Колумбы российские.

О Викторе Петрове (1907-2000).

Необычна судьба автора приводимой здесь трилогии. Один журналист дал точную характеристику этому человеку: «Русский по рождению, иностранец по паспорту, "из духовных лиц" по происхождению, российский писатель по духу, американский ученый по профессии, бродяга по натуре{1}». К этому следует добавить, что В. П. Петров — иностранный член Центра по изучению Русской Америки и русско-американских отношений при Институте всеобщей истории Российской Академии наук (Москва, 1994), введен в Палату славы Конгресса русских американцев (Вашингтон, 1994), которая чествует самых выдающихся деятелей русской национальности; внесших большой вклад в литературу, искусство, науку и общественную жизнь США. До В. П. Петрова этой чести удостаивались: 3. К. Зворыкин — «отец телевидения» (1978); A. Л. Толстая — писатель и гуманист (1979); В. В. Леонтьев — экономист, лауреат Нобелевской премии (1980); С. А. Жаров — основатель и руководитель всемирно известного казачьего хора (1981); А. Д. Данилова — «прима балерина абсолюта» (1983); маэстро М. Ж. Ростропович (1985); М. А. Вербоз — художник (1988); Е. Т. Федукович — ученый, врач-офтальмолог (1992).

Виктор Порфирьевич Петров родился в 1907 году в семье священника в Харбине, где окончил реальное училище и юридический факультет русского университета. 1928—1929 годы он работал репортером в англоязычной газете «Харбин Дейли Ньюс». В 1930 году В. П. Петров переехал в Шанхай. Здесь с дипломом правоведа в поисках хлеба насущного он переменил ряд профессий: был музыкантом в китайском похоронном оркестре, телохранителем китайского генерала, потом устроился репортером в русской газете.

20—30-е годы — расцвет русской культурной жизни в Харбине и Шанхае. В. П. Петров живой свидетель того времени. Он хорошо знал С. Г. Петрова-Скитальца, который одно время жил в доме его отца в Харбине, встречался с С. И. Гусевым-Оренбургским.

В. П. Петров знал многих участников литературного объединения «Молодая Чураевка» в Харбине. Позже был одним из создателей литературного объединения «Шанхайская Чураевка», а в 1933 году русского содружества «ХЛАМ», объединявшим людей искусства: художников, литераторов, артистов, музыкантов. В Шанхае вышли первые книги В. П. Петрова: сборник рассказов «Под американским флагом» (1933); роман «Лола» (1934), повествующий о жизни молодых русских эмигрантов в Китае; а в 1937 году «В Маньчжурии. Рассказы».

В 1940 году В. П. Петров переезжает в Америку. Позже он вспоминал о забавном случае в консульстве США. «Чиновник в американском консульстве, — говорил писатель, — заполняя визу, спросил меня, где я родился. Я ответил, что в Китае. Он записал: "китаец". Потом посмотрел на меня внимательно и дописал сверху: "белый". Так что сейчас я единственный белый китаец в Америке{2}».

В Америке В. П. Петров не оставил литературный труд. Он писал рассказы, очерки. Сотрудничал с известным нью-йоркским журналом «Новоселье» и двумя русскими газетами. В США В. П. Петров продолжил и свое образование. В Американском университете в Вашингтоне он получил дипломы: бакалавра экономики, магистра истории и доктора географических наук. В. П. Петров — автор восьми научных книг на английском и одной книги на японском языках, а также около ста статей в научных журналах США, Англии, Германии, Греции и Японии.

Известен В. П. Петров и как писатель. Он автор двадцати шести книг на русском языке, более трехсот статей в периодической печати русского зарубежья: об истории Русской Америки, о Китае и о своих путешествиях по земному шару.

Судьбой русских за океаном В. П. Петров заинтересовался давно. Еще в 1945 году он опубликовал свою первую статью «О Русской Америке». В последующие годы появились его книги: «Сага Форта Росс», «Столетняя годовщина прихода русских эскадр в Америку» (соавтор), «Колумбы российские», «Камергер двора», «Завершение цикла», «Русская Америка», «Краткий очерк о пребывании русских в Калифорнии в начале прошлого столетия», «Форт Росс и его культурное значение», «Русские в истории Америки» (книга издана в США и в России), «Русские в Америке, XX век».

В своих книгах писатель рассказывает об участии русских в культурном развитии Америки. «С русскими именами, — говорит он, — связаны многие значительные страницы истории американского континента "…" Я верю, — продолжает он, — русская молодежь будет узнавать из моих книг много интересного о своих соотечественниках, прославивших имя России в веках»{3}.

В далекие 30-е годы В. П. Петров дружил с А. Н. Вертинским, который, по словам писателя, «заставил» его своими песнями поехать на Огненную Землю. «Прихожу как-то, — вспоминал В. П. Петров, — Вертинский сидит в минорном настроении и напевает:

В тихом и далеком океане, Где-то возле Огненной Земли Плавают в сиреневом тумане Мрачные седые корабли.

Я-таки поехал на Огненную Землю через пятьдесят лет»{4}.

Результатом этой поездки явилась книга В. Петрова «От Восточной Африки до Огненной Земли» (Вашингтон, 1989). «На Огненной Земле все было именно так, как я представлял себе, не раз вспоминая слова песенки Вертинского», — говорил писатель.

В. Александров.

Посвящаю моей жене, чье терпение и помощь в неутомимых поисках исторических материалов были краеугольным камнем этого труда. Колумб здесь росский погребен; Преплыл моря, открыл страны безвестны; Но, зря, что все на свете тлен, Направил паруса во океан небесный.

Г. Р. Державин «Надгробие Шелихову».

ГЛАВА ПЕРВАЯ: НА ДАЛЬНЕМ СЕВЕРЕ.

1.

Еще одна весна осветила бледным светом угрюмый, почерневший, намокший остров Кадьяк. Приближалась Пасха 1802 года, и изголодавшиеся, измученные жители острова стали готовиться к тому, чтобы достойно и торжественно отпраздновать Святой праздник. Трудно им двигаться на ногах, мало осталось сил; одолела нужда и недостаток самых необходимых продуктов, но праздник должен быть отмечен как следует!..

По-прежнему яростно бросаются громадные волны на берега острова; гигантские валы пытаются смыть, снести с лица земли жалкое селение Святого Павла, носящее громкое название главной конторы компании Шелихова в Русской Америке. По-прежнему бурный океан бурлит пенистыми гребнями вечно движущихся, неумолчно рокочущих водных масс.

Русские работники — «промышленные» — и алеуты радостно подставляют свои усталые, изможденные тела с каждым днем все более теплеющему солнцу, точно пытаются как можно скорее запастись энергией, прогреться и возобновить потерянные силы, если не пищей, которой было мало, то по крайней мере теплом солнечных лучей.

Всю долгую, холодную, промозглую зиму океан злобно рокотал у берегов острова, озлобленно выплевывал на берег обломки деревянных мачт где-то погибших кораблей, гигантских деревьев, сваленных в море свирепыми штормами, или тяжелых массивных бревен, принесенных сюда неведомо откуда, может быть, даже с далеких сибирских берегов, или с вечнозеленых, теплых, тропических Сандвичевых островов, затерявшихся где-то на юге, в огромных, безграничных пространствах Тихого океана. Эти бревна и стволы деревьев русские поселенцы острова и алеуты удачно назвали «выкидничками», и с тех пор это название так за ними и закрепилось.

И в самом деле выкиднички, неведомо откуда принесенные на гребнях бурных вод океана и выкинутые здесь на берег!

Весна 1802 года.

Устал уже Александр Андреевич Баранов прищурившись смотреть на горизонт, ожидая, что вот-вот кто-то крикнет: «Корабль!..».

Устали прищуренные глаза, окруженные веером мелких морщин, резко выделявшихся на опаленном солнцем лице, годами подвергавшемся наскокам ураганных ветров и едкой соли морских брызг.

Прошло четыре года с тех пор, как на остров Кадьяк заходил корабль из Охотска. Четыре года без вестей из России! Трудно себе представить, что должен был перенести Баранов с горсткой «промышленных» и алеутов за это время, не зная, что происходит в России. Оставила ли администрация компании его на произвол судьбы, считая предприятие невыгодным, погибли ли корабли, посланные к нему с припасами, или что-либо другое — ответа на эти вопросы найти он не мог.

Если и в это лето корабль не придет, то Бог знает, что станет со всеми ними. Недостаток пищи, самые скудные запасы продуктов, никаких овощей, только рыба, рыба и рыба да кое-какие ракушки — вот и все. Хлеба давно уже нет. Даже запах его давно забыли.

Четыре года тому назад, весной 1798 года, ушел в обратный рейс в Охотск небольшой корабль «Феникс», обещая вернуться в следующем году с трюмами полными припасов и продовольствия. С тех самых пор о «Фениксе» ни слуху, ни духу. Ходили разговоры среди алеутов, что корабль погиб в море, поглощенный бурным океаном со всем экипажем и пассажирами. Шустрые алеуты смело переплывают с острова на остров на своих утлых «байдарках» и где-то, каким-то образом узнали о гибели тяжелогруженого «Феникса».

Более десяти лет провел Александр Андреевич на Алеутских островах, наблюдая за интересами большой сибирской компании Шелихова, расширяя владения теперь уже покойного энергичного основателя компании. И эти десять с лишним лет показали Баранову, что все, что ему говорил Шелихов о богатых возможностях и неисчерпаемых богатствах островов, а главное, то, что тот будет аккуратно снабжать его провизией, припасами и всем необходимым для добычи мехов, — все это оказалось плодом фантазии экзальтированно-настроенного Шелихова…

Каждый убитый тюлень, каждая добытая шкура доставались Баранову тяжелой ценой, ценой невероятных усилий и труда, в обстановке постоянного полуголодного существования и отсутствия самых жизненно необходимых средств.

Почти сразу же по прибытии на Кадьяк Баранов ясно увидел, что на обещания Шелихова надеяться было нельзя не потому, что Шелихов пытался обмануть его, а потому, что, несмотря на все свои усилия и искреннее желание, Шелихов просто физически помочь ему не мог. Трудно было достать судно в Охотском море, постройка новых судов шла медленно, а главное — невозможно было найти опытного штурмана для вождения корабля по все еще малоизвестным и малоисследованным водам океана. Те корабли, что компания строила или приобретала, регулярно гибли на прибрежных скалах Алеутских островов по неопытности их шкиперов.

Много воды утекло со времени приезда Баранова на Алеутские острова и со времени скоропостижной Смерти Шелихова, погребенного в Иркутске. Баранов разочаровался в возможностях расширения компании и, твердо решив вернуться в Сибирь, послал Вдове Шелихова Наталье Алексеевне письмо с просьбой об отставке и требованием немедленного назначения ему заместителя. Много горького написал Шелиховой Баранов, вылив все, что накопилось у него на душе за эти годы. Прочь, скорее прочь с этих гиблых островов, где он не получил ни морального удовлетворения, ни материальных выгод, а только расшатал здоровье — суставной ревматизм стал больше и больше мучить его в этом сыром климате.

Отправил письмо на «Фениксе», на котором отплыл в Охотск «начальник духовной миссии» на Кадьяке архимандрит Иоасаф, — тоже громкое название почти несуществующего духовного заведения Иоасаф должен был добраться до Иркутска, там быть хиротонизирован в епископа и вернуться на «Фениксе» же в порт Святого Павла на Кадьяке в следующем году.

2.

Баранов вышел на скрипучее крылечко, прихрамывая на больную ногу. Последние дни особенно сильно мучился он от приступов ревматизма. Его сожительница, молодая индианка — теперь ее звали Анной Григорьевной — вышла за ним, набросила ему на плечи меховой тулуп и молча удалилась. Неразговорчива была Анна. Редко обменивалась словом с Барановым — помехой, может быть, был язык. Он все еще с трудом объяснялся на языке ее племени, а она так же с трудом могла произнести на ломаном русском несложную фразу.

Вышел Александр Андреевич на крылечко, прищурился, потянул носом: теплый пар идет от земли, нет никакого сомнения — весна в полном разгаре. Жадно втянул в свои легкие свежий, потеплевший воздух… аппетитно причмокнул…

— Благодать! — с чувством сказал он, не обращаясь собственно ни к кому. Потом оглянулся назад, на вышедшего вслед верного и способного помощника Ивана Кускова: — Что, Иван, весна-то пришла! Ишь, как теплом от земли тянет. Скоро и море уляжется, можно будет рискнуть и на Ситке побывать, посмотреть, что они там делают.

— Это неплохо, Александр Андреевич, да вот что беспокоит меня, весточки все нет из России. Что там случилось?

Кусков медленно обежал глазами горизонт, точно все еще надеясь вдруг увидеть паруса приближающегося корабля. Но все было без перемен. Куда ни кинешь взгляд — повсюду ширь безграничного океана, по которому-то там, то здесь вздымаются белые гребни заваливающихся волн. Ни корабля, ни даже утлого суденышка…

Баранов задумчиво посмотрел на океан…

— Да, что-то там случилось. «Феникс», как видно, погиб. Сам помнишь, в прошлом году мы с тобой нашли обломки с корабля, ящик свечей, которые, надо полагать, наш новоявленный епископ Иоасаф вез сюда… Знаешь, Иван, я думаю, нужно нам с Ларионовым на Уналашке связаться… Может он что знает. Давай-ка, отбери кого покрепче, снабди две байдарки, да пусть попробуют, авось доберутся до Ларионова.

Кусков посмотрел на своего патрона с некоторым замешательством…

— Нелегкий это путь, Александр Андреевич, смотри, каков океан-то! Посылаешь их на верную погибель!

— Знаю, не слепой! — с раздражением бросил Баранов. — Выбора у нас нет: или рискнуть двумя или тремя людьми, или же всем сидеть здесь, сложа руки, и ждать голодной смерти. Смотри, как цинга уносит наших работников одного за другим. Ведь скоро некому будет и рыбу ловить Нет мочи ждать больше! Иди-ка, иди, оснасти пару байдарок. Путь трудный, сам знаю, но… мы сами-то его осилили, когда сюда ехали, сделали невозможное. Вот и сейчас нам нужно вделать такое же невозможное дело — надо думать о спасении всей нашей колонии здесь. Ну а если неудача, потонут, на то и Божья воля, помолимся за души усопших, монахи панихиды отслужат, — добавил он с кривой усмешкой.

Небольшого роста, широкоплечий, кряжистый, точно плотно вросший в землю дуб, Баранов обладал неимоверной силой воли, упрямством и настойчивостью, доходивших иногда до фанатизма. Почти с самого своего проезда в новые русские земли в Америке столкнулся он с таким же своевольным, упорным фанатизмом монахов духовной миссии, особенно с ее наставником — архимандритом Иоасафом. Нашла, что называется, коса на камень. Начались мелкие придирки друг к другу. Непонятны были монахам грандиозные планы Баранова, его мысли — развернуть, расширить русские владения. Все, что они видели на Кадьяке, это грязь, разврат, невежество и полное отсутствие самых элементарных удобств. Баранов все это видел сам, но ничего поделать не мог. Компания хронически не досылала ему ни припасов, ни материалов, ни провизии, ни обещанного имущества для широко планируемой духовной миссии. Монахи же во всем винили только Баранова. Это его озлобляло, и он время от времени отвечал им мелкими, ненужными придирками.

