Анатолий Марченко. ЛУНА СМОТРИТ НА ЗЕМЛЮ.

I.

Тоня спросила:

— Ты не забыл фуражку?

— А что? — насторожился Рыжухин.

Цветаш запрещал брать на задание что-либо постороннее. Когда Вятликов прихватил было с собой пачку «Беломора», Цветаш, вдруг, копируя патрульного немца (артист этот Цветаш!), отрывисто пролаял:

— Отвечайт! Откуда ви иметь совьетский папирос? Кто посылайт вас? Партизанен?

И, снова становясь самим собой, подвел итог:

— Вот так. И попробуй докажи, что ты не верблюд.

— Взрывчатка в вещмешке, выходит — ничего, а папиросы…

— Взрывчатка! — с усмешкой передразнил Цветаш. — Взрывчатка сейчас у любого дурака может быть. И никто не заподозрит, что этот дурак из партизанского отряда. А вот если советские папиросы в таком глубоком тылу…

Доводы Цветаша показались Вятликову не очень убедительными, и он молчал, тянул время, надеясь, что тот передумает и все обернется шуткой.

Но Цветаш не передумал.

— Так как же без курева? — канючил Вятликов.

— Товарищ дорогой, — с сожалением, будто понимая, что таких, как Вятликов, ничем не проймешь, сказал Цветаш, — у партизана нервы должны быть крепкими и без наркотиков.

И Вятликов положил папиросы на краешек сработанного из горбылей стола.

Этот Вятликов вспомнился Рыжухину сразу же, едва Тоня задала ему вопрос. Рыжухин вообще не переносил, если к нему лезли с вопросами. Особенно с такими. Спрашивается, откуда Тоня успела пронюхать, что он, Рыжухин, идя на задание, обязательно берет с собой зеленую пограничную фуражку?

— Да ты не бойся, я никому не скажу, — не отставала Тоня. — И, если хочешь знать, я тобой просто восхищаюсь. Я раньше думала, что ты сухарь, а у тебя, оказывается, вон какое сердце…

— Какое там сердце! — возмутился Рыжухин. — Психолог ты, что ли? Сердце… Ты еще и о печенке что-нибудь скажешь?

— Скажу! — переливчато засмеялась Тоня, вовсе не обидевшись на язвительные слова Рыжухина. — Думаешь, не скажу?

И то, что Тоня не обиделась, и то, что ему всегда было приятно слушать, как она смеется, еще больше рассердило Рыжухина. Он насупился и, лишь изредка постреливая в Тоню зеленоватыми блестящими глазами, начал натягивать добротно смазанные яловые сапоги.

— До чего ж воняют, — буркнул Рыжухин будто самому себе.

— Так это ж настоящий рыбий жир! — всплеснула крепкими руками Тоня, поражаясь, как это Рыжухин не оценил по достоинству такую чудесную смазку. Ей хотелось рассказать о том, как она еще вчера отмыла его сапоги от грязи, просушила у костра, и, пока они еще не заскорузли, щедро пропитала рыбьим жиром. Запах действительно был не из приятных, зато кожа стала мягкой, податливой: ногам в таких сапогах будет куда удобнее.

— А ты будь осторожен, — тихо проговорила Тоня, когда Рыжухин, закончив возню с сапогами, натягивал на свои мощные плечи кожаную куртку. Куртка была малого размера, надевалась с трудом, это злило Рыжухина.

— Чего ты под руку каркаешь? — сердито сказал Рыжухин и рванул куртку так, что затрещал рукав.

— Я не каркаю. — Казалось, чем больше он злится и грубит ей, тем нежнее становится она, — Ночь сегодня такая паскудная.

— Это почему же?

— Луна.

— И что фантазируешь? Приснилось?

— Да нет же, — как можно искреннее и убедительнее сказала Тоня. — Я на просеку выходила. Так она уже по верхушкам сосен ползла.

— Кто?

— Да луна же.

