Глава четвертая. ПОБЕДИТЕЛЬ.

Степан уже давно готовил сюрприз ко дню открытия движения в туннеле. Его новое усовершенствование в моторе Кандербля позволяло увеличить скорость поезда.

Решение провести испытание мотора немедленно и поразить технический мир, эффектно догнав первый отправившийся в Америку поезд, пришло к Степану внезапно и, как все его решения, было проникнуто несокрушимой логикой. Показать скорость сразу!

Степан считал, что в демонстрации всему миру достижений советской техники нет преступления; что появление в Туннель-сити нового, усовершенствованного поезда первым будет иметь огромное рекламное значение; что по существу это не явится нарушением распорядка испытания, утвержденного приемочной комиссией, а будет лишь дополнением к программе; что при этом в Туннель-сити без опоздания может быть доставлен американцам для подписания акт об окончании строительства, и даже запоздавший обед, вовремя доставленный, вызовет невольную улыбку.

Степан послал в Москву телеграмму, но, не успев конечно, получить ответ, принял «вынужденное», как он назвал, решение и один, без сопровождающих, под свою ответственность повел поезд…

Степан сидел в кабине управления, не отрывая взгляда от указателя пройденного расстояния. На его лбу выступили маленькие капельки пота. Наклонившись вперед, он держал руку на рукоятке контроллера. Он перегружал мотор, который каждую минуту мог сгореть. Привычное для него спокойное выражение сменилось взволнованным, напряженным.

Показатель расстояния отметил, что над головой Северный полюс. Степан стал быстро писать цифры на белом мраморе пульта. Он вычислял: пройдена половина пути, скорость поезда Андрея — две тысячи километров в час. Если скорость не изменилась, если Андрей не прибавил ее, то он впереди на двести пятьдесят километров.

И Степан перевел рукоятку почти до самого отказа, но, словно коснувшись раскаленного железа, отдернул руку.

В другой трубе туннеля со скоростью артиллерийского снаряда мчался поезд Андрея. В кабину быстро вошел Седых. Он совсем не сутулился, был, как некогда, огромен. Брови его стояли торчком.

— Ну что, Андрей, не собираешься ли в гонках участвовать? — нахмурившись, спросил он строго.

Андрей оглянулся.

— Простите, Иван Семенович, — спокойно сказал он. — Этот рейс — только испытание поездов и трассы туннеля, а не подводная гонка.

— Ну, то-то же! — пробурчал Седых.

Напряжение в Туннель-сити достигло наивысшего предела. Скорость поезда Степана все время колебалась, словно он на короткие промежутки времени давал отдыхать своему перегруженному мотору. Возможность догнать Андрея то появлялась, то исчезала. Никогда ни одно состязание не волновало так людей, как эта непонятная и удивительная гонка. Люди не интересовались, зачем состязаются эти два сверхскоростных поезда. Их занимала только одна мысль: кто будет первым?

Наклонившись всем корпусом, Степан писал на пульте прыгающие буквы и цифры. «Разница — 100 километров. До материка — 500 километров».

Степан порывисто встал, с силой надавил на карандаш и переломил его. Воспаленными глазами обвел он приборы. Поезд несется стремительно вперед.

Едва ли признавался Степан даже самому себе в том, какие причины заставили его во что бы то ни стало обогнать поезд Андрея. Даже сейчас ему казалось, что он не расстается со своей несокрушимой логикой. Задумав привести свой поезд первым, он должен был сделать это любым путем.

Степан уже утратил контроль над своими действиями. Он уже не мог бы сказать, когда сделал первую ошибку. Казалось, что все, что он делал, было логичным и вытекало из предыдущего. Сначала он хотел только испытать новый мотор, потом решил испытать его наглядно, эффектно, перегнав другой поезд. И вот наконец это последнее невольно стало основной его целью, и теперь…

Снова тяжело опустился Степан в кресло водителя. Еще раз сделал в уме вычисления. Вынув из кармана акт приемки Арктического моста, он положил его перед собой. Уголки его рта опустились.

Стрелки на приборах двигались. 400 километров до Аляски… 350 километров… 325…

Что-то звякнуло, блеснула яркая вспышка…

«Сгорел мотор… Короткое… Линия не выдержала…» Степан рухнул в кресло. Голова его склонилась на грудь, нижняя губа отвисла.

В кабине погас свет. Горела только аварийная лампочка… Поезд продолжал нестись в темноте туннеля.