— Ну а как монахи-то, все бунтуют, пыжатся? — спросил он.

— Да, все по-прежнему, Александр Андреевич. Все чего-то требуют, жалуются. Вот, говорят, мы им вина церковного не даем для причастия, а где его взять, если мы четыре года корабля из Сибири не видели?..

— Да, тяжелые люди, трудно с ними ладить. Ну, хорошо, Иван, иди-ка, распорядись насчет байдарок, снаряди там. Пусть сегодня и выезжают. Может, в два-три месяца вернутся обратно, привезут новости…

Проводил глазами Кускова, который, лавируя между грязными весенними лужами и перепрыгивая с камня на камень, исчез среди алеутских жилищ.

3.

Задумался Александр Андреевич, вытянул свою больную ногу, временами ее растирая. Ушел мыслями в прошлое. Вспомнил трудные, тяжелые годы в Сибири, вспомнил свои первые шаги на островах — как нелегко было бороться не только с суровой природой севера, но и с косностью, невежеством и враждебностью людей, окружающих его. Много трудов положено в это предприятие, а еще почти ничего не сделано. Хватит ли сил продолжать дело, которым он руководил с таким упорством и настойчивостью? Кляузы, жалобы на правителя со стороны монахов, со стороны моряков, посланных ему «в помощь» — все это мешало ему в работе, тормозило дело, которому он отдал лучшие годы своей жизни.

Не стерпел раз Баранов, невыносимы ему стали условия работы, без помощников, без людей искренне желающих ему помочь, — написал письмо Шелихову с просьбой прислать на его место другого человека. Порядочность и честность не позволили ему бросить начатое и уехать, не передав бразды правления наскоро сколоченной администрации заместителю.

Результат оказался совершенно неожиданным. Вместо заместителя получил Баранов письмо от Шелиховой, где она писала, что муж ее умер, оставив дела в плачевном состоянии, что иркутские купцы объединились против Шелиховской компании, что вся их колониальная империя висит на волоске. Слезно просила его Наталья Алексеевна остаться на посту и своей суровой рукой, железной волей поддержать разваливавшийся остов организации. Остался Александр Андреевич, не дал пропасть делу, хотя только Бог да подневольные ему люди знали, каких невероятных трудов это ему стоило, сколько жизней было положено для упрочения дела Шелиховых.

Суров и властен Баранов, крутой рукой ломает спины непокорным, но дело делает. Видно такова была судьба русского народа в трудные моменты и в далеком прошлом. Сильной, жесткой рукой слепил, склеил из лоскутьев разнородное, разноцветное московское царство грозный царь Иван; вздыбил, батогами и бичами подстегнул хиреющее государство и создал молодую, смотрящую вперед империю Великий Петр; и такими же суровыми мерами, с неменьшим напряжением, а может быть, и большим, при скудости средств и людей, создавал Баранов новую русскую колониальную империю.

Стонут алеуты от тяжкого, непосильного труда, тянут непривычную, почти крепостную лямку, сотни их, по команде Баранова, выходят в море на утлых байдарках бить тюленя. Многие гибнут в бурных ледяных водах океана, но идут, не смея ослушаться грозного Баранова. Плачут и рвут волосы на берегу осиротевшие алеутки, оплакивая своих мужей, которые уже никогда не вернутся с охоты.

Потом и кровью достаются богатства для Шелиховской компании, трудно и русским «промышленным», в большинстве закабаленным неоплатимыми долгами, но, все же, страшась Баранова и сгибаясь под его властной рукой, они тем не менее испытывали к нему чувство уважения и даже более того — любви, как это не кажется странным.

Люди, не знающие страха, не колеблющиеся перед любой опасностью, прошедшие «огонь и воду», ежедневно смотрящие в глаза смерти или в грозных: водах океана, или от руки свирепых индейцев, испытывали горделивое чувство, что их начальником был прославленный Баранов.

Баранов, всегда первый в утлой байдарке, всегда, первый в опасности, первый в атаке на индейцев, импонировал своей смелостью и бесстрашием даже таким сорвиголовам. Им до сих пор памятен легендарный барановский переход из Уналашки на Кадьяк почти одиннадцать лет тому назад. Корабль «Три Святителя», который должен был доставить правителя Баранова на его новый пост на острове Кадьяк в 1790 году, разбился на камнях у Уналашки. 700 морских миль оставалось до Кадьяка. Просидев шесть месяцев на Уналашке, Баранов увидел, что помощи ему ждать неоткуда. Нужно действовать. И в мае следующего, 1791 года с помощью своих людей и алеутов он построил пять парусных лодок. На одном из этих суденышек Баранов смело ринулся в океан, решив, во что бы то ни стало добраться до Кадьяка.

С 21 мая по 8 июля — более полутора месяцев — провел он в море, борясь с бурными водами. Недостаток питания, злая лихорадка, силы природы почти скосили его в пути, но тем не менее он преодолел все, а главное, — добрался!

Сметка, находчивость и бесстрашие не раз выручали Баранова и небольшие группы его сподвижников при встречах с враждебными племенами индейцев. Особенно вероломными и опасными были индейцы племени тлинкитов на острове Ситке. Русские называли их колошами, или колюжами. Это племя беспокоило Баранова больше всего.

Человек большого государственного ума, Баранов смотрел далеко вперед, опережая в этом своих современников. Он, конечно, понимал, что держаться за цепь Алеутских островов, сидеть, на Уналашке и Кадьяке — не было разрешением задачи, поставленной перед ним Шелиховым и его компанией. Думая о будущем, он видел далекий Американский материк. Как только освоение островов было закончено, он ринулся вперед. Остров Ситка, находившийся у самого материка, был логическим звеном в этом его продвижении.

Летом 1799 года Баранов с группой своих единомышленников и алеутов высадился на Ситке, решив построить там форт Михайловский — в честь архангела Михаила. Там ему пришлось встретиться с колошами, часто пытающимися или захватить отставшего промышленного и предать его мучительной смерти, или пустить стрелу, спалить постройки. Только присутствие Баранова, никогда никому не доверявшего, бывшего всегда начеку, и его способного помощника Ивана Кускова не давало возможности индейцам вырезать пришельцев.

К Пасхе 1800 года постройка форта, довольно солидного сооружения, с массивными бревенчатыми стенами и двухъярусными постройками, была закончена. Баранов теперь мог вздохнуть спокойно и уделить больше времени другим, не терпящим отлагательства делам.

Церемония открытия форта прошла с большой помпой. Подобные события Баранов всегда отмечал достойным образом. Перед воротами форта был воздвигнут громадный крест из тяжелых бревен. Кусков, единственный грамотный: человек из барановских сподвижников, прочел несколько молить, приличествующих случаю, небольшие пушки дали залп — на устрашение колошам, и с этого момента форт Михайловский стал формально узаконенным.

После церемонии Баранов с Кусковым отправились обратно на Кадьяк, оставив в Михайловском гарнизон из 30 русских и 450 алеутов с двадцатью алеутками. И хотя начальником форта был поставлен старший промышленный Медведников, Баранов более всего доверял Тараканову. Спокойный, степенный, медлительный в движениях, медлительный в речи Тараканов, несмотря на молодость, внушал доверие своей основательностью. Видно было, что на него можно было положиться, как на гранитную скалу! Даже товарищи Тараканова невольно признавали в нем превосходство, какую-то особую духовную силу, которой им самим недоставало, и часто обращались к нему, зная, что всегда смогут получить от него дельный совет.

Тимофей Петрович — именно так все звали Тараканова, и никто не посмел бы назвать его иначе, никто и никогда не называл его просто Тимофеем.

— Смотри, брат, Тимофей Петрович, — на прощанье приказал ему Баранов, — будь начеку, не верь этим краснокожим. Следи, чтобы часовые все время следили за лесом. Не дай Бог, не доглядите, и как саранча налетят на вас нечистые. Костей не соберем!

— Не извольте беспокоиться, Александр Андреевич. Не проштрафимся. А если уж кости положим, так не наша вина будет. На то будет воля Божья!

Так-то оно так, да у Бога других дел немало без вас. Вы уж лучше сами за собой присмотрите!

ГЛАВА ВТОРАЯ: ДОЧЬ ВОЖДЯ.

1.

В своих беспрерывных плаваниях по обширным владениям Шелиховской компании, в поездках на утлых байдарках по бурному океану с острова на остров Баранов несколько раз побывал на Американском материке. Еще до того как он построил Михайловский форт на Ситке, Баранов посетил большое индейское селение на Аляске и подружился с вождем племени особенно свирепых индейцев. Приглянулась ему молоденькая черноглазая дочь вождя. Прошло немного времени и дружба обоих «вождей» — индейца и русского — была скреплена тем, что индеец отдал свою дочь в дом Баранова.

Как-то в редкий солнечный день подошла к берегу на Кадьяке большая байдарка, с которой важно сошел большой индейский вождь. За ним степенно следовали несколько молодых индейцев-гребцов и между ними — красавица индианка, дочь вождя.

Никакой церемонии, никакого обряда — просто переселилась в избу Баранова «принцесса», как ее позже стали называть русские, потому что она была дочерью большого вождя с материка и стала подругой грозного Баранова. Не важно, что у Баранова где-то в России были жена и дети. Он не видел их уже более десяти лет и почти не надеялся увидеть их когда-нибудь. А кроме того — так уж завелось в американской колонии Шелиховской компании, — все русские промышленные завели себе сожительниц, молодых алеуток, с согласия родных или без оного. С приездом монахов Валаамского монастыря эти легкие отношения между промышленными и алеутками стали подвергаться жестокой критике со стороны иноков и, особенно, со стороны их главы, архимандрита Иоасафа. Некоторые почти не обращали внимания на увещевания служителей церкви, но тем не менее были и такие, на кого страстные, горячие проповеди архимандрита Иоасафа с суровыми обличениями здешних нравов подействовали. В большинстве же своем промышленные да и администрация компании во главе с Барановым смотрели на эти незаконные связи очень просто. Связь продолжалась до тех пор, пока промышленный не возвращался на Большую землю, в Сибирь. Он уезжал, а его сожительница собирала свои пожитки и перебиралась опять в свое селение к родным, в свое «жило». Если были дети, то положение несколько усложнялось, хотя, как правило, прижитые дети уходили вместе с матерью в селение родных. Нужно сказать, что отъезды промышленных обратно в Сибирь были довольно редки. Слишком уж связаны были они — или кабальными условиями своей работы, или привычкой к своей новой семейной жизни с сожительницами и детьми. Как правило, возвращавшимся на Большую землю русским не полагалось брать с собой своих незаконных жен и прижитых от них детей главным образом еще и потому, что у них дома, в Сибири или в России, оставались семьи.

Баранов вначале легко смотрел на свою связь с благородной индианкой, которая так сильно отличалась от некрасивых алеуток. Он со дня на день ожидал от правления компании разрешения выехать на родину и считал вполне нормальным оставить свою индианку, названную им Аннушкой. Русские промышленные и алеуты почтительно называли ее Анной Григорьевной. Положение усложнилось пять лет тому назад, когда у Аннушки родился сын, красавец Антипатр. С каждым днем Баранов все больше и больше привязывался к своему сыну и даже стал страшиться получения новых вестей из России. Вдруг именно теперь Шелихова исполнит его давнишнюю просьбу об отставке и пришлет ему замену! Что он будет делать тогда с Антипатром? Не отправлять же мальчишку в индейское племя его матери. Отказаться от своей плоти и крови он теперь не мог. Пятилетний Антипатр был его гордостью и предметом все более усиливающейся любви. А тут еще новая проблема — Аннушка опять в положении и вот-вот должна разрешиться…

Странные отношения сложились у Баранова с Аннушкой. Он как-то по-своему, примитивно, даже полюбил ее, особенно после рождения Антипатра. Она же относилась к Баранову почтительно, как подобает жене вождя относиться к своему мужу, но к сыну испытывала полнейшее равнодушие. Как-то, года два тому назад, приезжали индейцы ее племени с подарками для нее и Антипатра, и она вдруг, ни слова не сказав Баранову, собралась, переоделась в свою индейскую одежду, села в байдарку с индейцами и уехала. Баранов остался один с трехлетним сыном. Он даже не знал, уехала ли она совсем, или только на время. Что заставило ее покинуть своего покровителя и бросить сына, осталось тайной для Баранова.

2.

Через три месяца Аннушка неожиданно вернулась. Так же внезапно, как и ушла от него. Тихо, незаметно прошла в комнату, сняла свою индейскую одежду, оделась в русское платье и, как будто ничего не случилось, будто три месяца пролетели как миг, деловито зашуршала на кухне, только тихо спросила его:

— Где Антипатр?

Вышла во двор поздороваться с сыном. Потом вернулась и принялась возиться по дому, чистить, прибирать, стирать.

Баранов посмотрел на нее и опять уткнулся в свои бумаги. Спрашивать Анну и допытываться чего бы то ни было от нее не было смысла. Сильная индейская кровь, кровь вождей ее племени, дала ей необычайную силу воли и упорство. Если она противилась чему-либо, то никакая сила на свете не могла сдвинуть ее с места и заставить переменить решение.

Так же тихо, не говоря Баранову ни слова, Анна выгнала молодую алеутку, нанятую им во время ее отсутствия присматривать за Антипатром и вести хозяйство.

Быстро растет сын Антипатр. Ему уже пять лет, и нет ни одного мальчика его возраста в селении, кто мог бы соревноваться с ним в скорости бега на крепких молодых ногах, в плавании в студеной воде или в управлении байдаркой. Ему только пять, но он уже бойко скользит вдоль берега на байдарке, звонко смеется над неумелыми и неуклюжими барахтаньями с веслами сверстников.

Героем и кумиром для него стал отец. Разве не был он самым большим человеком, самым почитаемым лицом на всех островах, разве не относились к нему с уважением и страхом и алеуты, и индейцы, и русские. Эта сильная привязанность к отцу может быть еще объяснялась каким-то непонятным безразличием к Антипатру со стороны матери. Даже не равнодушием, а просто отсутствием материнской теплоты. Александр Андреевич заметив это, еще сильнее привязался к сыну, стал оказывать ему больше внимания и заботы, стараясь возместить недостаток материнской любви. Он понимал причины подобного отношения Анны к сыну, но ничего поделать не мог.

Гордая индейская принцесса, дочь одного из вождей племени кенайцев, Анна первое время, появившись в доме Баранова, с презрением смотрела на усилия монахов привести ее в лоно христианской православной веры. Один из монахов, «неистовый» Нектарий, как его называли промышленные, с особенным усердием старался вырвать ее из «сетей темноты» — поклонения варварским идолам. Анна высокомерно выслушивала горячие, пламенные убеждения Нектария, смотрела на него прямо в упор своими прекрасными черными, как уголья, глазами, и затем, усмехнувшись, уходила прочь под крики и угрозы фанатичного, несдержанного монаха.