«Ну и человек», — не то с удивлением, не то с осуждением подумал Рыжухин. Он знал, что до просеки добрых два километра и что Тоня почти всю ночь не спала, возилась у полевой кухни, готовя завтрак, а днем не спала, потому что готовила обед и сейчас не спит потому, что в котле уже закипает вода под суп-пюре гороховый. И все же сказал равнодушно:

— Ну и что ж, что луна? Самое подходящее для прогулок…

Кровь хлынула ему в голову — он не раз слышал, как ребята говорили, что Тоня целуется и крутит любовь с Вятликовым. Всякий бы, наверное, догадался, что они просто разыгрывают Вятликова, только не Рыжухин. Он воспринимал это серьезно и страдал по-настоящему. Ему чудилось, что каждый раз, когда он бывает на задании, Вятликов гуляет с Тоней по лесу. И сейчас, едва Тоня заговорила о луне, он, не в силах сдержать себя, раздраженно добавил:

— И для поцелуев с Вятликовым…

— Ты! — вскрикнула Тоня, будто ее ударили чем-то острым. Зачем же ты!.. — И она выскочила из землянки, дрожащая, гневная, сдерживая слезы.

Рыжухин взял снаряжение и вышел вслед за ней. Осмотрелся — ни у кухни, ни у кустарников ее не было.

Луна и впрямь уже просвечивала между стволами берез и, казалось, тайком подглядывает за всем, что происходит в этих дремучих зарослях.

«Ну чего уставилась?» — мысленно выругался Рыжухин, злясь не столько на луну, сколько на самого себя.

И решительно зашагал по тропке.

II.

— Вятликов, ты меня любишь?

— Чего? — удивленно, все еще не понимая, о чем идет речь, отозвался Вятликов.

— Ну хоть капельку любишь? — продолжала спрашивать Тоня, орудуя большим черпаком в котле, который, как живой, шумно вдыхал горячий водянистый пар.

Вятликов обычно самым первым появлялся возле полевой кухни, словно по запаху чуя, что пища готова. Он садился поближе к Тоне, не спускал с нее подернутых ленцой глаз, и она никак не могла понять, любуется он ею или ждет, когда она нальет ему добрую порцию густого варева.

— Спрашиваешь, — сказал Вятликов, облизываясь. — Весь отряд об этом говорит, — с гордостью подчеркнул он. — А только ты вот, небось, мои сапоги, считай, ни разу не высушила.

— Ой, Вятликов! — обрадованно воскликнула Тоня, по его настроению чувствуя, что с ним можно будет договориться. — Высушу! Ты думаешь, мне трудно?

— Посмотрим, — загадочно сказал Вятликов, и его румяное лицо стало не таким сонным как было.

— Вот увидишь, Вятликов, — убеждала его Тоня, выжидая удобный момент, чтобы сказать ему главное. — Подставляй котелок, я тебе с самого дна зачерпну. Ты же у меня, Вятликов, настоящий Портос!

— Портос? — недоверчиво переспросил Вятликов.

— Ну конечно. И не вздумай обижаться, это же такой чудесный парень — один из трех мушкетеров. Ты знаешь, он мог взять за шиворот любого верзилу и поднять над головой. Ну точно, как ты!

— Это я могу, — не без тщеславия подхватил Вятликов.

— Значит, любишь? — Тоня присела возле него, слегка одернув узкую, побелевшую от частой стирки юбку, и по-лисьи лукаво смотрела как он с наслаждением обгладывает мозговую кость.

— Угу, — подтвердил Вятликов, добрея.

— А знаешь, Вятликов, если человек любит, он для любимого на все готов пойти. Даже на смерть.

— Это зачем же на смерть?

— Ну пусть не на смерть, — не стала спорить Тоня, — но обязательно сделает все, о чем бы его ни попросили.

— Ты что, ко мне подкатываешься? — подозрительно спросил Вятликов.

— Ну конечно! — воскликнула Тоня, довольная его сообразительностью и, не ожидая новых вопросов, поспешно и ласково заговорила: — Ты знаешь, Вятликов, ну самый пустяк… Тебе это будет совсем нетрудно…

— Да ты конкретно, — перебил ее Вятликов, продолжая есть.

— Раздай за меня ужин, Вятликов.

— Что?! — набычился он.

— Ты понимаешь, — затараторила она, не давая ему опомниться. — Мне нужно отлучиться. Ну совсем ненадолго. Я потом тебе все расскажу. Ну, а ты накормишь ребят.

— Ты больше ничего не придумала? — надулся Вятликов.

