Часть третья, ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ.

Атом может дать человечеству. Будущее, но может и отнять его.

Глава первая.

ТРИ КИТА.

За окном билась метель. Шаховская невольно прислушивалась к ее завываниям. Ветер налетал на коттедж, превращенный в больницу с одной лишь палатой, сотрясал его весь, грозя выбить окно. Елене Кирилловне казалось, что даже свет в электрической лампочке мигал.

Буров лежал на постели, огромный, вытянутый. Его осунувшееся лицо было в тени и казалось неживым. Шаховской становилось жутко. Она брала тяжелую горячую руку, держала ее в своей.

Прилетевший из Москвы нейрохирург нашел сотрясение мозга. Вот уже который день Буров не приходил в сознание, а врачи считали операцию ненужной. Елена Кирилловна прибегала сюда прямо из лаборатории и уходила только утром. Веселова-Росова хотела временно освободить ее от работы, но она и слышать об этом не желала. Ведь в Великой яранге продолжали начатые в подводной лаборатории исследования, которые ведутся теперь во многих научных учреждениях мира.

Елена Кирилловна склонилась над Буровым, заглянула ему в открытые, беспокойные и невидящие глаза. Сейчас он будет опять бредить. Это всегда было страшно.

За тонкой перегородкой спала медицинская сестра. Во сне она вскрикивала, заставляя Шаховскую вздрагивать, или начинала шумно дышать, ворочалась.

Буров что-то пробормотал.

Шаховская вынула из сумочки маленькую тетрадку в мятом переплете. Поглядывая на дверь, стала записывать.

Может быть, она стенографировала бред больного, чтобы показать утром врачу? Но до сих пор она этого ни разу не сделала, унося тетрадку с собой. Если бы медсестра увидела эти записи, они показались бы ей сделанными по-латыни.

Утром Шаховская ушла на работу, словно и не провела бессонную ночь.

А вечером Буров первый раз пришел в себя. Он узнал Лену, улыбнулся. Его пальцы сжали ее руку.

– Все будет хорошо, – сказала Елена Кирилловна. – Как я рада... Все обойдется.

Он закрыл глаза.

– Лена... Это вы... Это вы меня оттуда вытащили?

– Там было столько подводников! – ответила Шаховская. – Но теперь все хорошо. Не надо говорить. Вам нельзя.

Болезненная складка появилась у Бурова между бровями.

– Нет, надо!.. Хорошо, что вы здесь... Вот не знаю, встану ли.

– Встанете! Молчите.

– Не имею я права молчать. Субстанция...

– Ею уже заняты многие. Мы не одиноки, Буров!

– Весь мир должен заняться! Весь мир!.. Нет ничего важнее! Ядерные реакции при ней невозможны!.. Вдумайтесь!.. Это наш долг, физиков... Тех самых, которые выпустили ядерного джинна...

Буров разволновался. Ему стало худо. Шаховская вызвала врача.

– Вы просто опасная сиделка, – недовольно сказал обеспокоенный врач.

Когда следующий раз Буров пришел в себя, то Шаховской не было. Он не верил, что видел ее здесь, что говорил с ней.

Правда, медсестра сказала, что Елена Кирилловна часто дежурила около него, но только пока он был в беспамятстве, а теперь у нее срочная работа.

Буров загрустил.

В больницу пришла Люда, робкая, сконфуженная, и принесла букет цветов.

– Можно? – спросила она, приоткрыв дверь.

– А, Люд! – проговорил Буров. – Давай, давай!.. (Он был с ней иногда на «вы», иногда на «ты».) Мне теперь куда лучше.

Девушка вошла, прижимая к себе цветы. Их привезли самолетом с юга. Но Буров не обратил на них никакого внимания.

– А Елена Кирилловна как? – сразу спросил он.

Неужели он не мог об этом спросить хоть не сразу!..

Оправившись, Люда рассказывала о маме, об академике, о его секретарше Калерии-Холерии, которая пытается во все совать свой длинный нос, о соседних отсеках Великой яранги, о капитане погибшего корабля Терехове, который готовится вести ледокол в док, едва его поднимут со дна. О Елене Кирилловне она кратко сказала, что у нее начались головные боли, но что она вообще замечательная.

Люда была еще несколько раз у Бурова, передавала приветы, в том числе и от Шаховской. Буров сам уже не спрашивал о ней... Он стал сосредоточенно-задумчивым, требовал бумаги, хотя ему не позволяли заниматься. Однако Сергей Андреевич все равно не щадил свою больную голову. Он продумывал во всех деталях новый дерзкий замысел.

И вот наконец его выписали из больницы, рекомендовав отдых.

Он был уверен, что за ним придет Шаховская. Потребовал электрическую бритву, тщательно выбрился. С удовольствием снял больничную пижаму: из дому по его просьбе принесли лучший его костюм.

К коттеджу подъехала автомашина. Это, конечно, Мария Сергеевна позаботилась. Буров поспешно оделся, встал, крепко обнял медсестру, поблагодарил за все.

В передней его ждала... Люда. Буров не смог скрыть своего разочарования.

– А, Люд... – рассеянно сказал он.

Девушка зарделась, стала что-то лепетать.

– Поехали, – не слушая ее, сказал Сергей Андреевич.

На улице сверкали звезды. Буров остановился, расставив ноги, запрокинув голову, смотрел в сияющее огнями небо и всей грудью вдыхал морозный воздух.

– Прогноз обещает пургу, – сказала Люда.

– Будет буря, мы поспорим, – пробормотал Буров, думая о чем-то своем.

Ехать было совсем недалеко. Люда хотела помочь Бурову войти в его коттедж, поддерживая под руку, но он рассмеялся, повернул ее к себе спиной и легонько толкнул.

– Вот так-то! – сказал он. – За все тебе спасибо, хороший мой Люд, наверное, лучший из людей.

Девушка отпустила машину и пошла пешком – здесь все близко... Между тем небо затянуло тучами, вероятно, прогноз погоды окажется верным. Люда зашла в лабораторию узнать, не нужна ли там помощь на случай пурги. Ее заверили, что смена справится своими силами.

К своему коттеджу Люда подошла одновременно с каким-то огромным, неуклюжим человеком в дохе, достававшей ему до коленей. Девушка ахнула. Это был Буров!..

Он ввалился в коттедж Веселовой-Росовой, как, бывало, топотал своими ножищами, отряхивая снег, ворочался в тесной передней, как медведь.

Из столовой выглянула секретарша академика Калерия Константиновна.

– Ах, как я рада вашему выздоровлению! Академик будет просто в восторге, – сладко произнесла она.

Буров кивнул ей. Овесян! Здесь? Вот это удача!

Он вошел в столовую, намеренно задерживаясь, откашливаясь и украдкой смотря на дверь комнаты Елены Кирилловны. Но Шаховская не вышла.

Перехватив взгляд Бурова, Люда заглянула к Елене Кирилловне. Та, одетая, сидела на кушетке, подобрав ноги. Портьера в ее комнату задернута, но дверь приоткрыта. На немой вопрос Люды она отрицательно покачала головой.

Услышав кашель Бурова, в столовую выбежали Веселова-Росова и Овесян. Мария Сергеевна бросилась на грудь Бурову и заплакала. Это было так неожиданно, что Сергей Андреевич растерялся. Овесян тряс его руку.

Мария Сергеевна усадила Бурова за стол, велела Люде подать электрический самовар.

– Как хорошо, что вы сразу к нам, – говорила Веселова-Росова, разливая чай. – Мы должны быть вам ближе всех.

Мария Сергеевна рассказывала Бурову, какой интерес у советских ученых вызвала его субстанция, какие начаты работы для ее изучения.

– Мало, – сказал Буров, – мало.

– Опять вам мало, дорогой, – мягко упрекнула Веселова-Росова.

– Я поспорить с вами пришел, Мария Сергеевна, – сказал Буров, беря стакан. – Не терпелось...

Мария Сергеевна всплеснула руками:

– Сергей Андреевич! Да что вы, дружочек! Зачем же это?

– Вот это я понимаю! – воскликнул академик Овесян. – Значит, здоров.

Буров холодно посмотрел на Овесяна.

– Разговор у меня будет серьезный, Амас Иосифович!

– Серьезный? – обрадовался Овесян. – Давай по-серьезному! Мы только что говорили с Марией Сергеевной. Работы, проведенные в подводной лаборатории, очень интересны, их надо продолжать, но... Друг мой! Великий Резерфорд не позволял своим соратникам работать после шести часов, берег их здоровье и... считал, что людям надо дать время, чтобы думать... Поедешь на курорт, друг мой! Так решено. Все.

– У меня было достаточно времени, чтобы подумать. В одиночной палате... Я черт знает что успел передумать... о долге физиков. Атом может дать человечеству будущее, но может и отнять его. Теперь мне надо проверять.

– Проверять – это хорошо, – вставила Мария Сергеевна. – Если есть в науке единственный метод, который должен быть положен в ее основу, то это метод сомнения во всем, метод проверки!

– Дотошной проверки, абсолютного недоверия! Узнаю Марию Сергеевну Веселову-Росову! – вставил Овесян.

– Мы с вами, Амас Иосифович, представляем как бы два начала в науке. Ваш практицизм, мой принцип сомнения... Две стороны одной и той же медали, два начала единой науки.

– Простите, – упрямо сказал Буров. – Допускаю, что наука нужна не для науки. В конечном счете любое научное открытие будет использовано для практических целей. Однако ученый, делающий открытие, порой даже и представить себе не может, что он открывает. Разве мог Гальвани, наблюдавший подергивание ножки лягушки, представить себе современные электрогенераторы мощностью в миллионы киловатт, электрические сети, опутывающие шар?

– Это был младенческий возраст науки, – возразил Овееян. – Сейчас мы можем ставить задачи перед наукой, а не заставлять ее открывать тайны природы наугад.

Калерия Константиновна сидела за столом, благоговейно глядя на ученых, которые продолжали спор.

– Догадываюсь, – сказал Овесян. – Наш Буров хочет добавить к двум китам науки, к принципу практичности и утилитарности, к принципу сомнения и проверки еще третьего кита – фантазию.

– Фантазию, но не фантазерство, – сказала Мария Сергеевна.

– Фантазия – качество величайшей ценности, – выпалила Люда. – Без фантазии не были бы изобретены дифференциальные уравнения.