Чудно красива Анна, красива гордым спокойствием своих черных глаз, тонким орлиным носом, жемчугом белоснежных зубов и тяжелыми черными косами. Даже грубое, неуклюжее русское платье и платок на голове — это по настоянию Баранова, не могли скрыть ее дикой красоты.

В те же дни, когда она надевала свое красочное индейское платье с неописуемыми красками изумительных рисунков, не было равной ей красавицы ни на острове Кадьяке, ни на Кенайском полуострове.

Что-то дикое, необузданное виделось в ее взоре, какая-то исключительная красота, и даже грозный Баранов, одно имя которого заставляло трепетать туземцев, сам не знающий границ своему необузданному характеру и ломающий самых диких и неисправимых людей, даже он должен был признаться, что и ему не под силу подмять ее, и оставил в покое.

Прошли годы и, как ни странно, но иеродиакон Нектарий каким-то образом сумел все же заронить в душу Анны религиозное семя. Анна с той же необузданной страстностью, с которой она отрекалась от восприятия христианства, перейдя в православие, со всей горячностью неофита и неукротимостью своего нрава стала горячей истинно верующей христианкой, верной дочерью православной церкви. И этот стремительный переход из одной крайности в другую заставлял первое время Александра Андреевича только разводить руками. Он сам не особенно придерживался исполнения христианских обрядов, хотя все церковные службы посещал по большим двунадесятым праздникам и царским дням.

Позже он заметил горячую приверженность Анны к церкви и ее постепенное отчуждение от него и от Антипатра. То, что она как будто отошла дальше от него — его мало беспокоило, но безразличие матери к сыну его сильно волновало. Он не понимал, как могла мать лишить сына материнской ласки, в которой ребенок так нуждался и к которой он тянулся, как только что распустившийся цветок к солнцу.

И вдруг что-то осенило Баранова, и ему стало все ясно. Став христианкой, Анна Григорьевна под влиянием монахов пришла к убеждению, что ее сожительство с Барановым неправильно и грешно, и что ее ребенок родился «во грехе».

Занят был Баранов страшно, и поэтому не мог уделять много внимания ни Аннушке, ни Антипатру. Только изредка мог он улучить минутку, чтобы приласкать сына. Шелиховские владения в Америке переживали тяжелые, критические времена — судьба всего дела, созданного Шелиховым, висела на волоске, и только от одного человека, от Баранова, зависело — «быть Русской Америке или не быть».

Часто советовался Баранов со своим верным помощником Иваном Кусковым. У Кускова была незыблемая вера в способности Баранова, вера, которой он не терял ни в хорошие, ни в плохие времена. Последние четыре года, без вестей и помощи из Охотска, могли бы поколебать такую веру у каждого человека, но только не у Кускова. И если Баранова вдруг начинали охватывать сомнения в возможности продолжать начатое дело, то в такие моменты он знал — стоит поговорить с Кусковым, и все его сомнения станут мелкими и незначительными.

— Ну что, Иван, — как-то заметил он Кускову, возвращаясь из деревушки алеутов после инспекции вернувшейся из очередного похода в море группы охотников, — а ведь скоро и наши байдары, поди, вернутся с Уналашки, узнаем, что там творится, может, Ларионов больше знает, чем мы тут на отлете.

— Да, пора им вернуться, если живы остались… море ведь бурное было, когда мы отправили их в Уналашку.

— Чего там говорить, — поморщился Баранов, — конечно, живы и вернутся скоро с новостями. А пока что поговорим о себе, о тех, кто находится здесь. Как насчет рыбы, довольно ли?

— Да в рыбе теперь недостатка как будто нет. И ракушек на берегу вдоволь. Вот овощей бы получить откуда да хлебца! Валит цинга народ. Скоро никого не останется на ногах.

— Не думал я, Иван, что так тяжело будет. Ни моря бурного, ни работы тяжелой не страшился, а вот об этом, о голоде, о смерти голодной не думал, не предполагал даже, что с этим встретимся, не думал, что покинут нас на четыре года. Если этим летом не придет корабль из Охотска — каюк всем нам, конец…

Баранов вдруг ожесточился, свирепо посмотрел на Кускова…

— Не сдадимся мы, Иван, не возьмет нас костлявая… Сядем в байдарки и пойдем на материк американский, траву зеленую будем есть вместо овощей, да и овощи достанем у индейцев — не добром, так силой!.. Вот подождем немного, узнаем, что скажет Ларионов, да и айда — пойдем на Ситку… Да и пора узнать, как они там орудуют.

Его суровое лицо вдруг смягчилось.

Подождем немного еще, ведь Аннушка вот-вот разрешится, прибавление семейства, значит, ожидаю, — и он неожиданно широко улыбнулся. — Растет моя семья, Иван, растет…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: НОВОСТИ С УНАЛАШКИ.

1.

— Поздравляю, Александр Андреевич, с прибавлением семейства, — Кусков вошел в избу Баранова и тепло приветствовал его. — Девочка, я слышал!

— Да девочка… — радостно сообщил ему Баранов, — красавица!

Он вышел с Кусковым на крыльцо.

— Пойдем, пройдемся-ка по селению… Посмотрим, что люди делают.

Баранов весь сиял от счастья, и особенно от того, что родилась именно дочь. Новость уже разнеслась по всему селению. И промышленные, и алеуты спешили ему навстречу принести свои поздравления.

— Теперь у меня полная семья, — весь сияя от удовольствия, сказал он Кускову. — Сын и дочь!.. Вот подожди, посмотришь, все дам им — все самое лучшее: лучшее образование и воспитание. Учителей привезу, гувернанток!

Он вдруг искоса посмотрел на Кускова… Окинул взором селение и свою избу с протекающей крышей… Нахмурился… точно разгадал сомнения у своего помощника…

— А ты, Иван, не смотри, что теперь, как свиньи, живем в грязных свинарниках, вода течет с потолка, леший ее подери… Будем готовиться к переезду — переведем нашу главную контору на Ситку. Там и климат лучше, и ближе к Американскому материку. Расстроимся там, не избы, а большие дома построим, сделаем из Михайловского большой город, портовый город — и не четыре года будем ждать корабль к нам, — пойдут корабли не только российские, но и других стран… бостонцы и англичане первыми пожалуют, как услышат о нашем городе… И жить будем в больших домах, по-хорошему… и главное… — он опять усмехнулся… — без течи будут. Мои дети будут расти в большом доме, не в избе курной… Что ты думаешь, Иван?!

— Что же мне говорить… Бог вам в помощь, Александр Андреевич. Всегда верил в вас и верю теперь, что еще большими делами вершить будете, а я за вами в огонь и в воду… Михайловское же, конечно, будет хорошим местом для нас.

Баранов вдруг задумался и некоторое время шел медленно, потупив взор. Какие-то новые мысли заворошились у него в голове.

Да, я забыл… в радости, что дочь родилась… Видишь, Иван, эти планы о Михайловском, и расширение дел компании, о нашем продвижении на материк Америки я смогу провести в жизнь, если останусь здесь, если компания откажется послать мне заместителя… Не забудь, что я ведь с каждой оказией писал в Иркутск, просил освободить меня… Четыре года уже не было ответа, я уже забыл, что требовал отставки, а ведь в любой момент придет корабль и привезет мне чистую отставку. Теперь, с прибавлением семейства, я по-другому уже смотрю на все — может быть, поторопился я, поспешил, может, усомнился в своих силах, поддался слабости. Как думаешь?

2.

Начались приготовления к переводу главной конторы Баранова на Ситку. Он весь загорелся. Мысли о переезде на новое место придали ему больше бодрости. Нужно было тщательно обдумать все детали, решить, что и кого брать с собой в Михайловское. Большую часть алеутского населения Кадьяка он решил перевезти на Ситку, и новость об этом решении была принята алеутами враждебно. Кадьяк был их домом, и они не хотели покидать его. Русским же промышленным было все равно. Они могли сняться с насиженного места в любой момент и переехать на новое место по приказанию Баранова. Большой заботой Баранова было решить, кого оставить правителем на Кадьяке, кому поручить здешние дела компании.

Казалось бы, лучшим выбором был способный, грамотный Кусков, но Баранову страшно не хотелось расставаться с ним. Он чувствовал, что начинал стареть и нуждался в помощи этого молодого, энергичного человека. Выбора, однако же, не было, и, вероятно, придется оставить Кускова на Кадьяке, по крайней мере временно.

Медленно тянулся день за днем все в том же ожидании корабля из Охотска, только надежда на возможность получения помощи из Сибири становилась все меньше и меньше. Единственным ярким лучом в жизни Баранова была его семья. Он радостно, следил, как растет Антипатр, и как маленький живой комок — его дочь — заметно рос с каждым днем. Он назвал ее Ириной.

Стоило ему выйти из дому, как он опять погружался в дрязги, злобу и вражду людей, посланных компанией ему в помощь, для того чтобы делать в Америке большое русское дело. И это были не простые промышленные, которые верили ему и готовы были идти за ним куда угодно, и не алеуты, которые если и не понимали его планов, то во всяком случае беспрекословно шли за ним.

Борьба против него шла со стороны людей, казалось, образованных. Особенно враждебен был штурман Талин, из благородных, получивший морское образование в Петербурге и затем поступивший на службу Российско-Американской компании Штурман Талин был послан в помощь Баранову — водить суда по Алеутским островам, собирать меха… Вместо этого, он с самого приезда стал противиться «купчишке» Баранову, постоянно грубил, отказывался исполнять приказания… Не мне, морскому офицеру дворянину, слушаться твоих приказаний!», — кричал он, запирался в своей избе и глушил накопившуюся злобу в вине. К сожалению, сошелся он с оставшимися на Кадьяке монахами, которые тоже были озлоблены на Баранова, особенно «неистовый» Нектарий — красивый чернобородый горячий, вспыльчивый монах. Из первоначальной духовной миссии архимандрита Иоасафа, состоявшей из восьми человек, остались только четверо. Остальные уехали с Иоасафом, а один, Макарий, даже самовольно выбрался на один из западных островов Алеутской гряды, сумел затем добраться до Иркутска и строчил оттуда жалобы в Синод.

Подстрекаемые штурманом Талиным, монахи все более и более озлоблялись на Баранова, и положение на Кадьяке летом 1802 года создалось такое, что в любой момент можно было ожидать взрыва. Талин с монахами даже стал подстрекать некоторых нестойких промышленных и особенно алеутов не исполнять приказаний Баранова, а то и просто отделаться от него — заковать в кандалы, заточить в келью… До Баранова даже дошли слухи, что его помышляли убить, но так ли это было на самом деле, он не знал.

Недовольство между монахами и Барановым было взаимным. Первый восторг Баранова, узнавшего от Шелихова о посылке к нему духовной миссии, когда Баранов пожертвовал крупную сумму на постройку церкви и содержание миссии, — это восторженное чувство за несколько лет совместного существования с членами миссии на острове сильно остыло, в особенности из-за обвинений его в греховной связи и поощрения подобных же отношений среди промышленных, а главное, из-за их «вздорных», по его словам, требований.

— Не понимают отцы, — кипятился он, — что у нас ничего нет, что компания ничего не шлет нам, а они все требуют то одно, то другое…

Монахи открыто обвиняли Баранова в том, что он живет во грехе, когда у него в России остались жена и дети. Они осуждали его за то, что он взял вторую жену — индианку и прижил от нее детей. Эта враждебность к Анне смягчилась только после того как она приняла православие и стала верной дочерью истинной христианской церкви.

Правы были монахи, что многие промышленные завели себе девок из туземных алеуток. Многие из них, однако, женились на алеутках по церковному обряду, если у них не осталось жен на Большой земле. В таких случаях промышленный под присягой давал подписку, что у него не было жены в России и что он согласен на самое жестокое наказание, если это окажется ложью. Копии таких подписок Баранов держал у себя в конторе. Он иногда просматривал свои бумаги и обыкновенно знал все, что происходило не только в семьях русских промышленных, но даже и в сотнях алеутских семей.

Вот и сегодня. Стоял сухой, солнечный день. Каким удовольствием было сидеть в комнате и знать, что с потолка не капаем, что не нужно подставлять ведро, собирать воду. Баранов перелистал ворох записок. Ему на глаза попала одна. Это была просьба одного из промышленных, Никифора Захарова, просившего разрешения жениться на «американке» из местной алеутской семьи.

— Как-то Захаров живет на Ситке теперь, — подумал Баранов. — Помню, помню, как два года назад он женился и вскоре уехал в Михайловский форт…

Он взял бумажку. Не силен был Баранов в грамоте, писал с ошибками, да и читал медленно, с запинками. Он пристроил свои старые очки на переносицу и принялся читать…

«1800-го Года Января 10-го дня на острове Кадьяке в Павловской Гавани дал сие обязательство Американской Духовной Свите промышленный Города Иркутского Слободы Зиминской Крестьянин Никифор (Захаров) сын Ефимов Захаров, втом что я Захаров в России не имел жены вчем и клянусь пред Богом, а ежели я втом изобличен буду то подвергаю себя гражданскому Суду жестокому наказанию, почему и желаю совокупиться законным браком на вновь просвещенной Американке Изакскаго Жила Наапии, по крещении Палагея вчем и утверждаю моим рукоприкладством и нижеписанными свидетелями Никифор Захаров своеручно подписуюсь всвидетельстве Петра Казаритина прозбою Его Тимофей Тараканов руку приложил: Свидетельствую Андрей Отолин. № 8».

Баранов аккуратно уложил бумагу среди других бумаг…

— Д-да, и Тимофей Тараканов на Ситке… Надо бы поехать туда, посмотреть, что там делается, да начать приготовления к переезду. Пора двигаться, а то под лежачий камень и вода не бежит.

Мысли его опять вернулись к отношениям с оставшимися членами духовной миссии. Они ставили ему препоны, писали жалобы, да и у него был составлен целый список жалоб на монахов: посланы сюда в помощь мне, распространять Слово Божье среди язычников-идолопоклонников, бороться с невежеством, а борются со мной, — с горечью подумал он.

И, действительно, ничего нет в селении из-за редких приходов компанейских кораблей, а также ввиду очевидной политики Шелихова в прошлом, посылать Баранову минимум того, что тот просил.

Прислала как-то шелиховская администрация приказ Баранову начать строить корабли собственными силами, чтобы не надеяться больше на корабельщиков в Охотске. И лес хороший, корабельный, нашел Баранов на американском материке, а вот самого главного компания не удосужилась прислать: гвоздей, канатов да парусов.

Не остановило это Баранова, заложил судно; природная изворотливость и смекалка помогли: нашел какую-то особенную траву заменить паклю и замену смоле смастерил — и корабль был построен. «Феникс», увезший архимандрита Иоасафа в Охотск, был таким кораблем местной, американской постройки — гордостью Баранова.

3.