Он представил себе, как будет стоять на стремянке возле котла с черпаком в руках и как ребята, получая ужин, начнут злословить, потешаться над ним и говорить, что, видно, Тоня совсем прибрала его к рукам, установила полный матриархат и скоро будет уходить на задание, оставляя Вятликова за себя.

— Значит, даже этого не хочешь ради меня сделать? — обидчиво сказала Тоня, часто-часто моргая длинными густыми ресницами, словно собираясь заплакать.

— Ладно, дьявол тебя забери, — решился Вятликов. — Я, считай, на поругание из-за тебя иду. Только…

— Ой, Вятличек, все, все будет хорошо, — бурная радость так охватила Тоню, что она, не удержавшись, чмокнула его во влажную щеку и тут же помчалась к землянке.

— Погоди, — придержал ее Вятликов. — А вдруг Цветаш спросит?

— Да ты не беспокойся. Это уж моя забота. Я у него отпрашивалась. А если задержусь, скажи, чтобы икру не метал. Мало ли какие могут быть у девушки дела!

Последние слова Тони пришлись Вятликову не по нутру, но он промолчал.

В землянке Тоня пробыла недолго. Она взяла пистолет, пододела под платье теплую кофту и, стараясь никому не попадаться на глаза, проскользнула между землянками в лес.

Тоня почти не шла — она очень спешила, чтобы позволить себе такую роскошь. Тем более, что, конечно же, Рыжухин отмахал за это время уже добрую половину пути — несмотря на солидный вес и кажущуюся громоздкость, он ходил легко и сноровисто. А ей нужно было догнать его. Нет, он так никогда и не узнает, что Тоня шла за ним следом, смотрела, как он поднимается на крутобокую железнодорожную насыпь, как закладывает мину. Не узнает, что Тоня незримо охраняла его, потому что просто немыслимо одному ходить на задание в такую пакостную ночь, когда луна, словно взбесившись, дотошно высвечивает подсиненным холодным светом каждый потайной уголок. Да, об этом он никогда не узнает. Никогда? Нет, все же узнает, но только в те счастливые дни, когда она сможет назвать его не Рыжухиным, как всегда, а Рыжиком. Ей очень хотелось называть его Рыжиком, и она называла его так, но только про себя, мысленно, не решаясь произнести этого вслух.

Тоня знала и маршрут, по которому пошел Рыжухин, и задание, которое он должен был выполнить. Этим она была обязана Цветашу, доброму украинцу, по-отцовски заботливо относившемуся к ней. И она относилась к Цветашу как дочка к отцу, вот только ее разозлило, что Цветаш, прекрасно зная, что в лунную ночь слишком опасно выполнять такое задание, какое было дано Рыжухину, все-таки не отложил выход. Еще до того, как ушел Рыжухин, она даже порывалась идти к Цветашу и упросить его отменить приказ, но, подумав, отказалась от своего намерения.

Тоня, конечно, не могла знать, что Цветаш и сам колебался — посылать или не посылать Рыжухина, и если посылать, то одного или вдвоем. Но колебания длились недолго. Во-первых, по тому, что обидно было упускать такой эшелон, какой должен был проследовать на перегоне в эту ночь — эшелон с «тиграми» и «пантерами». Во-вторых, посылать было больше некого — половина ребят только что вернулась с дальнего объекта, едва не завязли в болоте и теперь спали беспробудным сном, даже отказавшись от еды, а другая половина ушла за семь километров готовить площадку для самолета. Вятликов был не в счет, он мог бы только помешать Рыжухину, да и Рыжухин сам бы от него отказался. И в-третьих, Рыжухин, когда Цветаш поделился с ним своими сомнениями и осторожно высказался в том смысле, что, может, лучше отложить этот взрыв до более подходящего времени, обиделся и спросил:

— И это говорит пограничник пограничнику?

Всего этого Тоня не знала. И потому, хоть без ожесточения и злобы, но все же с неприязнью думала о Цветаше и о том, что он, оказывается, способен быть жестоким и бессердечным.

Ее радовало то, что она идет по той же тропке, по которой совсем недавно прошел Рыжухин. Несколько раз она даже пыталась обнаружить его следы, но безуспешно. Создавалось впечатление, будто Рыжухин не шел по тропинке, а летел над ней. Он был сейчас еще далеко, но Тоне чудилось, что он размашисто и, как всегда, упрямо, накренившись вперед, шагает по лесу, нагибая крупную красивую голову, чтобы не цепляться фуражкой за высокие ветви.