– Ого! – сказал Овесян. – В бой вступают резервы. Однако что же надумал наш третий кит науки?

– Субстанция существует, – сказал Буров. – Это уже не фантазия. Но этого мало. Ее нужно не только находить в природе. Ее нужно создавать.

Овесян ударил себя по колену.

– И продавать в аптеках! Здорово! Это уже вполне практично!

– Но это разговор не для чайного стола, – прервала Мария Сергеевна, вставая.

Все поднялись. Только Калерия Константиновна осталась сидеть, опустив уголки тонких губ.

Ученые вернулись в кабинет и заговорили вполголоса. Люда, словно нечаянно, прикрыла плотнее дверь за ними, а сама выбежала на улицу, чтобы посмотреть, не разыгралась ли пурга. Она беспокоилась за Бурова и решила, что непременно пойдет его провожать.

Когда Люда вернулась, то Холерии, как она звала секретаршу академика, не было. Дверь за портьерой в комнату Елены Кирилловны была приоткрыта, и Люда невольно услышала конец фразы, сказанной Калерией Константиновной:

– Так что не теряйте времени. Протяните руку... Возьмите его.

– Хорошо, Марта, – ответила Елена Кирилловна.

Люда опешила, ничего не понимая.

Ученые вышли из кабинета, громко разговаривая.

– Как хотите, Сергей Андреевич, – говорила Мария Сергеевна, – я верна своему методу: ничему не верить, все брать под сомнение. А вы опять фантазируете.

– Так если не фантазировать, то что же тогда проверять? – отпарировал Буров.

– Я выхожу из игры, – заявил Овесян. – Мое дело зажечь «Подводное солнце». А вы здесь можете фантазировать, проверять выдуманное, но имейте в виду – это слишком фантастично, чтобы быть практичным.

Люда подумала, что три кита все-таки не смогли договориться.

Когда Буров уже одевался в передней, Шаховская вышла в столовую. Калерия Константиновна, опустив глаза, завязывала тесемочки у папки. Академик стоял у замерзшего окна и изучал снежные узоры. Мария Сергеевна провожала гостя.

Елена Кирилловна мило улыбнулась Бурову, положила ему руку на локоть:

– Подождите, Сергей Андреевич! Вас еще рано отпускать одного. Я пойду с вами.

Буров радостно и растерянно затоптался на месте. Не замечая у дверей готовую идти Люду в дубленке, в расшитых бисером нарядных унтах, он стал искать шубку Шаховской.

И они ушли вместе.

Потом стали прощаться. Овесян и Калерия Константиновна. Академик сразу же уезжал на место нового «Подводного солнца», Калерия-Холерия оставалась в его коттедже для связи.

Все ушли, а Люда в непонятной тревоге не знала, что ей делать.

Глава вторая.

АПОКАЛИПСИС.

Буров жил в коттедже Овесяна. Академик, перебравшись на место строительства нового «Подводного солнца», сохранил здесь за собой только одну комнату, другую предоставил Калерии Константиновне, осуществлявшей по его заданию связь между стройплощадкой и Великой ярангой, а третью отдал Бурову.

Елена Кирилловна, выйдя с Буровым на улицу, предложила немного пройтись, прежде чем идти в его коттедж.

– Мне в бреду привиделось, что я с вами разговаривал и даже о чем-то спорил.

– Вот как? Однако наяву я слышу только ваши споры с другими, и они мне доставляют немало радости... В вас что-то есть, Буров. Вы ломаете изгороди коралля. И у вас бизоньи, налитые кровью глаза. Бизон красив, он весь устремленный удар.

– Да. Ударить надо. Хорошо бы стать бизоном науки...

– Бизоны вымерли, их истребили... А вы не думаете, что мир выиграл бы, если бы таких, как вы, физиков, истребили бы?

Буров даже закашлялся от изумления.

– На месте папы римского я отлучила бы их всех от церкви. Я ввела бы костер за чтение еще не сожженных книг по ядерной физике.

– Нам с вами пришлось бы тоже сгореть, – напомнил Сергей Андреевич.

– Я отправилась бы и на костер... в розвальнях, подняв два перста...

– Не забыли свою боярыню Морозову? Нет, дорогая раскольница. Спасение человечества не в отказе от знаний, а в обретении знаний высших.

– И высших сверхбомб, радиоактивных туч, от которых никому не будет спасения...

– До сих пор история человечества была историей войн. При совершенствовании средств войны была извечная борьба ядра и брони.

– Борьба всегда извечна, – подтвердила Елена Кирилловна.

– Артиллеристы придумывали все более тяжелые пушки и ядра, все более страшные бронебойные снаряды. И в ответ на каждое такое изобретение другие умы придумывали более могучую, более крепкую, непробиваемую броню. В ответ на ядовитый газ появился противогаз.

– Но в ответ на атомную бомбу не появилось атомной брони.

– Физически она еще не создана. Она существует в виде политического сдерживающего начала. Слишком страшны средства, какими владеют противостоящие лагери. Эти средства кажется невозможным применить.

– Кажется?

– Да. Только кажется. Их все же могут применить. И если после несчастья в Хиросиме и Нагасаки на города не падали ядерные бомбы...

– Если не считать руанской трагедии, – напомнила Шаховская.

– Нет, считая ее... считая эту трагедию, как напоминание того, что бомбы, созданные для взрыва, взрываются...

– Они существуют только для защиты.

– Нет. Ядерное оружие – это не оружие защиты, это оружие нападения. Оно принципиально рассчитано на чужую территорию. Поэтому мы всегда предлагали его запретить.

– Но есть и оружие возмездия.

– Взаимное «возмездие» – печальный конец цивилизации.

– Значит, не зря написан Апокалипсис. Будет конец мира. Помните. Откровения Иоанна-богослова? «И пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, павшую с неба на землю, и дан ей был ключ от кладезя бездны...» В наше время такими звездами падают баллистические ракеты.

– Вы знаете Библию наизусть?

– Не всю. «Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи, и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя...» Вам не вспоминаются фотографии черного гриба Бикини? Но это не все. Слушайте дальше: «И из дыма вышла саранча на землю, и дана ей была власть, какую имеют земные скорпионы». Вдумайтесь в этот образ. Саранча – нечто бесчисленное, всюду проникающее, неотвратимое. «И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям...».

Шаховская схватила руку Бурова и крепко сжала. Он поражен был ее голосом – глухим, придушенным. Ему показалось, что она говорит с закрытыми глазами.

– «И дано ей будет не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека...» Вам не приходит на ум, что поражающая мучением саранча – это образ радиоактивности, несущей медленную и неизбежную смерть от лучевой болезни, от которой гибнут люди, но не травы?

– Лена, черт возьми! – крикнул Сергей Андреевич. – Кто вы такая? Не было столетия, когда Апокалипсис не толковался с позиций современности. Его мутные символы подобны алгебраическим знакам, под которые можно подставить любые значения.

– Нет, нет, Буров! Разве вы не поняли еще, что самый страшный враг человека – это знание? Оно поднимает его гордыню на головокружительную высоту, чтобы потом низвергнуть в бездну.

– Вы хотите сказать, что гибель цивилизации заложена в самой природе ее развития?

– Да. Всему есть начало, всему есть конец. Конец можно было предвидеть интуитивно, как это делал древний поэт и богослов, но можно и сейчас понять неизбежность конца, исходя из всего того, что мы уже знаем и... хотим узнать. Прощайте, Буров. Вы мне нравитесь. В жизни хорошо идти с закрытыми глазами, чтобы не видеть, что впереди...

– Подождите, Лена. Не уходите. Зайдите ко мне... Этот разговор нельзя оборвать. Ведь мы только работали. Никогда не говорили...

Шаховская усмехнулась:

– Зайти к вам? А что скажет княгиня Калерия Константиновна? Она, вероятно, уже вернулась. Впрочем, не все ли равно!..

Буров открыл своим ключом дверь. Заметил следы на снегу крыльца, кто-то уже вошел раньше его. Усмехнулся. Да, Калерия-Холерия, как ее называет Люда, уже здесь. Шаховская тоже увидела отпечатки, но ничего не сказала.

Буров снял с Лены шубу в передней, провел в свою комнату и занялся камином.

Лена осмотрелась. Подошла к столу и стала прибирать на нем бумаги, передвинула стулья, положила книги на полку.

– Настоящий мужчина должен быть неаккуратным. И от него должно немного пахнуть... козлом.

– Благодарю вас. Вы не откажетесь от приготовленного мужчиной чая?

– Откажусь. Садитесь напротив меня. Нет. Не так близко. Не торопитесь. Конец цивилизации еще не так близок.

Буров сердито отодвинулся вместе со стулом, потом встал с него.

– Чепуха! – раздраженно сказал он. – Не ждите конца света, оставьте это попам. Я допускаю лишь кризисную стадию в развитии цивилизации... Я даже могу представить себе ее гибель, как представляю себе самоубийство. Ведь почти каждый человек в каком-то возрасте переживает кризис, стоит на грани гибели, борется с желанием покончить с собой. У одних – это слабо, почти незаметно, боком промелькнувшая мысль, у других – это тяжелая борьба, навязчивая идея. Только единицы из миллионов гибнут.

Сергей Андреевич ходил по комнате большими шагами.

Следя за ним взглядом, Шаховская задумчиво продекламировала:

– И сказано в легенде древней: «Тогда днем сумрак пал на землю...».

Буров остановился:

– Что? Затемнение на небесах? Страхи древних? – и продолжал, как бы думая вслух: – Мы уже знаем, что живем в населенном космосе. Миллиарды звезд, которые смотрят на нас, – это миллиарды светил с планетными системами. В одной нашей Галактике, а таких галактик несметное число, в одном только нашем звездном острове ученые готовы признать от полутора сот тысяч до миллионов разумных цивилизаций неведомых, мыслящих существ. Как бы они ни выглядели, эти существа, их общество, овладевая знанием, в какой-то момент переживает опасный кризисный период, период овладения тайной ядерной энергии. Если в этот момент самосознание мыслящих существ не на высоте, они могут погубить себя. Но это так же исключительно редко в истории Развития Разума вселенной, как редко самоубийство среди людей. Но самоубийцы встречаются.

– Я хотела покончить с собой, – призналась Лена. – Я вскрывала себе вену. – И она показала Сергею Андреевичу шрам на запястье.