Степан Григорьевич открыл глаза и подался корпусом вперед. Навалившись грудью на пульт, он подпер руками голову. Так неподвижно сидел он, устало глядя, как ползет стрелка указателя пути.

Седых находился вместе с Андреем в кабине, когда погас свет в их поезде.

— В чем дело? — повернулся Андрей.

— Выключен ток по всему туннелю.

Поезд мчался по инерции. Андрей рванул ручку. Задрожал кузов вагона, завизжали тормоза. Туннель озарился тусклым светом посыпавшихся с ободов искр. Андрей и Седых качнулись вперед, уперлись руками в стекло.

Туннель продолжал смутно освещаться летящими искрами. От скрипа тормозов подирало по коже.

— В чем дело? — послышались голоса пассажиров.

Пронзительно звенел вызов со станции Туннель-сити. Зажглась сигнальная лампочка Мурманска.

Поезд Андрея замедлял ход.

Толпа на перроне Туннель-сити тревожно гудела. В стеклянной будочке метались Герберт Кандербль и Вандермайер. Люди с перрона пытались проникнуть внутрь, но Кандербль предусмотрительно запер дверь. Стрелка первого поезда неподвижно застыла на месте, не дойдя на сто сорок пять делений до красной черты. Вторая стрелка, отмечавшая движение поезда Степана Корнева, продолжала перемещаться.

Из Мурманска сообщили, что из-за короткого замыкания произошла авария на питающей подстанции. Приборы защиты, выключенные по приказу Степана Григорьевича, не сработали. Андрей Корнев сообщил, что у него в поезде все в порядке.

Почему же движется второй поезд? Ведь тока в туннеле нет. Эти вопросы задавали друг другу взволнованные люди, толпящиеся на перронах, у вокзалов или сидящие у радио— и видеоприемников, ловя экстренные сообщения.

Поезд Степана продолжал мчаться, убавляя скорость.

— По инерции, — пронесся вздох по толпе. — В туннеле нет сопротивления воздуха, а трение при больших скоростях ничтожно.

Эти слова повторяли дикторы телевидения в передачах на все страны мира.

Степан полулежал в кресле водителя. Руки его свесились вниз, глаза устало следили за стрелками приборов.

Вдруг Степан вздрогнул, передернул плечами, как от озноба, выпрямился. Может быть, на мгновение в глазах его мелькнул страх… Поспешно он стал стирать рукавом все, что написал на белой мраморной доске пульта.

До Туннель-сити оставалось немногим больше сорока километров. Но скорость поезда гасла. Степан смотрел на стрелку спидометра, словно гипнотизируя ее.

Наконец, махнув рукой, он перестал стирать написанные цифры и сел глубже в кресло. Может быть, ему показалось, что поезд не дотянет до материка.

Только 40 километров отделяло его от Американского континента. Только 40 километров! 39… 38… Степан снова выпрямился, наклонился вперед. 36… 35…

— Еще… еще… — шептал он беззвучно.

34… 33… 32…

— Воздуха в туннеле нет!.. Впрочем, и здесь дышать нечем… нечем!

Он судорожно расстегнул воротник.

Осталось 10 километров… 8… Только 5…

Поезд еще двигался. Степан встал, прошел в купе, причесался перед зеркалом, смочил одеколоном лицо, помассировал морщины под глазами. Потом расправил плечи, выпрямил свою могучую шею и вернулся в кабину.

До воздушного шлюза осталось только два с половиной километра.

Замечательный накат!

Степан смотрел на медленно проползавшие стены туннеля, тускло освещенные аварийной лампочкой из кабины поезда… Стряхнув с рукавов приставшие пылинки, он сел в кресло водителя и взялся за рукоятку тормоза.

При въезде в воздушный шлюз пришлось даже притормозить поезд. Зажегся свет в кабине: ток в шлюзе был.

Поезд неподвижно застыл. Механизмы закрывали люк в туннель. В неудобной, одеревенелой позе Степан сидел перед пультом, держа руку на рукоятке контроллера малого мотора, предназначенного для небольших скоростей. Если главный мотор сгорел, то этот, во всяком случае, был невредим. Быстрым движением Степан смахнул со лба капельки пота.

Перед его глазами медленно опускался последний люк. Сначала он увидел мозаику свода американского подземного вокзала, потом замелькали подбрасываемые шляпы. Вот и машущие руки, головы, открытые рты…

Люди кричали, приветствуя его, Степана, первого человека, прошедшего всю трассу Арктического моста.