Луну она сейчас ненавидела — ту самую луну, на которую с восторгом и непонятным испугом любила смотреть еще из детской кроватки, смеясь над суеверной мамой, говорившей, что это приносит несчастье. Теперь ей казалось, что она напрасно смеялась: именно в лунную ночь разбомбили эшелон, увозивший их в тыл, и при свете этой самой луны погибла мама. Но после того, как Тоня встретилась с Рыжухиным, она снова любила смотреть на луну и мечтать, мечтать…

Да, несмотря ни на что, она обожала тихие лунные ночи, когда кажется, что на всей земле все уснуло и только тебе одной даровано неземное счастье смотреть на небо, где луна хозяйничает так строго и сурово, что ни одна звезда не смеет высунуть носа.

Любила луну, но только не сейчас. И если что случится с Рыжухиным, значит, будет виновата она — эта луна, которой нет никакого дела ни до любви, ни до войны, ни до чего на свете…

III.

— Франц, собирайся!

— Что, уже пора, Иоганн?

— Еще бы! Ты посмотри в окно, какая божественная луна! Нужно быть идиотом, чтобы в такую ночь наряжать патрульных.

— Прикуси язык, — посоветовал Франц, сгибая и разгибая длинное гибкое тело, чтобы быстрее согнать сон. — Ты так уверен, что я не побегу с доносом?

— Уверен. Ты говорил об этом питекантропе почище!

— Захлопни пасть! И не наступай мне на самую больную мозоль.

У него были причины для того, чтобы так рычать. И главным образом не из-за того, что Иоганн напомнил о его, мягко говоря, непочтительном отношении к командиру, а потому, что сегодняшний вечер ему позарез нужно было провести с Анжеликой — танцовщицей из ресторана. Только с ней он и забывал, что все еще идет война и что может прийти день, когда о нем, Франце, станут говорить: «Он жил», «Он был храбрым солдатом фюрера», «Он пользовался успехом у женщин» — все в прошедшем времени.

Он сказал Анжелике, что не сможет прийти, и она, сделав вид, что обиделась, сказала певуче и глуховато:

— Жаль. Каждая ночь сейчас дороже целого года. Я верю в сны — теперь вы будете все время отступать и отступать.

Прежде он мог бы ударить ее за такие слова, возмутиться, пригрозить расстрелом. А сейчас изобразил на лице улыбку, заранее зная, что она получится униженной и жалкой.

Иоганн же вообще стремился избегать патрулирования. Летние месяцы были для патрулей настоящей пыткой: чуть ли не каждую ночь ортскомендатура недосчитывала одного или двух солдат. Дошло до того, что к приехавшему сюда штабному офицеру — птице большого полета — на улице незадолго до полуночи подошел высокий, грузноватый немецкий капитан и, приставив к его животу пистолет, выстрелил. Адъютанта, кинувшегося на помощь, он пригвоздил к земле резким ударом железного кулака и скрылся.

Правда, ближе к осени такие случаи стали значительно реже. Вероятно, помогли несколько карательных экспедиций против партизан и более энергичная расправа с местными жителями, уличенными в пособничестве.

И все же Иоганн не испытывал радости, когда его назначали патрульным. Вот и сегодня он сделал попытку получить освобождение у врача Крюгера, жалуясь на сильные боли в желудке. Но Крюгер, уже изрядно «нюхнувший» спирту, рявкнул на него в том смысле, что для немецкого солдата главное не желудок, а повиновение. И чтобы хоть как-то заглушить противное чувство страха, Иоганн перед заступлением в наряд левой рукой (что поделаешь, тотальная мобилизация!) писал письмо отцу, в котором давал советы, как спасти свой парфюмерный магазин «Броймлер и К°» в случае прихода союзников. И еще, что утешало Иоганна, это светлая ночь. Недаром он назвал луну божественной, хотя в угоду Францу, который мог его подвести, обругал командира. Иоганн был уверен, что в такую ночь партизаны не посмеют выйти из леса.

