ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЕРЕЕЗД.

1.

Прошло еще немного времени, прежде чем Баранов был уже окончательно готов к переезду. Дни наступили осенние, хорошие, солнечные, хотя по ночам уже стало холодно.

В один из таких дней у входа в бухту появилось незнакомое судно. Раздались с корабля выстрелы положенного салюта. Немедленно же в ответ загрохотали грозные пушки крепости.

Баранов торопливо подошел к окну своей избы, где он до этого сидел у стола и разбирал бумаги. Направил подзорную трубу на красивый корабль, грациозно и медленно подходивший к поселку. На корме весело трепетал гордый Андреевский флаг Императорского Российского флота. Баранов стал пристально всматриваться. Очертания судна показались ему знакомыми. Ну конечно же, это — «Нева», фрегат, который помог ему захватить индейскую крепость на Ситке три года тому назад! На том месте теперь стоит новый русский город Новоархангельск с крепостью и большим русским поселением.

— Русский военный корабль, папа? — подбежал к нему Антипатр. — Откуда он пришел? Неужели прямо из Петербурга? Как он называется?

Баранов любовно потрепал сына по голове.

— Это «Нева», сын. Помнишь фрегат, который пришел к нам сюда в самую трудную минуту и помог захватить на Ситке индейскую крепость? Это и был вот тот корабль, под командой капитана Лисянского. Прекрасный человек Лисянский… буду очень рад опять повидаться с ним. Ну хорошо, беги куда хочешь, а мне надо переодеться, достойно встретить дорогого гостя.

Баранов быстро удалился в свою комнату, где торопливо переоделся в официальный парадный костюм, который надевал в особенно торжественных случаях. Это был черный длинный сюртук, скорее похожий на камзол, очень плохо сидевший на его плотной фигуре, блестящий шелковый жилет, а главное, парик в последнее время ставший обязательным, когда Баранов должен был выполнять официальные функции. Парик был не столько для престижа коллежского советника, как для того, чтобы скрыть его облысевшую голову, блестевшую, как бильярдный шар. На ногах — черные, умопомрачительно блестевшие туфли с огромными металлическими пряжками.

Баранов торопливо вышел из своей избы и направился к пристани, где собралась большая толпа любопытных. Фрегат уже стоял на якоре, и от него отвалила шлюпка с капитаном судна. Как только шлюпка подошла к пристани, из нее вышел высокий худощавый офицер с острыми, ястребиными глазами и такими же чертами лица. На вид ему можно было дать лет тридцать пять.

Офицер подошел к правителю, ожидавшему его на пристани…

— Разрешите представиться… капитан-лейтенант Гагемейстер Императорского Российского флота, командующий фрегатом «Нева», — и он, церемонно щелкнув каблуками, слегка поклонился.

— Считаю за честь приветствовать вас в нашем порту, капитан. Мой дом в вашем распоряжении, — и Баранов указал ему путь к своей избе. Он был разочарован, что капитаном «Невы» был не Лисянский, с которым он очень подружился и был в самых лучших отношениях. Эти отношения были скреплены боевым крещением на Ситке.

2.

К новоприбывшему капитану Гагемейстеру у Баранова как-то невольно появилось чувство недоброжелательства. Он явно был слеплен из другого теста, чем Лисянский.

«Один из этих иностранцев, опять… наверное, немец — подумал Баранов, показывая путь офицеру. —

Неужели в русском флоте больше нет русских офицеров?».

Тем не менее с подчеркнутой вежливостью он гордо провел капитана в свой дом.

Там он пригласил Гагемейстера и сопровождавших его офицеров к столу. Прежде чем сесть за стол, капитан Гагемейстер попросил у Баранова разрешения удалиться с ним в его «кабинет», для того чтобы переговорить наедине. Баранов поднял брови и, показав рукой на дверь кабинета, сказал:

— Прошу!

В кабинете Гагемейстер вынул из кармана три пакета: один был адресован Баранову, второй — Кускову, а третий… камергеру Резанову! Письма были ни от кого другого как от его сиятельства министра коммерции графа Николая Петровича Румянцева.

— Извините, капитан Гагемейстер, но письмо для его превосходительства господина камергера опоздало. Он уехал отсюда год тому назад и в пути в Сибири скончался…

Гагемейстер в изумлении посмотрел на Баранова:

— Что… что вы сказали? Я не совсем понял!

