, как у него налилось краской лицо, чаще забилось сердце и дал о себе знать внутри осточертелый осколок. «Будь ты неладен!» — ругнулся про себя Мыкыянов.

Неизвестный, глазея на лошадь, поднялся и быстро направился к ней. Потом сквозь зубы бросил:

— А тебе дорожка скатертью.

«Ускакать намеревается, — мелькнула мысль у Мыкыянова, — но на Беркута не так просто сесть».

Конь, увидев чужого, расширив ноздри, качнул головой и, круто повернувшись, побежал в другую сторону.

Неизвестный тут же шмыгнул в кусты краснотала. Вскоре серая кепка исчезла за лобастой мшистой скалой.

— Беркут, Беркут! — позвал коня Мыкыянов.

Через минуту он, вскочив на лошадь, уже мчался на заставу. Под копытами коня звенела каменистая тропа. Пограничники нагнали нарушителя в тот момент, когда он, кубарем скатываясь по щебенке к подножию горы, хотел пробраться к кустарнику, который прорезала граница.

— Нет ничего дороже своей Родины, — говорит Мыкыянов.

Крутой волной нахлынули воспоминания, горячим дыханием обдали его тяжелые огневые годы.

* * *

…Турсунгазы, прихрамывая, подходил к поселку. За спиной у него, покачиваясь на узловатых лямках, висел полупустой вещевой мешок, на левой руке — шинель.

На обочине дороги солдат увидел сваленный километровый столбик. «Присесть, отдохнуть малость, — решил Мыкыянов. — Осколки дают о себе знать».

— Земля! — вздыхает глубоко Турсунгазы. — Дождалась-таки мужских рук. А они вон какие — в шрамах, в ссадинах и порохом пахнут.

Вдали послышался клекот журавлей. Турсунгазы поднял голову. «Ишь, они, солдаты: строем, дружно. И командир у них свой». Фронтовик переводит взгляд на землю, смотрит на шинель.

— Спутница моя, — как-то ласково сказал он. — Навряд ли я тебя когда-нибудь надену: пробитая, истертая. А бросить жаль. Памятью останешься…

Турсунгазы, взяв свои пожитки, поднялся и направился по тихой дороге в поселок.

Куляш, жена его, долго не выпускала мужа из крепких объятий. Она счастливо смотрела на его загоревшее лицо, жесткие брови, прорезавшиеся на лбу морщинки, на лихо выбившуюся из-под пилотки непослушную густую прядь. Слезы счастья и радости оставляли следы на его выцветших погонах.

Соседские ребята с любопытством рассматривали на груди Турсунгазы ордена, медали.

— А вот эта за что? — спрашивали.

— За бой у Малахова кургана, — сняв пилотку, ответил Мыкыянов.

— А орден какой красивый!

— Смотрите, цветные нашивки! Это за ранения? Расскажите о них, дядя Турсунгазы.

Солдату не верилось, что он уже в кругу семьи, близких, что он стоит на земле в полный рост, свободно, без оружия, что снята зеленая каска и черные волосы нежно теребит теплый ветерок, а с крыши домика доносится мирное воркованье голубей.

Родной дом… Неужели это наяву? Вон тополек играет клейкими листьями. Ветви его веселые, податливые. Он вырос, окреп. А немного дальше, у подножия горы, между камней бьют из-под земли чистые ключи. Над сопками, как лебеди, поднялись белые облака. Откуда-то доносится весенний запах травы. А вдалеке, пришитая к горизонту, синеет заплатка леса.

…Четыре года колхозник села Покровки Турсунгазы Мыкыянов вместе с русскими, украинцами, узбеками, грузинами воевал на фронте. Защищал город на Волге, ходил в жаркие атаки под Полтавой, форсировал бурлящий Днепр. А на окраине Пскова, где в феврале восемнадцатого года родилась Красная Армия, упал, раненный горячими осколками. Подлечился — и снова с автоматом на фронт. По-всякому приходилось солдату: ползти под огнем, прикрывая голову лопаткой, драться в траншеях с фашистами ножом и гранатой, а то и хватать за горло врага голыми руками.

В своем заявлении в партийную организацию Мыкыянов писал:

«Я буду счастлив, если стану бойцом Ленинской партии, если я сумею в своей фронтовой жизни хотя бы капельку походить на Гастелло, Матросова, на легендарных защитников Бреста…».

И он, сын далекого Казахстана, презирая смерть, истекая кровью, грудью своей заслонял родную советскую землю.

Есть о чем рассказать защитнику родной земли ее хозяину.

…— Вызывает меня и еще нескольких солдат во главе с сержантом майор Гладков, — вспоминает один из многих фронтовых эпизодов Турсунгазы. — Делает жест ребром ладони около кадыка: «язык» вот так нужен. И не мелкий…

— Достанем, товарищ майор, — уверенно сказал сержант, — непременно достанем.

Шли мы по разбухшему от осенних дождей украинскому чернозему. Знали — впереди немцы густо натыкали кольев с проволочными заграждениями. Раз от разу с оглушительным треском распарывали неподвижную ночную темень огненные трассы автоматных и пулеметных очередей. Горизонт на западе полыхал заревом пожаров, горели крестьянские избы. Часто фрицы пускали осветительные ракеты. Мы, как по команде, падали на землю, прятались в воронках.

Ползли тихо, осторожно. Бывалый солдат Гриша Георгадзе дает знак: проволока перерезана, проход сделан. Ползем. Впереди окоп. Там пулеметчик. «Обойдем», — машет рукой сержант Гаврилов, мол, для нас это — мелкота, приказано «языка» доставить поважнее.

Тяжело разведчику на войне, говорит Турсунгазы. А в грязь еще труднее. Грудью пробиваешь себе дорожку. А земля вязкая, густая, так и цепляется за шинель, так и хватает за ноги. Миновав окопы, мы приблизились к селу. В деревянном здании, в котором, наверное, до войны была школа, горел свет, «Штаб, — шепнул нам сержант. — Здесь то, что нам надо. А как туда пробраться? Опять проволока, у крыльца овчарка, часовой ходит».

— Проволоки не касаться, — тихо говорит нам сержант, — по ней ток может идти.

— Подкопом пролезем, — шепчет Георгадзе.

Землю разгребали ножами, липкие комки ее сдвигали руками в сторону.

Часовой у штаба включил фонарик. Желтый конус лучей выхватил из темноты ореховые ветки, угол дома, прикрепленную к столбику сирену и облепленный огненными гроздьями куст калины. Мы притаились. Фонарь потух. Было слышно, как облегченно вздохнули разведчики. Вскоре Георгадзе, как былинный витязь, бросился на овчарку, в ярости сжал руками ее теплое и пружинистое горло. Она успела лишь зарычать. А солдат Дибров в это время душил часового. Мы забежали в штаб. Сидевший за столом немецкий офицер, схватив пистолет, успел выстрелить. Пуля прошила плечо сержанта. Тут же ударом приклада по рукам фашиста наш разведчик выбил пистолет и набросился на офицера. В смежной комнате тревожно зашевелились проснувшиеся враги. Я выпустил туда очередь из автомата.

Гитлеровец в погонах офицера с выражением дикого ужаса в глазах поднял руки. Вместе с «языком» мы прихватили и штабные документы.

— Заткните ему рот, — распорядился сержант, — еще кричать вздумает.

Я отполосовал от своей нательной рубахи изрядный кусок, засунул его в рот гитлеровца, который тупо смотрел на нас.

Когда подходили к проволочному заграждению, немцы из окопов открыли беспорядочный огонь. Но нас уже ждали на той стороне. Солдаты батальона своей стрельбой прижимали фашистов к земле, не давали вести прицельный огонь.

— Важного «языка» доставили, — хвалил нас майор, угощая сибирской махоркой, — молодцы! И документы нам здорово пригодятся.

…Сотни, тысячи километров прошел с боями Турсунгазы Мыкыянов. Был несколько раз ранен, контужен. Во время атаки под Псковом осколки мины врезались ему в левое плечо, застряли в легких.

* * *

Мыкыянову за шестьдесят. Годы избороздили его доброе открытое лицо, густо посеребрили усы, бородку, голову. Но он подвижен, полон забот о делах в колхозе. Все привлекает его внимание — как ведется строительство в селе Дома культуры и готовы ли к пахоте тракторы и все ли колхозники выписывают газеты, и как с кормами для скота. Мыкыянову до всего есть дело, он везде хороший советчик и помощник.

Василий Никитин. БАУРЖАН.

Она робко вошла в кабинет и не села, а скорее купала на предложенный мною стул, как будто ноги ее подкосились. Я чуть не спросил: «Что с вами, Нина?», но она, разминая пальцы, словно они закоченели на морозе, категорически заявила:

— Уеду, не могу больше. Ничего у меня не выходит, — вздохнув тяжко, Нина опустила голову с белокурыми, кудрявыми волосами и добавила:

— Честное слово, Макаренко из меня не получится.

Чтобы как-то ободрить павшую духом старшую пионервожатую школы, ту самую Нину Светлову, что всегда поражала меня избытком энергии и задора, я пошутил:

— Макаренко был один, останется одной и неповторимой Нина Светлова. Не надо падать духом.

В ответ последовало резонное:

— Хватит. Точка, — она подняла на меня повлажневшие, удивительно чистые глаза. В них было столько непосредственности и огорчения, что мне сделалось жаль девушку, хотелось помочь ей, вчерашней студентке педучилища. Но чем помочь? Пришлось обещать поговорить с непослушными ребятами 8-го «А» класса, которые, как сообщила Нина, не встают даже, когда она входит к ним на урок.

В школу я пришел с намерением пристыдить ребят, напомнить им об обязанностях, рассчитывая на то, что замечания нового для них человека будут образумевающими и после них ребята перестанут подшучивать над молодой, чуть постарше их, учительницей.

Переступив порог класса и шагнув к учительскому столу, я оторопел: встали только девочки, а мальчишки торжествующе сидели за партами и насмешливо блестели глазенками. Мне показалось, что они вот-вот вскочат с мест и с гиканьем побегут из класса, Нина, жестикулируя за моей спиной, показывает ребятам, какие они невоспитанные, а из-под меня, кажется, уходит пол, будто я теряю равновесие в пространстве и лечу куда-то в пропасть, образовавшуюся между мной и ученическими партами. Скорее со зла, чем из педагогических соображений, я громко, каким-то чужим, свистящим голосом скомандовал:

— Встать!

Поднялись двое самых маленьких мальчиков, сидевших на первой парте, у меня под носом, а остальные покосились в угол, где развалясь и насупясь, сидел довольно крупный, с густой шевелюрой подросток. Я догадался, что это и есть тот самый Бауржан, заводила класса, о котором говорила Нина как о неисправимом проказнике. Мальчишки называют его Бауром и подчиняются ему беспрекословно — кто из преданности, а кто из боязни.

Подойдя к Бауржану, я впился в него, наверное, очень сердитым взглядом, потому что парень опустил глаза и нехотя, словно тянут его кверху за волосы, встал. За ним, как по команде, поднялись все ребята.

— Вот так. С этого всегда начинать надо, — сказал я, стараясь быть как можно спокойнее, и спросил фамилию подростка. Тот совершенно просто, как ни в чем не бывало, назвался:

— Бауржан Серкулов.

В упор разглядывая меня, он добавил:

— Между прочим, мы еще не солдаты.

На меня смотрели десятка три детских колючих и любопытных глаз, ожидая развязки конфликта. Было ясно, что читать нравоучения в такой обстановке бессмысленно — словами авторитета Баура не развенчаешь. Тогда я решил начать сразу с дела, с предложения организовать кружок юных следопытов. Класс ответил молчанием, на лицах мальчиков застыло любопытство, но при этом все они покосились в сторону Бауржана: а что скажет он. Мальчик встал, почесал затылок, помялся немного в смущении и спросил:

— А не останется это опять обещанием?

— Разве я вам обещал что-нибудь? — отвечаю я вопросом на вопрос. А Бауржан поясняет:

— В прошлом году создавали такой кружок, а что толку. Показали собаку и все.

Я твердо заверил ребят, что кружок будет работать, если они станут аккуратно посещать занятия и наладят дисциплину в классе.

— Идет? — спросил их в заключение.

— Идет! — за всех ответил Бауржан, а за ним раздалось сразу несколько обрадованных голосов:

— Конечно, идет. Это здорово!

— А овчарку где возьмем? — спрашивал с первой парты самый маленький с густыми веснушками на носу мальчик.

— Возьмем, — односложно и уверенно ответил Бауржан.

На этом мы и сошлись. Первое занятие назначили на субботу. Нина осталась довольной, пообещала вытребовать у дирекции школы специальную комнату для класса служебного собаководства и, провожая меня до ворот школы, взволнованно благодарила за организацию кружка.

Кружок начал работать. У Бауржана неожиданно открылись незаурядные способности организатора. Школьники под его руководством вскопали и разбороновали настоящую контрольно-следовую полосу, какие имеются на заставах, подготовили для занятий множество всяких «шпионских» приспособлений: и кабаньи копыта, и ходули, и всякие шесты, с помощью которых лазутчики прыгают через КСП. Занятия кружка проводил опытный следопыт заставы сержант Подгорный, не раз отличавшийся в задержании нарушителей границы. Он был для ребят непререкаемым авторитетом, чуть ли не человеком из легенды. Каждое его слово становилось законом, приказом, а Бауржан, назначенный заместителем сержанта, строго спрашивал с тех, кто с ленцой выполняет отдельные распоряжения.

А однажды, прослышав о клубе юных друзей пограничников, организованном в соседнем районе, Бауржан привел к нам в политотдел делегацию школьников.

— А мы решили не клуб, а отряд юных друзей пограничников создать, — пояснил он. И как бы в подтверждение своей правоты добавил: — Это и звучит, и правильно все выражает. Застава есть застава, а мы будем ее друзьями.

Мы поддержали Бауржана, но на собрании, где обсуждался вопрос об организации отряда, внесли предложение — принимать только тех ребят и девочек, кто успевает и не имеет замечаний по дисциплине. Для Бауржана это условие оказалось роковым, успевал он хорошо, а вот поведением не мог похвастаться: имел выговор за грубость. Поэтому он сразу помрачнел, выслушав решение собрания, стал сторониться людей; забравшись после уроков куда-нибудь в кусты ивняка, он пропадал за селом почти до заката солнца. Бабушка, у которой он жил, начала беспокоиться, жаловалась Нине. Та, как могла, пыталась успокоить мальчика, вызвать его на откровенность, но он сердито отмалчивался.

Отряд был поначалу малочислен — всего десять человек, но через месяц вырос вдвое. Бауржан, как и прежде, успевал, но с дисциплиной дело не ладилось, поэтому о приеме в отряд он даже не заикался.