Что касается третьего патрульного, Карла, то тот был в восторге. Он знал, что луна в этих украинских местах напомнит ему прогулку с Бертой в лесу под Штраусбергом, напомнит ее шепот: «Милый, мне стыдно, луна все-все видит…» И когда он пойдет чуть позади Франца и Иоганна, он совсем забудет, что патрулирует, выполняет служебный долг. Нет, такому молодому парню, как он, совсем еще мальчишке, вовсе нетрудно заставить свое воображение восстановить в памяти каждое движение, каждое слово Берты. И ему станет легче в этой непривычной для него, горожанина, глуши и даже почудится, что и война и партизаны — все уже далеко позади…

Он боялся, что с Францем и Иоганном нелегко будет нести службу: как-то в порыве откровенности он рассказал, что влюблен в Берту и еще не было такой минуты, в которую он не вспомнил бы о ней. Потом он горько раскаивался — они издевались над ним, над Бертой, в самых ярких красках рисовали ее предполагаемые похождения.

Но бог с ними, это можно перетерпеть…

Была полночь, когда они вышли к железнодорожному полотну и двинулись вдоль него, стараясь по возможности держаться в легкой призрачной тени, отбрасываемой деревьями. Иоганн и Франц знали, что в эту ночь патрульная служба усилена, и недоумевали, чем это вызвано. И потому даже то, что ночь была совсем светлой и видно было далеко вокруг, не очень-то успокаивало их. Лишь Карл не думал ни о чем и ни о ком, кроме Берты. Он шел расслабленной походкой юноши, к локтю которого прижалось такое же юное существо, блаженно поглядывал на луну и чему-то улыбался.

Вначале шли молча, неторопливо, как и подобает патрульным, но и у Франца и у Иоганна исподволь созревало желание развязать язык. Лишь Карлу хотелось, чтобы тишина и молчание длились бесконечно, по крайней мере пока они не вернутся в казарму.

— Эти рельсы бегут в Германию, — наконец не выдержал Иоганн.

— Да, — мечтательно протянул Франц, — я уже забыл, когда ездил в пассажирском поезде.

Он вовсе не это хотел сказать. На язык так и просилось: «Ничего, скоро покатим домой, у Анжелики чутье пророчицы», — но он подавил это желание. Сегодня Иоганн друг, завтра может стать опаснее врага, а за такие настроения по головке не гладят.

Только Карлу пришлись по душе слова Иоганна, но он не вступил в разговор — они старше его и без особой радости встречали суждения таких юнцов, как он, да и самому Карлу не хотелось вспугивать свои воспоминания, расставаться с видением, от которого щемило сердце.

Он совсем забылся, где-то далеко еще слышно журчали, как ленивый ручей, голоса его спутников, а Берта невесомо плыла рядом с ним…

И лишь когда кто-то толкнул его в плечо, когда он наконец отчетливо услышал слова Иоганна: «Смотри, смотри, на насыпи!» — Берта исчезла, растаяла в лунном сиянии.

IV.

Тоня вырвалась из леса (каким нескончаемым показался он ей!) и, смиряя свое разбушевавшееся дыхание, остановилась на опушке.

Метрах в двухстах отсюда пролегало железнодорожное полотно. Все пространство между полотном и лесом было заполнено беспорядочно сваленными деревьями — в то время, когда партизаны еще почти не беспокоили немцев, дорога вплотную прижималась к лесу, но потом гитлеровцы вынуждены были прибегать к всевозможным мерам, чтобы хоть как-то обезопасить себя, в том числе и к вырубке леса.

Насыпь на этом участке была очень высокой. Именно здесь, решил Цветаш, и будет взрыв. Танки вместе с платформами стремительно, вразброс покатятся вниз. Одни из них застрянут среди поваленных деревьев, а те, что упадут по другую сторону насыпи, увязнут в трясине.

С того места, где стояла Тоня, казалось, что насыпь, властно перечеркнув линию горизонта, закрыла ее собой. Закрыла так надежно, что луна, хотя уже и поднялась высоко, не могла осветить ту сторону полотна, которая была обращена к Тоне и на которой она, взором ощупывая метр за метром, надеялась поскорее увидеть Рыжухина.

И вот наконец Тоня увидела его, и, несмотря на то, что уже успела отдышаться и прийти в себя после быстрого хода по лесу, сердце ее бешено заколотилось.