Толпа неистовствовала. Десятки рук тянулись к люку остановившегося поезда. Степана вынесли на руках. Его засыпали цветами. Оглушающий рев и свист толпы заставляли дрожать своды подземного вокзала. Рев двигался вперед и уже перекатывался по площадям и улицам Туннель-сити.

Герберт Кандербль, бесцеремонно раздавая удары направо и налево, пытался пробиться к кумиру толпы. Жужжали кинокамеры. Вспыхивали в рефлекторах лампы репортеров. Откуда-то появились юпитеры. Кинооператоры и работники видеосистем, стоя на спинах своих помощников, старательно запечатляли в аппаратах каждый шаг победителя.

Кандербль был уже близко от Степана. Наконец американец дотянулся до рукава Корнева и сильно дернул его. Улыбающийся Степан обернулся и кивнул, думая, что Кандербль приветствует его.

— К прямому проводу! — прокричал Кандербль. — Требует Москва!

Лицо Степана стало растерянным. Он хотел встать на ноги, но оравшие американцы еще выше подняли его. Напрасно Герберт Кандербль пытался объяснить, что мистер Корнейв должен разговаривать с Россией, с Москвой.

Наконец слово «Москва» подействовало. Степана торжественно понесли к стеклянной будке и поставили на ступеньки лестницы. Толпа продолжала реветь. Вдогонку Степану неслись ленты серпантина. Кандерблю едва удалось закрыть двери.

Степан разговаривал с Николаем Николаевичем лишь несколько минут, зажимая ухо, чтобы не слышать свиста и шума ликовавшей на перроне толпы. Люди с открытыми записными книжками дрались за право получить автограф победителя.

Наконец из стеклянных дверей показался Герберт Кандербль. Его длинное лицо было торжественно и в то же время мрачно. Он остановился у двери, заложив руки в карманы. За ним вышел Степан, подавленный, поникший, с растерянно бегающими глазами. Он едва держался на ногах.

Но ликующая толпа не замечала этого. Героя дня снова подхватили на руки и понесли по перрону. Это был подлинный триумф. Почести, которых он так добивался, воздавались ему. Но он безучастно смотрел по сторонам.

Вместе со своей ношей толпа направилась по наклонному туннелю, ведущему на поверхность земли. Распевая песни, выкрикивая хвалу Стэппену Корнейву, они несли победителя, передавали его с рук на руки. Вспышки фотолампочек молниями освещали путь. Снаружи, где собралась многотысячная толпа, слышались глухие раскаты грома. Цветы и бумажные ленты сыпались непрерывным дождем. Степану воздавались почести, выпадавшие на долю немногих американцев. Он стал кумиром толпы, больше того — кумиром американских газет, экстренные выпуски которых были заполнены сообщениями об Арктическом мосте.

Об этом ли мечтал Степан?

Если бы американцы могли приглядеться к человеку, которого несли, они заметили бы испуганное выражение, с каким он смотрел на протянутые к нему руки, на сыпавшиеся ленты и цветы.

— Час сорок семь минут двенадцать секунд!

— Человек, пересекший Ледовитый океан в рекордное время!

— Мистер Корнейв! Сто тысяч долларов за гастроли в кинотеатрах перед сеансом. Человек — подводный метеор! Хэлло, сэр!

— Сверхрекордсмен!

— Гарантирую вам получение завтра двенадцати тысяч любовных записок!

— Жокей, оседлавший электричество!

— Участвовали ли вы прежде в автомобильных гонках?

— Правда ли, что вы никогда не были женаты?

— Гип-гип ура мистеру Корнейву — победителю подводных электрогонок!

Когда Степана вынесли на поверхность земли, он стал прислушиваться к выкрикам. Страдальческое выражение исказило его лицо. Он слышал крики «ура» в честь рекордсмена, в честь эффектного гонщика. Но никто ни разу не назвал его строителем или автором Арктического моста. Ни разу!..

Степан пытался освободиться от несущих его людей. Он отталкивал их, кричал, ругался. Он требовал, чтобы его оставили в покое, размахивал руками и ногами.

Американцы сначала смеялись и продолжали засыпать его цветами, но скоро необычное поведение героя показалось им странным и непонятным.

В конце концов этот русский, который брыкается, не понимая собственной выгоды, был оставлен в покое, интерес к нему так же внезапно угас, как вспыхнул при появлении поезда из туннеля.