Это огорчало нас с Ниной: Бауржан, признанный вожак класса, был бы, конечно, не лишним в отряде, но что поделаешь, не идти же к нему на поклон. Оставалось одно: дать понять ему, что отряд и без него может существовать. Только этим можно, как мы решили, покорить упрямого мальчишку.

Однажды, зайдя в комнату дежурного по части, я увидел Бауржана сидящим в ожидании приема командира. Дежурный офицер не без гордости сказал мне:

— Поздравьте своего питомца, он помог задержать нарушителя границы.

Вот так дела! Славу отряду принес не состоящий в нем школьник, но признаться перед офицером было как-то неудобно, а Бауржан сверлил меня смородинками глаз, и вид его был таким, будто он хотел сказать: «И все-таки я утер нос всему вашему отряду».

Поздравив Бауржана, я попросил его зайти в политотдел, как освободится. Прошел час, другой, нет его. Иду в дежурку, но там уж и след простыл Бауржана. Дежурный сообщил мне, что командир отдал распоряжение заготовить приказ о поощрении Бауржана за патриотический поступок, а меня за организацию отряда ЮДП. Пришлось зайти к командиру и объяснить все, но тот, услышав историю с мальчиком, сказал:

— Благодарность вы все равно заработали. И Бауржан ваш будет неплохим командиром, надо поговорить с мальчиком. Теперь он все поймет.

Через несколько дней я пошел в школу, чтобы поговорить с Бауржаном, но Нина Светлова сообщила мне о новой проделке мальчика. Серкулов разбил нос командиру отделения отряда ЮДП Коле Пенькову, одному из лучших учеников класса. Причина драки не установлена, так как оба мальчика молчат.

— Пока все не выяснится, — посоветовала Нина, — не следует разговаривать с Бауржаном.

Через несколько дней Нина не без досады рассказала, что драка произошла из-за девочки. Ученица седьмого класса заболела воспалением легких. Бауржан навещал ее каждый день, а когда девочке полегчало, носил книжки и задания, помогал готовить уроки, чтобы та не отстала в учебе. Коля Пеньков, узнав о посещениях больницы Бауржаном, съязвил:

— Тахир спасает свою Зухру.

Бауржан вскипел и ударил Колю изо всей силы.

— Ох уж эти мальчишки! — вздохнула Нина, но по ее глазам было видно, что поступок Бауржана она в общем-то одобряет. Учительница не настаивала на наказании Бауржана, но просила подождать с назначением его командиром ЮДП, опасаясь, что ребята воспримут это, как нарушение установленного порядка приема в отряд.

В этот день я не разговаривал с Бауржаном, но утром следующего дня мы встретились с ним совершенно неожиданно. Выдалось свободное время, и, взяв двустволку, я направился на охоту. Погода стояла превосходная. Заря пылала весело и предвещала бойкий лет птицы. Замаскировавшись в камышах, я ждал уток. Где-то далеко на озерах раздался выстрел, встревоживший утиные стаи, однако в мою сторону направилось несколько низко несущихся птиц. Стараясь не упустить хоть эту добычу, я поднял ружье еще задолго до подлета косатых и сопровождал их стволами, держа на мушке вожака.

Уже слышу посвистывание крыльев, взведены курки, пальцы разом жмут на два спусковых крючка. Пора… Даю дуплет и слышу третий выстрел где-то сзади и совсем близко. Падает одна утка, а мой вожак, сделав вираж, унесся за камыш живой и невредимый. Я промазал. Оборачиваюсь и вижу Бауржана.

— По хвостам лупите, вынос мало делаете, — поучительно говорит он, и мне ничего не остается, как выслушивать его поучения, ведь теперь право на это определялось не возрастом, а метким выстрелом. Бауржан подбил косатую, а я промазал.

Через некоторое время на нас налетел еще табунок уток. Теперь и я не промахнулся, сбил сизокрылого селезня. Бауржан тоже подбил одну утку, и мы еле отыскали ее в густых камышах. Солнце той порой поднялось высоко и начало припекать. Перелет уток прекратился. Довольные тем, что на наших поясах висят косатые, мы выбрались на покос, устроились под копной сена и начали сушиться.

— Замечательное утро, — начинаю разговор.

— Это что, — не соглашается со мной Бауржан. — Вот у нас в горах да-а! — он садится поудобнее и с видом большого знатока своего края рисует чудеса природы:

— Заря занимается у нас на самой высокой вершине и горит в голубом ельнике, как огромный костер. А воздух! Нет, это посмотреть и почувствовать надо, а так не расскажешь.

— И ты сидишь с ружьем? — спрашиваю, пытаясь расположить к себе Бауржана.

— Сижу.

— Мажешь, — подзадориваю его.

— Ну да-а, — возражает он, — попробуй промажь, каюк тогда. Отец прогонит домой. Он у меня такой, бестолковых не любит.

— Где же твой отец живет и работает?

Бауржан почему-то смутился, видимо, почувствовал, что я клоню разговор к его поведению в школе и замолчал.

— А не рано ли он разрешил тебе брать в руки оружие?

Бауржан резко повернулся ко мне лицом, стрельнул в меня взглядом и отрезал:

— Да что я вам, ребенок, что ли? В мои годы краснодонцы фашистов били, а мне древний мушкет нельзя брать, — он засобирался уходить, и только мое извинение охладило его горячку. Присев на прежнее место, он снял непомерно великие сапоги, видать, отцовские, и разложил портянки на копне сена.

— А отец мне верит, — сказал Бауржан с гордостью. — Он в мои годы за басмачами гонялся. Орден за это имеет. Сейчас чабаном работает на джайлау. Летом мы с ним живем вдвоем, а зимой он один. Мама у нас умерла давно.

Недоверчиво поглядывая на меня, Бауржан рассказал, как им трудно было без мамы, а затем пояснил:

— Отец мне говорит, что главное в жизни — не терять бодрость духа и веру в родную землю. Она, земля-то, когда любишь ее, самая крепкая опора.

— Верно говорит твой отец, — согласился я с Бауржаном и тут же добавил: — Только один в поле не воин, хоть он и крепко держится за землю, а ты вот откалываешься от ребят, все в одиночку делаешь. И на охоту пришел один.

— Так вы ведь тоже одни пришли, — рассмеялся Бауржан, стараясь оправдаться.

— У моих друзей дел по горло, не всегда вырвешься на охоту, — отвечаю ему обстоятельно и спокойно. Бауржан согласно кивает головой, но своих взглядов на отряд ЮДП не высказывает, старается обойти этот вопрос, но я все время подвожу разговор именно к этому.

— Знаешь, Бауржан, — решаюсь рассказать одну трагическую историю, — служил вот здесь на заставе лейтенант Назаренко. Около вашей школы ему стоит скромный обелиск. А знаешь, как погиб этот сильный пограничник?

— Нет, расскажите, — оживился мальчик.

Я рассказал, как в одной из операций по ликвидации контрабандистской группы Назаренко понадеялся на свою силу и один поехал с бандитом, выдавшим себя за купца из соседней страны. Хитрый и коварный враг воспользовался оплошностью пограничника и убил его недалеко от границы, а сам убежал на ту сторону.

— Да, в таком деле в одиночку, конечно, нельзя, — рассудил Бауржан с сожалением.

— Вообще одному нельзя ни в каком деле, — подтверждаю свое мнение и вижу, как неловко чувствует себя Бауржан. Он держит видавшую виды тульскую одностволку и ногтем соскребает ржавчину с ее антабок. Мне трудно было начать расспрос о девушке, о драке, обо всем прошлом Бауржана, и я спросил:

— Завтра будет собрание отряда, придешь?

— А вы мне верите? — спросил он и, услышав мое «да», чистосердечно признался:

— Честное-пречестное, я не хотел бить Кольку, да не сдержался. Я знаю как тяжело болеть, мама моя страшно мучилась. И девочку стало мне жалко, а он… нет чтобы всех ребят заставить ходить в больницу — на смех поднял.

С охоты мы вернулись друзьями, и скоро по моему совету ребята избрали Бауржана командиром отряда. Жизнь юных друзей пограничников забила ключом. Ребята привели в порядок могилы героев-пограничников, стали собирать материалы для истории родного края, ездили на пограничные заставы с концертами. У них регулярно работали кружки следопыта и радиолюбителя. Отряд вырос до полусотни человек.

— Понимаете, — говорил директор школы, — встретив меня, — на десять процентов увеличилось число успевающих. Вот что дал отряд ЮДП.

Стояли пасмурные ноябрьские дни, пахнущие снегом и дождем, а по ночам, когда проглядывали холодные звезды, окончательно брала верх зима. В одну из таких ночей в штаб части поступило тревожное сообщение: неизвестный обокрал городской магазин, сел в такси, выехал на шоссе за город, выстрелом из пистолета убил водителя и угнал машину в сторону границы.

На поиск поднялись все — пограничники, милиция и дружинники, но отряд ЮДП не подняли по тревоге. Посылать ребят против вооруженного бандита — немалый риск. Однако кто-то из ребят узнал о случившемся от отца и тайком улизнул из дому к своему командиру. Бауржан сказал бабушке, что идет на охоту, прихватил оружие и начал собирать товарищей. Десятка два мальчишек, оставив теплые постели, вышли в поле на помощь пограничникам.

— Кто трусит — марш домой, — коротко и внушительно распорядился Бауржан.

Трусливых, конечно, не оказалось, и ребята, разбившись на группы по пять-шесть человек, двинулись по разным полевым дорогам и тропинкам.

Ребята знали, что бандит вооружен пистолетом, что он убил шофера, поэтому, идя навстречу ему, они зарядили пару ружей картечью. На рассвете мальчишки увидели на сопках наряды пограничников и дружинников. Это придало им смелость и решительность.

Отряд Бауржана, прочесав широкую и длинную полосу местности, оседлал все мосты и переправы через горную речку и замер в ожидании.

Через несколько часов голодного прозябания, когда уже иссякала вера в удачу, крайний пост подал сигнал: «Вижу подозрительного мужчину, спешите на помощь».

Послав одного из ребят с донесением, Бауржан собрал отряд в глубокой балке и коротко изложил свой план: тихо, тенью идти за бандитом, пока связной Булат Тулегенов не сообщит пограничникам о действиях отряда ЮДП.

Петляя по узким тропам, убийца нырял в самые глухие места, все ближе и ближе пробираясь к границе. Иногда он останавливался, тревожно озираясь. Ребята неотступно следовали за ним в нескольких сотнях метров, оставляя на сопках связных.

Позади остались страшные кручи, впереди — долина. Бандит остановился и, поразмыслив немного, запрятался в валунах, решив, видимо, отсидеться здесь до ночи, а потом под прикрытием темноты улизнуть на ту сторону. Ребята обложили его, как охотники медведя, стали ждать пограничников. Но вот и подошли они. Убийца поднял руки, не успев сделать ни одного выстрела.

…Сгущались над пограничным селом холодные сумерки. С неба уже глядели редкие большеглазые звезды. Мы шли с Ниной из школы, там только что закончилось собрание отряда. Командир части пожурил Бауржана за то, что он самовольно поднял ребят по тревоге, а под конец сказал:

— А все-таки молодчина ты, Бауржан. Добрый из тебя выйдет пограничник. А это тебе подарок от нашей заставы, — с этими словами он подал мальчику часы. — Заслужил.

Маленькие женские часики с памятной надписью были вручены и Нине Светловой.

— А ведь, знаете, все началось с отряда, — как бы продолжая начатый разговор, сказала Светлова, — и учиться ребята стали лучше и подтянулись как-то сразу все, дисциплина в классе наладилась. Нет, что ни говори — хорошее дело вы затеяли.

Геннадий Ананьев. ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ.

I.

В четырех километрах от заставы, за пшеничным полем, начинается ущелье. Глубокое, узкое, как коридор, оно пересекает гору и выходит к реке, огибающей эту гору. В ущелье даже днем полумрак и тишина, только негромкий шум водопада доносится от речки, да иногда каркают вороны.

Никто никогда не видел здесь ни птиц, ни зверей, лишь черные вороны, устроившие свои гнезда в трещинах отвесных гранитных скал, громким криком встречают людей.

Хозяйничают вороны в ущелье с 33-го года, после той страшной ночи, когда банда Шакирбая, бывшего владельца приграничной долины, прокралась в село Подгорново, перерезала всех колхозных коров, разграбила магазин и увела в ущелье председателя сельского Совета Семена Капалина, его жену Марину, сына Илью и малолетнюю дочь Ганю.

Утром подгорновцы и пограничники нашли истерзанные тела. Илья был еще жив. Односельчане осторожно отнесли его к сельскому фельдшеру. Потом вырыли в ущелье широкую братскую могилу и похоронили в ней Капалина с женой и дочерью. На могиле поставили красную звезду, наспех сделанную сельским кузнецом. Пограничники вскинули винтовки — глухо прогремел залп, второй, третий. В это время кто-то из сельчан и заметил пугливо заметавшихся ворон. Вороны остались в ущелье. Старики видели в этом примету: «Будет здесь еще кровь. Ждет воронье», — поговаривали они. Молодые посмеивались над этим суеверным страхом, но ходить в ущелье, как и старики, перестали.

К бахчам, которые начинались сразу же за горой, подгорновцы протоптали новую тропу; она была длиннее той, что шла через ущелье, но все ходили только по ней, ходят и сейчас, потому что уже привыкли к этой тропе, хотя теперь об убийстве в ущелье многие знают только из рассказов старожилов.

Застава не задержала тогда бандитов, пограничники даже не смогли понять, в каком месте прошла банда, — это и по сей день остается загадкой, — но ущелье с тех пор считается местом, где вероятней всего может пройти нарушитель. И хотя с тех пор ни одного нарушителя здесь не задержали, пограничные наряды каждую ночь тревожат ворон.

II.

В три часа ночи к ущелью подошли двое: заместитель начальника пограничной заставы старший лейтенант Вениамин Малыгин и приехавший на заставу из политотдела части лейтенант Сергей Борисов. Перед входом в ущелье офицеры остановились и стали вслушиваться в ночные звуки. За горой шум водопада, но этот однообразный шум не мешал слушать тишину. Скрипнул кузнечик, прошуршала в траве змея, возвращающаяся с ночной охоты, где-то вдали тоскливо вскрикнула цапля. И снова ни звука, только шумит водопад.

Постояв несколько минут, Малыгин и Борисов вошли в ущелье, чтобы проверить службу пограничного наряда, еще вечером высланного туда начальником заставы. И почти сразу же, как вошли, услышали хриплое карканье ворон.

— Еще бы ведьму сюда, и как в сказке, — с досадой и тихо проговорил Малыгин, останавливаясь. — Как сговорились.

Лейтенант Борисов, который впервые зашел в это ущелье и которому было жутко от черноты, окружившей их, поднял голову, пытаясь увидеть птиц, и чуть не натолкнулся на Малыгина.