Рыжик ты Рыжик, бесстрашный мой Рыжик! Плевать тебе и на луну и на опасность, забыл, наверное, сейчас и о своей ненормальной Тоньке, забыл обо всем, даже о себе, и думаешь только об одном — как бы получше упрятать мину, чтобы ее не могли обнаружить раньше, чем она сработает, и чтобы взрыв как можно сильнее разворотил полотно. Узнаю тебя, Рыжик, узнаю, ведь только ты, только ты и мог так запросто подойти к немецкому майору и всадить в его живот пулю. Только ты, Рыжик, и я горжусь, ох, как горжусь тобой!.. Нет, ты не подумай, не только потому, что ты такой храбрый, если бы ты был и не очень храбрым, я бы все равно любила тебя. Не веришь, Рыжик? Ну честное слово! А сейчас, сейчас для меня самое главное — чтобы ты опередил луну и чтобы сделал свое дело, пока она еще не заглянула на ту сторону насыпи, на которой ты сейчас работаешь (да, они называли это работой!). И тогда ты пойдешь по тропинке, удовлетворенный своей работой, радостный, а я встречу тебя и от этого тебе станет в десять, — нет, в сто раз радостнее. И я прощу, все прощу тебе, Рыжик, все: и грубость твою, и то, что ты зря упрекнул меня этим медведем Вятликовым, все — все прощу! Только ты поторопись, родной, поторопись, вспомни мои слова: «Будь осторожен!» Ты не забыл их еще, Рыжик? Нет?

И тут Тоня увидела справа от себя неторопливо вышагивающих вдоль насыпи людей. Фигуры их то четко и рельефно вырисовывались на фоне дороги, когда попадали в освещенные луной места, то таяли, сливаясь с сероватой негустой тенью. Она еще не могла рассмотреть ни их одежды, ни оружия, но по мерной и в то же время настороженной походке поняла, что это немецкий патруль.

Все! Все теперь отброшено прочь — и мысленный разговор с Рыжухиным, и ласковое слово «Рыжик», и мечты о встрече в лесу — все, кроме одного — быть начеку, предупредить Рыжухина, помочь ему. Ох мамочки, как хорошо, что она пришла сюда, пусть нарушив суровые партизанские порядки (Цветаш все равно сменит гнев на милость!), как хорошо, что Вятликов (милый, славный увалень Вятликов!) согласился за нее раздать ужин ребятам. Как хорошо, ведь она сейчас, как никогда раньше, будет нужна Рыжухину, она спасет его, даже если для этого потребуется ее собственная жизнь!

Главное сейчас — зорко смотреть за патрульными (теперь, когда они подошли ближе, она уже не сомневалась, что это патруль) и «действовать в зависимости от обстановки» (любимое изречение Цветаша, которым он заканчивал каждый инструктаж). Если патрульные пройдут мимо — попутного им ветерочка! И если повернут обратно — тоже! А вот если…

Хорошо бы предупредить Рыжухина, но это пока невозможно, она испортит все дело. Пусть же торопится Рыжухин, но не торопится луна: если она доберется до той стороны насыпи, на которой работает Рыжухин, то патрули неминуемо обнаружат его.

Луна не послушала Тоню. Она, словно снедаемая любопытством, заглянула туда! И вот уже Тоня увидела его фуражку. Наклонись ниже, Рыжухин, неужели ты не замечаешь, неужели не чувствуешь, что все ближе и ближе подходят патрульные? Смотри, смотри же, Рыжухин!

Нет, он не смотрел, он увлекся. Он всегда увлекается работой, Рыжухин. И все равно не снимает зеленую фуражку. Не может без нее: чувствует, будто он на границе, в наряде. Нет, сам он никогда не говорил, что чувствует, когда надевает эту фуражку, но она-то, Тоня, очень хорошо знает, что он чувствует!

И вдруг Тоня увидела, что ритмичное движение патрульных нарушилось, они остановились, будто споткнулись обо что-то в траве. То, чего она так боялась, свершилось: патрульные заметили Рыжухина!

Тоня вытащила из-за пазухи нагревшийся от тела пистолет. Сейчас, пока они еще не начали стрелять, она подкрадется ближе и не промахнется.