Степан, несколько удивленный, в одиночестве возвращался в подземный вокзал, по пути с удовольствием дав пару автографов.

От любителей автографов он узнал, что одной из причин его освобождения от энтузиастов открытия движения в туннеле стало сообщение о близком прибытии второго поезда с Андреем Корневым. Оказывается, через шлюзы в Мурманске впустили в трубу Арктического моста воздух, который и выталкивал теперь поезд.

Но толпу американцев на этот раз на перрон не допустили, говорили о каком-то расследовании. Степан едва пробился к входу, где охрана знала его в лицо. Он чуть побаивался, что всем уже известно об его отстранении и его не впустят на перрон, но все, к счастью, обошлось.

Он уже шагал по платформе прибытия, где должен был появиться поезд Андрея. На противоположной платформе, откуда уже убрали поезд Степана, никого не было. Очевидно, Кандербль с Вандермайером уехали на аэродром встречать советскую комиссию из Мурманска.

Сейчас появится Андрей. Степан готов был сгореть от стыда, в ушах его звучал услышанный им по телефону строгий голос Николая Николаевича Волкова: «Что, след на земле хотел оставить? Так имей в виду, наследить в жизни легче, чем оставить после себя след. Жди приезда комиссии. Разберемся».

И трубку в Мурманске повесили. Степан ничего не успел объяснить, убедить, что он лишь проводил сравнительное ходовое испытание нового мотора. Большая скорость!

Гулко отдавались под сводом его шаги:

«Большая скорость! Большая скорость!».

А насколько большая? Вместо двух тысяч километров в час — две тысячи сто шестьдесят. Математики сказали бы, что это тот же порядок величин!

Скоро прилетит комиссия. Ее встретят на аэродроме Кандербль с Вандермайером. А что он, Степан, скажет при расследовании? Как объяснит свой мелкий, тщеславный поступок?

Горькое разочарование в себе самом, даже отчаяние заставили мозг Степана лихорадочно заработать. Включились те резервы сознания, которые в обычных условиях дремлют у человека.

Аня Седых рассчитывает разогнать свой лунолет не до 2160 километров в час, а до второй космической скорости (с запасом!)… до 12 километров в секунду! Это уже не 2 тысячи, а 43 тысячи километров в час! Что значит Степанова добавка к проектной скорости по сравнению с таким размахом? Ради победы в дурацкой гонке он использовал второй туннель. Андрей разумно затормозил свой поезд в первом туннеле, а поезд Степана двигался во втором по инерции…

По инерции! Это значит, что поезд обладал значительной кинетической энергией — потому и докатился до Америки!..

А если бы Степан стал тормозить свой поезд с помощью электрических моторов, работающих в режиме генераторов, как делают при спусках на электрических железных дорогах (рекуперация энергии!), то этой энергией можно было бы двинуть поезд Андрея.

Так! Тормозя разогнавшийся поезд в одном туннеле, можно разгонять другой поезд в соседнем туннеле!

Но ведь это же замечательно!

Поезд в первом туннеле уподобляется «электрическому маховику»! Накапливая энергию движения на большом протяжении туннеля, поезд потом при торможении электрическим путем за короткие мгновения может развить огромную мощность! И даже в миллион киловатт!

Это же тот миллион киловатт, которого не хватало Ане Седых, чтобы запустить ее лунолет в трубе Арктического моста, как в грандиозной катапульте!..

Степан судорожным движением вынул неизменную свою записную книжку и электронный калькулятор, погрузившись в вычисления.

Под сводом туннельного зала раздавалось дробнее постукивание дамских каблучков. По перрону шла молоденькая американка с осиной талией, в ладно сидящей на ней форме и фуражке с красным верхом, одна из подруг Амелии по «Лиге голых», которую та успела устроить сюда дежурной по станции. Глядя на Степана, она умирала от любопытства.

Степан вздохнул. Все верно!

За счет реально существующих атомных станций Арктического моста имени Сурена Авакяна и Ирвинга Мора можно разогнать в туннеле тяжеловесный состав, а тот в режиме торможения, отдавая свою энергию в виде тока в сеть туннеля, разгонит, в свою очередь, космический снаряд.

Так родилась в возбужденном мозгу Степана Корнева блестящая идея, выводившая из тупика замысел использования Арктического моста в качестве космической катапульты.

Как будет рада Аня! И Степан даже улыбнулся, на миг забыв о скором прибытии Андрея, встрече с Иваном Семеновичем Седых, а потом и с летящей сюда комиссией Волкова.