— Орут, — продолжал так же тихо говорить старший лейтенант, теперь уже обращаясь к Борисову. — Особенно когда к могиле подходишь.

— Здесь и похоронили председателя?

— Здесь.

Борисов уже слышал об убийстве Капалина и о загадочном исчезновении банды. Рассказал ему об этом инструктор политотдела майор Данченко, когда лейтенант собирался в командировку. Майор предупредил тогда: «Все, кто первый раз попадет в те края, пытаются распутать клубок. Смотри — затянет и тебя Шакирбай».

Действительно, лейтенант заинтересовался этой историей и вчера сам попросил начальника заставы майора Рудкова назначить его на проверку пограничного наряда в то самое ущелье, о котором так много говорят.

III.

Когда офицеры, проверив наряд, вышли из ущелья, стало светать.

Солнца еще не было видно, но лучи его серебрили дальние снеговые вершины гор; над одной из вершин перистые облака развернули веер, заря окрасила основание этого веера в розовый, а верх в желтый цвет. Посветлели и горы, полукольцом окружавшие долину, отчетливо стали видны разбросанные на склонах и хребтах высокие и стройные тянь-шаньские ели. Борисов смотрел на игру утренних красок и жалел, что с каждой минутой становилось все светлее и краски блекли.

Лейтенант Борисов приехал с дальневосточной границы, из тайги и не привык еще к горным рассветам — они поражали его многокрасочной гаммой цветов. Не знал Борисов и участка, а участок отсюда, у выхода из ущелья, был как на ладони. Лейтенант стал рассматривать его, запоминая тропы, дороги, ориентиры.

Слева полоса тальника. Это речка Подгорновка, огибающая единственную гору на участке заставы. От речки доносится шум водопада. Дальше начинаются горы, вначале низкие, с густой порослью кустарника и редкими деревьями, затем они поднимаются все выше и выше. На многих вершинах лежит снег. Из лощины, разрезающей горы, змеится дорога, у дороги — кустарник, за ним — речка Шалая, по которой проходит граница. Речка Подгорновка впадает в Шалую. Справа, у другой подошвы горы, белеют домики села Подгорного. Борисов сравнивал это село с теми, которые он привык видеть в тайге, — ровные ряды улиц, крытые дворы, ни одного дерева, ни даже кустика на километр вокруг — там боятся пожара. Здесь же у каждого дома большой сад, но дома беспорядочно раскинулись у подножия — в селе не было ни одной улицы.

На окраине села, почти под самой горой, крытый соломой ток с буграми желтой пшеницы. Немного левее тока большим четырехугольником чернеет развалившийся глинобитный дувал, обросший кустами татарника и лебедой.

— Что это? — показывая на развалины, спросил Борисов у Малыгина.

— Кошары Шакирбая.

— Того бандита?

— Хозяином этой долины был.

Осень уже успела наложить свои краски на кустарник, росший по берегам рек, на сады, раскинувшиеся вокруг домов, на камыш, сплошной стеной обступивший большое озеро Коримдик-Куль, черневшее в двух километрах от села, сразу же за заставой. Пшеничное поле, пересекающее долину от речки Подгорновки и протянувшееся почти до самого села, уже было убрано и щетинилось желтой стерней.

— Кошары Шакирбая, — проговорил лейтенант, вновь вспомнив о той загадочной истории, о которой рассказал ему майор Данченко. — Так и не узнали, как банда ушла?

— Нет. Никому это не нужно…

Борисов внимательно посмотрел на Малыгина. Невысокий, широкоплечий, стройный. Шинель была как будто влита в эту стройную фигуру, а на шинели зеленые, от полевого обмундирования, пуговицы. Борисов вспомнил, что и на кителе у Малыгина тоже пришиты зеленые пуговицы, он видел их вчера, но не обратил на них внимание, а сейчас подумал: «Обленился. Пришил, чтобы не чистить».

— Нравятся, что ли, зеленые?

Этот вопрос для старшего лейтенанта был неожиданным. Он удивленно посмотрел на Борисова, потом на свои погоны и усмехнулся.

— Сойдут. В штаб ехать — у меня другая форма есть, — ответил Малыгин и, не давая лейтенанту времени что-либо сказать, сразу же добавил: — Пора на заставу.

Немного помолчав, Малыгин еще раз повторил: «Пора», — и, не ожидая, что скажет на это Борисов, пошел по тропе.

«Что ж, на этой заставе сделано вроде бы все, — думал Борисов, шагая за старшим лейтенантом. — Комсомольское собрание проведено; секретарь проинструктирован; лекция прочтена; служба нарядов проверена; ну и все. А любопытно, почему не задержали банду? Даже следов не обнаружили. Майор Данченко говорил, что многие пытались распутать клубок. Да, загадка».

— Кто ни приедет — скорее в ущелье, — как будто угадав мысли Борисова, заговорил Малыгин. — Каждый со своей версией: потайной ход, пещера, схрон. Искали многие.

— Ну и что?

— А-а-а! — старший лейтенант махнул рукой. — Ерунда все это. Делом заниматься нужно.

Но лейтенант Борисов не обратил внимания на эту реплику, он продолжал расспрашивать о том, кто пытался узнать о банде, каким путем шли поиски. Малыгин отвечал неохотно, но подробно. В ущелье, по его словам, был изучен каждый камень.

— А что за водопад под горой?

— Валун поперек реки.

IV.

— Наряд, товарищ майор, проверили. Нарушений нет. Бдительно службу несли, — доложил старший лейтенант начальнику заставы майору Рудкову, когда они с Борисовым вошли в канцелярию.

— Хорошо, иди, Вениамин, отдыхай. После обеда проведешь занятия и будешь высылать наряды, — выслушав Малыгина, сказал начальник заставы.

Снимая ремень и пистолет, Борисов смотрел на майора Рудкова. Тот сидел, перекинув одну руку за спинку стула, другой поглаживал выцветшее, с чернильными пятнами, зеленое сукно стола. Держался он спокойно, уверенно. Лицо его было пухлое, как лицо ребенка, но загоревшее и обветренное, и брови, выцветшие на солнце, казалось, были посыпаны пылью. Эти посыпанные пылью брови придавали полному лицу майора безразличное выражение. Борисов заметил это еще при первой встрече. Когда майор улыбался или горячился, безразличное выражение никак не вязалось с его настроением, казалось неутомимым.

Старший лейтенант ушел. Рудков, все так же поглаживая зеленое с чернильными пятнами сукно, обратился к Борисову:

— И вам кровать приготовлена. Дежурный покажет.

— Хорошо. Да, а заместитель ваш не по форме — пуговицы зеленые. Солдаты смотрят. Личный пример — важный фактор. Поговорили бы с ним.

— Говорил.

— Приказать можно.

— Можно и приказать… Человека знать надо. Я с ним не первый год. Хороший офицер. Но вот в одном не повезло ему: девушка не поехала с ним. Вначале: «Университет закончу». Теперь: «Не знаю». Пишет, а не едет. Тяжело переживает это. А ведь он спортсмен: самбо, конный, гимнастика. В училищной самодеятельности пел, — майор улыбнулся, вспомнив, как впервые после училища Малыгин прибыл на заставу. — Горяч был вначале, подавай ему нарушителей — и все тут. А их нет. Так он легенду о нашем озере записал. Любопытная. Хотите — в трех словах расскажу. А впрочем, у меня есть экземпляр записи — прочитать гораздо интереснее.

Майор Рудков достал из ящика стола несколько страниц, исписанных размашистым почерком, и начал читать:

«Хозяин этой долины, богатый, уважаемый всеми бай Биндет был в дружбе со своим соседом, не менее именитым и богатым Курукбаем. Биндет не кочевал, зимой и летом люди его рода пасли скот в этой долине и в ущельях гор. Курукбай зимой уходил в степь, летом пригонял скот сюда, в эти горы. Тогда начинались празднества. То бай Биндет режет барана в честь дорогого гостя, устраивает состязание певцов, то режет барана Курукбай и проводит скачки, состязания богатырей-борцов. Когда у Курукбая родился сын, а у бая Биндета дочь, они нарекли их женихом и невестой. Таков был обычай у казахов — девочку сватали, когда она была еще в колыбели. Отец жениха платил за невесту выкуп — калым. Дамеш, дочь Биндета, была нежна, как ягненок, стройна, как ветка тальника, прекрасна, как эти горы. Сын Курукбая, Кенжебулат, рос крепышом. Смелость его восхваляли все — когда ему было только десять лет, он уже объезжал строптивых жеребцов из отцовского табуна, объездил и даже пойманного охотниками кулана. Кенжебулат вырос надменным, любящим только себя юношей. Настал день смотрин. Это тоже обычай — за год до свадьбы жених знакомится с невестой и проводит у нее несколько дней. Но Дамеш любила другого юношу, джигита-табунщика, и в день приезда жениха убежала с джигитом в горы. Их искали и люди Биндета и джигиты, приехавшие с Кенжебулатом, но найти не смогли. Оскорбленный, разгневанный Кенжебулат бросил все привезенные невесте и ее родным подарки, (казахи эти подарки называют «коримдик») в озеро. С тех пор озеро называется Коримдик-Куль. Курукбай и Кенжебулат начали мстить. Они грабили аулы бая Биндета, захватывали его земли… Это было много лет назад».

— Так бы подробно о Шакирбае знать, — заметил Борисов, когда майор, закончив читать, посмотрел на него.

— О нем легенд нет, — улыбнулся Рудков.

— Но есть факт, есть живые люди, которые могут помочь.

— Да, есть. Сын Семена Капалина — Илья Семенович. Линейный надсмотрщик отделения связи. В селе живет.

— Мне завтра уезжать, так я, видимо, вечером схожу к Капалину.

— Дом его все знают — он рядом с правлением колхоза.

Борисов вышел из канцелярии во двор заставы. На чистых, засыпанных речным песком дорожках серебрился иней. На клумбах между дорожками цвели астры, хризантемы. Невысокие деревья, окружавшие летнюю курилку, желтели на фоне побеленной стены; желтые листья лежали на скамейках, в бочке для окурков, врытой в землю.

V.

Илья Семенович Капалин налил чай из кипящего на столе пузатого самовара в большие, ярко раскрашенные фаянсовые кружки.

— Все помню. Мне тогда двенадцать лет было. Особенно помню глаза и редкую черную бородку бандита. Как сейчас вижу, — Капалин подал Борисову чай, пододвинул ближе к нему сахар, — крепким мужиком отец был. Не совладали бы с ним. Сонного оглоушили. На сеновале любил спать… Кто-то сказал бандитам.

Говорил Капалин неторопливо. Лицо его было хмурым. Когда он замолкал, упругие желваки вздувались на скулах. Большими коричневыми руками он бесцельно передвигал кружку с чаем.

— Насиловать начали мать и сестренку, — говорил он. — Отец веревки силился разорвать — не мог. Отогнал, а бандиты смеялись. Я тоже стал разрывать веревки. Подскочил ко мне один. Глаза блестят, лицо красное. Прошипел сквозь зубы: «Лежи щенок!» — и нож в бок. Когда в себя пришел, слышу — спорят. Один говорит, что пора уходить за реку, другие настаивают переждать несколько дней, пока успокоятся пограничники, доказывают, что кто-нибудь уже на пост сообщил и пограничники наставят везде заслоны. Вот и все.

— А где эти несколько дней могли переждать бандиты?

— Ума не приложу. Давайте чай пить.

Но в этот вечер им так и не удалось попить чаю: на току кто-то сильно и часто начал бить в рельс. Удары звучали, как набат, и звуки эти насторожили и встревожили Капалина и Борисова. У колхозного правления тоже ударили в рельс. Капалин быстро вышел на крыльцо и крикнул:

— Лейтенант, хлеб горит!

Но Борисов и сам уже стоял на крыльце и видел взметнувшийся в небо яркий факел, от которого в темноту пучками летели искры. Горела соломенная крыша тока.

Борисов вместе с Капалиным побежали к току. Их обогнали две пожарные брички с наполненными водой бочками. На току уже были люди. Никто не тушил пожара — все понимали, что это бесполезно. Кто откатывал подальше от огня бочки с бензином, лежавшие метрах в пятидесяти от тока, кто прямо из-под горящей крыши, облившись водой, выкатывал зернопогрузчик, веялку, зернопульт, триер. Женщины подносили воду из ближних колодцев, обливали водой пшеницу и тех, кто спасал технику. Все работали молча, только председатель колхоза громко выкрикивал приказания.

Борисов стал помогать двум колхозникам, толкавшим веялку. Горячий воздух затруднял дыхание, на китель и голову (фуражка осталась у Капалина) сыпались горящие соломины, он, не переставая толкать веялку, стряхивал соломины. Какая-то женщина опрокинула на него ведро воды.

— Еще — взяли! — натужно прохрипел кто-то за спиной Борисова. Голос ему показался знакомым, он оглянулся и узнал старшину заставы Исаева. «Успели с заставы. Молодцы», — подумал лейтенант. Веялка пошла быстрее, и вот наконец стало легче дышать: горящая крыша осталась позади, но они продолжали катить веялку подальше от огня.

Кто-то громко крикнул: «Берегись!» Часть крыши рухнула. Раздались крики придавленных и обожженных людей. Все кинулись растаскивать горящие стропила, чтобы спасти людей и зерно. Людей вынесли, загоревшееся кое-где зерно раскидали и залили. Пожар затихал. Все ближе и ближе к току подбиралась темнота, вот она охватила весь ток, и в этой темноте торчали, как клыки огромного хищника, каменные столбы, а чуть в стороне чернел похожий на жирафа зернопогрузчик. Возле него старший лейтенант Малыгин в кителе, прожженном в нескольких местах, в фуражке, сдвинутой на затылок, тоже прожженной, разговаривал с председателем колхоза Петром Григорьевичем Тереховым. Борисов подошел к ним.

— На трудодни раздадим, а семян нет — покупать придется, — сокрушался председатель. — Стукнет по карману. Шесть человек из строя вышли. Сколько пролежат в постели, неизвестно. Хорошо хоть, что все живы остались.

— Почему загорелось, не выяснили? — прервал Терехова Малыгин.

— Думаю — подожгли. Крыша загорелась. Сторож ужинать уходил. Он первым и увидел, когда возвращался. Тревогу поднял.

— Кто же мог? — недоуменно спросил Малыгин.

— А кто его знает? Вы границу покрепче перекройте.

— Начальник всех на ноги поднял. Сам следовую полосу проверяет.

— Заметил — мало здесь ваших. Смотрите. Нужно будет, так поможем.

— Хорошо, Петр Григорьевич. Сторожа накажите. Других предупредите. А сейчас нам пора. — Малыгин попрощался с Тереховым и повернулся к Борисову. — Тоже на заставу?

— Фуражку у Капалина оставил.