Но едва она успела сделать несколько шагов, спотыкаясь о корневища деревьев, как раздалось звонкое стрекотание автоматной очереди. Казалось, что пули спешат догнать одна другую и что стреляют в лесу. Но Тоня знала, что стреляют в Рыжухина и что он тоже стреляет в немцев из пистолета. Не выдержав, она прицелилась в того патрульного, что бежал позади двух передних. Но выстрела не раздалось. Тоня передернула затвор — все то же! Нажала на защелку рукоятки, вытащила магазин — он был пуст! Она вспомнила, что пистолет брал у нее Вятликов, когда ходил на задание и вернул, сказав, что оружие в полном порядке и заряжено. И она не усомнилась в правдивости его слов, а потом в спешке не проверила пистолет. Ух, Вятликов, попался бы ты мне сейчас!

Она что есть силы крикнула:

— Рыжик! Беги! Беги!

Уж если она не сможет по-настоящему помочь ему, то хоть отвлечет огонь на себя. Но новая автоматная очередь заглушила ее крик, и она, увидев, что Рыжухин недвижимо лежит на насыпи, а патрульные подходят к нему, упала на ствол поваленной сосны и в отчаянии зажмурила глаза…

Рыжухин заметил патрульных почти в тот же момент, когда они заметили его. Он понимал, что бежать бесполезно. Конечно, пистолет против трех автоматов — защита слабая, но Рыжухин готов был биться до последнего патрона.

Отстреливаясь, он видел, что патрульные остаются невредимыми: они укрылись за широкими пнями и отвечали огнем.

Патроны кончились. Рыжухин плашмя приник к рельсам. В этот-то момент Тоня и подумала, что он убит.

На самом же деле Рыжухин был ранен. Он лежал грудью на мине, уже наполовину замурованной под шпалой, вцепился в нее, как клешнями, широкими жесткими ладонями и каждой клеточкой своего тела чувствовал пронзительно острый холодок металла.

Патрульные приближались, и Рыжухин принял решение. Оно, это решение, стало окончательным и бесповоротным, когда он услышал крик Тони. Вначале он подумал, что это лишь почудилось ему, но, повернув голову, тут же увидел Тоню, падавшую на поваленное дерево. И ему стало так страшно, что он еще сильнее прижался к насыпи. Самое страшное заключалось не в том, что сейчас произойдет с ним, нет! От этого уже все равно никуда не уйти. Самое страшное то, что все это произойдет на глазах у нее, у Тони, к которой он был несправедлив, которой грубил сегодня перед выходом на задание. И глухая боль от ясного сознания того, что теперь он не сможет утешить и успокоить ее, обожгла его душу.

Патрульные подошли вплотную. Он лежал лицом вниз, но чувствовал, что над ним наклонились двое, а третий почему-то не решался подойти. Терпение, Рыжухин, терпение, пусть наклонятся пониже…

Двое запустили руки в его карманы и вдруг третий, стоявший поодаль и, видимо, заметивший, что плечи Рыжухина вздрогнули от прикосновения патрульного, тонким мальчишеским голоском выкрикнул:

— Он жив!

И в то же мгновение Рыжухин всем телом навалился на взрыватель…

«И это говорит пограничник пограничнику!» — стрельнуло в голове у Рыжухина, и все померкло…

Перед глазами Иоганна мелькнула искореженная, вскинутая взрывом вывеска магазина, и он смог прочитать на ней только две буквы: «и К°»…

А в уши Карла, перекрывая страшный скрежет и грохот, ударил страшный крик: «Луна все-все видит…».

…Карл попытался открыть глаза — это оказалось очень трудно. Их жгло, словно кто-то поднес к ним горящую головешку. И все же он превозмог боль, и веки медленно, неохотно полезли кверху, снова приоткрыв для него целый мир — мир света и теней, лесов и дорог.

Больше всего его поразило не то, что ни Франца, ни человека, к которому они подошли, не было видно, а то, что еще светит луна. Он был уверен, что когда-то очень давно (может быть, еще в детстве) луна сделалась багрово-черной, а потом исчезла. А она, оказывается, вовсе не исчезала и продолжала светить, только ярче, чем прежде.