Отношения с монахами настолько ухудшились у Баранова, что те порой даже отказывались служить литургию, когда Баранов появлялся в церковке. Особенно враждебно был настроен иеродиакон Нектарий, тот самый, который сумел привлечь индианку Аннушку в лоно православной церкви, но ненавидел Баранова за его грубое отношение к монахам, за его «греховную» связь с Аннушкой и за то, что он способствовал появлению на свет двух детей от этой греховной связи. Иеродиакон Нектарий, хотя и ниже саном, чем иеромонах Афанасий, оставшийся руководить духовной миссией в Русской Америке на время отсутствуя Иоасафа, был решительнее и нетерпимее главы миссии Афанасия, а об остальных двух монахах Германе и Иоасафе и говорить не приходится, — те во всем подчинялись Нектарию.

Как-то в один из июльских дней Нектарий вошел в избу, где находился иеромонах Афанасий, с показным смирением подошел под благословение, потом выпрямился, посмотрел на Афанасия своими блестящими черными, как уголья, глазами и хрипло сказал:

— Нельзя нам терпеть боле, отче. Будем писать жалобу на нашего Чингисхана. Я приказал Герману и Иоасафу прийти сюда, вместе будем составлять бумагу…

— Что ты… что ты… отче Нектарий… вот придут вести из России, все переменится, перемелется… Какие там жалобы!..

Слабохарактерен был Афанасий, не ему бы править миссией, а Нектарию. Хорош был он, как дельный, способный помощник уехавшему архимандриту Иоасафу, а сам принимать решения не хотел и не умел, предпочитал отложить — может, утрясется само собой.

— Не отказывай, отец Афанасий… не подпишешь, одни, без тебя, пошлем жалобу.

— Да как же это! Совсем съест нас здесь изверг наш, коли узнает… Да и послать-то как, с кем? — заколебался иеромонах, надеясь на то, что отсутствие связи с Большой землей охладит пыл Нектария.

— Об этом не беспокойся. Я со штурманом Талиным договорился. Он вполне сочувствует нам. Прекрасный человек, из благородных, не чета Баранову. Талин обещал увезти письмо или отправить с кем-либо из иностранных шкиперов, ежели зайдут к нам. Важно теперь же заготовить письмо.

Много времени не потребовалось Нектарию уговорить слабохарактерного Афанасия. Простой, благодушный Афанасий задумчиво погладил свою роскошную русую бороду, потом махнул рукой:

— Пиши уж сам. Я подпишусь. Смотри, как бы хуже не стало!

Нектарий вынул из кармана заранее приготовленный черновик, присел к столу и быстро стал черкать свою жалобу смелым, размашистым почерком, адресуя свое послание Святейшему Синоду. В углу жалобы проставил дату: «31 июля 1802 года». Много чего о «жестоких» действиях Баранова указал Нектарий.

Закончил письмо словами: «Запрещает общаться с населением — это вроде подрыв его власти. Монахи требовали приведения крещенных к присяге, а он послал монаху Герману ругательное письмо. Когда к нему пришли, велел идти вон и впредь в дом к нему не приходить, а 20 человек, приведенных к присяге, посадил в темницу, за другими гонялись с ружьями, а нас всех хотел заковать и дом наш заколотить. Не смеем справлять в церкви священные службы… перед народом старается нас опорочить…».

Дал подписать Афанасию, который вывел под письмом: Иеромонах Афанасий. Потом снизу сам расписался: Иеродиакон Нектарий. Оглянулся на вошедших монахов и смиренно стоявших у двери: подписывайтесь! — Те покорно приложили руку: монах Герман, монах Иоасаф.

Нектарий осторожно сложил бумагу вчетверо и спрятал в карман.

— Пошлем с первой же оказией, — сказал он, посмотрев многозначительно на Афанасия и, поклонившись ему, резко вышел из избы. Оба монаха, Герман и Иоасаф, потихоньку последовали за ним.

4.

Конечно, и Баранов не отставал от монахов в своих жалобах в компанию. Большей же частью он писал Ларионову в Уналашку, потому что корабли заходили на Кадьяк редко. Он надеялся, что, может быть, Ларионову удастся переслать его письма в Охотск. Год назад, когда поведение монахов довело его терпение до последнего предела, он должен был как-то излить душу и написал Ларионову длинное письмо, сам, может быть, не веря в то, что письмо когда-нибудь дойдет до Иркутска.

Письменность была слабым местом Баранова. Обыкновенно ему стоило больших трудов написать письмо, особенно когда он пытался составить его в «ученых», замысловатых выражениях, но тут он сел за стол и, что называется, «излил всю свою душу», после чего ему стало как-то легче. Письмо было написано ранней весной, 22 марта 1801 года, и отправлено Ларионову на байдарке.

Баранов писал:

«…духовные с чиновными вышли вовсе из пределов своих должностей, вооружились против нас всесилными нападениями, дополовины зимы старались всячески нонеявно разстраивать многих из промышленных аболее островитян к мятежу инезависимости, но в канун новово года явно открыли удивителной театр явления инеблагомысленного комне ивсей компании расположения; вэтот день дан был шабаш людям оттрудов дабы весело проводили остатки старого ивстретили новой год пообычаям руским, сам пришол в казарму разобрать ирешить некоторые дрязги пожалобам других одново из распутных и беспокойных промышленных коего ивелел позвать… исколь скоро вошол тот вслед же почти заним вступили въдруг иеромонах с г-м переводчиком и заними имореход г-н подпоручик Талин вбежав вдухе закричал, что здесь за собрание и зачем?.. Подняли содом икрики как ясмею судить простой гражданин без их чиновников… что они чиновные офицеры; тут поднялся еще больше шум идосталные монахи все прибежали оставя толко одново кричали ругали истращали все ивсех нас кнутом иоковами начали делать какую-то подписку»…

Долго сидел в тот вечер Баранов и писал длинное письмо Ларионову. Это был его способ «пускать себе кровь», когда становилось невмоготу… напишет письмо, отведет душу — смотришь и опять Баранов прежний, опять полон бодрости и желания бороться, с усмешкой поглядывает на своих неприятелей, посмеивается и дело свое делает так, как понимает его.

Описал Баранов в письме и события, происшедшие в день Нового года:

«Надругой день то есть вновой год апять новое открылось явление, после обедни пили у меня чай — прикащик съмореходом г-н Подтгажем инесколко Непромышленных въдруг вбежал настроенной иеромонах въдухезделав вызов чтоб тотчас весь народ острова приводить им к присяге, я тут же напоив чаем сказал что… собирать… народ для присяги таперь невремя поэлику кормов унас въбарабаре недостаточно… как исъезжатся островитянам по нынешней морозной зиме ибеспокойным погодам неудобно… но въдруг он меня тут поклеснул изменником Государю что недопускаю къприсяге, чювствително мне досадно стало слышать такое прилагателное титло завсю ревность к отечественным выгодам и монаршей славе истощенную… Он же мне зделал вызов, что те, кои явно имеют девок идетей недолжны допускаемы быть подуховному регламенту въцерковь и хотя я точно знаю что неможет быть тово втом регламенте мудрым нашим императором изданным, однако дабы иявно чем вохраме Божий необругали по злости своей перестал ходить съноваго году… службу прекратили въпост толко 4 раз была по воскресеньям, нипервую нипоследнюю седмицы даде ивнеделю ваий никакой непроизводилось и наступающую святую необещают…».

Конечно, замечание насчет девок и детей, от них прижитых, было камнем в огород Баранова. Он это понимал, но это его новая семья, и он, конечно, не намеревался от нее отказываться, несмотря на все старания монахов.

5.

Дни шли все в том же ожидании компанейского корабля из Охотска, который так и не приходил. Люди все больше и больше слабели. Цинга совсем одолела колонию.

В один необычайно теплый, приятный летний день услышал вдруг Баранов крики на берегу. Он быстро вышел из своей конторки, остановился на крыльце, приложил руку ко лбу, заслонил глаза от яркого солнечного света.

От берега к нему приближалась большая группа людей — промышленные и алеуты — и впереди них незнакомый высокий худощавый человек. На берегу лежали вытащенные из воды байдары. Баранов понял: вот она весть из Уналашки от Ларионова. Но кто же это? Человек не похож на промышленных. По всему видно, что он «из благородных». У Баранова вдруг защемило сердце. «Неужели ему смена?..» То, чего он ждал с таким нетерпением… Теперь, наоборот, — эта мысль страшила его.

На полпути к берегу Баранов остановился, и позади его на почтительном расстоянии остановились его соратники. Он стоял, внешне спокойный, слегка расставив ноги, крепкий, кряжистый, невысокий, но широкоплечий — точно дуб, крепко вросший в землю, — и внимательно, прищурив глаза, всматривался в подходившего к нему незнакомца.

«Сухопарый», как окрестили новенького промышленные, быстро приблизился к Баранову на своих длинных ногах и, почтительно остановившись на некотором расстоянии, отвесил ему церемонный поклон, что очень поразило огрубевших промышленных и сильно подняло авторитет Баранова, простого мещанина. Незнакомец, понявший, что он видит перед собой легендарного Баранова, почтительно обратился к нему, с немецкой аккуратностью тщательно произнося слова:

— Имею ли я честь обращаться к Александру Андреевичу, господину Баранову, правителю компанейских дел?

Баранов кивнул, все еще недоверчиво, приглядываясь к человеку…

Незнакомец снова церемонно поклонился и сказал:

— Разрешите представиться… Иван Иванович Баннер, представитель компании, командированный правлением в ваше распоряжение. Господин Ларионов на Уналашке предлагал мне ждать корабля из Охотска, но я решил ехать безотлагательно, даже если путешествие на байдаре будет опасным для жизни предприятием. Как видите, мы с вашими замечательными людьми прибыли благополучно.

Баранов вдруг растаял. Его глаза наполнились слезами от волнения. Он быстро подошел к Баннеру и Крепко обнял, охватив его плечи своими сильными руками.

— Добро пожаловать, Иван Иванович! Добро пожаловать, дорогой гость! — И Баранов еще раз пожал ему руку, крепко охватив ее своими двумя руками. — Вы себе представить не можете, как я рад вас видеть, первого человека с Большой земли за много-много месяцев! Смелый шаг с вашей стороны предпринять такое опасное путешествие на утлой байдаре. Даже мои самые опытные промышленные поколебались бы отправиться в такой путь по бурному океану… Честь вам и слава! Пожалуйста, не откажите в чести, посетите мое скромное жилище… Там мы поговорим, обсудим наши дела… Милости просим…

Баранов совсем растерялся от волнения. Настолько неожидан был приезд Баннера, что он потерял обычное самообладание.

Он быстро повел гостя в свою хибару, слегка прихрамывая на больную ногу. Промышленные почтительно следовали за ними на расстоянии. Весть о прибытии нового служащего компании, «немца», как его быстро окрестили охотники, сразу же разнеслась по селению, и со всех сторон к избе Баранова потянулись люди. Всех разбирало любопытство, интересовало какие новости привез незнакомец с Большой земли.

— Анна Григорьевна… Аннушка… — уже с крыльца закричал Баранов, — смастери-ка самоварчик, давай-ка попотчуем дорогого гостя после большого пути!..

Они вошли внутрь избы. Высокому Баннеру нужно было нагнуться, чтобы не зашибить лба у низкой двери. За ними следом вошел и Кусков, который всегда был при Баранове, если только тот не отсылал своего способного помощника куда-нибудь с поручением.

В доме Баранов усадил гостя на единственный целый табурет. Пока Аннушка молча хлопотала на кухне с самоваром, Александр Андреевич разлил в три стакана водки. Только в особые дни он разрешал себе пригубить ее, чтобы растянуть запасы подольше.

Сегодня он расщедрился. Решил не скупиться… больно гость дорогой приехал.

— Иван Иванович… с благополучным прибытием. Надеюсь, привезли нам много новостей из России.

Все трое торжественно подняли стаканы.

— Новостей я привез много, Александр Андреевич, — степенно выпив водки и закусив ее чем-то непритязательным, тихо промолвил Баннер. Небогат был Баранов продуктами, неоткуда их доставать.

— Новости плохие и хорошие для вас, Александр Андреевич, — начал гость после того как утолил жажду и голод.

Он немного поколебался, провел рукой по «немецким» усам, точно не зная, с чего начать. Баранов сидел против него на своей незатейливой койке и в упор, не мигая, смотрел в глаза Баннеру, словно ожидая услышать свой смертный приговор.

— Вы, вероятно, еще не были уведомлены, Александр Андреевич, — наконец начал Баннер, — но в России произошли большие перемены, от которых зависела и судьба нашей компании. Самое большое и важное событие это то, что наш любимый и благоверный государь император Павел Петрович в бозе почил… скончался «скоропостижно» в прошлом годе, и на престол царственных предков вступил его сын, ныне благополучно царствующий государь император Александр Первый Павлович… Из новостей нашей компании… вы, конечно, догадывались о судьбе «Феникса». Мы теперь можем с полной уверенностью сказать, что «Феникс» погиб в море со всей своей командой и пассажирами во время свирепого шторма. Среди погибших пассажиров, направлявшихся к вам в Америку, был и ваш новый американский первосвятитель, незадолго перед тем хиротонизированный во епископа, преосвященный Иоасаф, ваш старый знакомый, бывший тут архимандритом и главой духовной миссии. Вместе с ним погибла и вся его свита…

— Вечная им память, — размашисто перекрестился Баранов. За ним закрестились Баннер и Кусков.

— Что касается дел компании, то должен вам признаться, что финансовые дела находятся в ужасном положении. Вся надежда директоров компании на вас, на меня да на Ларионова. Мы все, а в особенности вы, должны в самый короткий срок доказать необходимость дальнейшего существования нашей компании…

— Так, значит, мою отставку компания не принимает? — со слабо скрываемой радостью спросил Баранов.

— Об этом и думать забудьте. Нужно сначала дела компании поставить на крепкие ноги. Хорошей новостью в наших делах является то, что сейчас все руководство делами перешло в руки молодого еще, энергичного директора компании Николая Петровича Резанова, государственного мужа большого ума и способностей. Он был одним из ближайших помощников и сотрудников покойной, блаженной памяти матушки-императрицы Екатерины Великой, а также и императора Павла. Резанов более обычного заинтересован в делах и успехе компании. Он не только директор компании, но и родственник Шелиховых. Резанов не так давно женился на дочери Шелиховых — Анне Григорьевне, и этим шагом связал свою жизнь и свою блестящую государственную карьеру с судьбой и благосостоянием семьи Шелиховых и нашей компании. То, о чем сам Шелихов и его деловая жена, вдова ныне, Наталья Алексеевна только мечтали, хотя и старались много лет безуспешно — монопольные права на торговлю и распространение русского влияния в Америке, — этого добился новый директор компании Резанов…

Баранов сидел и молча слушал, как завороженный. Все эти годы, живя среди грубых, невежественных промышленных, чей словарный багаж состоял из богохульных ругательств, смешанных с богомольным смирением и чтением молитв, Баранов почти забыл, что где-то далеко, в России, существует другой мир… мир культурных людей, образованных, вот таких, как этот Баннер, которые могут так красиво высказывать свою мысль изящной фразой… У него было какое-то теплое, уютное чувство блаженства, хотя бы даже от того, что он мог сидеть здесь и упоенно слушать этого вежливого человека, прибывшего сюда из другого мира, слушать его и знать, что компания, получившая права монополии — именно этого добивался Шелихов и требовал Баранов, — теперь имеет солидную основу, и теперь от него, Баранова, зависит развитие и расширение дела… Но Резанов?.. — силился он припомнить имя… никогда не слышал… Резанов… — как барабанный бой вбивалась эта фамилия в голову Баранова. Баранову и в голову даже не могло прийти, что скоро, в самом недалеком будущем, судьба тесно свяжет жизни и интересы его, малограмотного мещанина, купца Баранова, и блестящего государственного деятеля, камергера двора, Николая Петровича Резанова… Баннер приостановился и посмотрел на задумавшегося Баранова, словно читая его мысли. Потом сказал:

— Продолжу свой доклад. Резанов сумел добиться от императора Павла подписи и разрешения на сформирование новой компании на место шелиховской с самыми широкими монопольными правами здесь, в Америке. Она теперь называется Российско-Американская компания…

Все эти события произошли в 1799 году, три года тому назад, и Баранов ничего об этом не знал, думая даже о том, что пора было компании сворачиваться и уходить обратно в Сибирь.