Баранов сообщил ему, что совсем недавно он получил от правления печальные вести о преждевременной смерти Резанова… «Упокой Господи его в селении праведных», — и он медленно и набожно перекрестился.

Гагемейстера, видно, поразило услышанное, но он быстро взял себя в руки.

— Сожалею о смерти его превосходительства, — сказал он, — мне было поручено как графом Румянцевым, так и государем императором обсудить много важных вопросов с ним… Но на то Божья воля… я думаю, что вам будет интересно ознакомиться с содержанием письма, адресованного лично вам, господин правитель!..

Баранов медленно поместил очки на свой нос и почтительно распечатал пакет с печатями графа Румянцева. Что мог писать ему, простолюдину Баранову, такой важный вельможа, министр коммерции… Он осторожно вынул письмо из конверта.

Письмо было написано еще в 1806 году и в очень теплых тонах. Граф Румянцев писал, что правительству прекрасно известны все затруднения, которые приходится преодолевать Баранову в этих удаленных местах Российской империи, о чем уже не раз доводилось до сведения государя императора. Румянцев писал также, что по представлению камергера Резанова государь изволил пожаловать Баранову орден Св. Анны 2-й степени. В заключение он приписал, что в пакете вложено личное письмо государя на имя Баранова.

Трясущимися руками Баранов вынул небольшое письмо из конверта и, увидев личную подпись императора Александра, благоговейно прикоснулся губами к подписи. Письмо было написано 5 октября 1806 года.

Баранов стал медленно читать: «Господин коллежский советник Баранов, усматривая с удовольствием из неоднократных донесений министра коммерции с каким успехом вы усердствуете в назидании наших в Северной Америке областей, и окончательно оказанное вами благоразумие и мужество при возвращении отпавшего было от нашей державы острова Ситхи, я жалую вас в ознаменование моего к вам за то благоволения и признательности кавалером ордена Св. Анны 2 класса, повелевая препровождаемые при сем знаки оного возложить на себя и носить по установлению»…

Баранов замолчал. Он не в состоянии был произнести ни одного слова, настолько поразила его милость государя, лично написавшего письмо тому самому Баранову, которого когда-то каргопольские купцы не хотели даже записать в сословие купцов третьей гильдии. И теперь — незабываемая царская милость!

Он сидел и не замечал, как слезы радости и благодарности струились по его щекам. А может быть, и замечал, но не стыдился их. Прошло несколько минут прежде чем он смог прийти в себя.

— Награда… царская награда, — наконец хриплым голосом прошептал он. — Награда за мою работу, за все труды и страдания, которые я претерпел за семнадцать лет… семнадцать лет борьбы за существование и сохранение этих земель… И теперь… личная награда его величества… Государь заметил мои труды…

Капитан Гагемейстер молча сидел против него. Он прекрасно понимал, какие чувства, какую волну эмоций вызвали у Баранова эти письма. Прошло еще некоторое время, прежде чем Баранов смог взять себя в руки. Он вернулся в столовую с Гагемейстером, распечатал письмо графа Румянцева, адресованное Кускову, где сообщалось, что Кусков за свои заслуги в русских владениях в Америке возводится в звание коммерции советника.

Нет ничего удивительного поэтому, что в тот день все работы остановились, и население поселка шумно праздновало царскую милость, оказанную их правителю. Конечно, посодействовал этому веселью и сам Баранов, на радости приказавший выкатить из погреба бочонок хорошей водки да и раздать ее всем.

3.

Несколько недель после получения награды Баранов летал, как на крыльях, все обдумывая, как бы особенно витиевато ответить государю и поблагодарить его за награду. Долго он собирался и только поздней осенью, в ноябре, сел, наконец, за стол и стал писать государю письмо с благодарностью за монаршую милость. Письмо было отправлено через несколько дней с первым кораблем, что шел в Охотск, для дальнейшей пересылки в Петербург.