Буров встал на колено и долгим поцелуем прижался губами к выпуклому бледному, более светлому, чем кожа, шраму.

– У человечества тоже останутся шрамы, – сказал Сергей Андреевич. – Но оно переживет тяжелую пору, как переживали ее миллионы иных цивилизаций вселенной.

– Вы мне нравитесь, Буров. В вас есть неукротимая широта. Вы – настоящий русский человек.

– Я советский человек, я человек мира, мира, который рано или поздно станет единым.

– Но вас надо сжечь... пусть хоть рядом со мной, но сжечь.

Лена бросила в разгоревшийся камин полено. Оно зашипело.

– В ските? Нет! Победа никогда не дается отступлением, – сказал Буров, ногой подправляя полено.

Смотря на огонь, Лена задумчиво говорила:

– Проблема ядра и брони... Самоубийство цивилизаций... Как пережить кризис!.. Вот вы какой...

– Да. Пережить кризис. Победить мыслью. Нельзя дать автомат неандертальцу. Это ясно всем. Но неандертальцы в смокингах и роговых очках существуют, распоряжаются атомными заводами. Они будут побеждены мыслью...

– Вы думаете?

– Будут! Но прежде нужны охранные меры. Об этом должны заботиться мы, физики, иначе однозначно заслужим костер.

Лена откинулась на спинку стула. Сергей Андреевич продолжал стоять перед ней на колене, все еще держа ее руку со шрамом в своей.

– Хотите сделать атомную кольчугу? Ее не может быть...

Буров вскочил, почти бросив повисшую руку Лены.

– Прекратилась в Проливах ядерная реакция?! – в бешенстве крикнул он, сощуря один глаз, словно прицеливаясь.

Лена, проницательно смотря на Бурова, кивнула...

– Если она невозможна здесь, почему нельзя сделать ее невозможной всюду? Ведь именно в этом теперь наша задача! Именно в этом!

Лена посмотрела на Бурова расширенными глазами.

– Идите сюда, встаньте, как вы стояли, – приказала она.

В ней что-то изменилось. Сергей Андреевич почувствовал это. Он сел на лежавшую перед камином шкуру белого медведя, и Лена, пододвинув к нему свой стул, запустила тонкие пальцы в его русые волосы.

– Вы мне очень нравитесь, Буров. Я никогда не трогала таких волос. Они чуть седеют. Они у вас буйные. И сами вы буйный. Мне нравится, как вы ходите, даже как вы ругаетесь в лаборатории. Мужчины должны быть невоздержанными на язык. Вы молодец, что хотели меня поцеловать...

Буров вздрогнул, потянулся к Лене, но она, больно ухватив за волосы, оттянула назад его голову, заглядывая ему в глаза.

– Работать с вами – большое счастье. Вы видите – цель не в колбе, а среди звезд, где существуют неведомые миры...

– Слушайте, Лена, – перехваченным от волнения голосом сказал Буров, – из-за кого я потерял голову?.. Хотя что-то и делаю, о чем-то думаю, даже бунтую...

– Из-за кого? – глухо спросила она.

– Из-за тебя.

Пристально глядя в глаза Бурову, Лена медленно проговорила:

– У тебя, Буров, сумасшедшинки в глазах. Ты удивительный, но ты не мой, ты мне не нужен...

– Лена! Что ты говоришь, опомнись! Я не смел прикоснуться к тебе, но сейчас...

– Ты мне не нужен, ты чужой... Все запутается... Какой ты сильный!

Она зажмурилась, гладя его по волосам, но едва он делал движение, как пальцы вцеплялись в его волосы, удерживая голову.

– Я не могу выговорить это слово. Ты его знаешь. Даже оно ничего не выразит. А я понимаю тебя. Ты мне нравишься... нравишься потому, что ты такой, но... любить за что-нибудь нельзя. Любить можно только вопреки, вопреки всему – обстоятельствам, здравому смыслу, собственному счастью...

– Так пусть будет вопреки! Вопреки всему, но только для нас... для нас вместе. Мы будем всегда вместе.

Буров уже не обращал внимания на сопротивление Лены. Он обхватил ее талию, спрятал лицо в ее колени.

– Вместе? – переспросила Лена. – Никогда, милый... Никогда.

Сергей Андреевич вскочил.

– Почему?

– Ты проходишь мимо, задевая меня плечом, а я... я беременна.

Буров ухватился за мраморную доску камина.

Лена сидела, откинувшись на стуле, с полузакрытыми глазами. Потом она сползла на шкуру и, усевшись на ней, стала смотреть в огонь.

– Зачем... так шутить? – хрипло спросил Буров.

Лена покачала головой.

– Я не знаю, кто будет... мальчик или девочка.

Буров почувствовал, что лоб у него стал мокрым.

– Я провожу вас, – сказал он, сдерживая бешенство.

Она встала и принялась поправлять волосы перед зеркалом, стоявшим на камине.

Отблески пламени играли на ее бледном, освещенном снизу лице; казалось, что оно все время меняется.

Она не смотрела на Бурова.

– Не трудитесь. Я зайду к вашей соседке.

– Как пожелаете, – скрипнул зубами Буров.

Елена Кирилловна, подтянутая, прямая, вышла из комнаты и без стука вошла в соседнюю.

Буров, не попадая в рукав, выскочил на улицу.

Там началась пурга. Дрожащими руками он налаживал крепление на лыжах. Резко оттолкнувшись палками, он бросился в воющую белую стену снега.

Калерия Константиновна стояла перед прислонившейся к двери Леной и даже не говорила, а шипела:

– О, милая! Я все же была лучшего мнения о ваших способностях. Как вы могли, как вы смели!.. Я ненавижу вас.

– Неуместное проявление страстей, – устало сказала Шаховская. – Я действительно жду ребенка.

– Какая низость! – воскликнула Калерия Константиновна. – Разве нет выхода? Я договорюсь с академиком. Гнойный аппендицит, срочная операция на острове Диксон. Самолет. Через неделю вы будете снова здесь, а он – у ваших ног.

– Я не знаю, кто будет: мальчик или девочка. Я хочу мальчика.

– Дура! Шлюха! Гадина без отца и матери!.. – не повышая голоса, говорила Калерия Константиновна.

Шаховская качала головой:

– На меня это не подействует.

Обе женщины оглянулись.

В передней стояла красная от смущения Люда. В глазах ее блестели слезы.

– Наружная дверь была открыта, – сказала она. – А где Сергей Андреевич?.. Не он ли только что проехал на лыжах мимо нашего коттеджа?

Калерия Константиновна повернулась к ней спиной.

– Да, Буров ушел, – сказала Елена Кирилловна. – Он любит одиночество в тундре. Посмотри, Лю, здесь ли его лыжи?

– Сергей Андреевич ушел на лыжах?! – ужаснулась Люда. – Он же еще не оправился после болезни! Как вы могли отпустить его в такую погоду? Вы знаете, что творится на улице?!

– Я ничего не знаю, – усталым голосом сказала Елена Кирилловна.

– Что? – обернулась Калерия Константиновна. – На улице праздник? Чей?

– На улице пурга! – отчеканила Люда. – Я беру ваши лыжи.

Громыхая лыжами, она выскочила на крыльцо.

Лыжня уходила во тьму.

Люда побежала по этой лыжне. Она не знала, чего она хотела, она не знала, что делает. Ей нужно было догнать Бурова.

Наступила снежная тьма. Люда ничего не видела. Огни поселка скрылись. Ветер дул одновременно отовсюду, снег крутился, слепил глаза... если их вообще можно было слепить в такую темь.

– Она беременна! – всхлипывала Люда. – А он не теряется... Он погибнет.

Глава третья.

ПОГАСИТЬ СОЛНЦЕ!

«Я снова вытащила свою общую тетрадку. Мне кажется, целую вечность не писала в ней. Но сейчас произошло такое, что я не имею права не писать... Совет безопасности ООН разрешил провести ядерный взрыв в мирных целях.

Академик Овесян вызвал маму на установку нового «Подводного солнца». Буров велел мне ехать вместе с ней.

Я чувствовала себя разведчицей. Я догадывалась, что Буров что-то задумал и посылает меня неспроста.

Мы поехали с мамой на оленях. Это было очень интересно. Я сама пробовала править хореем – такой длинной палкой, которой погоняют оленей. Они удивительно смирные и приятные животные. Прежде я никогда не думала, что они такие маленькие, всего по грудь мне.

А бегают они быстро, но, как бы ни скакали, несут рога параллельно земле, не колебля их.

Овесян, как он говорил, несколько раз выходил встречать нас и наконец встретил.

Я знала, зачем ему понадобилась мама. Он не хотел без нее зажигать новое «Подводное солнце». Все-таки она очень много значила для него в жизни, хоть они и спорили всегда.

Амас Иосифович даже не дал нам с мамой отогреться.

– В блиндаж! Скорее в блиндаж! – торопил он. – Кофе вас там ждет... И даже кое-что покрепче.

– Ей еще нельзя, рано, – строго сказала мама.

Академик выразительно подмигнул мне. Я уже пила коньяк... Он же меня и угощал еще в Москве.

– Это только в случае победы, – сказал он.

Он повел нас снежными тропами к округлому холму, в глубине которого соорудили бетонное убежище.

Я спускалась по темной лестнице, нащупывая рукой шершавую холодную стену. Вспыхнул электрический свет. Овесян вел маму. Он и зажег лампочку.

Блиндаж был с узкими горизонтальными бойницами, совсем как на войне, только вместо пулеметов здесь приборы. Противоположную узким щелям стену занимал пульт с рукоятками и кнопками, в которых я, конечно, разобраться не могла.

Академик протянул мне темные очки. А на улице и так было темно. Теперь узкие щели стали черными.

Академик отдал команду. После этого в репродукторе послышался голос, предупреждающий об опасности:

– Всем укрыться в убежищах! Атомный взрыв! Всем укрыться в убежищах...

Мне стало жутко, и я никак не могла совладать с собой. Зубы начинали стучать. Если бы Буров меня увидел, он стал бы презирать...

Потом в репродукторе послышался стук метронома.

– Все, как тогда, – оглянувшись на маму, сказал Овесян.

Она улыбнулась ему.

В репродукторе слышался голос:

– Девять... восемь... семь... шесть...