— Монопольные права предоставлены компании на двадцать лет, и вам лично, Александр Андреевич, дано полное право распоряжаться в наших американских владениях по вашему полному усмотрению. Компания предоставляет вам полную власть правителя этих земель до 55 градуса северной широты и, кроме того, вам дается право исследования земель даже южнее этой параллели.

Баранов слушал Баннера, не отрывая от него глаз. Все это казалось ему, полуголодному «правителю», какой-то сказкой. Все было сказочным — и разговоры о высшем обществе в Петербурге, и императоры, и жизнь в столице.

Баранов просто не верил своим ушам. У него было такое чувство, что в его жизнь вдруг ворвалась струя свежей, чистой воды, всколыхнувшая застоявшуюся, загрязненную муть заболоченного, припахивающего тиной и плесенью озера.

— По настоянию Резанова, — продолжал Баннер, — правление компании было в 1800 году переведено в Петербург из-за непрерывных ссор и дрязг директоров в Иркутске, которые больше времени уделяли всем этим ссорам и дрязгам, чем делам компании. А кроме того, перевод правления в Петербург давал возможность Резанову сосредоточить все дела компании в своих энергичных и решительных руках. Мы, очевидно, еще много услышим об этом многообещающем человеке.

— Теперь я коснусь дел, касающихся лично вас, Александр Андреевич. Как я сказал вначале, со смертью императора Павла Петровича на престол вступил просвещенный император Александр Павлович. Молодой император весьма популярен среди всех слоев населения России. С началом его просвещенного правления много перемен ожидается на родине. Ходят слухи, что император намеревается отменить крепостное право — наши крестьяне станут свободными русскими хлебопашцами. Что же касается дел компании, то молодой император, очевидно, очень заинтересован ею и намерен оказать нам всяческое содействие в нашей работе. Как видно, дела нашей компании еще более близки его сердцу, чем его августейшему родителю…

— Ваши труды, Александр Андреевич, не были забыты. Правление компании, в признание ваших заслуг и в благодарность за вашу верную службу и неисчерпаемую энергию, награждает вас званием правителя американских владений Российско-Американской компании. Кроме того, по представлению правления его императорскому величеству, покойный государь император Павел Петрович… — с этими словами Баннер торжественно встал, — повелеть изволил наградить вас золотой медалью на Владимирской ленте за вашу усердную службу компании, родине и престолу.

Пораженный всем слышанным и особенно милостивой наградой императора, Баранов встал на трясущихся ногах и, с глазами, полными слез, проговорил:

— Боже, храни царя!.. Я его верный слуга!

Голос его хрипел от сильного душевного волнения и переизбытка чувств.

6.

Эта неожиданная награда и признание его заслуг сильно растрогали Баранова. И нужно сказать, что признание пришло в самую критическую минуту его карьеры в Америке. Его отношения с членами духовной миссии и «благородными» мореходами достигли своего критического предела. Можно было ожидать всего самого худшего, — если не убийства, то заключения его в кандалы. И вдруг… признание директоров и царская милость. Это была козырная карта для Баранова, и он не замедлил этим воспользоваться.

Баранов подошел к Баннеру и крепко его обнял.

— Пойдем, Иван Иванович, в нашу большую казарму, где мы все вместе собираемся на собрания или сходки. Пойдем, объявим всем о монаршей милости мне и о последних новостях.

Не прошло и нескольких минут, как сборное место около большой казармы было наполнено собравшимися там промышленными и алеутами. Многие из них уже подверглись «обработке» со стороны враждебно настроенных к Баранову мореходов и монахов. Алеуты поглядывали на Баранова с опаской — не собрался ли он послать их опять в охотничью экспедицию по островам. Люди стояли молча и угрюмо наблюдали за тем, что происходило на крыльце казармы. В Баннере все сразу признали «благородного». Интересно, какие новости он привез с Большой земли?!

Баранов вышел вперед и поднял руку. Слабое бормотание в толпе умолкло. Наступила тишина. Баранов повернулся к Баннеру и указал ему на место рядом с собой. Высокий худощавый Баннер подошел к нему и, повернувшись лицом к толпе, громко объявил:

— Промышленные… русские люди… я привез вам вести из России… Наш благочестивый государь император Павел Петрович скончался, и на родительский престол вступил Александр Павлович, наш новый Царь… Да здравствует государь Александр Павлович, Ура!

— Ур-ра!!! — раздалось со всех сторон.

Новость, сообщенная Баннером, положила конец угрюмому настроению, люди зашевелились, заговорили. Сообщение о вступлении на престол Александра Павловича наэлектризовало всех. Вся площадь вдруг пришла в движение.

Баннер опять поднял руку.

— Это еще не все. Я привез также хорошие новости, касающиеся нас всех, новость о делах компании. Прежде всего правление компании и сам государь признали большую работу, которую вы все ведете здесь под опытным и мудрым руководством Александра Андреевича Баранова. Правление компании назначает его правителем, единственным хозяином американских земель компании. Мало того, государь император, по своей монаршей милости, наградил его за заслуги перед родиной этой золотой медалью на Владимирской ленте.

Он повернулся к Баранову и передал ему медаль.

Баранов снова был растроган. Он ясно видел, что его авторитет сильно поднялся, и царская награда дает ему теперь возможность успешно бороться с мореходами, не желавшими подчиняться «купчишке».

Позже сам Баранов так описывал это большое событие в своей карьере:

«…пропели в казарме часы и молебен, перед коим прочитаны были Высочайшая грамота, привилегии и прочие к общему порадованию относящиеся акты, а тогда уже и я возложил на состарившуюся выю мою монарший знак отличия, о чем никто еще не был предуведомлен. Я от искреннего моего усердия за тот присланный мне монарший дар, немогу изъявить иначе моей душевной признательности, как слабым подражанием благотворению; подписал в здешнюю школу на учащихся сирот из русских и островитян детей — тысячу рублей. Для сего праздника заколот был один из состаревшихся «яманов» (баран)… какая роскошь!».

Пожалование царской награды Баранову и назначение его правителем американских земель заметно подействовало и на мореходов, и на членов духовной миссии. Все они как-то стушевались, и отец Афанасий смиренно отслужил благодарственный молебен. Тихий, скромный Афанасий и его подчиненный Герман были истинно смиренными монахами, главным заводилой против Баранова был неистовый Нектарий.

В тот день, до позднего вечера, Баранов с Баннером проговорили в его избе. Баннер сказал ему также, что правление компании отписало на его имя значительную сумму в акциях, так что Баранов стал теперь одним из крупных акционеров компании.

Баранов в свою очередь рассказал Баннеру о своих планах расширения деятельности компании в Америке и о намерении перенести главную контору с Кадьяка в форт Святого Михаила на острове Ситка. С переездом в Ситку он оставляет Баннера своим заместителем и правителем колонии на Кадьяке.

Перед сном Баранов долго перечитывал письмо, переданное ему Баннером от Ларионова с Уналашки. Ларионов писал в своем письме, которое было датировано еще 5 августа 1801 года:

«…непреподает надежды никакой ослухах ипримечаниях онещастном нашем Фениксе акоими паче на нем бывшего Преосвященного Иоасафа смесию да и многими бывшими сними людми… — и дальше приписал в ответ на жалобы Баранова о поведении «благородных»: — Наградил Бог нас свами господами чиновниками и я сосвоим почасту хлопочю; защищаются везде честию своею инас хотят везде зделать виновниками, потому что мы купцы… Между прочим изволите писать об присылке квам чаю исахару равноже иводки; сердечно бы я рад доставить квам, ноповерьте пожалуйте что я исам уже забыл вкус чаевой, сновово году жыву безчаю а питаюсь выварками Прежними… Но ежели Богу угодно будет наградить нас приходом судна идоставлением чаю… то непремину послать квам…».

В дни, следовавшие за приездом Баннера, Баранов, подстегнутый царской наградой и признанием его заслуг, проявил опять вернувшуюся к нему его обычную энергию. Он стал готовиться к переезду на.

Ситку и делал последние приготовления к переводу его главной конторы в форт Святого Михаила.

И вдруг, точно удар грома средь ясного неба, пришли страшные вести с Ситки…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ЭКСКУРС В ПРОШЛОЕ.

1.

Крупную, еще недостаточно оцененную роль в развитии русских владений на Алеутских островах и Аляске играет Александр Андреевич Баранов. Нет никакого сомнения, что возглавлявшаяся им в Русской Америке Российско-Американская компания, несмотря на определенную цель выкачивания доходов из ее колонии, тем не менее имела огромное значение в культурном развитии края.

Приблизительно в те же годы в других частях земного шара вели такую же работу и имели тождественные монопольные права еще две аналогичных компании — Гудзон-Бейская и Ост-Индская. Первая из них даже являлась сильным конкурентом Российско-Американской компании, также оперируя на американском материке.

Баранов — душа компании. Но кто же был основателем этого грандиозного предприятия? Каким образом компания смогла развить это дело в таких грандиозных размерах? Говоря о Баранове и его достижениях, нельзя не упомянуть, конечно, людей, сделавших возможным появление такой фигуры, как он.

Этими людьми были Григорий Иванович Шелихов и его энергичная жена Наталья Алексеевна. Шелихова — первая белая женщина, посетившая Аляску, первая женщина, совершившая нелегкий путь на утлом судне на Алеутские острова, еще почти не известные белым людям.

Своей необычайной энергией, умением находить нужных людей Шелихов и его жена создали компанию, оставившую неизгладимый след в истории Аляски.

Шелиховы, однако, были не первыми. И до них люди совершали походы на утлых, неустойчивых «кочах», гибли, тонули, но это не останавливало их, шедших вперед к неведомым берегам.

Конечно, все это носило неорганизованный характер, и только две большие экспедиции под командой выходца из Дании Витуса Беринга — в России его перекрестили в Ивана Ивановича, — сделали первый серьезный шаг в исследовании берегов Аляски и Алеутских островов.

Сам Петр Великий начертал план экспедиции Беринга, дав ему задание выяснить точно, соединяется ли Азия с Америкой. Экспедиция после длительных приготовлений смогла выйти в плавание из Охотска, тогда главного русского порта на сибирском побережье, только после смерти Петра Великого.

21 августа 1727 года, корабль «Фортуна» отправился из Охотска, но дошел только до Большерецка на западном берегу Камчатки. Кораблю пришлось остаться там на зимовку, а Беринг с командой отправился по суше в Нижне-Камчатск. Там был построен новый бот «Св. Гавриил», на котором в июле 1728 года экспедиция вышла в плавание. Беринг поднялся к северу до 67-й параллели и увидел, что берег Сибири круто поворачивает на запад. Он вполне резонно пришел к убеждению; что, очевидно, Азия с Америкой не сходятся. Считая свое задание выполненным, Беринг вернулся на Камчатку.

2.

Было решено отправить вторую экспедицию под командой того же Беринга с заданием найти и обследовать берега Америки. Главным его помощником, как и в первую экспедицию, был старший лейтенант Алексей Ильич Чириков. После больших трудов и нескольких лет приготовлений построили, наконец, 8 сентября 1740 года два корабля — «Св. Петр» и «Св. Павел», на которых экспедиция вышла в плавание.

Беринг командовал «Св. Петром», тогда как командование «Св. Павлом» принял Чириков, считавшийся более способным и энергичным, чем сам Беринг.

Оба судна пересекли бурное Охотское море и вошли в Авачинскую губу на Камчатке, где решено было перезимовать. Там, у небольшого залива, на перешейке и заложили новый город, названный по имени обоих кораблей Петропавловском. За время пребывания экспедиции на месте нового города было построено несколько домов и даже возведена небольшая церковь, опять же во имя апостолов Петра и Павла.

4 июня 1741 года суда вышли в свою, ставшую потом исторической, экспедицию и, хотя мнение большинства склонялось к тому, чтобы идти и искать «Большую землю» — Америку — на востоке или северо-востоке, Беринг настоял на своем решении и направил экспедицию в юго-восточном направлении в поисках фантастической земли Гама. Эта земля якобы должна была находиться между 46-й и 47-й параллелями.

Как и следовало ожидать, предположения исследователей о существовании земли Гама не оправдались, но эти поиски роковым образом сбили экспедицию с верного первоначального плана, заставив суда блуждать по безграничным просторам океана.

Время шло, запасы провизии и воды уменьшались. Решили изменить курс и направиться на север. Несколько дней суда бродили в поисках земли то в одном, то в другом направлении. Туманным утром 21 июня они потеряли друг друга. Чириков на «Св. Павле» потратил два дня в безуспешных поисках Беринга и, наконец, оставив бесплодные поиски, решил самостоятельно продолжать главное задание экспедиции — искать новую землю.

Курс был взят на восток. Много дней корабль Чирикова не менял курса Конечно, если бы «Св. Павел» пошел в северо-восточном направлении, то он давно бы наткнулся на каменную гряду Алеутских островов или Аляски. Шел день за днем. Корабль по-прежнему был один на безбрежной, безграничной поверхности океана. Чириков решил, во что бы то ни стало, добиться своего и добраться до земли, идя на восток, хотя, делая это, он все дальше и дальше уходил от родных берегов. Им руководила такая же решимость, такое же сознание правоты своего дела, как когда-то, за двести пятьдесят лет до него, решимость знаменитого Колумба привела его к открытию Америки. Во всяком случае, ему так же, как и Колумбу, нужно было взять на себя всю ответственность за принятое решение перед лицом колеблющейся команды и нерешительных сподвижников.

11 июля, через сорок дней после выхода из Петропавловска, расчеты Чирикова как будто начали оправдываться. Возле корабля появились чайки, кое-где стали показываться тюлени. Все это указывало на близость земли. Временами им попадались плавающие в океане деревья. Не оставалось никаких сомнений в том, что земля близка.

Прошло еще четыре дня. В ночь на 15 июля команда корабля с радостью обнаружила вдали очертания береговой линии. Наконец-то, перед ними была земля. Медленно, непрерывно производя измерения, корабль все ближе и ближе подходил к своей цели.