«Всемилостивейший Государь! — писал он, — при Высочайшем рескрипте Вашего Императорского Величества от 5-го числа октября 1806 года на компанейском корабле Неве от г-на лейтенанта Гаген-Мейстера не воображаемую мною усугубленную, как и предшедшую паки милость неоцененный дар орден 2-й степени Св. Анны получить удостоился 7-го числа октября 1807 года… на острове Кадьяке»…

Баранов задумался… Ему хотелось как-то сильнее выразить чувства, охватывавшие его душу, чувства благодарности и признательности. Он взял перо:

«Но что же принесу? Или что воздам? Великий и препрославленный во всех царях земных, я же воздаде ми недоумеваю и како душевные мои из'явить тебе достойно чувствования не имею ни малейшего ко благоглаголанию способности. С живейшею только чувствительностью преданнейшей души моей возблагодарить дерзаю»…

Остановилась рука. Он снова стал обдумывать, как особенно красиво и «по-ученому» изложить на бумаге свои мысли и продолжал:

«Прими добродетельнейший великодушием и щедротами преисполненный монарх, ревностью и усердием пылающего чистого сердца верноподданного твоего сиго жертву благодарного воззвания служить тебе для польз во вверенной тебе от Всевышнего счастливой державы, готов до последнего моего издыхания в здешних ли странах, но и где не повелишь лишь бы обремененная долголетними трудностями к концу сближающаяся жизнь моя и слабые способности угодны и удостоены быть могли Величественного твоего внимания и покровительства. Чувствительность же без примерных благостей твоих на всю жизнь останется самоважнейшею в душе моей обязанностию. Незабвенно с глубочайшею преданностию пребывающий — Вашего Императорского Величества верноподданный Александр Баранов Российских в Америке областей, коллежский советник и кавалер».

Год 1808-й начался для Баранова благоприятно. Судьба, видимо, решила наконец побаловать его. Вскоре после получения царской награды, он получил в январе 1808 года письмо от правления компании, где сообщалось, что государь оформил его женитьбу на «кенайской принцессе» и что его дети Антипатр и.

Ирина считаются отныне его законными детьми и наследниками. Это известие обрадовало Баранова, пожалуй, еще больше, чем царская награда. Его дети теперь узаконены и имеют все права, пожалованные ему, их отцу.

4.

Перемены в Новоархангельске, происшедшие за время его отсутствия, превзошли все ожидания Баранова. Все выглядело по-иному. Селение теперь имело вид вполне благоустроенного маленького города с крепостью на холме и трехцветным флагом, весело трепещущим над главным зданием, с мастерскими и верфями, с людьми, делающими свое дело. Да и день приезда Баранова выдался на славу, солнечный, теплый, с легким океанским бризом.

— Ах, как хорошо здесь! — невольно вырвалось у Баранова, когда вид оживленного селения открылся перед его глазами с якорной стоянки корабля. — Ну что, Антипатр, красив наш Новоархангельск? — обратился он к сыну, жадно разглядывавшему открывшуюся перед ним картину.

— Ай да молодец, Иван, — помянул правитель Кускова. — Преобразил наш форт, истинно преобразил.

Еще большим сюрпризом для Баранова оказался новый его дом. Вместо избушки с протекавшей крышей, где он ютился с Резановым всего два года тому назад, на холме, за крепостными стенами, теперь высился огромный двухэтажный дом, откуда открывался изумительный вид на оживленную гавань, где сновали байдарки и величественно покачивались стоявшие на якорях свои и иностранные корабли. Мечта Баранова создать большой международный порт претворялась в жизнь под умелым руководством Ивана Кускова.

Нужно отдать должное Кускову — в то время как Баранов гнул спины в бараний рог, выколачивал максимум из промышленных и охотников-алеутов, часто не думая о самых минимальных удобствах не для себя, не для других — а о себе-то он заботился еще меньше, чем о других, — Кусков прежде всего старался всех хорошо устроить. Так было здесь, в Новоархангельске, где за время отсутствия Баранова он занялся постройкой добротных, хороших изб для всех промышленных и алеутов, а главное, построил настоящий дворец для Баранова, зная наперед, что сам Баранов никогда не подумает о своем комфорте. Так же было позже и в форте Росс, построенном Кусковым.