Я ухватилась за спинку стула, на который села мама, до боли сжала пальцы.

– Пять... четыре... три... два...

Овесян поднял руку.

– Один... ноль! – в унисон с репродуктором крикнул он.

Я смотрела в черную щель. Мне показалось, что ничего там не произошло. Но вдруг на горизонте беззвучно выросло огненное дерево... Именно дерево, потому что оно расплылось вверху светящейся листвой. Говорят, что у гриба атомного взрыва черная шляпка. Это только днем. А в полярную беззвездную ночь эта черная шляпка светилась.

И потом заколебалась почва. У меня закружилась голова.

У подножия огненного дерева на горизонте образовался белый холм, словно море со льдами приподнялось там.

И только потом на нас обрушился звук. Он сжал голову, в глазах у меня помутилось, стены поехали куда-то вбок. Если бы я судорожно не держалась за стул, я бы упала.

Академик целовал маму.

Потом, одетые в неуклюжие защитные противоядерные балахоны поверх шуб, мы вышли на берег моря.

Мама и академик уже знали, что все вышло, как ждали: произошел не только инициирующий атомный взрыв – загорелось под водой и атомное солнце. Реакции, которые не проходили на старом месте, здесь протекали нормально.

На берегу мы застали капитана Терехова.

Овесян обнял его за плечи.

– Ну как, ледовый волк? Пришел конец твоим льдам! Доволен? Сейчас коньяк будем пить, плясать, шашлык жарить!..

– Принимать ледокол спешу, – ответил капитан.

– Вот и выпьем сразу за все... Ты только посмотри, как быстро освобождается от льдов полынья. Слушай, капитан. Хочешь ледовую разведку провести? Бери катер, иди к старой установке. Если пройдешь на катере – значит, скоро вся полынья от льдов освободится. И путь твоему возрожденному ледоколу станет намного легче.

– Можно, я тоже поеду с капитаном? – попросила я.

Мама хотела запротестовать.

– Можно! Можно! Пойдешь против течения. Никакой опасной радиоактивности. Будешь гонцом нового марафона. Сообщишь Бурову о победе слепцов. Скажешь: вслепую, а зажгли «солнце».

– Почему вслепую? – удивился капитан.

– Потому что так и не поняли, почему оно погасло. А ты думаешь, люди знали, что такое электрический ток, когда строили первые динамо-машины?

Капитану не терпелось скорее вернуться к своему ледоколу.

Катер весело застучал мотором, и мы отплыли от берега, лавируя между льдинами. Так и не успел Овесян угостить нас коньяком.

Может быть, атомный взрыв разогнал тучи – в небе засветились звезды, но они померкли сейчас рядом с роскошными занавесами, которые свисали с неба, переливаясь нежными фиолетовыми и красноватыми, тонами.

Овесян шутил, что это все в честь одержанной победы.

Я видела такое сияние впервые, и мне оно действительно казалось связанным с тем, что здесь недавно произошло.

Капитан сам сидел за рулем и искусно вел катер, выбирая разводья. Мы двигались против течения и против ветра, который гнал нам навстречу льдины, подтаявшие в районе подводного вулкана. Он сейчас словно работал в паре с «Подводным солнцем», подогревая полынью.

За каких-нибудь два часа мы уже были около научного городка.

Буров и Елена Кирилловна встречали меня.

У них был загадочный вид. Они, конечно, уже знали обо всем. Им сообщили по телефону, да они и сами видели атомный взрыв. Он вызвал здесь такой ураган, что с Великой яранги чуть не сорвало купол, оборвалось несколько струн-оттяжек.

– Ну, Люд, – сказал Буров, когда мы пришли, – значит, академик назвал это новым марафоном?

– Да, новая марафонская битва, выигранная им. А я, как знаменитый гонец, должна была добежать до вас, но умирать у ваших ног он не позволил.

– Правильно сделал. Потому что сейчас надо бежать обратно.

– Как обратно? – не поняла я.

Тогда Буров усадил меня на табуретку и сам сел напротив, как обычно папа садился.

– Слушай, Люд. Сейчас получено страшное известие о ядерном взрыве.

– Почему страшное? Радостное, – поправила я. – С разрешения ООН.

Буров отрицательно покачал головой:

– Нет. Ядерный взрыв произошел не только здесь. Почти одновременно он произошел и в африканском городе, на который сбросили атомную бомбу... Неясно, что там произошло. Связи нет. Но можно себе представить. Десятки тысяч задавленных, разорванных, испарившихся людей. И радиоактивная саранча, жалящая, как скорпион... А за первой бомбой может последовать вторая. Сейчас уже медлить нельзя.

– Люда, останови хоть ты этого безумца, – сказала Елена Кирилловна. – Его сошлют навечно, закуют в кандалы...

– Куда там дальше ссылать, и так на краю света,– без тени улыбки сказал Буров. – При неудаче никто даже не заметит моей дерзости, а при удаче... Снесли бы, конечно, голову, если бы судили победителей.

– Что вы хотите сделать? – в тревоге спросила я.

– Успех не только у них. Пока ты ездила зажигать «солнце», кое-что вышло и у нас. До сих пор мы искали антиядерную субстанцию. Теперь мы получили ее.

– Не может быть! – воскликнула я. – Наконец-то...

– Это еще надо проверить, – вставила Елена Кирилловна.

– Да, проверить. Но у нас нет времени на лабораторный эксперимент. Проверить надо на практике сразу в огромном масштабе.

– Он хочет потушить «солнце», – сказала Елена Кирилловна.

– Как солнце? – ужаснулась я.

– Конечно, «Подводное солнце», которое зажгли, – нетерпеливо пояснил Сергей Андреевич. – Именно так я хочу доказать невозможность ядерной реакции при некоторых... обстоятельствах.

– Вам этого не позволят, – сказала Елена Кирилловна. – Смешно об этом говорить...

– А если... если... не спрашивать? Взять и погасить?.. – проговорила я.

Елена Кирилловна пытливо посмотрела на Бурова.

– Ну как? Или вам впору только персианок за борт бросать?

– Это вы правильно вспомнили... о разбойниках. Разбой мог бы быть с размахом.

– И вы способны на это, Буров?

– Я покажу вам, на что способен. Вы ведь, кажется, тоже сомневались в достаточном моем воспитании? «Примат образования...».

Я не всегда понимала, о чем Буров и Елена Кирилловна говорили между собой. После выздоровления Сергея Андреевича и особенно после сцены в коттедже Овесяна и той ужасной пурги у них что-то произошло. По-моему, они избегали друг друга и встречались только на работе.

Сейчас я не верила сама себе: я ляпнула просто, что можно взять и погасить новое «Подводное солнце», а Буров... Буров, кажется, решил это сделать...

Во всяком случае, он приказал механику вездехода везти наш лабораторный излучатель к установке нового «Подводного солнца». А мне Буров сказал:

– Ну как? Новый марафон, говоришь? Действительно новый марафон. Придется нам с тобой, Люд, стать марафонскими гонцами. Вставай снова на лыжи, побежим. Нам не привыкать. Тогда, в пургу, ты здорово помогла мне...

Я не верила тому, что слышала. Он хотел бежать на лыжах со мной, а Елене Кирилловне велел ехать на вездеходе!..

Не помня себя от счастья, я бросилась за лыжами. Я уже представляла, как мы подкрадемся с нашим излучателем к берегу, направим его решетчатую параболу на полынью и...

Вездеход был на ходу, он постоянно таскал наш излучатель по тундре: Буров проводил опыты в самых разных местах прямо под открытым небом, и вот они наконец удались. Не знаю почему, но теперь я безгранично верила Бурову. Да, он мог погасить и «Подводное солнце».

Елена Кирилловна села рядом с механиком на вездеход. Я еще не успела надеть лыжи, искала для них мазь, а наша решетчатая башня уже двинулась. Издали она казалась каким-то фантастическим марсианином на ажурном треножнике, расставившем скрюченные решетчатые руки.

Когда я натирала лыжи, Сергей Андреевич зашел за мной.

– Живо! На дистанцию! – скомандовал он.

Так я стала участницей марафонского бега.

Гонцы должны были известить о победе, а о чем должны известить мы? Неужели о том, что погасим «солнце»?

Буров прокладывал лыжню, я бежала за ним. С моря доносились раскаты грома. Льды шли друг на друга, отогреваемые сразу с двух сторон – вулканом и ядерным солнцем. Неужели мы его погасим? И что тогда будет? Как только я могла это посоветовать Бурову?

Однако не скрою, я хотела, исступленно хотела, чтобы оно погасло по воле этого огромного, сильного человека, расчеты которого смелее, выше, важнее расчетов всех окружающих его людей.

Сергей Андреевич был озабочен, хмур. Я будто снова и снова слышала его слова об атомной бомбе, сброшенной в Африке. Все мы читали об атомных бомбах, привыкли их ненавидеть, но кто из нас мог представить их себе, во всем ужасе!..

Буров догонял нашу движущуюся вышку. Я старалась не отстать от него. Казалось, что силы мои сейчас кончатся... Я ждала, когда ко мне придет второе дыхание. Я сказала себе, что должна... должна бежать... и от этого зависит что-то самое важное...

Когда мы наконец достигли центрального поста управления установкой «Подводного солнца», мне показалось, что я упаду и умру. Так ведь и полагалось марафонскому гонцу.

И я упала, вернее, села в снег.

Ни мамы, ни академика здесь не было. Они ушли на берег смотреть, как тают льды. Я не могла идти дальше. Сергей Андреевич пошел вперед.

Я сидела в сугробе и безучастно смотрела на появившуюся вдали вышку излучателя. Мы с Буровым здорово обогнали вездеход!..

Когда я немного отдышалась, Буров с мамой и Овесяном уже возвращались на пост управления. Не замечая меня, они продолжали спор, видимо начатый на берегу.

– Вы безумец, Сергей Андреевич, простите за откровенность, – слышала я голос мамы. – Как у вас поворачивается язык предлагать академику уничтожить весь его труд последнего времени!..

– Но ведь вы не верите, Мария Сергеевна, что я могу потушить «Подводное солнце».

– Не верю.

– Так проверьте.

– Кажется, это единственное, чего я не желаю проверять.

– Слушай, Буров, – сказал Овесян. – Ты понимаешь, на что замахиваешься? Я рапортовал... В Арктике праздник...

– А в Африке всенародный траур.