Под 57 градусом 15 мин. северной широты обнаружили вход в бухту довольно больших размеров. Нужно было выяснить, что это была за земля и есть ли там люди. Чириков приказал спустить одну из двух корабельных, шлюпок на воду и поручил молодому штурману Дементьеву совершить обследование берега и бухты. Всего на «Св. Павле» было 78 человек команды. Чириков выделил в подчинение Дементьеву десять матросов, дал провизии на несколько дней, всех хорошо вооружил и даже приказал им взять небольшую медную пушку.

Вся команда корабля с некоторым беспокойством следила за удаляющейся шлюпкой, все ближе и ближе подходившей к берегу. Скоро шлюпка скрылась за скалой, за которой самый берег бухты не был виден. Прошло несколько томительных минут и, наконец, с берега был дан сигнал, что экспедиция благополучно высадилась.

3.

Дальше произошли события, до сих пор представляющие загадку для историков. Несколько дней подряд с берега подавался сигнал, что все там благополучно, но по какой-то непонятной причине группа моряков с Дементьевым не возвращалась. Прошел еще день, и Чириков серьезно обеспокоился — не случилось ли чего с ними! Что успокаивало его до некоторой степени, так это то, что условный сигнал продолжал подаваться с берега.

А вдруг их шлюпка повреждена, и партия не может вернуться на корабль?

23 июля было решено отправить вторую, теперь единственную шлюпку, находившуюся па корабле. Партию вооруженных матросов на этой шлюпке возглавил С. Савельев, которому в помощь также были откомандированы плотник и конопатчик. Это был рискованный шаг, потому что в случае неудачи капитану Чирикову трудно пришлось бы без столь нужных специалистов. Чириков решился послать их с единственной целью — помочь первой группе на берегу и, если необходимо, починить поврежденную шлюпку Дементьева.

Нетрудно понять волнение оставшейся команды за судьбу своих товарищей. Сам Чириков не отходил от подзорной трубы. Вот шлюпка уже должна пристать к берегу и дать условленный сигнал. Прошло некоторое время в ожидании, а сигнал не звучал. Вдруг в том месте, где пристал Савельев со шлюпкой, к небу взметнулся столб пламени и дыма. Ни людей, ни шлюпки не было видно — только дым! Был ли этот дым от горящей шлюпки, или же условленный сигнал индейцев, извещавших своих сородичей о новой победе над «бледнолицыми», до сих пор не известно.

Всю ночь с тревогой всматривался Чириков в неясные очертания береговой линии, все время ожидая, что вот-вот вернутся шлюпки с группой его молодых, веселых, жизнерадостных моряков. Ночь прошла. Утром вахтенный матрос вдруг увидел силуэты двух приближавшихся к кораблю лодок. На судне поднялась радостная суета. Все были в полной уверенности, что это возвращаются Дементьев и Савельев. Через некоторое время, однако, пораженная команда увидела, что в лодках сидят индейцы. Индейцы, приблизившись к кораблю, стали что-то дико и угрожающе дичать и размахивать оружием. Вскоре дикари повернули назад и недалеко от берега пропали из виду.

С этого момента ни Чириков, ни его команда не видели больше своих людей.

Время шло, и теперь уже не было никаких сомнений, что с обеими партиями матросов что-то произошло. Были ли они все убиты на берегу, или их заманили в лес и там захватили в плен — ответа на эти вопросы нет до сих пор. Позже поговаривали о том, что где-то в этом районе живут русские, но проверить эти слухи было невозможно. Только через пятьдесят лет в этих местах вновь появились русские, пришедшие на этот раз с тем, чтобы остаться. Это были промышленные большой компании Шелихова во главе с правителем Барановым. Как Баранов, так и другие его сотрудники, и в частности монах Герман, писали в своих письмах, что среди туземцев ходят слухи о том, что какие-то русские живут по реке, где-то в глуби материка, но где и как далеко, никто не мог объяснить. Баранов хотел бы послать экспедицию на поиски этих таинственных русских, но ни с его мизерными силами можно было предпринимать такой рискованный шаг. Да и занят был он своими делами, которых было слишком много, а средств мало. Постоянно приходилось что-то кроить и выкраивать. Вырвать кусок из одного места и вклеить в другое, а через некоторое время вновь повторять такую же операцию, параллельно улаживая недоразумения между промышленными, выдерживая бесконечные столкновения с членами духовной Миссии, посылающими на него жалобы всем начальствующим лицам.

Что касается слухов о живущих где-то в глубине страны русских, то даже камергер Резанов, находясь в Новоархангельске, каким-то образом узнал об этих слухах и был убежден в их правдивости, потому что писал из Новоархангельска в 1805 году о Чирикове:

«Случалось ему приставать и около 48° и 49° северной широты, что ныне называется Новый Альбион. Он оставил штурмана Дементьева на двух гребных судах с русскими людьми вооруженными. Сие было в 1741 году. Ныне узнано: что те люди живы и размножились, водворясь прочной оседлостью, учредили колонии». Резанов, очевидно, ошибался только в географическом положении места, где приставали шлюпки с корабля Чирикова.

4.

Возвращаемся к Чирикову.

В течение нескольких дней он курсировал взад и вперед на своем корабле, все еще надеясь услышать вести от своих пропавших бесследно моряков.

Прошло около двух недель со времени таинственного исчезновения двух шлюпок с семнадцатью моряками, и Чирикову нужно было принимать какое-то решение: продолжать находиться у берегов Ситки и рисковать потерей судна, так как запасы продуктов и питьевой воды катастрофически уменьшались, или же, видя бесполезность дальнейшего пребывания здесь, взять курс на Петропавловск. Главное, что заставляло склоняться ко второму решению, — это отсутствие шлюпок, на которых можно было бы рискнуть и послать еще одну партию на берег.

С грустью в сердце Чириков повернул назад. На обратном пути несколько раз видели землю, очевидно, острова Алеутского архипелага. Как-то ночью бросили якорь в мелком месте, а утром оказалось, что корабль вошел в бухту неизвестного острова Счастье моряков, что вовремя стали на якорь! В темноте экипаж ожидала бы, вероятно, в случае кораблекрушения та же участь, что и их товарищей на другом острове.

Днем видели несколько туземцев на байдарках, которые, однако, подняться на борт корабля не решились. Время шло, и Чириков торопился скорее привести корабль обратно на Камчатку.

В середине августа от недостатка пищи и ее однообразия появились цинготные заболевания. Питьевой воды становилось все меньше и меньше. Дошло до того, что уже нельзя было из экономии варить пищу в воде. Дрова закончились, и команда жестоко страдала от холода.

С 26 сентября один за другим стали умирать люди, больные цингой. Сам Чириков слег в постель. Только 12 октября измученная болезнями команда увидела берега Камчатки у входа в бухту, где находится Петропавловск. Нечего и говорить, что вид «Св. Павла» был ужасный. Оборванные ванты, продырявленные паруса, сгнившие, истрепанные веревки, — чинить все это было некому, так же как подымать и опускать паруса. В сущности, даже некому было вести корабль » бухту, так как Чириков был прикован к постели. Судно ввел в порт лоцман Елагин.

«Св. Павел» вернулся в порт после пятимесячного плавания. Цель путешествия, задание, данное экспедиции, было выполнено — берега Америки достигнуты, но цена оказалась слишком дорогой.

Что же случилось со вторым судном, «Св. Петр», где находился глава экспедиции Витус (Иван Иванович) Беринг?

Потеряв из виду корабль Чирикова, Беринг долгое время блуждал, стараясь найти судно, пока наконец не бросил безуспешные поиски. 16 июля, через два дня после того как Чириков подошел к берегам Америки, с корабля «Св. Петр» видели высокую гору, но подойти к берегу, несмотря на все усилия, не удалось из-за сильного ветра. Затем гора была потеряна, и только 20 июля судно смогло вновь подойти к берегу острова, оказавшегося Каяком. Вершину горы окрестили горой Святого Ильи, так как это случилось в Ильин день.

Две шлюпки, спущенные с судна, одна под командой Хитрова, другая во главе с ученым Штеллером, направились на берег. Обе эти партии, были, скорее всего, первыми, ступившими на американскую землю и вернувшимися обратно, хотя первооткрывателем американских берегов стал, несомненно, Чириков.

По приказу Беринга, обе группы вскоре должны были вернуться на борт корабля. Они нашли неопровержимые доказательства обитаемости островов в виде грубо построенных жилищ, покинутых владельцами, вероятно, из страха перед русскими, а также большие запасы сушеной рыбы.

Несмотря на желание Штеллера остаться у берегов Америки дольше, для того чтобы произвести научные исследования, Беринг приказал поднять якорь и взять курс обратно на Камчатку. Миссия им была выполнена. «Большая земля» — Америка — на востоке открыта, и нужно торопиться обратно, пока еще есть некоторые запасы пищи и воды.

Обратный путь «Св. Петра» оказался еще более кошмарным, чем путь «Св. Павла». К середине августа, когда расстояние до Петропавловска было еще более 1600 морских миль, уже 26 человек команды болели цингой. Все время в пути попадались острова. У одного из них умер матрос Шумагин, и в память о нем остров назвали островом Шумагина. Во время страшных штормов корабль находился в опасной близости к берегам. Наконец им удалось оторваться от островов и пойти на север, чтобы потом повернуть с попутными ветрами на Камчатку.

Только 4 ноября вахтенный увидел вдали очертания гор, и люди обрадовались. Наконец-то, Камчатка! Невозможно было понять, как еще корабль мог держаться на воде со всеми своими перегнившими снастями и вантами и лопающимися парусами. Все понимали, что нужно приставать к суше в первом попавшемся месте. Корабль приблизился к берегу и стал на якорь. Ночью бурная волна сорвала судно с якоря и перебросила через рифы в спокойные воды бухты. Так как корабль мог быть разбитым в любой момент, немедленно был дан приказ команде сойти на берег, и началась разгрузка судна. Люди, вынесенные на воздух, умирали сразу же. Оставшиеся на ногах едва успевали хоронить умерших. Самым страшным оказалось то, что корабль, как вскоре выяснили путешественники, пристал не к берегу Камчатки, а оказался на каком-то голом, необитаемом острове. Вскоре судно было разбито волнами. Жить пришлось в жутких, холодных землянках, крытых истрепанными парусами, и это при гиблой арктической погоде. Трудно понять, как вообще кто-нибудь мог уцелеть и пережить зиму. А главное, ирония судьбы заключалась в том, что судно немного не дошло до Камчатки, разбившись на островах, которые позже получили название Командорских. Будь корабль в хорошем состоянии и команда здоровая, так они смогли бы добраться до Петропавловска в несколько дней.

8 ноября умер Беринг. Его похоронили в неглубокой могиле, выбитой в промерзшей земле, засыпали мерзлым песком. Сверху придавили камнями, чтобы могилы не разрыли лисицы-песцы. Весной, когда потеплело, оставшиеся в живых решили построить бот из обломков корабля. Строили наугад, так как все плотники умерли. Тем не менее, 10 августа 1742 года новое крошечное судно, длиной около 13 метров, было спущено на воду, это произошло одиннадцать месяцев спустя после того, как Чириков возвратился на Камчатку. 13 августа остатки команды покинули остров, названный ими островом Беринга, и через десять дней плавания бот «Св. Петр» вошел в Петропавловскую гавань. Так трагически закончилось открытие русскими Америки.

Дорога, проторенная «российскими колумбами» Берингом и Чириковым, не заглохла. Позже по ней пошли новые «колумбы» — Шелиховы, Барановы да Кусковы. Они пришли осваивать Америку добротно, По-деловому; пришли, чтобы осесть там и остаться надолго, а может быть, и навсегда.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ИМЕНИТЫЙ РЫЛЬСКИЙ ГРАЖДАНИН.

1.

Много лет прошло с тех пор как Беринг и Чириков «открыли Америку», и на горизонте появился новый Отважный мореплаватель, не только вновь открывший берега Америки для русских, но и давший начало заселению Алеутских островов и Аляски. Это был Григорий Иванович Шелихов — именитый рыльский гражданин, которого современники по праву назвали русским Колумбом.

Шелихов совершил три путешествия к берегам Америки. В первом путешествии его сопровождала отважная жена Наталья Алексеевна, ставшая, таким образом, первой белой женщиной, ступившей на землю северо-западной Америки. Нужно поражаться решимости и смелости Шелиховой, которая отважилась вместе с мужем на такое опасное путешествие к берегам, открытым за сорок лет до них Чириковым и Берингом.

Наталья Алексеевна была энергичной женщиной с большими деловыми задатками, вероятно, унаследованными от ее отца — купца Голикова, бывшего компаньона Шелихова. Нет никакого сомнения в том, что после преждевременной смерти мужа, когда дело их было только в самой начальной стадии развития, именно Шелихова спасла компанию от банкротства.

Она выдала дочь замуж за быстро продвигающегося вверх по служебной лестнице Резанова. Молодой чиновник Николай Петрович Резанов вошел в доверие к императрице Екатерине Великой, а затем, после ее кончины, к Павлу Первому, и, наконец, — Александру Павловичу, особенно оценившему способности молодого чиновника. В довольно Молодом возрасте Резанов был уже «его превосходительством», камергером двора.

Кроме этого, Шелихова умело играла на порядочности правителя компанейских колоний в Америке Баранова, давно порывавшегося бросить службу и вернуться в Россию. Только просьбы Шелиховой заставили его остаться на посту и продолжать руководить делом.

Возвращаясь к путешествиям Григория Шелихова, нужно отметить, что свое первое плавание к берегам Америки он совершил на кораблях, построенных на собственные деньги.

Нелегким с его стороны делом было решиться на путешествие, от которого он не ожидал ни новых открытий, ни чести быть названным русским Колумбом, а лишь только прибыли от вложенного капитала.

2.

Быть пионером в любом коммерческом предприятии — вообще рискованное дело, а быть пионером в предприятии, на которое решился Шелихов, — казалось безумием.

Прежде всего Америка, берега «Новой земли», была где-то далеко. Сведения о хождении туда мореплавателей Чирикова и Беринга уже почти стерлись в памяти людской. И, конечно, практически для людей типа Шелихова те прежние экспедиции дали мало: ничего определенного, никаких сведений ни о населении, ни о природе этих земель. Единственной интересной информацией были отрывочные сведения о громадном количестве тюленей, а также лисиц-песцов на острове Беринга. Можно было предполагать такое же изобилие пушного зверя и на других островах, а также, вероятно, и на самом Американском материке.

Судя по всему, решиться на подобное предприятие для Шелихова было отважным шагом, хотя бы потому, что он знал: экспедиция «Св. Петра» и «Св. Павла» обошлась правительству в очень крупную сумму. Приготовление к ней заняло несколько лет — масса труда, энергии, подготовки. К тому же экспедиция обошлась слишком дорого в смысле человеческих жизней — погибла половина людского состава, включая и самого главу экспедиции Беринга. Кроме того, «Св. Петр» разбился на камнях острова Беринга.

Что же толкало Шелихова на столь опасное предприятие? Что давало ему уверенность в том, что вложенные капиталы вернутся и не будут потеряны?