— Завтра возьмете.

Старший лейтенант направился к машине, возле которой уже собрались солдаты, и, тихо переговариваясь о случившемся, курили.

— Все?

— Так точно! — ответил старшина Исаев.

— Поехали.

VI.

Борисов сидел на небольшом валуне у обложенной камнем могилы и смотрел на заржавевшую звезду. В ущелье было, как всегда, сыро и сумрачно. Над головой кружились, каркая, вороны. Было немного жутко. Лейтенанта раздражало карканье ворон, разочаровался он и в осмотре ущелья. Единственное, что заметил Борисов на почти отвесных темно-коричневых скалах с острыми зубцами и широкими трещинами, — это соломины и перья, торчавшие из трещин. То были гнезда ворон; вороны вылетали из этих трещин, кружились над головой, садились на скалы и, снова взлетая, каркали. Лейтенант еще собирался внимательно осмотреть то подножие горы, где ее огибала речка, но идти ему туда не хотелось. Он устал.

Вчера после пожара, когда он вернулся с Малыгиным, Исаевым и солдатами на заставу, майор Рудков сразу же послал и его и всех приехавших с ним на границу. До самого рассвета вся застава была на ногах. Инструкторы с собаками беспрерывно проверяли следовую полосу, на участках, где кто-либо мог пройти незамеченным, залегли пограничники.

Перемена, происшедшая с майором Рудковым в ту ночь, немного удивила лейтенанта. То же спокойствие, та же уверенность, но лицо было другим — сосредоточенным, озабоченным. Даже пыльные брови не казались лишними. А утром, когда почти все наряды вернулись с границы и доложили, что никаких признаков нарушения не замечено, когда вернулся инструктор с собакой, посланный к току после пожара, и тоже доложил, что вокруг тока все истоптано и никаких подозрительных следов там найти не удалось, майор Рудков вызвал дежурного по заставе.

— Вышлите наблюдателя на вышку, остальным — отбой!

— Есть!

Подождав, пока дежурный выйдет из канцелярии, Рудков обратился к Малыгину и Борисову.

— Зря шум подняли. И председатель ошибается. Не поджог это, какой-нибудь разиня окурок бросил — вот и пожар. Заснуть часок-другой нужно и нам.

— Я другое предполагаю, — ответил Борисов майору. — Следов банды тоже не могли обнаружить. Где-то она прошла, где-то пережидала? Может быть…

— Все может быть, лейтенант, но я верю фактам. А факты таковы: следов нарушения границы нет. Не было их вчера, не было позавчера, нет и сегодня.

— Я все же пойду в ущелье. Позавтракаю и пойду.

— Стоит ли?

Сейчас Борисов смотрел на заржавевшую звезду, вспоминал события минувшей ночи, слова Рудкова: «Стоит ли?» — и начинал уже сомневаться в правильности своего предположения. Подножие горы и берег реки он все же решил осмотреть и, если там тоже ничего не удастся обнаружить, то снова идти в село, говорить со старожилами, которые хорошо знают местность и могут подсказать, где пережидала несколько дней банда. «Нужно найти то место и проверить его», — как бы убеждая себя, проговорил лейтенант и встал.

Нахоженной тропы к водопаду не было. Весь склон горы был покрыт мягкой травой, перевитой длинными, тонкими и твердыми, как проволока, колючими побегами ежевики. Ближе к речке — редко разбросанные невысокие, чем-то напоминающие перекати-поле, только красно-сизые от созревшей ягоды кусты барбариса. За этими кустами — густой тальник. Борисов излазил весь склон горы, внимательно осмотрел каждый камень, обошел каждый барбарисовый шар, но ничего не нашел. Он проголодался и жалел, что не взял с собой ничего покушать, однако идти на заставу, не закончив осмотра берега реки, не собирался. Пробившись через густой тальник, Борисов вышел к водопаду.

Большой черный камень перегородил почти всю реку. Между камнем и противоположным берегом, тоже каменистым, образовалась небольшая щель, в которую врывалась струя воды. Часть реки спокойно перекатывалась через камень и тонкой пеленой, образуя навес над камнем, падала с метровой высоты в глубокую тихую заводь. Мелкие брызги водопада вспыхивали в лучах солнца разноцветными огоньками; солнце, пробив тонкую пелену воды, кусочками радуги лежало на мокром черном камне.

Полюбовавшись радугой и напившись воды, лейтенант стал осматривать прилегающую к водопаду местность, берег реки. Никаких следов. Только за пеленой падающей воды, метрах в двух от берега, у самого камня, на зеленой плесени, покрывающей гальку, он заметил след, похожий на отпечаток босой ноги. Отпечаток был не очень четкий, и Борисов, чтобы рассмотреть его, вплотную подошел к водопаду и пронырнул через тонкие струи воды.

Перед ним был действительно след — след взрослого человека. Борисов пытался ответить на заданный себе же вопрос: «Кто этот человек, что он здесь делал?» Сидя на корточках, он стал внимательно изучать каждый сантиметр мокрого дна, а вода падала на полы его шинели, и холодные брызги попадали на шею, скатывались за воротник. Не замечая этого, Борисов взглядом прощупывал дно воздушного мешка. Вот он увидел, ближе к берегу, еще один след и повернулся к нему. Струя воды теперь падала на спину. Борисов прижался к камню и на четвереньках пополз к берегу. В метре от берега он увидел на толстом слое ила еще один след — четкий след босой ноги человека, а рядом такой же четкий отпечаток руки. Заметил он и то, что основание камня неплотно подходит к берегу, образуя узкий треугольник.

Вода здесь почти не образовывала воздушного мешка, она скатывалась между камнем и скалой, выдвинувшейся от берега, и чтобы вплотную подобраться к берегу, нужно было проползти метр под самой струей. Вода была холодна, и Борисов знал, что промокнет насквозь, но все же пополз вперед.

Когда он добрался до того места, где камень образовывал треугольник, и заглянул внутрь, то увидел черную пустоту. «Пещера?!» — мелькнула догадка.

Сразу, как протиснулся в треугольник, лейтенант понял, что действительно попал в пещеру. Она круто уходила вверх, и чем дальше от реки, тем становилась шире и выше. Борисов уже мог встать и выпрямиться почти во весь рост. Глаза его стали привыкать к темноте, он уже различал острые камни, торчавшие с боков и с потолка. Медленно, почти бесшумно, он поднялся по неровному каменному дну. Далеко впереди мелькнула узкая полоска света. «Еще один выход, но в каком месте? — подумал Борисов и тут же усмехнулся. — Наверняка в ущелье. Но зачем гадать, зачем отвлекаться. Сейчас нужно смотреть и слушать. Тот, кто оставил след под водопадом, может быть здесь. Нельзя, чтобы он увидел или услышал первым».

Вынув пистолет из кобуры и держа его перед собой, лейтенант снова тихо двинулся вперед.

Шум водопада, слышный вначале, сюда уже не проникал. Теперь в пещере была непривычная, какая-то мертвая тишина. Только звуки осторожных шагов нарушали ее. Мрачные зубчатые стены. Далеко впереди ласковая полоска света. Чем ближе подходил лейтенант к этой полоске, тем шире становилась пещера, тем яснее были видны каменные зубья стен, потолка. Вдруг оттуда, где светилась полоска, донесся звук, похожий на стон. Лейтенант остановился и замер. Тихо. Решив, что это ему показалось, что какой-то звук проник из ущелья, он вновь стал подниматься вверх. Через минуту Борисов снова услышал стон и снова замер. Минута, вторая, третья. Борисову казалось, что он очень долго вслушивается в мертвую тишину, но он терпеливо ждал, чтобы еще раз услышать стон и определить, далеко ли стонущий. Теперь лейтенант был почти уверен, что в пещере — человек. Может быть, даже тот, кто поджег колхозный ток. Стон повторился.

Борисов, прижимаясь к стене и внимательно всматриваясь вперед, начал двигаться еще осторожнее.

Показался грот. На середине грота, на разостланном халате лежал человек. Борисов, все так же держа пистолет перед собой, остановился у входа в грот. Полумрак и несколько метров, отделявшие Борисова от того, кто лежал на разостланном халате, мешали рассмотреть, кто это был, но лейтенант по чалме на голове спящего определил, что это был человек из-за реки.

VII.

— Не живется ему спокойно! Лютует, пакостит! — зло проговорил один из аксакалов, когда все старики, вызванные на заставу для опознания задержанного Борисовым человека, вышли из комнаты чистки оружия.

— И то подумать — хозяином был. Теперь, небось, нищенствует. Как не лютовать?! — ответил другой.

Лейтенант задержал самого Шакирбая. Главарь бывшей банды сейчас беспомощно лежал на кровати, занесенной в комнату чистки оружия. Он то стонал и бредил, то приходил в сознание и тогда осматривал стены комнаты, часового; редкая седая бородка старика вздрагивала.

Борисов тем временем, переодетый в солдатское обмундирование, так как его одежда была мокрой и висела в сушилке, позвонил из канцелярии в штаб части, начальнику политотдела, но дежурный телефонист ответил, что начальника политотдела в кабинете нет.

— Соедините с общим политотделом, — попросил Борисов и немного погодя услышал: «У телефона майор Данченко».

— Лейтенант Борисов говорит.

— А-а, Сергей, ты еще на заставе. Ну, что я говорил? Застрял?

— Шакирбая я задержал.

— Как задержал?!

— Связал, вытащил из пещеры и на собственной спине приволок на заставу.

— Какая еще пещера?! Что ты выдумываешь?

— Не выдумываю. Лежит на кровати и стонет. Завтра утром выезжаю дальше. Доложите, прошу, начальнику политотдела. Я не дозвонился.

Василий Александров. СЛЕДЫ НА ГРАНИТЕ.

Аллея около клуба училища каждую осень становится и аудиторией, и читальным залом, и солярием, и больше всего, пожалуй, дискуссионным клубом, в котором до хрипоты спорят абитуриенты не только по вопросам, чисто научным, но и ведут серьезный разговор о жизни.

Сидел я как-то в этой аллее и ненароком услышал такой разговор.

— Ну, братцы, все. Последняя пятерка!

Это говорил невысокий крепыш, настроение которого было приподнятым: он выдержал экзамены, перед ним открылась дверь в военный вуз.

— А мне все равно, провалюсь — домой, — ответил длинный юноша, читавший газету «Футбол». — Я не очень-то болею пограничной романтикой.

— Ты вольная, видно, птица, а вот он, — говоривший это рыжеволосый парень показал рукой на аккуратно одетого, читавшего физику абитуриента, — идет он по стопам отца и деда, ему граница — родной дом. Так-то…

Разговор о профессии длился долго, но к какому-то единому выводу спорящие так и не пришли. Выходило у ребят так, что некоторые профессию себе выбирают, некоторых профессия выбрала, а у иных получилось ни то, ни другое: куда кривая выведет.

…В детские годы мне казалось, что о границе я имею весьма точное представление, как, скажем, о дворе собственного дома. Это заключение имело очень веские аргументы: брат мой служил на пограничной заставе санинструктором, он-то, по моему мнению, познал все тонкости пограничного житья. Когда брат, щедрый на рассказы о своей службе, на семейном огоньке предавался воспоминаниям, я, конечно, был в эти счастливые для меня вечера весь внимание и просиживал в кругу старших до полуночи. Позднее, когда подрос и научился читать, я жадно «проглатывал» каждую попавшуюся мне в руки книгу о пограничниках. И еще одна деталь немаловажная — играл я на сцене сельского клуба лейтенанта пограничных войск, человека волевого и умного, роль которого дали мне как знатоку границы и еще потому, наверное, что у брата была самая настоящая, опаленная суровыми ветрами зеленая фуражка, в которой мог дебютировать только я, потому что мой брат Гришка в жизни никому бы ее не дал.

Пройдя такую серьезную пограничную школу в допризывные годы, я, однако, и мысли не допускал, что буду служить на границе: был я не совсем уж хлюпким, но и не из тех, кому предсказывают большое будущее. И брат, увлекая меня романтическими рассказами о границе, ни разу не заикнулся даже о том, что хотел бы видеть меня пограничником.

И вот мне принесли из военкомата повестку, а на второй день в наш тихий районный центр приехали офицер в зеленой фуражке и двое сержантов. Мы, призывники, догадались, что служить будем в пограничных войсках.

На проводах брат устроил сюрприз: при всем честном народе, собравшемся в военкомате, он подарил мне зеленую фуражку и сказал:

— Надеюсь, что ты, браток, не посрамишь чести нашей пограничной династии.

Таким трогательным было начало моей пограничной тропы.

После первичного курса обучения прибыли мы на границу и после торжественного церемониала поступили в распоряжение старшины. Проверяя чемоданы, старшина увидел в моем сундучке фуражку брата и чуть не конфисковал ее как имущество, незаконно приобретенное, а заодно хотел вкатить мне пару нарядов вне очереди. Это, как он сказал, для острастки, чтобы впредь ничего чужого в моем чемодане не появлялось.

Я побагровел, наверное, потому что почувствовал на лбу горячий пот, и чуть было не нагрубил старшине, но вдруг раздался голос:

— Товарищ старшина, фуражку-то ему брат подарил, потомственная выходит.

Сказал это Коля Гвоздев, самый маленький среди нас, новичков заставы, и самый дотошный. Звали мы его Гвоздиком, потому что он всегда втыкался в распри между нами и как бы сколачивал, накрепко сшивал нас, точно одну доску к другой. На этом Гвоздике держались дружба и согласие во взводе.

Старшина, услышав Гвоздика, поднял тяжелые щетинистые брови, посмотрел на меня изучающе, кашлянул в кулак и буркнул:

— Пойдет. Наш, пограничный почерк.

Ребята довольно переглянулись, а мне сделалось не по себе: шуму с этой фуражкой наделал, а вдруг силенок не хватит, чтобы оправдать ее. Брат предупреждал меня, что служба — труд, солдат не гость, да и я после двухмесячного курса обучения прекрасно понимал, как много требуется от настоящего пограничника. Теперь мне никак нельзя было не только тянуться в в хвосте, но и ходить в середнячках.

Нам, новичкам, страсть как хотелось скорее выйти в дозор. Часто, бывало, я поглядывал на гору, у подножия которой стояла на берегу небольшой, но сердитой речки одинокая мельница. К этой мельнице сходятся все дороги и тропы пограничья, а от нее вверх на перевал уходит только одна, глубоко выбитая конскими копытами тропа. Она, точно натруженная жила, узловатая и черная, вьется меж булыжников и валунов на двуглавую вершину, где виднеется тригонометрический знак с отметкой высоты четыре тысячи метров. Я, парень равнинного Зауралья, никогда не видывал таких гор и с нетерпением ждал того часа, когда пошлют меня в наряд на эту мраморную чародейку, но начальник заставы не посылал туда ни меня, ни моих сверстников-первогодков, как будто боялся, что мы не выдержим в таком наряде, и на наше нетерпение однажды ответил:

— Не спешите, стояла эта горка века, а дни обождет, не развалится, она, к вашему несчастью, мраморная.