Ни мама, ни Овесян ничего не ответили.

– Поймите, – продолжал Буров, – нет времени проводить мелкие опыты. Нужен сразу грандиозный размах. Только такой масштаб может сделать нашу работу практической. Разве не этого вы всегда хотели, Амас Иосифович?

– Зачем моими словами играешь? – рассердился Овесян.

– Неужели я должен был тайно подкрасться к берегу и погасить ваше «Подводное солнце»?

– Кому только могло это прийти в голову! – в ужасе воскликнула мама.

Я невольно съежилась в своем снежном убежище.

– Амас Иосифович, дорогой наш академик!.. Вы только представьте, во имя чего мы это сделаем, ради чьего спасения!.. Вот вы ужаснулись, что я мог пойти на научный разбой...

– Недостойно это...

– Я переборол себя. Я не своевольничал, я пришел к вам. Неужели же вы... Неужели вы не поймете, что должны мы сейчас вместе сделать?

– Это ты зря, Буров. Зачем митинговать? Кроме того, риск мой не так велик. У тебя может ничего не выйти.

– Должно выйти. И не только здесь. Везде должно выйти. И с вашей помощью.

Вездеход, буксировавший наш ажурный излучатель, подошел совсем близко.

– Я настаиваю на решающем опыте, чтобы остальные сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять опытов были не нужны, – заключил Буров.

– Подумать только, сколько затрачено на «Подводное солнце»! И все это теперь!.. – почти в отчаянии воскликнул Овесян.

– Важно не сколько израсходовано, а сколько будет сбережено... и спасено, – ответил Буров.

– Он меня подведет! Честное слово, подведет под монастырь! – крикнул Овесян.

Я больше ничего не слышала из их разговора. Они все пошли навстречу вездеходу. Я видела, что из его кабины высунулась Елена Кирилловна.

И тут я подумала: а вдруг ничего не выйдет и наш излучатель не создаст субстанции, не погасит ядерных реакций, подумала, что ни Овесян, ни мама ничем не рискуют, рискует только один Буров.

Я еле дотащилась до вездехода. Про меня все забыли. Елена Кирилловна пошла навстречу Бурову, который все еще ходил с Овесяном. Не знаю, что они еще обсуждали.

Я замерзла и забралась в кабину механика, который ушел на пост управления. Я считала, что Буров и Елена Кирилловна все-таки придут сюда.

И они пришли. Буров говорил:

– Он не мог поступить иначе. Я уважаю его.

– А я уважаю вас, Буров, – сказала Елена Кирилловна.

– Он оказался выше самого себя, выше старой своей позиции. Он рискует всем, что им сделано. Так мог поступить только подлинный ученый.

– Я уверена в вашем торжестве, Буров. Остались считанные минуты.

– Но я не хочу торжествовать с горечью в сердце, Лена... Я хочу в эти последние минуты, чтобы вы простили меня...

– Буров! Буров! Не надо...

– Нет, надо, Лена! Я не хочу никакого торжества, если не буду знать... что ребенка, которого ты родишь, ты будешь считать нашим. Разве я люблю тебя меньше оттого, что ты ждешь ребенка?

У меня сердце переворачивалось от этих слов. Я не знала, куда деваться, а он продолжал:

– Это будет наш ребенок, наш... Кто бы ни был его отцом. Я буду любить, как только способен любить свое дитя.

Елена Кирилловна усмехнулась.

– Лучше займемся излучателем, Буров. Надеюсь, что в своем замысле вы меньше ошибаетесь.

– Что вы хотите сказать?

– Я только ваша помощница, Буров. И я замужем.

Я похолодела: она замужем.

– Кто он? Где он? – спросил Буров.

– Если бы я знала! – вздохнула Елена Кирилловна.

И тут послышался голос академика:

– Эй, на излучателе! Где же вы там? Давай к берегу! Направляйте луч на северо-северо-восток.

Овесян как-то удивительно привычно командовал теперь проведением диверсии против «солнца», которое сам недавно зажег ценой таких усилий.

Я включила вездеход и повела его к берегу, буксируя излучатель. Сосредоточенный Буров шел рядом, нисколько не удивившись, что я – в кабине.

Сейчас все должно было начаться.

Я боялась дышать».

Глава четвертая.

ЧЕРНЫЙ ГРИБ.

«Не думал я, что мой репортерский каламбур будет всерьез обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для того, что потом случилось.

Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше, если бы дружественный нам снайпер, засевший, словно в густой роще, в листве баобаба, взял бы прицел чуть пониже...

Окопов в джунглях никто не рыл. Через «проволочные заграждения» лиан и «надолбы» из поверженных исполинов джунглей танки пройти не могли. В душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто охотились друг за другом, как это испокон веков делали жившие здесь враждебные племена.

Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только бухали, разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая осколками вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась в предсмертных муках, как и раненные люди... Сквозь непроглядную гущу листвы, лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с неуловимым нежным пением летели стрелы...

Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым не хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то вымазаны. Я посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.

И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и копей, применяется «отравленное оружие». Увлекшись, я даже вспомнил о Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А ведь там не сказано, что будто отравляющими могут быть одни только газы, ведь могут быть и... стрелы.

Газеты босса напечатали мою корреспонденцию с самыми серьезными комментариями. Босс сказал, что это была моя лучшая находка. Во всем мире поднялся невообразимый шум.

Командование войск Малой Америки предъявило противнику ультиматум. На следующую стрелу, нарушающую международные соглашения, ответом будет ядерная бомба. В нарушение договора о нераспространении ядерного оружия атомная бомба оказалась у индустриального государства Африки в «результате утечки информации», как сообщали официальные источники.

Совет Безопасности не мог прийти к единогласному решению. Мое имя упоминалось в ООН.

А я не выходил из бара. Вот уже сколько месяцев я жил в загородном отеле, указанном мне боссом. Кроме меня, там обитали офицеры, коммунистические советники, нейтральные наблюдатели и мои коллеги, репортеры. Они завидовали моей славе, а меня снедала тоска. Я снова пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш, коктейли, привык даже к проклятому африканскому зелью, забыв, как его приготовляют. И бармен снова и снова наливал мне двойные порции. А здоровенный черномазый швейцар, милейший парень, эбеновый Геракл, осторожно втаскивал меня в лифт, а из лифта в мою комнату, включая все четыре вентилятора на стенах и пропеллер под потолком, поднимавшие в моем номере душный и жаркий смерч.

Я умирал от жары, жажды и тоски. Я не хотел больше идти в джунгли, я не хотел больше видеть дикарских стрел и писать о них!..

Жаркий ветер, рождаемый бессмысленно вращающимися лопастями, мутил мой ум. Я лежал поперек бессмысленно широкой кровати и изощрялся в отборных и бессмысленных ругательствах...

Явился мой черномазый приятель, доставивший меня из бара, и сказал, что меня требуют вниз к телефону.

О милый нью-йоркский док! Тебе бы следовало понять, что протрезвляюще действует на таких клиентов, как я!..

В трубке звучал скрипучий, чужой и чем-то знакомый голос:

– Хэлло! Рой Бредли?

– Какого черта? – отозвался я.

– Дурацкая сентиментальность, но я все же звоню вам.

– Какого черта? – пьяно повторил я.

– Я не помогал вам строить шалаш в джунглях, но я был первым, кого вы встретили, выйдя из него.

– Какого черта! – уже растерянно твердил я, боясь поверить.

– А вот такого черта. Угодно вам получить от нее записку?

– Что?! – воскликнул я, мигом протрезвев, и прижался щекой к раскаленному от жары телефонному аппарату.

– Если можете взгромоздиться на «джип», – продолжал он, – я буду ждать вас в три часа ноль восемь минут пополудни. Национальный банк, напротив парка, на углу набережной. Там стена без окон. Не люблю окна.

– О'кэй! – сказал я. – Я думал, что вы сволочь.

– Ну а я продолжаю так думать о вас. Три ноль восемь.

– О'кэй, мы еще выпьем с вами. Вы все еще носите темные очки?

– У меня глаза разного цвета. И солнце здесь яркое. Постарайтесь не напиться.

Боже! Какая сказочная страна! Все вспорхнуло вокруг, переливаясь оперением райских птиц. Их щебетание врывалось в окна, как первозданная музыка природы. Я уже понимал зовущие ритмы местных танцев, я готов был кружиться в экстазе, исступленно прыгать под звуки барабана, самозабвенно вертеть туловищем. Я уже понимал простодушно открытые сердца детей джунглей, с которыми заключил освященный любовью союз. Я налетел на своего эбенового Геракла и расцеловал его. Он подумал, что теперь уж я действительно пьян, и поволок меня в номер, но я был трезв, как папа римский, и счастлив, как нищий, нашедший бумажник. И я подарил негру свой бумажник со всем содержимым. Но он, каналья, оказывается, засунул мне его обратно в карман.

Я шел по вестибюлю и улыбался всем. Даже коммунистические советники показались мне милыми...

Потом я мчался, сидя за рулем «джипа» с опознавательными знаками нейтральной державы.

Дорога сверкала, она казалась расплавленной, в ней отражалось солнце, протягивая по асфальту золотистую дорожку, как луна на воде. Такие дорожки, по поверью, ведут к счастью. Я мчался за своим счастьем.

Вдруг руль потянуло вправо. Я нажал на тормоза. Над ухом раздался свист. Это была стрела...

Пришлось остановиться. Спустили сразу обе шины. Я проехал ярдов двести, чтобы быть подальше от стрел, и порядочно «изжевал» резину.

Я посмотрел на часы. Время неумолимо!

Три ноль восемь!.. Он сказал: не три ноль-ноль, не три с четвертью, а именно – три ноль восемь. Этим подчеркивалась точность. А я сидел под жгучими лучами африканского солнца и рассматривал разрезы – да, да, не проколы, а разрезы – в баллонах. Эти проклятые черномазые поставили на шоссе ловко прилаженные ножи. Оказывается, я пролетел не останавливаясь через контрольный пункт.

Черные солдаты, трое с луками, двое с ружьями, подошли ко мне и выразили, пощелкивая языками, свое сожаление. Не разобрали, что я американец.

Двое стали помогать мне.

Резина была бескамерная, приходилось ремонтировать покрышки на месте. Вероятно, я был изобретательно красноречив, но мое красноречие разбивалось о невежественную глухоту черных солдат.