Благодаря умелому руководству Ивана Кускова Новоархангельск за короткий срок превратился в деловой порт, в который ежемесячно стали заходить десятки кораблей под самыми различными флагами. К приезду Баранова Новоархангельск по общему тоннажу посещавших его кораблей, вероятно, стоял на втором месте во всем восточном бассейне Тихого океана. Пальма первенства пока принадлежала Сандвичевым островам. Берега Калифорнии из-за политики испанских властей, запрещавших иностранным кораблям заходить в бухты и селения Калифорнии, все еще имели вид бедных, захудалых деревушек. Пожалуй, только столичный Монтерей еще мог называться портом.

Но самым важным результатом того, что в Новоархангельск стали заходить иностранные корабли, стало то, что население форта полностью избавилось от цинги. В порту завязался оживленный товарообмен с иностранными шкиперами. В обмен на меха Кусков, а позже и Баранов, стали приобретать обильные запасы провизии. Баранов, приехав в Новоархангельск, сразу же оценил мероприятия Кускова и одобрил их. Даже если компанейские суда и запаздывали, то население форта от этого не страдало. Форт снабжали теперь провизией иностранные корабельщики.

5.

Приезд Баранова с детьми стал настоящим праздником. Люди радостно приветствовали его, приходили в дом навестить правителя, вспомнить с ним о делах прошлых лет, да и просто приласкать детей. Антипатр с Ириной были на верху блаженства. У каждого из них оказалось по отдельной большой и светлой комнате. Что больше всего поразило Баранова, да и его детей, это наличие мебели. Кусков с помощью бостонских мореходов достал из Бостона прекрасную обстановку для дома. Маленькая Ирина была в восторге, увидев в гостиной пианино — подарок Кускова. Тот любил музыку, сам прекрасно пел и позже, когда он основал форт Росс в Калифорнии, то первым делом заказал для своего форта пианино из Бостона. В гостиной стоял камин — тоже иностранное нововведение, — в котором по вечерам, когда с моря тянуло свежестью, весело потрескивали большие горящие поленья.

Все в новом доме было сделано на широкую ногу. Это новое жилище не шло ни в какое сравнение с тем свинарником, в котором, по его собственным словам, Баранов жил прежде. Ему просто не верилось… как все изменилось за время его отсутствия. Как маленький ребенок, Баранов ходил из комнаты в комнату и восхищался всем увиденным…

— Поздравляю, Иван, — повернулся он к Кускову, который показывал ему дом. — Я слов не нахожу, как благодарить тебя… Одно могу сказать — горжусь тобой. Ты просто совершил чудо. Я всегда был уверен в твоих деловых, хозяйственных задатках и, скажу откровенно, вид этого оживленного поселка и довольных, счастливых людей — самое лучшее доказательство твоих способностей.

Баранов помолчал, посмотрел в окно на бухту и потом тихо добавил:

— Ты у меня далеко пойдешь… Давно я вынашивал в голове план, который мы обсуждали еще с Резановым. Я думаю, что пришло время провести этот план в жизнь… А для этого нужен верный человек, способный, быстрый на решения и… мой выбор пал на тебя!

Кусков посмотрел на него в изумлении. Никаких сомнений в Баранове у него никогда не было. Если Баранов что-то решил, то его не свернешь. Он быстро пришел в себя и спросил:

— Сделаю для вас все, что хотите, Александр Андреевич. Пойду в любое место, куда вы меня пошлете. А что это за план? Что мне нужно будет делать?

Баранов оглянулся.

— Поговорим об этом позже, наедине, когда все успокоится. Разговор будет важным, и я хочу, чтобы о нем никто ничего не знал, пока не придет нужное время.

— Понимаю, — спокойно без особых эмоций ответил Кусков.

Он вышел и через несколько минут опять вернулся к Баранову в сопровождении небольшого тучного человека, одетого на иностранный манер.

— Это господин Джонс из Бостона, Александр Андреевич. Привез его к нам сюда О'Кейн, когда он заходил в порт прошлый раз. Господин Джонс — человек образованный. Как изволите помнить, вы просили О'Кейна привезти сюда образованного бостонца, чтобы учить ваших детей.

— А, милости просим, господин Джонс! — Баранов обрадовано протянул ему руку. — Очень, очень рад.

Джонс ничего не понял, но когда Баранов перевел свои слова на немецкий язык — Джонс его знал, — тот обрадовано закивал головой:

— Гут, гут!