Конечно, большим стимулом был барыш, но нельзя также исключить и бесстрашие, отличавшее русских землепроходцев. Шелихов оказался достойным продолжателем Ермака, покорителя Сибири. Кроме всего прочего, думается, что его толкнула на это еще и бесшабашная, нерасчетливая молодость. Ему было 36 лет, когда он совершил свое первое историческое путешествие к берегам Америки.

Готовясь к путешествию, Шелихов построил три судна, назвав их «святыми» именами: «Три Святителя», «Архангел Михаил» и «Симеон и Пророчица Анна».

3.

Шелихов с женой вышли в плавание осенью 1783 года, имея на борту трех кораблей 192 человек команду и промышленных. День 16 августа был хорошим, солнечным, и все предвещало успех предприятия, в особенности принимая во внимание, что сам владелец компании совершал опасное путешествие вместе со своими людьми. И, что бы там ни было, а хозяйский глаз всегда заставляет подчиненных подтягиваться.

Через несколько дней на флотилию из трех судов, шедших на близком расстоянии друг от друга, налетел свирепый шторм. Можно было подумать, что сама природа решила не допустить смельчаков к заветным берегам. Ветром ураганным, ливнем небывалым разнесло корабли по необозримой поверхности океана. Нужно было исключительное искусство моряков, их смелость и вера в себя, чтобы противостоять этой стихии. Пронесся шквал, небо прояснилось, и на водной поверхности осталось только два корабля и к тому же в довольно потрепанном виде. Третий — «Архангел Михаил» — исчез. Пошел ли он ко дну со всем своим экипажем, унес ли его ураган куда-нибудь в беспредельную даль, или выбросил на скалы безвестного острова, — ни Шелихов, ни кто другой, бывший с ним на корабле, сказать не мог. Судя по тому, каких неимоверных усилий стоило им самим спасти свои корабли, и, считая свое спасение чудом, они все пришли к убеждению, что «Архангел Михаил» погиб.

Дальнейшее путешествие было кошмарным. Погода изменилась к худшему. Стало холодно. Громадные черные валы океана безжалостно трепали небольшие суда; ветер свистел и рвал паруса и снасти. Шелихов принял благоразумное решение — зазимовать на острове Беринга, благо они были недалеко от него.

Нелегко переносить зимовки на приполярном севере, при температуре ниже нуля, с леденящими, ураганными ветрами. Мрачен, угрюм, неприветлив океан в течение долгой, нескончаемо долгой зимы. Неустанно перекатываются и наваливаются на остров иссиня-черные волны. Жуть захватывает сердце — будет ли когда избавление от этого плена? Недостатка в продуктах, однако, не было, потому что Предусмотрительный Шелихов запасся всем необходимым, и долгая зимовка прошла в довольно сносных условиях.

Только в июне 1784 года смогли оба судна освободиться из плена и продолжать путь к загадочным берегам Америки. Прошло немало дней в плавании. Море успокоилось, и путь был довольно легким. Кругом вода, вода и вода, ни кусочка земли. Потеплело, и в один из таких теплых дней суда попали в туман, накрывший их молочной пеленой настолько густой, что ничего не было видно на расстоянии метра. День за днем шли корабли вслепую, на ощупь. Связь между судами давно потеряна. Наконец, корабль «Три Святителя» осторожно выбирается из туманного поля. Видно чистое небо, далеко впереди простирается океан. Чистое, безбрежное море, кругом ни души, никаких следов другого судна — точно в воду кануло. В тумане, разделившем суда, вычисления производить было невозможно и, вероятно, корабли разошлись настолько, что потеряли друг друга.

4.

Шелихов отдает приказ идти вперед, не тратить времени на поиски. Исчезновение второго судна плохо повлияло на моральный дух команды. Им казался в этом перст Божий, указывающий, что нет пути вперед — нужно возвращаться, пока та же судьба не погубила их. Однако Шелихова такими суевериями не запугать. Непоколебима его воля, и он, не обращая внимания на ропот, держит путь все дальше и дальше на восток. Слишком много поставлено им на карту. В это предприятие он вложил все, что имел, — и для него не было пути назад…

Вперед, только вперед…

Гордиться мог Шелихов своей женой, Натальей Алексеевной. Ни слова упрека, ни намека на страх. Наоборот, своей бодростью, своей уверенностью она была источником и вдохновительницей его энергии, истинной пионеркой того типа людей, много позже в Америке начавших великое движение на запад через прерии.

Одинокий корабль в безбрежном, безграничном океане. Невольно страх и ужас закрадываются в души тех, кто сомневался в успехе. Сколько же можно идти вперед? Верны ли наши вычисления? Увидим ли мы землю, прежде чем запасы пищи и воды истощатся?

Шелихов не колеблется. Весь день стоит он наверху, у штурвала, смотрит, чтобы рулевой держал правильный курс, весь день стоит и смотрит вперед: не появится ли земля на горизонте?

Еще несколько дней, и перед взором команды вдали открылись очертания острова. Это был большой остров Уналашка. Что еще более обрадовало команду, так это не столько вид острова, сколько судно, крейсировавшее у его берега. «Три Святителя» подходит ближе, и вдруг несколько десятков голосов разражаются громогласным «ура!» Шелихов не верил своим глазам. Перед ним был «Симеон», потерянный ими в тумане.

Дальше путь стал интереснее уже хотя бы потому, что не давило одиночество: все время рядом маячит грациозно вскидывающийся на волнах «Симеон».

В самом начале августа опять показалась земля. Суда вошли в прекрасную бухту, пригодную для стоянки десятков кораблей. Место так понравилось, что его сразу же окрестили бухтой Трех Святителей, в честь флагманского судна экспедиции. Оказалось, что шелиховские суда пристали к берегу большого острова Кадьяк.

Шелихов решил основать здесь свою базу. Первое время им пришлось заниматься дипломатией, общаясь с туземцами-алеутами, которым совсем не нравилась идея иметь на своих берегах пришельцев.

Однако Шелихов сумел найти к ним подход Алеуты стали более дружелюбными. Не теряя времени, Шелихов сразу же поставил на работы как промышленных, так и матросов. Застучали топоры, зазвенели пилы — одно за другим начали подниматься здания, как грибы из земли после хорошего дождя.

Вскоре на берегу бухты выросло небольшое селение из бревенчатых изб. Пришельцам уже не приходилось страшиться приближающихся холодов, они свободно могли пережить суровую зиму в теплых избах. Топлива в окружающих лесах было достаточно, запасов пищи также хватало, а кроме того, можно было пополнять запасы провизии рыбной ловлей и охотой.

Две зимы пробыли Шелиховы на Кадьяке. Все это время посылались экспедиции в разные стороны. Кроме промысловой охоты и накапливания мехов, Шелихов совершил несколько экспедиций в сторону американского материка. На берегу губы Кука им был заложен небольшой форт Александровский, явившийся как бы факторией его главной базы на Кадьяке. К весне 1786 года трюмы обоих кораблей оказались забитыми пушниной. Нужно было готовиться в обратный путь, продавать пушнину закупать новые припасы и другие необходимые предметы для новой американской колонии и возвращаться обратно — расширять дело, внедряться вглубь.

И вдруг в марте в бухту неожиданно вошел затерявшийся почти три года тому назад корабль «Св. Михаил». Прибытие его стало равносильным воскресению из мертвых. Трудно передать радость, охватившую колонию. Очевидно, судьба благоволила им, и появление «Св. Михаила» было воспринято как доброе предзнаменование.

В марте 1786 года тяжело груженые корабли вновь вышли в море, направляясь к родным берегам.

Успех экспедиции окрылил Шелихова. Он был уверен в своем благополучном возвращении и в том, что с большой прибылью продаст меха. Грандиозные планы, не имеющие границ, витали в его голове, складываясь в конкретные, практические формы.

5.

Триумфальное возвращение Шелиховых в Иркутск после четырехлетнего отсутствия, конечно, вызывало зависть руководителей конкурирующих предприятий.

Шелихов сразу же ушел с головой в свои замыслы: они заключались ни более ни менее, как в захвате монопольных прав всей торговли на американских берегах. План этот казался фантастическим и невыполнимым, особенно с учетом яростной оппозиции других фирм и более всего крупнейшей фирмы Лебедева—Ласточкина.

Нужно отдать должное как Шелихову, так и его компаньону и тестю Голикову. Они не теряли времени даром и энергично работали для достижения своей цели. Голиков был в Петербурге и, несмотря, казалось бы, на невозможность быть представленным императрице Екатерине, — добился аудиенции и изложил ей план монопольной торговли в Америке.

Немедленно по прибытии из плавания Шелихова вызвали в Петербург для доклада о его путешествии. Императрица, как видно, серьезно заинтересовалась проектом, хотя ее больше занимали дела в Европе, где она вела беспрестанные войны со своими соседями. Сибирь, а тем более Америка, были так далеки, что она смотрела на эти территории так же, как последующие поколения смотрели на Луну. Однако Голиков сумел пробудить в стареющей императрице интерес к этим краям.

Шелихов, по своему ли энтузиазму, или по молодости, свел на нет всю подготовительную работу компаньона. Он говорил о богатствах американской колонии, о расширении ее, о постройке там селений и даже городов самого современного типа. Увлекшийся Шелихов пообещал и школы, и церкви, и даже предложил немедленно предоставить средства для отправки на Кадьяк большой духовной миссии для просвещения туземцев и приведения их к истинной христианской православной вере. Если на Кадьяке оставшиеся там промышленные должны были ютиться в нескольких избах и жить в суровых спартанских условиях, то, по словам Шелихова, миссия к ее приезду будет иметь там и хорошие помещения, и церкви, и все, что нужно для духовной, миссионерской деятельности.

Масса обещаний Шелихова, готового идти на все для получения монополии, привела к обратным результатам. Осторожная Екатерина благосклонно отпустила красноречивого Шелихова, не дав ему практически ничего. Все, что он получил, это… медаль «за службу».

Несмотря на неудачи в столице, Шелихов продолжал свою деятельность на Алеутских островах. Люди, оставленные им во главе колонии, к сожалению, оказались или нечестными или неспособными. Они запустили дела и разворовали его имущество. Ни замена людей, ни строгие приказы делу не помогали. Вновь назначенные руководители прежде всего торопились обогатиться сами, и на долю Шелихова оставались одни крохи. Нужно было как-то управлять делом. Сам же Шелихов не мог оставаться на Кадьяке, так как неотложные дела требовали его присутствия в Иркутске.

Поиски нужного управляющего колонии продолжались, пока наконец Шелихову не удалось найти человека, связавшего свою судьбу с судьбой компании и ставшего столпом и главным источником благополучия Шелиховых даже после смерти его самого. Этим человеком был Александр Андреевич Баранов.

Именно его Шелихов поставил во главе предприятия в Америке в 1790 году. Баранов возглавлял предприятие почти тридцать лет и за короткое время стал известным по всему бассейну Тихого океана — от берегов Сибири до испанских владений в Калифорнии и Гавайских островов, король которых считал его братом-королем Алеутских островов и Аляски. Имя его стало известно даже в деловых кругах далекого Бостона, чьи корабли постоянно торговали с Барановым.

Шелихову так и не удалось дожить до претворения своей мечты в жизнь — получения монополии. Эта честь выпала на долю вдовы Шелихова и ее зятя, камергера Резанова, а Баранову досталась исполнительная роль — проведения монополии в жизнь и получения от нее прибыли.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: КАРГОПОЛЬСКИЙ МЕЩАНИН.

1.

Первые годы жизни Баранова довольно туманны, малоизвестны. Родился он в 1745 году в городе Каргополе, на границе Финляндии, в довольно бедной мещанской семье. Его отец даже не был принят ни в одну из купеческих гильдий. Детство Александра Баранова было как у всех детей из небогатых семей: игры со сверстниками на улицах города, а также с младшим братом и двумя сестрами. Образования в своем маленьком городишке он почти никакого не получил. Нужно полагать, что грамоте все же он научился, скорее всего, у церковного дьячка. Так всю жизнь, даже став правителем грандиозного колониального предприятия — Российско-Американской компании, равной по своим операциям Гудзон-Бейской или Ост-Индской компаниям, — у Баранова всегда были затруднения с правописанием. Грамматика его прихрамывала всю жизнь, он никогда не мог осилить ее правил, да, пожалуй, особенно и не стремился.

Пытливый ум мальчика, желание выбиться в люди и добиться чего-то, привели Александра к мысли о побеге из дома. Пятнадцатилетним он убежал в Москву, где брался за все, лишь бы прокормиться. Там познакомился он со многими иностранцами, главным образом немцами. В структуре русского общества того времени, когда классовые различия пролегали резкой межой между высшими и низшими классами, не было места Александру Баранову. Даже общество купцов 3-й гильдии являлось для него «высшим светом», доступ куда был закрыт.

Работая же на иностранцев, он увидел, что те меньше обращают внимание на социальные перегородки и что он, исполняя даже самую незначительную работу в предприятии, тем не менее считался одним из членов семьи, с которым обращались как с младшим членом этой семьи. Эта система произвела неизгладимое впечатление на мальчика. Работая на немцев, он научился немного болтать по-немецки, и это знание, может быть, ограниченное, очень помогло ему в будущем, когда уже приходилось иметь дела с капитанами иностранных кораблей, заходивших в его американские владения.

Работая в Москве, Баранов много читал, старался приобрести побольше знаний, и особенное внимание уделял химии, интересовавшей его больше всего.

Время шло. Баранов специализировался в торговле и особенно в сибирских мехах. Одна из меховых компаний даже откомандировала его обратно в Каргополь, на этот раз уже как своего представителя для скупки мехов в Каргополе и окружающих районах. В своем родном городе встретил Баранов девушку, на которой и женился. Родилась дочь. Но жизнь с женой как-то не ладилась. Интересы жены, маленькой женщины маленького города, отличались от интересов и замыслов Александра Андреевича, имевшего больший размах и мыслившего о большем, чем жизнь в захолустном Каргополе.

Баранову было уже тридцать пять лет, когда он в 1780 году покинул жену и дочь и уехал в далекую Сибирь, откуда, однако, все время материально поддерживал свою семью. Вместе с ним в поисках лучшего будущего уехал и его брат Петр.

Восемь лет проработал Баранов в Иркутске сначала для Голиковской компании, а позже основал свой собственный стекольный завод в компании с немцем и еще одним русским. Здесь, на заводе, юношеские Опыты по химии ему очень пригодились.

Время идет. Баранову уже сорок три года, а он все чего-то ищет, даже собственное стекольное дело его не удовлетворяет. Он рвется к большему. Представилась возможность поехать в Анадырь, на далекий Север, и Баранов без страха, бросив свое дело, отправляется туда. В это время Шелиховы, только что вернувшиеся из своей успешной экспедиции и основавшие колонию на Кадьяке, предлагают энергичному Баранову пост управляющего колонии. Баранов категорически отказывается. Ему сорок четыре года, и он устал работать на других. Дальний, глубокий Север привлекает его. Это неисчерпаемый, нетронутый кладезь бесчисленных богатств. С головой кидается Баранов в пушное и другие торговые дела. Продает в тех местах предметы первой необходимости инородцам, скупает у них меха. Для того чтобы они смогли вернее и скорее бить зверя снабжает их ружьями и порохом. Меха текут к нему нескончаемым потоком. Гордый Баранов снаряжает экспедицию с мехами в Иркутск и сам едет туда же, чтобы лично за хорошую цену продать товар.