Кто-то из старичков, находившихся с нами в кругу, заметил:

— Наоборот, к их счастью, товарищ капитан. Мраморная-то кормилица наша.

Капитан понимающе улыбнулся и, видя наше недоумение, объяснил:

— Да-да, за нее мы получаем и сыр, и масло, и сгущенное молоко. Застава наша стоит в низине, а из-за Мраморной нам дают высокогорный паек.

Так вот на эту мраморную кормилицу попал я в хмурый осенний день, когда ущелья дышали уже холодом и земля была стылой и будто бесчувственной, безразличной ко всему. Старший наряда, рослый, угловатый с виду парень, увалень-увальнем, оказался таким ходоком, что на первом же километре, как мы спешились и повели лошадей в поводу, вымотал меня окончательно. Шаг у него ровный, широкий и податливый, а мой, как ни тяну ногу вперед, получается воробьиным, приходится частить, чтобы не отстать, но тут подводит дыхание. Присесть бы хоть на минутку, но старший шагает вперед. Тогда я не знал, что старички подобное называют «протащить» и применяют это к тем, кто сильно храбрится, но я попал, видимо, под это испытание из-за братовой фуражки; пусть, мол, хватит соленого пота и узнает, что такое граница. Действительно, пропотеть пришлось настолько, что через ворот моей шинели повалил пар, как из бани, но до двуглавой вершины Мраморной я все-таки дотянул и как только ступил ногой на ее водораздел, не сел, а просто упал, подкошенный усталостью. Ничто не было мило: ни открывавшаяся с орлиного полета панорама, ни дикая, первозданная красота гор, ни затейливые узоры на мраморных, до блеска отполированных плитах, — все это было перед моим взором, в то же время как бы не существовало, не трогало меня, и я смотрел на окружающее как бы со стороны и не мог понять, что нашел тут Павел Дроздов особенного, чарующего.

А он, посмотрев на меня с жалостью, сел на коня и ускакал вдоль по водоразделу, сказав, что проверит старую контрабандистскую тропу. Как-то странно прозвучало это «контрабандистскую» в такой мирный осенний день и здесь, где спокойно гуляют на склонах гор отары и люди возделывают в долине хлебородные поля.

Прошло минут десять, как уехал старший наряда, а я все не мог прийти в себя. И тут на макушке Мраморной показался всадник, точно вырос из земли. Он одет как солдат времен гражданской войны: защитного цвета, видавшая виды форменная фуражка с красной звездочкой, гимнастерка, солдатские шаровары, сапоги, сабля, при всех орденах. У аксакала белая борода клином, осанка бравая, держится в седле крепко.

— Стой, руки вверх! — крикнул я что есть мочи и вскочил, но старик как будто не слышал, только улыбнулся, подъехав ко мне вплотную, слез с коня, точно в гости пожаловал, готов и поводья подать, как водится в гостеприимной казахской степи.

— Салям, джигит, салям, сынок! — старик протянул мне костлявую, жилистую руку, и только теперь я понял, что имею дело со своим в здешних местах человеком, кому верят, кого уважают и ценят пограничники.

Поздоровавшись с аксакалом, я не знал, что делать, как вести себя, и, точно угадав мою растерянность, старик с достоинством вынул из нагрудного кармана пропуск, показал его и сунул опять в карман. Закинув поводья за переднюю луку седла, он похлопал коня по крутой шее и молча пошел к гранитной скале. Когда старик снял фуражку и склонил голову перед мраморной плитой, я заметил, что на стене что-то высечено крупными буквами. Приблизившись к скале, я прочел:

«Здесь 25 сентября 1930 года геройски погиб в бою с басмачами Арсентий Филиппович Богатырев, Вечная ему память».

Старик, постояв с минуту, спустился вниз к низкорослой, но ветвистой арче, срезал ножом несколько веток, сплел их в венок и положил его на холмик у скалы. Потом, не покрывая головы, сел на камень рядом с могилой и, не обращая на меня внимания, погрузился в раздумья. Аксакал не плакал, но со стороны было видно, что скорбит он по дорогому человеку.

Кто он, отдавший здесь жизнь Арсентий Богатырев? Этот вопрос я не решился задать ни старику, погруженному в глубокие думы, ни старшему наряда, когда он подъехал ко мне: душа моя была переполнена увиденным, и где-то около самого сердца щемила ноющая боль, точно я тоже потерял близкого человека. Горы монотонно гудели какими-то скорбными звуками, и мне казалось, что они выводят траурную мелодию.

Когда мы спустились к мельнице, Павел Дроздов сказал:

— Вот здесь живет тот старик, а туда поднимается каждый год в этот день. Там похоронен его командир.

Я хотел попросить Дроздова рассказать все, что он знает об этих людях, но тот, опередив меня, пояснил:

— Все узнаешь, скоро он будет на заставе. Каждое пополнение встречать приходит, напутствие дает.

Через два дня дед Босали приехал на заставу в той же форме солдата 30-х годов, только без сабли и рассказал о многом — и о командире коммунистического отряда Арсентии Богатыреве, и о себе, и о мужественной разведчице Илиме Усеновой.

Арсенжан, как называли в степи политического ссыльного Богатырева, хорошо владел казахским языком и долгие годы скрывался от полицейских на далеких зимовьях в сутулых юртах бедноты. Он рассказывал кочевникам о Пушкине и Лермонтове, о декабристах и революционерах нового века, а самое главное — об Ильиче. Говорил он об этом горячо и страстно, заражая всех своим волнением.

Арсентии был своим человеком в каждом ауле высокогорья, и любой бедняк посчитал бы великой честью выдать за него свою дочь, да и девушки, наслышанные о нем, были бы счастливы соединить свою судьбу с Арсенжаном, но он ни одной из них не делал предложения, а когда аксакалы намекали на женитьбу, отвечал:

— Как вырвем из рук баев власть, так и свадебный той устроим.

Сбылась мечта Арсентия: революция принесла свободу народам степи, в первый же год, как организовался колхоз, избравший его председателем, он женился на бойкой красавице Илиме Усеновой и вручил ее отцу акт о передаче артели на вечное пользование землей. «Это, — сказал Арсентий, — мой калым за невесту». Растроганный старик ответил: «Такого калыма, сын мой, ни один бай во всем Семиречье не видывал. Да будет жизнь ваша светла, как солнечный день».

Были у Илимы и Арсентия солнечные дни, наполненные любовью и счастьем, но скоро над родной степью нависли тяжелые тучи: подняли голову баи и муллы, белогвардейцы и контра разных мастей. Запылали селения, полилась людская кровь.

На колхоз «Светлый путь», где председательствовал Арсентий, напала банда, но отряд коммунистов-добровольцев дал ей отпор, а потом, собрав мужиков всей округи, ушел вместе с красноармейцами громить бандитские шайки. Не отстала от Арсентия и Илима. Она была в отряде и заботливым хозяйственником, и медсестрой, и поваром, а по вечерам у партизанского костра пела песни.

За красивый звонкий голос комотрядовцы называли ее жаворонком и особенно ревниво оберегали в походах. «Нельзя потерять песни Илимы, потому что без песни погибнет весь отряд», — говорили они.

В один из вечеров, когда отряд Арсентия отдыхал после горячего боя, прискакал из аула мальчик и сообщил, что бандиты расстреляли отца Илимы, сожгли все дома и угнали колхозный скот. За ночь комотрядовцы совершили пятидесятикилометровый марш и на рассвете настигли банду на Мраморной горе.

— В перестрелке наш Арсентий был смертельно ранен, — дед Босали, сказав это, помолчал немного и добавил. — Это был большой души и очень большого мужества человек. Арсентий пулями высек свои следы на граните Мраморной. А теперь вот вы пришли сюда и тоже след свой должны оставить. Я думаю, что служба пограничная и есть тот самый гранит, на котором не так легко оставить след своей жизни, но коль добром да воинской удалью оставите на нем память, века не выветрится оно, как вот его, Арсентия, дело.

Босали хотел закончить этим свой рассказ, но мы спросили о судьбе отряда, и аксакал продолжил повествование, захватившее нас своей драматичностью.

Молодой тогда Босали стал командиром отряда, исколесил все Семиречье в погоне за бандами. Илима была у него разведчицей. Она, одеваясь то нищенкой, то торговкой или знахаркой, ходила по аулам и, напав на след банды, сообщала об этом в отряд. Босали поднимал комотрядовцев и всегда неожиданно обрушивался на врага, за что бандиты прозвали его красным коршуном.

Илима ждала ребенка, хотела сына, чтобы назвать именем отца, но родилась дочь. Роды принимал командир отряда Босали. Он же был и ЗАГСом, выдавшем справку, что у бойца Илимы Богатыревой родилась дочь, которую назвали именем отца — Арсеной.

Посвящение новорожденной в ореол славного имени отряд отпраздновал в небольшом селении, где и оставил Илиму с дочерью на попечение старой женщины.

Как только Арсена окрепла, Илима вернулась в отряд. К тому времени обстановка сложилась очень тяжелая. Большая банда прорвалась через границу и засела в станице. Надо было найти ее слабые места и неожиданным ударом уничтожить грабителей. И сразу встал вопрос, кого послать в разведку.

— Лучше меня никто с этим делом не справится. Возьму Арсену и пойду. Кто бросится на женщину с ребенком? Кто?! — требовала Илима ответа у Босали, но тот молчал, не решаясь послать ее на столь рискованное задание, тем более, что риску подвергались два самых близких человека — жена и дочь погибшего друга.

И все-таки Илима настояла на своем. Она проникла в бандитское гнездо, раздобыла нужные сведения и передала их командиру. Собственно, это-то и решило исход операции: застигнутые врасплох, бандиты разбежались. Не уцелела и Илима. Незадолго до конца боя ее сразила вражеская пуля. Оставшуюся Арсену Босали принял как родную.

Рассказав эту историю, Босали погладил свою седую бороду, гордо улыбнулся и заключил:

— Теперь моя Арсена большой человек, доктор наук. Скоро в гости приедет. Есть у ней и Арсентий, внук, значит, мой.

Сменялись дни, точно часовые на границе, и каждый из них преподавал нам все новые и новые уроки, один поучительнее другого, но не забывались слова Босали о следах на граните. Проезжая мимо одинокой мельницы, где хозяйничал Босали, мы чувствовали себя в большом долгу перед ним и старались хоть чем-то помочь ему: кто охапку дров привезет, кто первый весенний цветок подарит, кто «забудет» папиросы, сгущенное молоко, сыр или конфеты, а Мраморная стала для нас тем районом нашей службы, где никто не смел не только допустить небрежность, но и даже пожаловаться на усталость.

Весной, когда буйно зацвели горные маки, комсомольцы заставы решили привести в порядок могилу Арсентия Богатырева. Наш Гвоздик, ставший к этому времени активнейшим общественником (он был членом комсомольского бюро и отвечал за работу среди местной молодежи), перед самым выходом на Мраморную подошел ко мне и, лукаво улыбаясь, предложил:

— Надел бы фуражку брата. Будь я на твоем месте, поступил бы сегодня именно так. Там все село будет, понял? — это насторожило меня и озадачило: вдруг Гвоздик возьмет да брякнет об этой фуражке, мол, есть у нас тоже потомки пограничников.

— Ты что задумал? — спрашиваю сияющего Гвоздика, а он спокойненько отвечает:

— Что, поджилки вздрогнули? Не по тебе, видно, гранит пограничья. А я вот решил навсегда надеть зеленую фуражку, в училище этой осенью пойду.

Гвоздик, свалив на меня тяжелую ношу раздумий, убежал по своим делам организатора предстоящих торжеств на Мраморной, а я, оставшись один, крепко задумался. Чем больше раздумывал об истории, рассказанной Босали, тем все больше меня одолевали сомнения. В самом деле, почему Арсентий, Илима, Босали пулями высекали свои следы на граните, а я?.. К тому же пули сейчас не свистят на Мраморной. А если бы свистели?.. Мне сделалось стыдно за свою нерешительность. Я круто повернул к заставе. На митинг я пришел в зеленой фуражке брата.

Как я и ожидал, Гвоздик действительно не удержался от искушения на митинге, он заявил, что мы, молодежь, готовы идти по трудным дорогам отцов и братьев, нести дальше их эстафету. Прозвучало это немного пафосно. Но ему горячо и долго аплодировали.

Осенью мы с Гвоздиком поехали в Алма-Ату и, выдержав вступительные экзамены, надели курсантские погоны.

Владимир Любовцев. РАТНЫМ ТРУДОМ ПОКОЛЕНИЙ.

Слова, вынесенные в заголовок этого очерка, позаимствовал я из выступления генерал-майора Н. Д. Пескова на вручении отряду республиканского переходящего Красного знамени. Генерал сказал:

— У этого знамени есть одна особенность: оно переходящее. Орден, который советский народ прикрепил на боевое знамя вашего отряда, не может перейти к другой части, он завоеван ратным трудом поколений пограничников, служивших в вашем отряде и служащих сейчас. Это же знамя у вас могут отобрать те, кто не остановится на достигнутом, не будет топтаться на месте, не самоуспокоится. Желаю вам никогда не испытать горечи расставания с ним!..

«Медаль за бой, медаль за труд — из одного металла льют». Я смотрю на два знамени. Оба из тяжелого шелка, одинаковое золотое шитье. Только на первом, у которого всегда стоит часовой, сияет орден Красного Знамени. Прикреплен он недавно — в конце декабря прошлого года. Орден № 549506. Знамя намного старше своих часовых и даже большинства офицеров, отдающих ему честь, проходя в штаб. Знамени скоро пойдет сорок первый год.

Я расскажу о ратном труде нескольких поколений пограничников отряда, о труде, который завоевал высокую награду Родины.

ОТЦЫ.

К майору Попову приехали в гости родители. Отец, Алексей Николаевич, полковник запаса, осматривая городок, не переставал восхищаться:

— Вот это да! Богато живете! И техники сколько! А мы…

Александр Алексеевич знал, что сейчас отец начнет вспоминать прошлое. Так бывало раньше. Но здесь все вышло по-иному. Он вдруг замолчал, задумался, потом негромко попросил:

— Саша, поедем на вторую, можно?