Мы уже починили одну шину, другое колесо заменили на запасное. Можно было ехать. Было три часа ноль семь минут.

Я живо представил себе детектива в темных очках, скрывавших разный цвет его глаз. Он расхаживал около стены без окон и ждал меня.

Небо было эмалево-синим. Под таким небом все люди должны быть счастливыми. Я слышал или читал где-то, что облака в небе – это упущенное людское счастье. Чем более затянуто небо, тем несчастливее люди под ним. А когда людям особенно хорошо, небо совсем чистое.

Я был уверен, что разноглазый в темных очках ощущает то же самое. Есть же у него жена, мать, невеста, может быть, дети. Он показал себя человеком, позвонив мне. Он не мог уйти, он дождется меня. Я прочту записку, написанную ее рукой, буду мысленно слышать ее голос, сводящий меня с ума.

Когда я садился в машину, в небе что-то блеснуло. На большой высоте шел самолет. На некотором расстоянии за ним тянулись белые расплывающиеся хвосты, несколько комет. Я понял: это были догоняющие ракеты, они несли смерть отважному пилоту. Но казалось, что кто-то хочет украсить небо, рисуя на его эмали эти белые следы, словно отделывая его под диковинный синий мрамор.

Кажется, догоняющие ракеты сбили самолет... слишком поздно.

От самолета отделилась белая точка. Может быть, пилот успел выпрыгнуть из самолета? Нет! Самолет пошел вниз, оставляя за собой черный след уже на горизонте. Пилот не мог выброситься заблаговременно...

Черные солдаты, стоявшие у машины, и я сквозь ветровое стекло, смотрели на растущую белую точку, вернее, на пятнышко.

Я поймал себя на том, что не дышу.

А черные солдаты пересмеивались. Они ничего не понимали.

Мне нужно было вынуть фотоаппарат, но у меня окостенели руки. Лоб стал потным. Я только успел надеть темные очки.

Вспышка была ослепительной. Я понимаю рассказы о слепых от рождения, которые на единый в жизни миг видели такой адский свет.

Нестерпимо сверкавшее африканское солнце потускнело, стало медным...

Лицо опалило лучами другого вспыхнувшего светила, неизмеримо более яркого, жгучего, бьющего испепеляющей жарой, пронизывающего живые клетки, свертывающего листья деревьев, иссушающего травы...

Я услышал крики. Черные солдаты выли от боли.

Лучевой ожог! Не я ли читал о том, как в Нагасаки или в Хиросиме на расстоянии нескольких километров выгорали черные буквы афиш, напечатанные черной типографской краской... Черный цвет поглощает тепло лучей!

Меня спас белый цвет кожи (как бумага афиш). А черные лица солдат уподобились типографской краске и оказались обожженными. Впрочем, это только предположение, ведь я сидел в машине, а они...

Негры выли, скорчившись, закрыв лица руками, согнувшись в поясе, а я завел «джип» и понесся вперед.

Солдаты кричали, может быть, хотели остановить...

Я сам не понимал, что делал. Глупо признаться, но я думал о маленьком листке бумаги, который держал в кармане разноглазый детектив...

Я видел, как вскипала ножка черного гриба. Сначала она была белой, словно пар вырвался из-под земли. Потом она стала темнеть, поднимаясь все выше, выше, выше... куда выше, чем летел сбитый самолет.

Я мчался по шоссе и видел, как стала расплываться в небе головка черного гриба безобразной темной шляпой. Ножка была неровной и извивалась...

И только теперь на меня обрушился звук.

Я нажал на тормоза. Скрипа их не услышал, откинулся на спинку сиденья. Голова разрывалась от невыносимой боли.

Это ли испытал Том Стрэм?

Нужно было или поворачивать назад, или разделить участь Тома Стрэма, видевшего Руан после ядерного взрыва.

У меня не хватило ума бежать. Вероятно, я делал свой бизнес, чтобы, став очевидцем, иметь возможность все описать, но, клянусь, думал совеем о другом. Я хотел только добраться до Национального банка...

Однако у меня хватило ума достать из багажника освинцованное белье и защитный костюм.

Говорят, я был первым человеком, кто появился в несчастном городе в противоядерном балахоне. Я походил на тех самых «марсиан», которые когда-то пугали рабочих в Ньюарке...

Сначала я встретил толпы бегущих и, казалось бы, непострадавших, только панически напуганных людей.

Они бежали по шоссе, и мне пришлось притормозить машину, чтобы не раздавить кого-нибудь. Они бежали, вытаращив глаза, что-то крича. Они несли на руках детей, тащили узлы, катили нагруженные велосипеды и коляски. Некоторые из них падали, другие ступали по упавшим.

Я отчаянно сигналил. Мой вид «марсианина» пугал их. Они шарахались в стороны, и я мог ехать дальше.

А дальше... начинался ад.

Нужно стать помешанным, чтобы двигаться дальше. Я и был помешанный. Меня вела маниакальная идея найти детектива с запиской...

Сначала мне встретились сметенные хижины. Вернее, я видел пустыри, начисто выметенные от этого хлама, который стоял на них. Валялись лишь руки, ноги, головы, тела мужчин, женщин, трупы детей, обломки кроватей, тазы, ведра...

У меня было ощущение, словно я впервые узнал о том, как приготовляется зелье беззубых старух... Мне пришлось выйти из машины, снять защитный шлем. Меня вырвало, как когда-то Джона Рипплайна.

Я увидел на земле маленькую черную перчатку. Я поднял ее. Это оказалась оторванная детская кисть... Я зарыл ее в пепел.

Здесь никто не помогал друг другу. Тут были только мертвые или умирающие.

Дальше стало еще хуже, если это возможно себе представить. Я добрался до домов европейского типа, то есть до их развалин. Бесформенные холмы битого кирпича, вывороченные бетонные плиты, из-под которых там и тут торчали черные руки или ноги...

Я остановил машину. Мне хотелось откопать хоть кого-нибудь. Со мной рядом оказалось несколько солдат и один здоровенный испуганный негр, напоминавший моего Геракла. Мы стали вместе разбрасывать камни.

Мы откопали белую женщину, блондинку, с наклеенными длинными ресницами. Она смотрела на меня умоляюще. У нее была раздавлена грудь. Я отвернулся.

Мы еще откапывали, переносили несчастных, складывали вдоль тротуара. Какой-то европеец, которому оторвало обе ноги, умолял меня пристрелить его.

Я должен был это сделать, но не сделал...

Это был могучий, рыжеволосый человек. Он смотрел на меня злыми глазами, он требовал, он просил, он встал бы на колени, если бы они у него были... Он хотел только одного – смерти.

Я не дал ему ее. Смерть сама скоро возьмет его без меня. Это граничило с малодушием.

Да, я был малодушен.

Я двигался по ужасному, развороченному, уничтоженному за доли секунды городу, полному едкого дыма. Я видел столько трупов, словно раздался трубный глас Страшного суда... и все могилы раскрылись, покойники встали... и упали в позах кричащего страдания, задавленные, обезглавленные, четвертованные, заживо зажаренные, изуродованные изощренной сверхиспанской инквизицией... Но я знал, что и те, кто вместе со мной вытаскивал из-под развалин еще дышавших людей, так же, как и «спасенные», все равно умрут в страшных мучениях, пораженные неизлечимым лучевым недугом.

Спасет ли меня мой костюм?

Я ехал дальше.

Меня принимали за ядерного комиссара. От меня ждали указаний, распоряжений. И я давал эти указания, приказывал, действовал энергично, словно я впрямь был командиром в лагере пострадавших. Я поступал непроизвольно, может быть, повинуясь уже не уму, а сердцу...

Я достиг кварталов, где бушевали пожары. Нечего было и думать их тушить. Нужно лишь помочь чудом уцелевшим уйти от моря огня... Трудно даже понять, что горит. Горели руины, огонь вырывался из груд щебня, дым шел из выбитых окон...

Какие-то безумцы вытащили из подземного гаража пожарную машину и поливали бушующее пламя из беспомощной кишки. Я похвалил их.

Я все время ехал вперед по кругам дантова ада, сквозь дым, смрад и огонь...

Эпицентр катастрофы казался мне самым страшным, я стремился к нему.

В центре города уцелели деревья, они лишь потеряли кору и сучья, торча обожженными столбами. Многие дома стояли без крыш, с проломленными межэтажными перекрытиями... Но дома стояли, смотря на творящийся вокруг ужас пустыми глазницами окон, из которых там и тут вспышками гнева вырывались клубы дыма.

Автомобили были вдавлены в мостовую на тех местах, где застал их взрыв.

Трудно было узнать в железном ломе, в завалах на асфальте быстрые минуты еще назад машины. На них словно обрушился чудовищный молот, расплющивший их на наковальне... Из-под них растекалось масло с радужными разводами. А рядом высыхали мокрые пятна, все, что осталось, вероятно, на тротуаре, от прохожих...

От людей!..

Никому никогда я не пожелаю увидеть что-либо подобное.

Проклятье всем! Проклятье богу в небесах! Проклятье торгашам на земле! Горе всевышнему, допустившему все это своей высшей властью! Горе земным рабам его, в своей безысходной дерзости достигших того, что случилось!..

Я продолжал отдавать распоряжения. Откуда-то появились люди – уцелели или примчались выполнять долг, за который расплатятся жизнью, – пытались что-то сделать.

Одну из улиц заливало водой. Прорвало водопровод. Другая улица была полна зловония, под гору стекала мутная река из разбитой канализации.

Я ехал и ехал дальше. Иногда выходил из машины, чтобы сесть на щебень и рыдать.

Зачем создан человек? Зачем развивается культура? Чтобы найти свой конец? Эллен говорила, что всему есть начало и всему есть конец. Так неужели же это конец мира и мне, простейшему из смертных, дано его видеть, чтобы самому встать в процессию идущих за последним решением?

Меня спасла Эллен, спасла тем, что существует. Меня спасло исступленное мое чувство, заслонив рвущийся со всех сторон ужас. Я сошел бы тогда с ума, ибо невозможно не сойти с ума, не имея света во тьме. У меня был этот свет. Знала ли Эллен, узнает ли она когда-нибудь, чем она стала для меня в эти минуты!

Страшные минуты, бесконечные минуты. Высохшая кровь, щебень и пепел...