Постепенно глаза его привыкли к этому яркому свету, и тут он снова увидел Берту: она сидела поодаль, прямо на земле и прижимала к лицу какой-то предмет — он никак не мог понять, что это могло быть, но догадался, что она приникла к нему губами.

«Берта! Берта, это я, ты видишь, со мной плохо, почему же ты не идешь?».

Ему казалось, что он кричит, но он не кричал: рот не слушался, язык распух, и горло, накрепко перехваченное чем-то горячим, не могло издать ни единого звука. Он был убежден, что кричит, очень громко кричит, и потому его возмутило, что Берта не обращает никакого внимания на его зов, на его мольбу, даже не смотрит в его сторону!

Приглядевшись, Карл наконец понял, что это вовсе не Берта. Инстинктивно поискал глазами оружие: почти рядом с ним лежал автомат. Он напрягся, подтянулся к нему — нет, не достать. Подтянулся еще и вздрогнул от горячей боли. Еще — и его рука, тонкая, костлявая, уже лежит на автомате и хрупкие пальцы привычно, хотя и медленно, сжимают холодное, мокрое от росинок цевьё.

Сейчас, сейчас… Он снова посмотрел на девушку. Она все так же была недвижима. Но, бог мой, до чего она снова похожа на Берту! Нет, он не сможет стрелять в нее…

Но даже если бы Тоня не была похожа на Берту и даже если бы он захотел убить ее, все равно не смог бы этого сделать — рука выронила автомат и с тихим глухим стуком распласталась на щетинистой блеклой траве.

V.

— Здесь, господин майор!

Машина, тормозя, завизжала, словно собака, которой внезапно наступили на хвост. Приземистый офицер, не вынимая рук из глубоких карманов реглана, медленно вышел из кабины, хотя адъютант стремительно распахнул дверцу. Вслед за ними к обочине прижалась грузовая машина и добрый десяток солдат высыпал из нее.

Они окружили Тоню. Ничего от живого не было в ней, хотя она была жива: даже предрассветный ветерок, вспугнутый откуда-то с теплого, насиженного местечка, не смог пошевелить жиденькую русую прядку ее волос, беспомощно свесившуюся на опущенное к земле застывшее лицо. Офицер потянул за фуражку — она не поддавалась: Тоня намертво прижала ее к груди, словно предчувствовала, что фуражку могут отнять.

— Пещерные люди, эти русские, — с сожалением сказал офицер.

Один из солдат воспринял это как сигнал и схватил Тоню за плечи, пытаясь отвести их назад. Другой силился приподнять ее с земли — ничего не получилось. Вдвоем они с трудом вырвали у нее фуражку и почтительно протянули офицеру. Он внимательно рассматривал ее, пробитую осколками.

— Знакомая, — произнес офицер. — В июне сорок первого мы называли пограничников «зелеными чертями». — Помолчав, он добавил: — Этот солдат мог стать генералом.

Но, увидев перед собой притихших солдат и вздернутые кверху, словно стволы зениток, искореженные рельсы, воскликнул:

— Не патрули, а недоноски!

И бодрым, повеселевшим голосом приказал:

— Солдат и девчонку — в машину!

Команда, будто вихрь, подхватила солдат, и они, гремя оружием, заняли свои места. Офицер сказал адъютанту:

— Сообщение в газету: неизвестный русский случайно подорвался на мине. Пытаясь спасти его, пострадал немецкий патруль.

Офицер передохнул: что-то кольнуло в груди — так недалеко и до инфаркта — и уже спокойнее, медленнее закончил:

— И секретный приказ: немецким солдатам не подходить к обнаруженным трупам русских без предварительных контрольных выстрелов. Только после того, как солдат окончательно убедится, что труп — это действительно труп… Надеюсь, понятно?

«И это мы, повергнувшие к ногам фюрера чуть ли не всю Европу, должны бояться теперь даже мертвых?» — хотелось спросить адъютанту, но он промолчал, крепко сжав тонкие, скользкие губы. Он очень хорошо знал, к чему приводят подобные вопросы. Тем более, что майор, несомненно, прав: в этой России даже мертвые продолжают сражаться.

Машины умчались по шоссе. И там, где совсем недавно прогремел взрыв, стало невыносимо тихо.

А луна по-прежнему смотрела на землю.