Майор понимал, почему отца тянет на эту заставу. Там Попов-старший служил в конце двадцатых годов, там же появился на свет он, Александр, в девятьсот тридцатом. Получив недавно назначение в этот отряд, майор и сам первым делом поехал на заставу, о которой столько раз слышал от родителей, но на которой ни разу взрослым не бывал. Увезли его оттуда двухлетним несмышленышем. Потом были другие заставы, на Дальнем Востоке, которые он уже помнил. С волнением ходил он в первый свой приезд по родной заставе, стараясь что-то припомнить, узнать. Ведь слово «родина» мы пишем и с заглавной буквы, и со строчной: Родина — это весь Советский Союз, и в то же время родина — это то село, тот город, где мы впервые вдохнули воздух, издали первый крик. Майор Попов мог сказать про себя, что он — пограничник с пеленок…

Оба Поповы, отец и сын, проехали по участку отряда. И те рассказы о прошлом, которые Александр не раз слыхивал в юности, здесь осветились новым отблеском грозных минувших лет.

Вот Петр Карабан, которого отец хорошо знал. Середина двадцатых годов. Еще не закончена демаркация государственной границы, на заставах не хватает людей, через рубеж лезут шпионы, диверсанты, контрабандисты. Да и турецкие генералы не прочь воспользоваться тем, что граница еще точно не обозначена на местности, — подразделения аскеров захватывают приграничные села, чтобы потом поставить демаркационную комиссию перед фактом: это, мол, наша территория.

Зимой двадцать четвертого года Петру Карабану пришлось вступить в бой со взводом пехоты. Аскеры, вырыв временные пограничные столбы, вторглись ночью на нашу землю. Прошли уже около ста метров, когда на их пути вырос всадник с ручным пулеметом. Сдвинув на затылок буденовку, властно сказал:

— Стоп! Дальше хода нет, поворачивайте назад, господа-мусье.

Возможно, Петр выражался не столь изысканно.

Офицер с нагловатой усмешкой посмотрел на молодого бойца и, коверкая слова, процедил:

— Когда ишак стоить перед локомотив, его нет живой, локомотив давил ишак. Молодой человек не хотейл быть живой?

Петр вздыбил коня и галопом ускакал в снежную декабрьскую круговерть. Вслед ему раздался хохот солдат и резкий выкрик офицера: «Карош аскер, умный аскер!».

Однако смеялись чужеземцы рано. Отскакав метров на двести, Карабан спрыгнул с коня, залег и выпустил по ним очередь. Пули просвистели низко над головой бандитов. Потом донесся голос:

— Последний раз предупреждаю, если не хотите быть покойниками! Назад!

Турки не поверили, что один боец может сопротивляться им. Они знали, что на горной заставе всего девять пограничников, до нее семь километров, стрельбу там не услышат. Он один, пусть даже и с ручным пулеметом. А их тридцать отлично вооруженных и обученных.

И разгорелся бой, продолжавшийся несколько часов. Но самое поразительное случилось потом, уже на рассвете. Турецкие аскеры увидели, как пограничник вскочил на коня и помчался прямо на них, стреляя из пулемета. Ошеломленные такой дерзостью, испуганные тем, что этого человека вроде бы и пули не берут, чужеземцы побросали оружие и бежали с советской земли.

И позже Карабану не единожды приходилось вступать в схватки с численно превосходящим противником. Стойкость, мужество, отвага и боевая выучка помогали Петру неизменно выходить победителем из этих поединков.

Трудно и тревожно жилось в те годы на границе. Антисоветские организации, обосновавшиеся в сопредельной стране, засылали к нам вооруженные банды, пытались всячески спровоцировать столкновения советских пограничников с турецкими.

В ноябре 1929 года в районе Леписских кочевок одна из таких банд пыталась угнать за рубеж большое стадо. На ее пути встали пограничники фланговой заставы. Двое суток продолжалась схватка. Особенно трудно пришлось группе, возглавляемой Владимиром Панасенко. Отчаявшиеся бандиты лезли напролом, лишь бы уйти от возмездия. Сам Панасенко был ранен, но оставался в строю, пока банда не была уничтожена.

— Не числом, а умением, вот как мы, Саша, действовали тогда, — сказал сыну Алексей Николаевич. — Помню, как командир отделения Деканин с тремя бойцами вступил в бой с крупной бандой… В те годы орден очень трудно было заслужить, а Деканину в тридцать втором дали Красное Знамя. Вчетвером против сотни — ничего себе соотношение, а? Безумство храбрых? Нет, не безумство, а трезвый расчет, выдержка, умение, стойкость, беспредельная верность долгу…

Отец и сын вернулись с границы лишь к вечеру. И хотя дорога их утомила и впечатлений от поездки было больше чем достаточно, Алексей Николаевич предложил сыну зайти еще в городской парк. Остановились перед скромным серым обелиском, волнуясь, прочли:

«Чекистам-пограничникам Зимину Н. М. и Сундукянц Г. И., преданным борцам за дело пролетарской революции, погибшим в борьбе с бандитизмом 26—29 октября 1931 года».

— Товарищи мои… — после долгого молчания сказал Алексей Николаевич. — Совсем молодыми погибли. Себя не пощадили ради того, чтобы люди могли спокойно строить социализм…

СЫНОВЬЯ.

Капитана Григория Лазиашвили я увидел впервые на митинге, посвященном вручению отряду переходящего знамени. Ему, начальнику отличной заставы, доверили право идти впереди знаменосца и ассистентов, сопровождать знамя. Но наслышан о Лазиашвили я был и раньше.

Капитану сейчас тридцать пять лет, одиннадцать из них служит на границе, и все время в одном отряде. Он живо интересуется историей части, которая стала для него родной.

Лазиашвили можно слушать часами. Даже о событиях, случившихся до его приезда в отряд, он рассказывает так живописно и убедительно, словно сам участвовал в них. И в его голосе чувствуется неподдельная, искренняя любовь к предшественникам, гордость за них.

— Знаешь, вот говорят — солнечная Грузия. Солнца, конечно, у нас много, на всех хватает. Только в горах оно мало греет, там десять месяцев зима. Осенью сорок пятого дело было. Дождь лил, по склонам туман клубился, такой, понимаешь, неприятный туман, мокрый, знобящий. А в наряде были ефрейтор Курбанов и рядовой Сингатулин, мои друзья. Нет, лично не знаю их, не встречался, но все равно друзья. Видят: кто-то крадется, как тень, скользит от камня к камню. Ребята раз-два и задержали эту тень. Тот, понимаешь, так был ошеломлен, что на полчаса лишился дара речи, только мычал. Крупной птицей оказался!

Не скрывая восхищения и очень темпераментно, будто лично это сделал, капитан рассказывает, как в сентябре 1947 года пограничники задержали вражеского агента. Этот отщепенец еще в двадцатом году вместе с остатками разбитого врангелевского войска бежал за границу, стал прислужником иностранных разведок. Уже после Отечественной войны был заброшен в нашу страну с важным заданием.

— Я тогда не служил, но хорошо знаю, как было тут после войны. Сам суди: десятками всяких мерзавцев задерживали. И изменники Родины, и участники антисоветских националистических организаций, уголовники, подонки разные. Вот в июне пятьдесят первого два друга моих — младший сержант Коля Селиванов и рядовой Алеша Кожаков — проверяли с собакой КСП. Глядь — след! Пошли по нему. Смотрят — вещевой мешок. Селиванов фонарем посветил, а тут с двух сторон стрелять начали. Пули прямо над ухом визжат, противно так, тоненько. Ребята не струсили, стали преследовать. Правда, не удалось задержать, граница была близко — нарушители обратно убежали под покровом темноты. А в мешке оказалась карта с маршрутом движения, пистолет, восемьдесят два патрона к нему, бинокль и еще кое-что. Словом, с важным заданием шли мерзавцы, да не прошли!..

Но с особенной гордостью рассказывает Лазиашвили о том, как в августе пятьдесят восьмого года были задержаны два шпиона. Вкратце дело обстояло так.

13 августа 1958 года этим агентам удалось преодолеть сигнализационную систему и при помощи специального химического препарата сбить со следа розыскную собаку. Они скрылись в труднопроходимых, заросших лесами и густым кустарником горах.

Район возможного нахождения нарушителей был блокирован. Вместе с пограничниками в операции участвовали и местные жители. Было самое горячее время — уборка, однако колхозники, оставив свои дела, от мала до велика помогали погранотряду.

Нарушители не раз пытались выскользнуть из блокированного района, но безуспешно. И тогда они затаились.

Шли часы, дни и бессонные ночи. Поисковые группы прочесывали местность, осматривали ущелья, каждый камень, заглядывали под каждый куст. Прошло сто пятьдесят долгих томительных часов, а нарушители не были обнаружены. Лишь к исходу шестых суток шпионы выдали себя, пытаясь выбраться из блокированного района. Это случилось в сумерках, темнота и густой туман помогли им оторваться от преследователей.

В поиск включились сержанты Борис Запорожский и Анатолий Михайлов с розыскной собакой Наждак. К ним присоединилось еще несколько пограничников. Собака вела по самому краю ущелья, внизу еле слышно рокотала Кура. Вперед, вперед! Трудно бежать в гору, из-под ног в ущелье срываются камни. Кое-кто отстал. Борис и Анатолий взобрались на вершину, поросшую цепким кустарником. Едва на фоне неба показались фигуры пограничников, из кустарника засвистели пули. Друзья залегли. Михайлов дал по кустам длинную очередь. Выстрелы прекратились.

— Вперед, Наждак! — крикнул Михайлов, вскакивая.

Но пес не поднялся. Он лежал, негромко повизгивая. Только сейчас Анатолий заметил, что вражеская пуля раздробила собаке лапу. Сорвав с себя майку, сержант перевязал Наждака, и пограничники продолжали преследование. Наждак был вторично ранен. Идти он уже не мог. Михайлов кинулся вслед за Запорожским по склону горы, в ту сторону, где скрылись нарушители.

Уже рассвело, когда на помощь сержантам пришла группа пограничников во главе с заслуженным мастером спорта СССР чемпионом мира по штанге Владимиром Светилко. Шпионов нашли в зарослях камыша в горном озере, где они надеялись отсидеться. Было у них оружие, боеприпасы, фотоаппаратура, деньги, различные документы.

В памятке, найденной в одежде одного из этих агентов, предлагалось фотографировать железные и шоссейные дороги, мосты, расположение воинских частей, вести записи о перевозках боевой техники. Их хозяев интересовало все. И расписание движения пассажирских поездов и автобусов, и подлинные советские документы, которые следовало добывать любыми путями, и фамилии офицеров-пограничников, и многое-многое другое.

Участники поиска и задержания двух матерых лазутчиков были награждены медалью «За отличие в охране государственной границы СССР», а Запорожский и Михайлов — орденом Красной Звезды…

Странный человек этот капитан Лазиашвили! О том, как действовали его товарищи, Григорий Георгиевич рассказывает охотно и радостно. Когда же речь заходит о нем самом, теряет дар речи, машет рукой:

— Э, послушай, что там говорить, ничего интересного, обычное задержание! Давай я тебе лучше расскажу об одном замечательном парне…

Но я-то листал исторический формуляр части и не один раз наталкивался в нем на такие записи:

«Старший наряда лейтенант Лазиашвили…», «Старший лейтенант Лазиашвили…», «Тревожная группа во главе с капитаном Лазиашвили…».

Об одной операции, проводившейся под руководством Григория Лазиашвили, стоит непременно рассказать.

ВНУКИ.

На рассвете спится особенно сладко. Тем более, если ты отшагал за ночь полтора десятка верст и лег в три часа. Капитану Лазиашвили казалось, что он только что опустился на койку, еще не успел уснуть, — и вот уже дежурный будит его.

— Товарищ капитан, — докладывает он, — ефрейтор Перетягин сообщает, что у границы на той стороне появился нарушитель.

— Усилить наблюдение! — распорядился капитан. — Тревожную группу — в ружье!

Через несколько минут машина вырвалась из ворот заставы и помчалась по грунтовой дороге. Не доезжая до наблюдательной вышки, Лазиашвили остановил машину, включился в линию. Старший наряда доложил, что нарушитель перешел границу.

— Перетягин, — тихо сказал капитан в трубку, будто нарушитель мог услышать его, — от тебя, друг, и от Коноплева сейчас зависит все, понимаешь ? Мы его не видим, не знаем, где он, ты нас должен навести на него. Следите за ним и подсказывайте, куда нам двигаться. Ясно? Будем держать с вами постоянную связь…

Трое пограничников отсекли нарушителю возможный путь отхода к границе. А Лазиашвили с рядовым Петровым пошел на задержание. Наряд с вышки корректировал их продвижение. Бесшумно приблизились к кустарнику, в котором скрывался нарушитель.

— Товарищ капитан, — шепнул Петров Лазиашвили, — разрешите я пойду впереди, он ведь вооружен.

— Спасибо, друг, — улыбнулся в ответ Григорий, — но впереди пойду все-таки я.

Решительными и умелыми действиями нарушитель был задержан.

Это случилось 21 августа 1966 года. Капитан Лазиашвили, пограничники Перетягин, Коноплев и другие были награждены медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».

Говорят, граница — точный барометр политической погоды в мире. А в мире неспокойно, потому неспокойно и на границе.

Вот скупая хроника последних лет, почерпнутая из донесений и рапортов.

22 августа 1965 года в районе пограничного столба номер… четверо военнослужащих сопредельного государства во главе с сержантом нарушили границу и напали на чабана Насретдина Расул-оглы. Угрожая чабану оружием, они пытались увести его на свою территорию. Тот яростно сопротивлялся. К месту схватки подоспел пограничный наряд — рядовые Коваленко и Лесников. Пограничники выручили чабана и задержали одного из нарушителей.

19 апреля 1966 года рядовые Предеин и Коростылев, продвигаясь вдоль границы, по поведению служебной собаки поняли, что на их участке находится неизвестный. Используя складки местности, наряд незаметно приблизился к нарушителю границы и внезапными действиями задержал его в пятидесяти метрах от КСП.

5 февраля 1967 года в 23.10 пограничным нарядом в составе рядовых Белоусова и Медведева был задержан нарушитель, применивший при переходе границы различные ухищрения. Он пытался направить пограничников по ложному следу, однако солдаты действовали умело и разгадали его хитрости. Наряду помогли прожектористы младшего сержанта Ткаченко. Правильно руководил действиями солдат заместитель начальника заставы капитан Болдырев.

29 октября 1967 года пограннаряд ефрейтора Алиференко задержал в тылу участка человека, одетого в военную форму. Он оказался нарушителем границы, а военная форма понадобилась ему для того, чтобы беспрепятственно проникнуть в запретный район.