Оказалось, что дети уже «обнаружили» американца и быстро подружились с ним. Джонс оказался прекрасным воспитателем, и в течение нескольких лет, что он провел в Новоархангельске, снискал любовь и уважение со стороны своих питомцев.

Весь остаток дня Баранов провел в поселке. Ему нужно было все осмотреть, поговорить со всеми… Столько перемен произошло за короткое время его отсутствия. Он как будто вновь ожил после того периода подавленности, который его охватил на Кадьяке. Он опять стал прежним неутомимым Барановым, от которого ничего не ускользало.

Баранов останавливался у каждой мастерской, у каждой избы, разговаривал со всеми и с каждым, все время радостно потирая руки.

— Хорошо… очень хорошо!.. — не раз повторял он с довольным видом. Люди так же радостно приветствовали его, а потом, долго, удивленные, следили за ним, когда он уходил в другое место.

Это был прежний Баранов, такой же знающий свое дело, дотошный во всех мелочах, но в то же время все заметили в нем большую перемену. Тот Баранов был строг, придирчив, и от него очень редко можно было услышать похвалу. Чаще же он свирепо обрушивался на незадачливого промышленного, примешивая к своей речи большую долю непотребных слов. Теперь он как будто подобрел. Причин этому было немало — и годы прибавились, а главное, с ним были его дети.

Осмотрев селение, Баранов спустился вниз к берегу бухты и пошел на верфь, где уже заканчивалась постройка нового корабля, а также ремонтировались старые, потрепанные непогодой суда.

— Бог в помощь, — обратился он к работавшим на корабле.

— Спасибо, Александр Андреевич… с возвращением в наши края…

Баранову не терпелось. Он подходил то к одному, то к другому — то брал молоток и умело забивал гвозди, то пилил деревянную плаху, а конопатчикам показывал, как надо лучше конопатить. Он все умел и часто удивлял даже опытных людей своим знанием их ремесла. В этом не было ничего удивительного, потому что он был с самого начала душой всего дела — с постройки верфей до забивания последних гвоздей в новопостроенное судно. А кроме того, Баранов прошел суровую школу подмастерья и ученика в купеческих школах, где многое быстро выучивалось с помощью зуботычин и подзатыльников.

«Нужда заставила меня выучить все ремесла», — часто говорил он, когда люди поражались его знаниям и умению. Первые корабли строились под его непосредственным руководством, когда не было железных гвоздей и их заменяли деревянными… Вместо парусов «подштанники сшивали вместе», смеялся он.

Дети, Антипатр и Ирина, тоже не тратили времени и обегали, осмотрели весь дом. Они были в восторге от своих больших комнат, а главное, там было много игрушек, сделанных местными умельцами. В каждой комнате уже стояла полка с книгами. Эти книги были отобраны из той большой библиотеки, что привез с собой Резанов. Кусков добавил в комнаты карты и глобусы, которые достал у приезжих бостонских шкиперов. Все было готово к тому, чтобы направить детей на путь образования, чего так страстно желал Баранов, сам лишенный этого в детстве.

6.

Вечером Баранов позвал Кускова к себе в кабинет — у него теперь даже был кабинет — и, запершись там, вел с ним долгий разговор.

— Ты уже знаешь, Иван, о тех планах нашего продвижения на юг, которые обдумывал камергер Резанов. Как бы мы здесь не преуспевали, сколько бы зверя морского не били, мы всегда будем зависеть от привозных продуктов. Здесь, на Севере, выращивать хлеб и овощи трудно. Надеяться на Охотск — сам знаешь, давно бы подохли все, если б не покупали, когда возможно, продукты у иностранных шкиперов. А жить, надеясь только на эту провизию, дело накладное — придется уступать им меха на большие суммы, в ущерб нашей компании.

Он в упор посмотрел на Кускова из-под насупленных бровей.

— Выход есть — надо продвигаться на юг и основывать на хороших, теплых землях колонии наших землепашцев, которые будут снабжать нас своим хлебом, своими овощами… там на юге будет житница наших здешних владений.

Кусков оживился. Мысль Баранова, видимо, понравилась ему.

— А где вы намереваетесь поставить первую колонию? И какие обязанности там будут у меня?