Я знаю, будет написано в газетах, что репортер агентства «Ньюс энд ныос» Рой Бредли проявил находчивость, энергию, самоотверженность...

Что все это значит по сравнению с тем, что я видел, проявляя все эти бесполезные качества!..

К вечеру я добрался до набережной, на которой стоял когда-то Национальный банк.

Теперь там лежал огромный холм щебня, обрывавшийся с одной стороны отвесной, чудом уцелевшей стеной без окон.

Я шел по мостовой, с трудом передвигаясь в своем громоздком костюме... Будут ли у меня дети? Зачем? Чтобы их вытаскивали из-под развалин, чтобы они исчезали на дне радиоактивного кратера?

Под ногами хрустело стекло. У банка одна стена была сплошным окном, В другой стене окон не сделали.

Где-то здесь он стоял в три часа ноль восемь минут пополудни.

Мерзкие мысли заползают к тебе в самые неожиданные и неподходящие минуты. Гадкая мыслишка терзала меня.

Да, я хотел найти труп разноглазого... пусть заваленный обломками небоскреба, которые я готов бы раскидать, чтобы найти в истлевшем кармане бесценный для меня клочок бумаги!

Я старался представить его себе – сутулого, в шляпе набекрень, в темных очках, каким я видел его на аэродроме.

Дрожь пробежала у меня по спине.

Я не верил себе. Я видел его...

Я видел белую тень на стене, на остатке стены, срезающей холм щебня.

Вот здесь он стоял, когда его осветила вспышка взрыва, тень его упала на стену и отпечаталась на ней, как на негативе. Сутулая, со шляпой набекрень, с острыми углами заметных сбоку очков... Тень была, а человек... превратился в газ, испарился вместе с клочком столь желанной для меня бумаги, недавно еще живой, который вредил и делал добро и даже подумал обо мне, он... не существовал.

Есть от чего сойти с ума!

Может быть, я и сошел с ума, смотря на чудовищную, смеющуюся надо мной, обвиняющую весь мир, запечатленную на стене тень человека, который еще сегодня был живым...».

Глаза пятая.

ВСТРЕЧИ В АДУ.

«За мной ухаживали, как за героем. Никому даже в голову не пришло вспомнить об отравленных стрелах и Женевских соглашениях. Люди вокруг меня помнили лишь о моем, якобы героическом, поведении в уничтоженном городе.

Меня даже заставили пройти медицинское освидетельствование в спешно организованном «лучевом госпитале». Поселили в палатке вблизи него.

Там я встретил очаровательную соотечественницу. Ее звали Лиз. В костюме сестры милосердия, с опущенными глазами, она провела меня через знакомые коридоры загородного отеля, где я недавно жил, превращенного теперь в госпиталь. В коридорах прямо на полу лежали больные. Нам приходилось перешагивать через них.

Лиз сказала мне, что прилетела из Штатов, чтобы помочь несчастным. Я знал, что за последние дни сюда прибыло множество иностранцев, самоотверженно предлагавших свою помощь. Они создали интернациональную бригаду спасения.

О ирония судьбы! Меня, Роя Бредли, придумавшего отравленную стрелу, использованную в ультиматуме, меня за мои непроизвольные и бесполезные действия зачислили бойцом этой интернациональной бригады за номером первым.

Лиз тоже входила в эту бригаду.

Идя по коридору, я смотрел на искаженные страданием лица, белые и черные. Я видел здешних женщин, они брили себе головы. Это было привычно. Но видеть рядом таких же бритоголовых белых женщин... Одна из них сидела на матраце и расчесывала волосы. Они оставались на гребешке. Половина головы ее уже лишилась волос, но она продолжала причесываться.

Лиз наклонилась, попыталась завязать у нее на голове косынку, но женщина отстранилась: она хотела видеть себя с волосами, ей не было видно в маленькое зеркальце, что на затылке их нет.

Некоторые из лежавших казались мертвыми. Лица негров светлели, белых – темнели, как бы сближаясь цветом перед переходом в иной мир.

Лиз заставила меня показаться еще русскому доктору. Он только что осмотрел могучего, оказавшегося вполне здоровым парня с русыми волосами, как я почему-то решил – шведа, тоже прибывшего, видимо, с бойцами интернациональной бригады спасения. Парень посмотрел на меня прищуренным глазом, с какой-то хитрецой. Я кивнул ему и попросил подождать меня. Парень согласился. Он говорил по-английски с забавным «шведским» акцентом.

У меня проверяли кровь.

– Не знаю, будут ли у меня дети, – сказал я, выходя вместе со шведом из госпиталя, – но в палату к очаровательной Лиз я, по-видимому, не попаду.

– Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, – услышали мы сзади звонкий голос.

Магомет был в узких темных брюках и облегающем, тоже темном свитере. Сестра милосердия несколько неожиданно преобразилась.

– Оценивающе смотрите? – спросила, догоняя нас, Лиз. – На мне лишь защитный костюм, уверяю вас, не уступающий по качествам вашему марсианскому балахону, спасшему вас, но лишь более элегантный. Как вы думаете? – спросила она шведа.

Швед усмехнулся.

Я слышал о таких костюмах и знал, что они баснословно дороги.

– Я еду в город, – сказала Лиз. – Наша команда продолжает раскопки. Может быть, вы, Рой Бредли, наденете свой костюм и отвезете меня на своем «джипе»?

Она говорила это, а смотрела на шведа.

– Мне тоже надо быть там, – сказал он.

– Но я не пущу вас без костюма! – воскликнула Лиз.

– Он уже на мне, – просто сказал швед.

Мы с Лиз удивленно посмотрели на завидную фигуру атлета в элегантном белом костюме спортсмена. Признаться, я потом плохо понимал, чем он занимается, этот швед. Может быть, он тоже был корреспондентом? Он всегда мало говорил. Но к нему приходили какие-то люди за указаниями. Он много ездил, часто вместе со мной, нередко вместе с Лиз; во всяком случае, Лиз не упускала такой возможности.

На этот раз мы поехали втроем.

У меня в моем допотопном балахоне был идиотский вид. Лиз напоминала в черном облегающем одеянии дьяволенка... Швед был Вергилием в белом костюме, спокойно прогуливающимся по аду, все знающем, все угадывающем...

У нас были радиометры, но у шведа он был какой-то особенный. И мы словно состязались в треске своих приборов. Порой они тревожно захлебывались.

В разрушенном городе работали спасательные команды интернациональной бригады. Лиз знала места, где сосредоточивались те больные, которыми еще можно было заниматься.

Город остался тем же адом, каким я уже видел его в первые минуты после взрыва. Только трупов теперь стало больше. Их извлекали из-под камней, складывали на асфальт. Они разлагались на жаре, и от них шел дурманящий, сладкий запах.

– Не знаю, что страшнее, – сказала Лиз, – что произошло или что произойдет?

– Вы ждете еще чего-нибудь? – спросил я.

– Многого, – сказала она. – Эпидемий.

– А я жду... Знаете, чего я жду? – спросил я, оглядываясь вокруг.

Удивительно, как долго могут дымиться развалины! Хотя это, может быть, оттого, что никто их не тушил... Город догорал, тлел, как дымящаяся головешка, расстилая смрад по улицам, ограниченным горами битого камня... На этих улицах словно остались только отвалы пустой породы, а домов, которые окружали их, здесь уже не было.

– Я написал в газету, что присутствовал на первом дне Страшного суда, – сказал я. – Мне показалось, что все покойники вышли из могил и, корчась, ползли меж камнями. Я написал о том, что здесь видел.

– Если бы я могла, я выколола бы глаза всем, кто это видел. Этого нельзя видеть! – сказала Лиз.

– Может быть, надо лишить зрения тех, кто сделал это, – заметил швед.

– Они уже лишены зрения. Более того – рассудка. Когда бог хочет сделать кого-нибудь несчастным, он лишает его именно этого.

– Но не власти, – насмешливо напомнил швед.

Лиз странно посмотрела на него.

Швед делал какие-то измерения. Может быть, он ученый, что-то изучающий здесь? Не пойму себя, но я не мог задавать ему вопросов. Мы все трое, помогая эвакуировать из города еще живых, словно были связаны чем-то.

Говорят, древние римляне, побеждая особо непокорных, сносили их города до основания и перепахивали землю....

В своей статье я предложил перепахать землю, на которой стоял город. Не надо, чтобы хоть что-нибудь напоминало о его существовании. Этой «статьи ужасов» не напечатали. Это была моя первая отвергнутая статья.

Я рассказал о ней своим новым приятелям.

Мы сидели на куче щебня. В санитарную машину люди в марсианских балахонах грузили пострадавших.

В грузовик складывали мертвых. Из кузова торчали их руки и ноги.

Ко всему в жизни присматриваешься.

Нужно было вывезти несколько десятков тысяч трупов!.. Многим из тех, кто их вывозил без специальных костюмов – а их не хватало, – предстояло самим скоро стать трупами: ведь каждое тело, которое они грузили в кузов машины, излучало смертоносные гамма-лучи, незримо поражая живых...

Вечером мы снова встретились. Я предложил шведу свою палатку, и он согласился. Лиз, окончив дежурство, пришла к нам.

Я сказал:

– Во всем, что здесь творится, виноваты русские.

– Вы это написали в своей статье, и ее на этот раз приняли? – ехидно поинтересовалась Лиз.

Я кивнул.

– Почему же виноваты русские? – спросил швед.

– Потому что своей моральной помощью они мешают черным принять наш ультиматум. Ведь война продолжается. Разве можно допустить еще один такой же ужас?

– Об этом вы тоже написали?

– Нет, об этом написали мои коллеги, выдвинув теорию двух атомных взрывов: два взрыва ставят на колени строптивый народ. Так было в Японии... А ведь можно было бы не ждать второй бомбы.

– Вторая бомба взорвалась во всем мире, – сказала Лиз. – Нет человека на Земле, который не взорвался бы в священном гневе.

– Кроме тех, кто готовит вторую атомную бомбу, – вставил швед.

– А вы, Рой, разделяете эту дикую теорию второго взрыва?

– Да... И поэтому вы считаете, что я – подлец?