В марте 1967 года неизвестные напали на часового у склада одной из воинских частей, оглушили его и забрали автомат. Когда об этом узнали пограничники, на место происшествия выехал инструктор службы собак старший сержант Виктор Пимоненко со своим четвероногим другом. Прошло уже немало времени с момента преступления. К тому же и погода не способствовала поиску: шел проливной дождь. Пимоненко все же удалось поставить собаку на след, вместе с группой армейцев он начал поиск. Следы вели в сторону границы. Всю ночь Пимоненко бежал за бандитами, оставив далеко позади своих помощников. Взбирался на вершины, шел по ущельям, не раз переходил вброд бурные горные потоки. Терял след и снова находил его. Под утро овчарка привела старшего сержанта к заброшенной сторожке, где укрылись бандиты. По отпечаткам обуви Пимоненко определил, что бандитов трое. Силы неравны, к тому же помощь подойдет не скоро. Может быть, рискнуть? А если с тремя не справиться и они прорвутся за рубеж? Но и медлить опасно: догадаются, что пограничник один, и тогда инициатива окажется в их руках. Пимоненко выбил стекло, пустил в сторожку собаку. Дал очередь вверх и сам прыгнул в окно. Победа далась ему не просто, помогла спортивная закалка (на границе Пимоненко стал самбистом, получил первый разряд). Медаль «За боевые заслуги» по праву украсила грудь Виктора.

Ефрейтор Николай Зюсько служит уже два года, на счету его не одно задержание, но чаще всего вспоминается Николаю сентябрьский случай. Член народной дружины сообщил ему, старшему наряда, что из леса вышел чужой человек и направился в сторону границы. Зюсько начал преследование. День был жаркий. Ефрейтор сбросил с себя плащ, потом гимнастерку, сапоги. С перевала заметил неизвестного, тот был уже далеко. Пока спустился, нарушитель исчез, словно сквозь землю провалился. Вокруг — горы, ущелья, лес.

Несколько часов Зюсько вел поиск. Как нарушитель ни хитрил, ни маскировался, уйти от пограничника не удалось.

…Сержанты Николай и Алексей Супруны — близнецы, служат на одной заставе. Николай командует первым отделением, Алексей — вторым. Братья соревнуются между собой. То один вырывается вперед, то другой. У каждого значки «Отличный пограничник», «Отличник Советской Армии», «Воин-спортсмен». Оба пришли на границу комсомольцами, здесь стали коммунистами. Николай — секретарь комсомольской организации заставы, Алексей — заместитель секретаря партбюро. И заботы, и думы у братьев одинаковые. Вот только в одном Алексей обогнал Николая: отделение у него отличное.

— Это мне просто повезло, — улыбается смущенно Алексей. — Если бы такой, как Панков, попал в мое отделение, не получили бы мы отличной оценки на инспекторской. Сколько с ним Коле возиться пришлось!

И братья рассказывают о солдате из отделения Николая: избалованный, капризный, разболтанный парень. До призыва играл в футбольной команде класса «Б». Видимо, успех вскружил голову. Началась битва за настоящего Панкова, за такого, каким он может и должен стать. Не всегда победа на стороне братьев-сержантов, но понемногу парень выправляется.

— Ничего, человека из него сделаем, — уверенно говорит Алексей, а брат молча кивает, подтверждая его слова. — Потом благодарить будет.

Они своего добьются, в этом нет сомнения. И Панкова воспитают, и оба отделения сделают отличными. Для этого у братьев есть все: и знания, и энергия.

Может быть, я ошибаюсь, но, на мой взгляд, отдельному человеку заслужить награду проще, чем большому воинскому коллективу.

Орден на знамени… Он как бы вобрал в себя все, чем жил и чем славился отряд: ратный труд нескольких поколений пограничников, пятнадцать тысяч бессонных ночей и столько же тревожных дней. За этим орденом — бесчисленное количество схваток со шпионами, диверсантами, бандитами. В его металле — молекулы и атомы орденов и медалей личного состава, начиная от Петра Карабана и Деканина и кончая Михайловым, Запорожским и Пимоненко. В нем влюбленность в свое дело капитана Лазиашвили, пограничное мастерство Белоусова и Медведева, командирская взыскательность сержантов Супрунов, настойчивость ефрейтора Зюсько. Словом, в этом ордене — воинский подвиг и будничный труд пограничников отряда за четыре десятилетия.

Вот что стоит за орденом Красного Знамени № 549506.

Василий Калицкий. НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ.

ЖИВАЯ ТЕЛЕГРАММА.

Молодые пограничники притихли, с вниманием слушают рассказ ветерана границы Ивана Федоровича Врачева.

— В наше время не было такой связи, как у вас, — говорит гость. — Выезжая на границу, мы брали с собой для связи с заставой голубей. Умная это птица, голубь, доложу я вам. Находились они у нас на груди в футлярах, сшитых из сукна старых солдатских шинелей. Поили голубей из колпачков алюминиевых фляжек.

Часто и я брал с собой в дозоры эту благородную птицу. Выносливая, неприхотливая она. С ней, бывало, многие десятки верст проедешь по пустыне. Кругом пески, палящее солнце. А голубь выглянет из окошечка футляра, посмотрит по сторонам, мол, не пора ли в полет, и снова спрячет голову от зноя. Как-то в наряде заболел мой напарник. Что делать? Надежда, конечно, только на голубя. Решил о случившемся известить заставу голубеграммой. Голубь у меня был натренированный, имел исключительную способность запоминать местность, где он пролетал хотя бы раз. Говорили, что он произошел от скрещивания старинных английских гонцов с диким сизарем.

Мой Тучерез — так его назвали солдаты — был великолепно сложен, с сильно развитой грудной мускулатурой. Клюв имел массивный, короткий, без малейшего излома переходящий в голову, образуя очень ценимый любителями «накат». Окраска у Тучереза была сизая, с двумя черными поперечными полосками на сильных заостренных крыльях.

Прикрепив, стало быть, к колечку депешу, я сказал: «Лети, дорогой». Он, вспорхнув, поднялся вертикально вверх. Описав над нами в воздухе два плавных круга, голубь взял направление на пограничную заставу. Лететь предстояло полсотни километров. «Минут сорок — и там будет», — сказал мой напарник.

Но что это? Не прошло и пяти минут, как вдали показался мой Тучерез. Он приближался к нам. И вот, захлопав надо мной крыльями и обдав лицо теплым воздухом, голубь сел мне на плечо. «Что с тобой, — забеспокоился я. — У нас ведь беда случилась».

— Э, друг, — с укором сказал мне заболевший напарник, — а ты напоил его, отправляя в дорогу?

Верно, второпях я забыл дать Тучерезу воды. И он рассчитал, что без воды не сможет преодолеть большое расстояние в такой нестерпимый зной, не сможет выполнить волю человека. Я отдал Тучерезу последние капли воды. Он посмотрел на меня какими-то благодарными глазами и, казалось, хотел вымолвить: задание выполню. Голубь снова вспорхнул, набрал высоту и полетел на юг, на заставу. Вскоре к нам прибыла помощь. И еще случай. Однажды, в июльский зной мы напали на след нарушителя. Об этом тоже составили депешу и направили ее с голубем. Трое суток пробирались по песчаным барханам. Мучила жажда. Винтовки и подсумки, набитые патронами, казались пудовыми. На четвертые сутки в зарослях саксаула мы настигли нарушителя границы.

Вернувшись на заставу, мы узнали, что голубь с депешей не прилетел. Это нас очень огорчило.

— Сбит хищной птицей, не иначе, — предположил начальник заставы.

Жаль мне было Тучереза, но что сделаешь, в наряды стал брать других.

Как-то утром, на девятые сутки после того, как мы обнаружили чужие следы, в казарму, запыхавшись, прибежал командир отделения.

— Ребята, Тучерез вернулся! — крикнул он и пулей выскочил на улицу. Мы за ним.

У дерева с оттопыренным в сторону крылом стоял мой голубь. Его не узнать: перья на груди вытерлись, он еле держался на ногах. Все эти дни голубь пешком пробирался на заставу.

Тучерез, свернув набок голову, смотрел на собравшихся маленькими, как бусинки, глазами. Смотрел виновато, тоскующе, нежно, будто хотел сказать: «Не обессудьте, гляньте на мое крыло, на запыленные на нем пятна крови».

Раненный хищником, он летать не мог. Но по инстинкту находил среди сыпучих барханов и жесткой, колючей травы лишь ему известную тропинку на заставу. Голубь шел к голубке, нес ей свою любовь, а пограничникам на истертой до крови ножке — срочную депешу.

КОК-ТАС.

Смеркалось. Ануфрий Иванович, колхозный бригадир, прихрамывая, возвращался из вечеревшей степи. «Должно быть, к дождю, вот ведь как разболелась старая рана». Откуда ни возьмись, подлетела Таня-почтальонша:

— Дядя Ануфрий! Вам письмо.

Бригадир на ходу раскрыл конверт, на котором было размашисто выведено: «Не сгибать — фото», — дважды прочел со знакомым почерком тетрадный лист. Дойдя до своей калитки и чувствуя, как горло сжала сладкая боль, он крикнул:

— А ну-ка, Дарьюшка, пляши!

Женщина, что хлопотала около летней кухни, кинулась через вишенник навстречу мужу, вытирая о фартук руки.

— Что там, Ануфрий?

— Вести от Витальки, — сияющий, как солнышко, ответил Ануфрий, и его остюковатые брови поднялись вверх.

— Не зря нынче во сне видела бой нашего петуха с Христиным. Вот она, примета: письмецо домой билось. А фотки нет? Как он в форме-то выглядит?

— Как же, Дарьюшка, вот и фотка. Не узнаешь?

Дарьюшка взяла из рук мужа кем-то переснятую фотографию.

— Это же не Виталька! Но знакомый…

— Знакомый? — недовольно усмехнулся муж. — Или стареть начала, память пришибло. Всмотрись лучше…

— Батюшки! — всплеснула руками Дарьюшка. — Так это же ты, Ануфрий.

— Читай, не мешкай, — отбирая у жены фотографию, приказал Ануфрий.

— Служу на именной заставе, — медленно тянут материнские губы. — Машину вчера получил, новую… Ты был на коне, а я на машине. А фотографию нашел в Книге истории заставы. Смотрю, что-то знакомое лицо. Не отец ли? Когда прочитал подпись под фотографией, то совсем уверился — это ты, мой отец.

Ануфрий не сводил глаз с жены, читавшей письмо.

— Бог весть, в какой край сынуля заехал, — качает головой Степановна. — Может, это на конце света?

Она приставила к глазам конверт, словно желая убедиться, что письмо пришло издалека. Ее губы читают обратный адрес: п/о Кок-Тас…

Женщина, коснувшись рукой переносицы, зажмурилась, силилась что-то вспомнить.

— Батюшки светы, — встрепенулась она, широко раскрыв от радости глаза. — Ануфрий, так ведь и твою же заставу так звали. Помнишь, ты мне, еще девушке, в наше село из Кок-Таса письма с картинками присылал. Да и фотка твоя — на рысаке, с саблей. Сам курносенький, черноглазый, губы трубочкой. Кругом горы, а рядом облака — что твои гуси-лебеди летят… Сейчас Виталька, знаю, в военном, тютелька в тютельку весь в тебя.

— Да, дорогуша, это та самая заставушка, где я служил, на Тянь-Шане.

Ануфрию Ивановичу вспомнились далекие годы тревожной службы, боевые друзья и белоногий дончак Воронко, которому басмачи во время жаркого боя отрубили правое ухо.

— Давай, Иваныч, не медли, пропиши сынуле что и как. Эх, батюшки-светы! Как оно в жизни вышло: сынок на твою комсомольскую стёжку напал…

Степановна кончиком платка растерла на щеке влажную дорожку слез, еще раз нежно погладила письмо. Потом на бесцветных губах появилась улыбка. Глядя в лицо мужу, она с голубиным воркованьем проговорила:

— Может, служба у него легче твоей будет. Как-никак — машина у парня, не то, что у тебя был безухий Воронко. Помнишь, писал мне: сутками качаюсь в седле, будто сросся с конем.

— Ладно, сейчас же мы все пропишем, честь-честью, что за разговор, — крякнул от удовольствия при мысли, что он, бывший пограничник и фронтовик, напишет большое-пребольшое письмо сыну-пограничнику, — а потом, сердито вскинув на жену глаза, упрекнул: — Вот границу ты, Дарьюшка, не знаешь, на ней всегда трудно…

* * *

На заставе Кок-Тас с Виталием Скоробогатько я встретился в гараже. Под синим комбинезоном угадывались широкие мускулистые плечи солдата, из-под вылинявшей панамы высунулся и прилип ко лбу смоляной чубчик. На щеке лоснился мазок солидола. В руках Виталий держал пластмассовый с делениями транспортир и карандаш.

Солдат поначалу показался мне хмурым. Но только мы заговорили о машине, в его карих глазах появились веселые искорки, на лице улыбка, и вскоре он открылся:

— Думка тут одна меня мучает: бортовая фара не тот свет дает. Проверяешь ночью контрольно-следовую, и эффекта мало: одну точку освещает. Так я поправочку хочу внести. Прикинул вот, думаю, получится.

Он тут же развернул лист бумаги. На нем чернели цифры формул, разбегался пучок лучей, зиял разрез рефлектора.

— Если удастся — ребят обрадую: и следы на контрольке любые заметят, да и глаза их уставать не будут, — пояснил он.

Вечером в канцелярии начальник заставы о рядовом Скоробогатько говорил:

— Хлопец цепко за все берется, что задумал — сделает. Словом, парень — на все сто. Вот зайдем в ленинскую комнату, посмотрите, как на карте, где помечены новостройки пятилетки, лампочки загораются. Виталия рук дело. На политзанятиях пособие большое. — Потом офицер, сбавив голос, будто по секрету, сказал: — На этой заставе до войны отец Виталия служил. По сохранившимся записям видно — был лихой рубака. Доставалось басмачам. Недавно от Ануфрия Ивановича письмо пришло. Просит, чтобы сын фотографию выслал. А у нас с этим пока трудно. Так вы уж, пожалуйста, сфотографируйте его. Отменнейший солдат он.

Я выполнил просьбу. На снимках Виталий сидел за рулем автомашины — улыбающийся и счастливый, а в чуть прищуренных глазах — доброта…

ВСТРЕЧА У СКАЛЫ.

Стояла золотая осень. Мы с корреспондентом московского журнала добирались на высокогорную пограничную заставу.

К нам подошел паренек. В измятом пиджаке, в поношенных до белизны ботинках. Поздоровался несмело.

— Привет, привет, герой, — ответил корреспондент и тут же спросил: — Ты что здесь делаешь?

— Вон отара, — паренек показал кнутовищем в сторону гор. — Отцу пасти помогаю.

— Зовут-то как?

— Турсун.

— Хочешь, Турсун, сфотографирую?

— Лучше мою сестренку, у нее медаль есть, — немного торжественно ответил пастушок.

— А какая у нее медаль? — поспешил с вопросом мой напарник.

— Какая? Правительственная. Пограничная! Сам генерал вручил.

Расспросив, где его дом, мы завернули в поселок. И вот уже беседуем во дворе чабана Аскарова с девочкой лет десяти-двенадцати. Сауле вначале смущается, а потом, осмелев, выкладывает нам подробности своего подвига.