Баранов улыбнулся, видя энтузиазм Кускова:

— Подожди… подожди… не торопись. Все узнаешь по порядку. Когда Резанов был здесь, мы обсуждали две возможности продвижения на юг — первое, это двигаться вдоль берега, до Калифорнии, а другое — распространить наши владения на Сандвичевы острова. Николай Петрович на время отложил этот план в сторону и говорил, что нам нужно исследовать Калифорнию и там построить наше первое поселение. Я с ним согласился, хотя сам склоняюсь скорее на наше продвижение на Сандвичевы острова, где и король ихний очень дружественно относится к нам. Но Сандвичевы острова отложим на более далекое будущее…

Калифорния ближе к нам, и мы можем сообщаться скорее с нашими тамошними колониями… Но я не отказываюсь от своих планов на заселение Сандвичевых островов… пойдем туда после того как обоснуемся в Калифорнии. Кроме того, — и Баранов многозначительно поднял вверх свой толстый палец, — путешествие Резанова в Калифорнию два года тому назад оказалось очень успешным… наша задача теперь укрепить и усилить те хорошие отношения, которые Резанов установил с гишпанцами… построить где-нибудь на север от них наше первое селение. А решать эту важную задачу я назначаю тебя, Иван. Ты доказал свои хозяйственные способности здесь, в Новоархангельске, да и в Якутате и на Кадьяке. К тому же в Калифорнии тебе нужно быть и дипломатом…

Теперь… точно… тебе будет задание обследовать берега Калифорнии от залива Сан-Франциско, то есть от территории, занятой гишпанцами, на север. В этом районе еще никого нет, и нам нужно торопиться и заселить эти необитаемые места. Найдешь там хорошую бухту да пахотные земли — так там и поставим свой первый форт. Ищи подходящее место поближе к Сан-Франциско, чтобы остановить гишпанцев, если они вздумают продвигаться на север… Так вот твое задание — найди место и строй форт. Главное, помни урок, полученный нами в Михайловском, — избежать подобного нападения. Да ты и сам помнишь, что случилось с нашим селением хлебопашцев в Якутате — никого не оставили в живых изверги. Главное, помни, от тебя зависит — носить тебе голову на плечах или потерять ее от руки индейцев. Построишь форт — поставлю тебя правителем наших владений в Калифорнии…

Будем зависеть здесь от тебя, да от твоих успехов в доставке нам хлеба..

Кусков радостно заулыбался:

— Очень вам благодарен за доверие, Александр Андреевич. Задание серьезное, сам понимаю, нелегкое, но я уверен, что с ним справлюсь.

Баранов опять поднял свой толстый палец. Он всегда так делал, когда ему нужно было что-то доказать.

— Это еще не все. Когда ты выйдешь в поход в Калифорнию, я пошлю другое судно в то же самое время обследовать земли в устье реки Колумбии… это между твоей Калифорнией и нами здесь, на Ситке. Эта партия получит такое же задание — обследовать земли и поставить там форт. Форт и селение станут нашей промежуточной станцией между тобой и нами. Начальником этой партии назначаю Тараканова… сам знаешь, парень он толковый, да и будет осторожным с индейцами, побывал ведь у них в плену. Счастливец он, видно, — живым вернулся из плена.

— Выбор ваш хорош, Александр Андреевич. Трудно найти лучшего человека для этого.

Кускову самому очень нравился молодой, исполнительный и толковый Тараканов. Он знал, что на этого человека можно положиться, как на каменную стену.

Баранов поднялся, крепко пожал Кускову руку:

— Помни одно, Иван, — сказал он, — что все, что было сказано в этой комнате, должно остаться тайной. Никому даже и намека не давать о наших планах. Малейший намек, и гишпанцы узнают об этом, встревожатся, а это значит конец — будут немедленно приняты меры против нас. Все должно быть шито-крыто. Гишпанцы узнают о наших планах слишком поздно, после того, как мы тайно построим наше селение. А выгнать-то нас, — и у Баранова хитро засверкали глаза, — у гишпанцев сил не хватит. Помнишь, что говорил Резанов о силах гишпанцев! А пока что потихоньку присматривайся к нашим людям, незаметно отбирай тех, кто подходящ для твоих планов. И главное, — никаких разговоров!