– В вас, Рой, видимо, два человека. Одного я уже готова ненавидеть, с другим хожу, сижу рядом, разговариваю. Одного печатают газеты треста «Ньюс энд ньюс», другого благословляют люди, бывшие при жизни в аду. Если бы я была царем Соломоном, я разрубила бы вас пополам: одну часть я втоптала бы в землю, другую... может быть, другую кто-нибудь даже смог бы полюбить.

– Полюбить... – горько сказал я. – Мир стоит на несчастной любви. Вот вы, Лиз... Вы счастливы?

– Я не знаю, в чем счастье. Быть нужной? Я всегда искала и нашла завидного жениха, но не стала счастливее. А вот здесь...

– Здесь вы почувствовали себя нужной, – сказал швед.

Мы уже знали, что его фамилия Сербург, по крайней мере, так обращались к нему те, кто являлся к нему за указаниями. Он был специалистом по радиоактивности.

Лиз благодарно посмотрела на него, потом положила свою руку на его огромную ручищу. Я отвернулся.

– А вы, Рой? Разве вы способны любить? – спросила она меня.

– Любить я способен. Но быть счастливым – я не знаю, есть ли в мире способные. После всего, что я видел... Может быть, счастье – это оказаться в грузовике? С торчащими вверх ногами?

Подошел мой эбеновый Геракл. Он принес нам ужин: разогретые консервы – свиную тушенку с бобами.

У меня была припасена бутылочка виски.

Сербург предложил Гераклу остаться. Мы с Лиз переглянулись.

Геракл замялся. Но не ушел.

Моя бутылка виски словно растворилась в вечернем воздухе. Мы ее и не почувствовали. Тушенка было чертовски вкусной. Чем страшнее вокруг, тем яростнее хочет жить твое проклятое тело.

Я спросил Геракла, что он думает обо всем случившемся. Он ответил по-французски:

– Стыжусь, мсье, своих современников, кушающих бифштексы. По сравнению с ними мои предки были святыми.

– Ах, если бы так рассуждали президенты! – воскликнула Лиз.

– Надо еще выпить, – сказал я.

Лиз поддержала меня.

У шведа нашлась какая-то бутылка. Он разлил по стаканам. И мы выпили.

Дух захватило у меня. Это был огонь без дыма. Только раз в жизни я пил такое! И мне показалось, что рядом сидит не Лиз, а Эллен. Я сжал руку Лиз, она ответила пожатием.

– Это виски, из США, – сказал я.

Сербург удивился моей осведомленности и налил всем еще по стаканчику.

– Я бы сжег тех, кто это придумал, – сказал теперь уже по-английски мой эбеновый Геракл, показывая рукой на зарево тлеющего города.

– Я уже слышал такое требование, – заметил Сербург.

– Неужели разум не победит безумие? – воскликнула Лиз. – Может быть, это сделает любовь? Только она и страх будут царствовать в последний день.

Лиз ушла в палатку, где жила с другими сестрами. Ее провожал, как исполинский телохранитель, эбеновый Геракл.

Сербург посыпал вход специальным порошком, чтобы к нам не заползли бесчисленные насекомые, хозяева джунглей.

Я вспомнил о нашем с Эллен шалаше. Видимо, запах трав и орхидей, которыми тогда заполнили шалаш маленькие помощники, защитил нас от всех неприятностей африканской ночи.

Какая была тогда сумасшедшая, пьяная, яркая ночь! Я не мог уснуть, переживал снова каждое мгновение.

Сербург лежал рядом и мирно спал. Или мне только казалось так? Чтобы проверить, я тихо спросил:

– Сербург! У вас есть девушка?

– Я люблю, Рой, удивительную женщину, но у меня нет «моей девушки». А у вас, Рой?

– Я люблю, Сербург, удивительную женщину, и ее нет у меня.

– Какая она?

– Разве можно ее описать? Она – изваяние, и она – вихрь. Никогда нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту.

– Наверное, это присуще настоящей женщине. Я тоже никогда не мог угадать.

– А какого цвета глаза у вашей, Сербург?

– Стальные. А у вашей?

– Серые... и бездонные...

Мы замолчали. Каждый думал о своем... Или об одном и том же? Великая Природа заботится о людях: когда вокруг них смерть, они думают о любви.

Я подумал о Лиз, о ее нежном пожатии. И вздрогнул. Я вдруг понял, что она придет. Никогда прежде я так не пугался. У меня началась галлюцинация. Мне казалось, что придет не Лиз, а Эллен.

И я услышал тихий голос:

– Рой!

Она взяла меня за руку, потянула из палатки. Ночь была звездной, до звезд можно было достать рукой. Сердце у меня бешено колотилось. Это была не Эллен, а Лиз. Она пришла. Как мне совладать с собой?

– Рой, – прошептала Лиз, – будьте хорошим другом. Уйдите.

И вдруг я понял все. Мне стало смешно, легко на душе, хотя и немного обидно.

Я чмокнул Лиз в щеку, встал, потянулся, обратил лицо свое к звездам.

Как она пела тогда? «Нас венчали не в церкви...» Я не завидую сейчас жениху Лиз.

Я отошел от палатки.

Лиз, пожалуй, слишком запоздала. Начинало светать. А светает здесь без рассвета, яркой вспышкой, взрывом прорвавшихся из-за горизонта солнечных лучей.

Они осветили палаточный город близ госпиталя. Палатки стали золотыми.

Здесь стояла лагерем интернациональная бригада спасения, штаб негритянской армии, здесь же расположились и оставшиеся в живых беженцы, медленно угасавшие под банановыми листьями.

Ко мне подошли Сербург и Лиз.

Вот тебе и на! Их-то уж я никак сейчас не ожидал увидеть.

Лиз держалась непринужденно, Сербург – замкнуто.

– Леди и джентльмены, – сказал я, – не кажется ли вам, что все покрыто какой-то дымкой? Утренний туман.

– Нет, – ответил Сербург, – это не утренний туман.

– Что же? – спросила Лиз.

Сербург усмехнулся.

И тогда мы все трое одновременно увидели в утреннем эмалевом небе сверкнувшую точку. Мы переглянулись. Я почувствовал в одной своей руке руку Лиз, в другой – ручищу Сербурга. Он крепко пожал мою кисть, словно успокаивал. Пальцы Лиз дрожали.

К сверкающей в небе точке тянулись хвосты комет. Успеют ли догоняющие ракеты сбить преступника, прежде чем он сбросит?..

– Теория двух атомных взрывов! – истерически крикнула Лиз, бросилась к Сербургу и спрятала лицо у него на груди.

Он гладил ее волосы и смотрел вверх. Я видел все сквозь дымку, словно мы оказались в центре газовой атаки.

Лиз посмотрела вверх в лицо Сербурга заплаканными глазами.

– Я говорила вам, что скоро конец. Почему вы?.. – Она не договорила.

Сербург усмехнулся.

От сверкавшей в утренних лучах точки отделилось белое пятнышко.

Я понял, что все кончено. Атомная бомба спускалась прямо на наши головы.

Я вспомнил, что в ответ на теорию двух атомных взрывов в американской печати раздались голоса, требующие гуманности, слышались советы, чтобы вторая атомная бомба была сброшена на то же место...

В то же место! Почти в то же самое, с отклонением в сторону госпиталя, лагеря бригады спасения, к убежищу несчастных беженцев!.. Но не в сторону домов, заводов и рудников, представляющих собой ценность...

Пятнышко приближалось, такое невинное, красивое. Можно было различить, что половина парашюта белая, а половина – оранжевая.

– Сербург! Вы – человек?! – крикнула Лиз. – У вас пульс нормальный...

Я ждал истерики. Сербург спокойно ответил:

– Я однозначно знаю, что произойдет. Я тоже знал, но мой пульс лучше было не измерять. Парашют был уже ниже, чем ему надлежало быть в момент взрыва.

– Рой, поедемте на вашем «джипе» к месту падения бомбы, – предложил Сербург, словно хотел прокатиться со мной до бара.

В таком аду возможно любое помешательство.

Подбежали какие-то люди, отозвали Сербурга в сторону.

Лиз как завороженная смотрела на совсем близкий парашют, под которым болтался черный предмет.

Множество людей уже стояли на ногах, некоторые убежали в джунгли, уподобившись страусам, но некоторые смотрели, превратившись в соляные столбы. Слышались крики, завывания, плач.

– Я еду с вами, – сказала Лиз, смотря на Сербурга высохшими восторженными глазами.

– Без костюма нельзя, – отрезал он.

Только теперь я заметил, что Лиз была в плохо запахнутом ночном халатике.

Она смутилась.

– Вы наденете мой запасной, – предложил я.

Сербург пожал плечами.

Мы уже стояли около моего «джипа». Я и Лиз облачились. Подъехала русская машина, в которой сидели помощники Сербурга с какими-то приборами.

Сербург сел к нам с Лиз. Мы помчались без дороги к тому месту, где, как казалось, должен был приземлиться парашют. Мы видели, как он опускался на летное поле аэродрома.

Нам предстояло перескочить через канаву, на границе летного поля. Это была та самая канава, в которой я рыдал, когда самолет Эллен отрывался от взлетной дорожки.

Мы перескочили через канаву, и я затормозил «джип». Парашют со страшным грузом был совсем низко. Люди бежали от него по летному полю, стараясь спастись хоть в канавах.

Мы вышли из машины.

– Сербург, – сказала Лиз, – сейчас будет взрыв. Поцелуйте меня.

– Я поцелую и вас и Роя. Бомба не взорвется.

Сербург был прав. Бомба не взорвалась. Бывало так, что атомные бомбы срывались и падали с патрулирующих бомбардировщиков и не взрывались, лежали потом мирно на полях американского фермера или где-нибудь еще. Руанская бомба, та взорвалась. Но как могла не взорваться бомба, предназначенная для взрыва?

Бомба лежала на бетоне взлетной площадки. Здесь должен был бы образоваться радиоактивный кратер.

Сербург и его помощники уверенно шли к замершему на бетоне чудовищу. Лиз и я, взявшись за руки, шли следом.

– Он настоящий мужчина, – сказала Лиз. – Это надо определять здесь, а не в палатке.

Я не оспаривал. Себя настоящим мужчиной я не чувствовал.

На атомной бомбе, упавшей на аэродром, были опознавательные знаки, как на самолетах Малой Америки, – это была африканская бомба.

Помощники Сербурга уверенно разделывали ее, как мясники свиную тушу.

Сербург подошел к нам и поцеловал сначала меня, потом Лиз».