А было это так. Сауле с подружками-одноклассницами Лизой и Таней пошли в воскресенье в горы. С ними неизменный спутник Дружок. День выдался с утра погожий. Девочки рвали цветы, собирали ягоды. И не заметили, как выползла из-за горы черная туча. Они заспешили домой, но дождь догонял, грозил промочить до нитки.

— Давайте под скалу! — скомандовала Сауле. Путешественники едва успели забежать под укрытие, как хлынул дождь.

Вдруг Дружок заворчал, вздыбил шерсть на загривке. И в ту же минуту в пелене дождя замаячил человек.

— Что, дети, всей школой здесь? — спросил он, озираясь, и тоже нырнул под выступ скалы.

— Нет, — ответила Таня, — мы только втроем да еще вот Дружок.

— А вы? — спросила Сауле.

— Я геолог. У нас рабочий заболел. За врачом в поселок иду, да с тропы сбился.

Сауле подумала: «Как же так, у геологов есть свой врач, я хорошо знаю, ведь они наши шефы, не раз в школу приезжали».

— Ну что, пойдем? Дождь почти перестал, — сказал мужчина в шляпе. — Село-то как называется?

«Ну и геолог — местности не знает». Сауле все больше становились подозрительными вопросы мужчины. Не про таких ли нам сержант говорил, который ходит в отряд юных друзей пограничников? И отец не раз предупреждал, чтобы замечали новых, чужих людей.

— Лиза, — тихо шепнула Сауле подружке, стоящей рядом. — Скажи Тане, что пойдем в поселок через Малиновую балку, на шлагбаум…

— Идемте, — сказала Сауле. — Вот по этой балке. Тут тропка…

Неизвестный шел быстро. За ним поспешали девочки. Дружок, так и не приняв новичка в компанию, словно обидевшись, бежал стороной, по взгорку.

— Парикмахерская у вас есть? — обернулся на ходу «геолог». — Оброс я.

— У нас все есть — и сельпо, и парикмахерская, и клуб, — отвечала Сауле.

Миновали глубокую ложбину и обошли круглую сопку. Вдруг словно сменился кинокадр: перед путниками вырос полосатый шлагбаум. Мужчина, увидев его, затоптался на месте. Но возвращаться было поздно. Пограничник, стоявший у будки, смотрел в сторону появившейся группы.

— Вот геолога в поселок ведем, — сказала Сауле пограничнику, — дорогу не знает.

…А это вовсе был не геолог, а нарушитель государственной границы. Об этом Сауле Аскаровой сказали: после. И еще она узнала, что ее наградили медалью.

Сейчас она с гордостью носит ее на своем форменном платье.

…Когда лучи заходящего солнца, пробившись сквозь всклокоченные тучки, облили синие ели на склонах гор, мы были на пограничной заставе. А через неделю-полторы в московском журнале появилась цветная фотография Сауле Аскаровой, юной помощницы пограничников.

Павел Шариков. ЗАБОТА У НИХ ТАКАЯ…

I.

Милый сердцу уголок нашей земли, любовь и нежность к которой здесь ощущаешь полной мерой. Совсем рядом, за зеленым мысом, пролегла граница нашего Советского государства. А за ней — чужая земля, чужой мир.

Этот мир постоянно дает о себе знать. То он напомнит о себе воздушным шаром-шпионом, который появится в нашем небе. Или направит лазутчика наподобие того здоровенного, обросшего щетиной, со взглядом затравленного волка, детины, которого задержали солдаты погранотряда.

Пограничники части охраняют один из наиболее боевых и активных участков советской государственной границы. Редкий день тут проходит спокойно. За неделю, что я был в погранотряде, несколько раз звучал сигнал тревоги, причем в поиск нарушителей включались воины не только одной заставы, а в большинстве случаев — ряда подразделений.

Когда мне сказали о частых тревогах и пограничных поисках, я, грешным делом, подумал, что встречу на заставах издерганных, измотанных людей. Но, поездив, я не нашел таких. Люди там спокойные, бодрые, собранные. Они подтянуты, а главное — прекрасно обучены. Тактика на случай поиска нарушителя в том или ином районе у них десятки раз отработана и при необходимости они действуют уверенно, разумно, без суеты, наверняка.

В подразделениях отряда множество замечательных пограничников, зорких и умелых. Лучшие из них — коммунисты. Они поставлены на важнейшие участки, возглавляют ответственные наряды. В пограничном поиске коммунисты служат образцом выносливости, в дозоре подают пример бдительности, на них равняются солдаты в боевой и политической учебе, во всех делах.

Того здоровенного детину задержал солдат Василий Середа. Он невысок, худощав и в плечах у него далеко не косая сажень, как у пойманного им нарушителя. Но Середа — коммунист, и этим все сказано.

…Сгущались сумерки, когда Середа вместе с рядовым Лузиным вышли в дозор. Оба солдата служат на заставе не первый год и сотни раз ходили по дозорной тропе, что змейкой вьется вдоль дороги. Отсюда хорошо видно вокруг. Шагали солдаты неторопливо, молча, останавливались, прислушивались. Все было спокойно. И вдруг на дороге мелькнула тень. Середа замер. Заметил ее и Лузин. Вроде бы человек перемахнул дорогу и скрылся в колючих кустах держи-дерева.

— Заходи вперед! — шепнул Середа Лузину. — А я подойду сзади.

Солдаты тихо, как это умеют делать только пограничники, приблизились к кустам.

— Руки вверх! Выходи!

Увидев направленные на него два автомата, нарушитель нехотя подчинился. Диверсант не рассчитывал встретить пограничников в облюбованном месте. Прежде чем пуститься в путь, он долго и основательно готовился, пролежал день на гребне, наблюдая за местностью, и, только выбрав, как ему показалось, наименее безопасный маршрут, стал пробираться сквозь заросли…

У Середы это второе задержание. И в первом случае он проявил себя сообразительным и умелым воином.

II.

В клубе погранотряда есть комната боевой славы — своеобразный музей, где языком документа рассказывается о героях части, их зоркости и мужестве в охране государственной границы. В комнате выставлено шпионское снаряжение, отобранное у вражеских агентов, оружие, документы, словари, карты, изъятые у нарушителя, которого задержали пограничники Виктор Сидоренков и Николай Кулаков.

В службе солдата границы бывают такие мгновения, пусть не частые, когда жизнь устраивает ему настоящий экзамен, без скидок и компромиссов. И сразу видно, чего стоит человек. Сдал такой экзамен и Сидоренков.

…У границы появился опасный преступник. Он действовал дерзко и осмотрительно. Для того чтобы уйти дальше, ему требовались советские деньги, а их у него не было. Он предпринял попытку ограбить кассу магазина. Спустя несколько дней зверски убил шофера такси. Пограничники вместе с чекистами после долгих поисков встали на след лазутчика. Бандит скрывался в пещере, в горном ущелье. Оставлял он убежище лишь тогда, когда выходил на свой черный промысел. У входа в пещеру пограничники и устроили нарушителю границы засаду.

Ночи стояли холодные, темные, к счастью, сухие. В одну из таких ночей Сидоренков вместе с Кулаковым затаились на скале у пещеры. Отсюда, с высоты трех метров, улавливалась черная пасть входа в пещеру и проглядывала тропка, ведущая к ней. Пограничники лежали час, два, три, а нарушитель не появлялся. Заметили его перед рассветом. Он крался, как дикий зверь. Сделает несколько шагов, остановится, послушает. Когда до нарушителя оставалось не более трех метров, Виктор увидел в его руках оружие. Но открыть огонь враг не успел. С высоты на него бросилась розыскная собака Акбар. Преступник выронил пистолет. Вслед за Акбаром прыгнули Сидоренков и Кулаков…

Коммунист Сидоренков — заместитель командира подразделения по политчасти. Каждый день, каждый час Виктор — среди солдат. Он рассказывает о решениях и политике партии, о событиях в стране и за рубежом, ведет политические занятия. Лишь одна деталь, увенчавшая двухлетний труд политработника Сидоренкова. Все солдаты подразделения, где он служит, выписывают газеты и журналы. Виктор привил им вкус к политическим знаниям, к литературе. Это теперь на всю жизнь. Отслужат солдаты свой срок, вернутся в родные места и непременно понесут окружающим правду нашей партии, ее идеи. Этому научил их коммунист Виктор Сидоренков.

— Виктор, а как дела в вашем подразделении со службой, учебой, дисциплиной?

— Хорошие дела. Теперь у нас каждый второй солдат — отличник, каждый третий — классный специалист, две трети солдат имеют спортивные разряды.

Сидоренков рассказывает об этом не без гордости. Он рад и доволен, что солдаты сдержали обещание, что его, члена ленинской партии, слово не расходится с делом.

III.

— Как изменилась пограничная служба за послевоенные годы?

Мой собеседник, майор Иван Афанасьевич Коровяковский, крепкий, ладно скроенный, улыбнулся вопросу. Застава, которой он командует, — передовая в части.

— Я служу пятнадцатый год. Правда, на разных заставах. На этой — седьмой год. Какая прежде техника была на границе? Телефон да радиостанция. А теперь у меня подразделение в полном смысле техническое.

На участке развернута сигнализационная система, электронное приборы фиксируют любое нарушение границы, указывая его точное место. Ночью и в туманы на участке вспыхивают мощные прожекторы. С заставой взаимодействует вертолет, периодически облетающий участок…

Конечно, сама по себе техника бессильна. Лишь в сочетании с подготовленными людьми она может дать нужный результат. А на заставе служат именно такие люди. Они в совершенстве владеют всем тем, что им вручил народ. Многие из них — специалисты высшего класса, в том числе и начальник заставы. В умелых руках пограничников технические средства действуют безотказно, обеспечивают им быстрое и надежное прикрытие рубежа.

В половине второго ночи с дальнего участка поступил сигнал тревоги. Группа, которую возглавил Коровяковский, через минуту была в пути. Чтобы перекрыть отход нарушителя за кордон, к границе спешили другие наряды. Лучи прожектора прорезали темноту ночи. События развивались стремительно. Минут через десять тревожная группа, в которую входил сержант Твердохлебов с розыскной собакой, уже шла по следу. Быстрые и точные действия пограничников, решили исход поединка. Нарушитель понял, что ему не скрыться, бросил оружие, поднял руки, вышел на дорогу, где его и задержал солдат Дмитриенко, рослый, с огненными волосами и неунывающим веселым нравом.

О Дмитриенко Коровяковский говорит с теплотой: «Золотой солдат». Начальник по-дружески внимателен к своим людям потому, что знает, как нелегок солдатский хлеб. Он сам был солдатом. Два года прошагал пулеметчик-сержант Иван Коровяковский со своим «максимом», участвовал в освобождении Румынии, Венгрии, Чехословакии. Войну закончил в Австрии.

IV.

По широкому, покрытому асфальтом, ровному как стол плацу, шли в строю новобранцы. Они только вчера прибыли в отряд и только надели форменную одежду. Молодые солдаты шли неловко, неумело. Однако начальник отряда не огорчался. Напротив, он улыбался краешками глаз, радуясь той серьезности, с которой маршировали воины.

На какое-то мгновение встала перед ним его юность. Осенью сорок второго года вместе с такими же восемнадцатилетними сибирскими ребятами воинский эшелон высадил его под Сталинградом, на левом берегу Волги. Володя Седых был уверен, что их тотчас же бросят в бой: гигантское сражение на берегу Волги не прекращалось ни на час. Но случилось иначе. В Сталинград он не попал, а оказался на советско-маньчжурской границе. Партия даже в те трудные, критические дни не забывала об охране советского рубежа. Володя Седых стал пограничником. С тех пор прошло двадцать шесть лет.

Прежде чем стать командиром части, он прошел все ступени служебной лестницы. Был солдатом, сержантом, начальником заставы, комендантом, работал в штабах подразделения, части, округа. И везде служба требовала его всего, без остатка. Теперь, когда он стал начальником отряда и в подчинении у него сотни людей, работать вроде бы легче. Но это не так. Забот прибавилось. Его ближайший помощник Иван Иванович Сагайдак доверительно мне сказал:

— Иной раз встанешь ни свет ни заря и спешишь в штаб, придешь, а он уже там.

Большую часть времени Седых живет и работает на заставах. Он дорожит своим временем и временем других. Но обстоятельства нередко требуют его личного присутствия в том или ином подразделении. Развертывается на участке заставы поиск нарушителя границы, и полковник Седых переносит свой КП на заставу.

Десятки различных вопросов ежедневно встают перед ним, и все их надо решать квалифицированно и оперативно. Но что бы ни делал командир, все его поступки подчинены главной заботе — заботе об усилении охраны границы.

Вот пришел депутат Верховного Совета республики. Он встречался со своими избирателями и передает Седых их просьбу. В горах строят дорогу. Она должна соединить высокогорные колхозы с районом лесозаготовок. Строители просят немного взрывчатки и на недельку несколько машин. Седых обещает помочь.

Ушел депутат, и в кабинете начальника отряда появился штабной офицер с проектом приказа о поощрении солдат, задержавших нарушителя границы. Такие вопросы Седых решает без промедления. Он знает, как важно сказать отличившемуся доброе слово. И важно не только для него одного, но и для других. Хороший пример заражает.

— Постарайтесь, — говорит полковник, — сегодня же довести приказ до всех застав.

…Когда строй новобранцев прошел, Седых сказал замполиту Лебедеву:

— Хорошие ребята. Надо поговорить с ними, рассказать о службе, о границе, об отряде. Назначьте время, я охотно это сделаю.

Говоря это, командир думал о том, чтобы скорее молодые солдаты вошли в новую колею, скорее приобрели нужные навыки и сменили на боевых постах уходящих в запас товарищей. Двадцать пятое пополнение встречал сегодня Седых. Всегда он отдавал частицу своего сердца, свои знания, чтобы выросли из новобранцев примерные солдаты, мужественные воины границы.

V.

Входишь в штаб части и встречаешься взглядом с часовым, стоящим на посту номер один. Часовой охраняет два знамени: боевое знамя отряда и Памятное знамя ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР, которым награждена часть в дни празднования 50-летия Октября.

Почти полвека отряд несет дозор на южном рубеже Советского государства. Много поколений сменилось на боевом посту. Все эти годы пограничники верно служили Родине, честно выполняли свой долг. И всегда в первых рядах борцов за неприкосновенность советской границы были коммунисты. Они идут в авангарде и сейчас. Полковник Владимир Седых, майор Иван Коровяковский, старший сержант Виктор Сидоренков, рядовой Василий Середа занимают различные посты. Но все они люди одной судьбы, одного дела, одинаково влюбленные в пограничную службу, живущие одной заботой — заботой о надежной охране границы Советского государства.