И здесь, в безлюдных пространствах Сибири, в бесконечной тайге и горах он получает от инородцев урок. Племя чукчей, снабженное Барановым ружьями, порохом и пулями, нападает на него с этим же оружием и начисто грабит караван. Баранов остается нищим, благодарным хотя бы за то, что он сам остался жив. Этот урок Барановым не был забыт. Всю свою жизнь, круто управляя колониями в Америке, он не продал ни одного ружья, ни одной пули индейским племенам, строго запрещая и преследуя иностранных торговцев за подобные дела.

Потеря имущества, потеря капитала — все это заставило Баранова согласиться на предложение Шелихова, который пригласил его на хороших условиях, включая десять акций в его компании, — эти условия Барановым были получены в Охотске. Ничего Баранова больше не связывало с Сибирью, и он принял предложение Шелихова. Обидно было Баранову идти опять на службу, особенно после того как он, казалось, хорошо развил свое собственное дело. Если бы не разорение от рук туземцев, быть бы Баранову большим человеком в Сибири! Условия, предложенные Шелиховым, были приемлемыми, и Баранов, скрепя сердце, поступил к нему на службу — управлять американскими владениями.

15 августа 1790 года оба «конкистадора» заключили договор, надлежащим образом заверенный в магистрате города Охотска. В договоре говорилось:

«… Мы, нижеподписавшиеся, рыльский именитый гражданин Григорий Иванов сын Шелихов и каргопольский купец, иркутский гость Александр Андреев сын Баранов, постановили сей договор о бытии мне, Баранову, в заселениях американских при распоряжении и управлении северо-восточной компании, тамо расположенной…».

В добавление к этому, Шелихов и Баранов заключили условие, в котором детально указывались те мероприятия, которые Баранов должен был проводить в жизнь в Америке. В условии говорилось, между прочим, что ему рекомендовалось отправить экспедицию в «северную сторону за Аляскинскую лопатку» для поисков новых островов. Шелихова также беспокоили иностранные браконьеры, от коих он ожидал нападения на свои промысловые станции. Он указал в условии, что в случае нападения каперов, отправленных от… шведского правительства, под предводительством английских капитанов… ему, Баранову, надлежит, «… по первому сигналу напасть на то судно и на десант вдруг, и сколько можно с пылким жаром привести их в расстройство и стараться поймать начальника…».

19/30 августа 1790 года Баранов вышел в далекое плавание, покинув Россию, — куда ему вернуться больше не удалось. Корабль «Три Святителя», на котором Баранов вышел в море, от долгой стоянки в гавани без надлежащего присмотра постепенно приходил в ветхость и был уже не особенно надежным рудном. Сопровождал Баранова молодой бухгалтер Иван Кусков, один из его будущих помощников, который впоследствии стал управляющим русской колонии Росс на берегах Калифорнии.

Путешествие проходило без особенных происшествий, хотя через некоторое время и стал ощущаться недостаток воды. 9 октября судно благополучно вошло в гавань Уналашки и стало на якорь. На следующую ночь поднявшимся шквалом судно сорвало с якоря и бросило на скалы.

Баранову пришлось бороться с силами природы, как будто старавшимися не допустить его до своего поста. Всю ночь и половину следующего дня люди работали, спасая с гибнущего судна припасы провизии и разный инвентарь. Все спасти не удалось, потому что в полдень следующего дня судно стало разламываться на куски.

Баранову не оставалось ничего другого, как только перезимовать на острове. Используя строительный материал с разбившегося корабля, Баранов со своими людьми построил грубо сколоченное жилище, где они могли бы переждать зиму.

Прошло шесть месяцев. Зима была на исходе и приближалась весна. Надеяться на помощь не приходилось. Нужно было принимать решение и как-то выбираться с острова, пока не промелькнуло короткое северное лето, и не наступила зима. Надо было как-то добираться до базы на Кадьяке, находившемся в одной тысяче верст от Уналашки. К маю под руководством Баранова из обломков корабля «Три Святителя» были построены три небольшие парусные лодки, и на них вся команда решилась выйти в опасное плавание. В одной из лодок находился Баранов с шестнадцатью людьми. Можно себе представить, каким кошмарным был путь в утлых суденышках, из которых день и ночь приходилось выкачивать воду. Пищи для всех было недостаточно. Воды мало. К довершению всего Баранов схватил лихорадку. Как они вообще остались живы трудно понять, но 8 июля 1791 года Баранов высадился на берегу бухты Трех Святителей на острове Кадьяк, где в то время находилась главная база компании.

Жестокая лихорадка свалила его наконец с ног, и его железный организм боролся с болезнью более месяца, прежде чем он смог подняться на ноги.

Нужно приниматься за работу, приводить запущенные дела в порядок, оправдать доверие Шелиховых, поставивших его на такой ответственный пост.

Прошел целый год с тех пор, как Баранов вышел в плавание из Охотска. Год тому назад он дал себе обещание добиться результата, а пока еще ничего не сделано. У него ушел целый год на то, чтобы добраться до Кадьяка, тогда как нормально на это должно было уйти не больше трех месяцев.

За пять лет со времени отъезда Шелиховых с Кадьяка база совершенно преобразилась. Промышленные деловито устроились, понастроили себе отдельные дома, благо леса сколько угодно, обзавелись хозяйством. Почти у всех прижились алеутки, присматривать за хозяйством». Селение оживилось, а самое главное — улицы полны детишек, этакое новое смешанное поколение креолов.

Особенно радует глаз эта картина после тяжелого, полного опасности пути, когда в душу закрадывалось сомнение — доберемся ли?

Поселок расположен в живописном месте. Внизу у берега плещется спокойное летнее море. Коротко лето на севере, но люди радуются ему больше, чем те, кто избалован солнечным теплом.

Жизнь идет своим чередом на Кадьяке, но Баранову нелегко справляться со своей командой: чтобы держать головорезов в ежовых рукавицах, нужно обладать исключительной личной смелостью и бесстрашием. Много лет он вращался в их среде, изучив их обычаи и привычки, и поэтому оказался самым подходящим человеком для того поста, который был доверен ему Шелиховым.

Трудно Баранову работать, имея дело с невежественными людьми, с весьма ограниченными ресурсами, с препятствиями, чинимыми как его подчиненными, так и конкурентами, не говоря уже о силах природы и суровом арктическом климате.

2.

Отдавая должное Шелихову в его беспредельной энергии и амбициях, не имеющих границ, в смелости полета его мыслей и планов, нужно, однако, сказать, что отправляя Баранова на такой ответственный пост он, мягко выражаясь, «переборщил», не сдержал своих обещаний и попросту оставил управляющего своих колоний на произвол судьбы.

Он обещал регулярно отправлять необходимые продукты, нанимать и отправлять людей, с которыми Баранов смог бы проводить в жизнь директивы администрации компании. Продукты обычно запаздывали на год или два, а что и доходило, то в таком количестве, что съедалось в первые же месяцы, и колония постоянно голодала, главным образом поддерживая себя рыбной ловлей.

Шелихов в это время энергично работал все в той же области — приобретения единоличной монополии. Он видел, что нужно брать быка за рога, пока не поздно. Уже другие сибирские купцы, видя, какие громадные барыши получил Шелихов от своего первого путешествия к берегам Америки, стали подумывать о снаряжении подобных экспедиций. Особенно активную деятельность развила конкурирующая фирма иркутских купцов Ласточкина—Лебедева и ряд других.

Используя опыт и труды шелиховских экспедиций, конкуренты стали открывать свои фактории и форты вокруг шелиховской колонии и ее Александровского форта. Как и следовало ожидать, отдаленность колоний от метрополии и отсутствие законной власти привели не только к жестокой эксплуатации туземцев, но и кровопролитной борьбе между факториями конкурирующих компаний, сопровождавшейся убийствами, грабежами и другими средствами «убеждения». Подобной политике следовали не только конкуренты, но и сам Баранов, не брезговавший ничем для достижения своих целей и изгнания конкурентов. Конечно, больше всего страдали алеуты, эксплуатация которых достигла чудовищных размеров.

Шелихов, скудно снабжая колонию необходимыми продуктами, не был скуп, однако, посылая инструкции Баранову, заваливал его бумагами, отношениями и справками, содержащими распоряжения самого невероятного и фантастического характера, которые при всей сметке и энергии Баранова были абсолютно.

Невыполнимы. Управляющий колонии вначале не мог понять, чего хотел от него Шелихов, — ведь тот знал имеющиеся у Баранова средства, но наконец его осенило.

В 1794 году Шелихов шлет Баранову подробнейшую инструкцию, требующую расширения деятельности колонии. Прежде, всего, как только Баранов сможет начать свои операции на материке Америки, а это должно быть сделано самым неотлагательным образом (какими средствами и с кем?), он должен сразу же основать там город, которому будет подчинена вся окружающая территория. Территория эта, согласно проекту, должна называться Славороссией. Особое внимание следует уделить планированию города. В центре его будет громадная площадь, вокруг нее расположатся административные учреждения. От этой площади радиусами расходятся широкие, чистые улицы. Там же будут построены церковь и школа, и даже основан музей!

Баранов, читая эти инструкции, невольно выглянул в окно, посмотрел на несколько низких бревенчатых изб, между которыми бродили промышленные и алеуты, проваливаясь по колено в непролазную грязь, и, почесав затылок, продолжал читать… «музей… библиотека… направляется уже большая духовная миссия для просветительской деятельности во главе с архимандритом из Валаамского монастыря Иоасафом… приготовить для миссии подходящие помещения… соответствующие их сану…».

Баранов протер глаза… помещения для миссии… где, кто будет их строить, когда у него нет свободных рук для починки протекающих крыш. Он, наконец, понял… Шелихов рисует будущее колонии в самых радужных красках с определенной целью. Копии с этих инструкций он представляет администрации и, отмечая большую культурную и просветительскую деятельность его колонии, он вновь настаивает на необходимости предоставления ему монопольных прав.

Мало того, вместе со своим докладом Шелихов пишет, что он готов снабдить и отправить на свой счет в американские владения компании большую духовную миссию, которую обязуется материально обеспечивать.

Случилось, однако, так, что монополии Шелихов не получил — получил только обещания, что вопрос будет рассмотрен надлежащими органами власти и, вероятно, благожелательно, а пока же… его просьба о посылке духовной миссии удовлетворяется, и миссия из восьми иноков во главе с архимандритом Иоасафом уже выезжает в Охотск, где Шелихову предлагается озаботиться приготовлением корабля для доставки монахов на остров Кадьяк к Баранову. Баранов в свою очередь должен принять миссию должным образом, распределить ее членов по «приготовленным» для них помещениям и оказать членам миссии всяческое содействие в распространении православия среди язычников.

Такой неожиданный оборот дела ошеломил Шелихова. Не получив никаких гарантий на монополию, он, однако, получил обязательства содержать довольно большую духовную миссию. Тем не менее, Шелихов — без каких бы то ни было объяснений — посылает Баранову инструкцию: принять и устроить миссию и оказать ей содействие.

Баранов, получив такое письмо, только зло усмехнулся: «Примем… устроим!..».

Потом яростно скомкал письмо, швырнул его в угол, смачно сплюнул и вышел на двор… немного охладить вскипевшую кровь…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ПРИЕЗД ДУХОВНОЙ МИССИИ.

1.

Миссия быстро собралась и выехала в Сибирь. Путь по хорошо укатанному сибирскому тракту на лошадях прошел без особенных приключений. Дорога нелегкая, утомительная, по диким местам, где только изредка попадаются небольшие селения. Городов почти нет. Сотни, тысячи верст остаются позади. Наконец, столица Восточной Сибири, торговый центр края — Иркутск. В Иркутске отдохнули и дальше, сначала лодками по Лене до Якутска, две тысячи верст незабываемого пути, а потом верхами по местам нехоженым, не тронутым человеком, по горам, где только медведи хозяевами бродят и лениво задирают зазевавшуюся косулю.

Довольно образно описывает архимандрит Иоасаф свои впечатления о пути. Письмо отправлено из Охотска в Валаамский монастырь 13 июля 1794 года:

«Я из Москвы отправился 1794 года января 22 дня. Святую Пасху отпраздновали в Иркутске. Тут был с месяц. Из Иркутска Леною рекою более 2000 верст плыли покойно, во всяком довольстве. От Якутска до Охотска более 1000 верст ехали верхами с братиею; а все имущество наше везли 100 лошадей; хотя рекою было и весело, но верхами и того лучше: по лесам, горам, буеракам — всего насмотрелись… Время веселое — май, июнь, июль; пасутся одни медведи; довольно навидались: хотя они и смирны, но лошадей пестовать мастера»…

Тяжелый путь через всю Сибирь пройден. Погружаются в Охотске иноки на корабль, который должен их доставить на Кадьяк. Здесь впервые монахи столкнулись с той обстановкой, с теми людьми, с кем им придется жить годы в американских колониях.

Полон корабль, нагружен человеческими отбросами. Это так называемое пополнение, посылаемое Шелиховым на Кадьяк для культурного внедрения в толщу невежества и неверия. С этими людьми иноки должны будут нести факел просвещения и Христовой веры вглубь американского материка.

Вместо вольных промышленных людей, нанимающихся по контракту, корабль забит ссыльными преступниками, которых Шелихов выторговал у сибирского губернатора. Обе стороны сделкой довольны. Губернатор избавился от группы бесполезных и опасных каторжан-головорезов, а Шелихов приобретает рабочие руки для своего правителя Баранова. Насколько полезны эти «рабочие руки» — это другой вопрос, но факт остается фактом — Шелихов посылает группу обещанных работников.

Пьянство, сквернословие, богохульство и разухабистые песни встречают святых отцов на борту корабля. Приходится с этим мириться как с неизбежным злом, потому что даже стены корабля, все его переборки как будто дышат зловонием этих человеческих отбросов, сами стены, кажется, изрыгают день и ночь непечатную брань.

Единственное средство заглушить это похабство, барабанящее в уши, глубже уткнуться в божественные книги, и в унисон, всей братией, на старинные распевы, петь церковно-служебные песнопения.

Упруго надуваются, выпирают паруса, влекут судно вперед, к Америке; пляшет корабль на гребнях высоких волн во время штормов, легко скользит по гладкой поверхности успокаивающегося океана. Все ближе и ближе заветные острова. Временами кажется инокам, что они душу отдают Богу, настолько свирепо треплет и швыряет корабль разбушевавшийся океан; в другие же дни они громко славят Бога за наступивший покой и спасение их от верной смерти.

И все это время по необозримому водному пространству разносится то разухабистое многоэтажное сквернословие, то звуки церковного пения, как бы вступающего в единоборство с ним. Вечная борьба добра и зла, никогда не ослабевающее соревнование. Чем громче крики и ругань, тем сильнее повышают голоса монахи… Устают люди, засыпают, стихает и монашеское пение или чтение молитв.

Закончен, наконец, трудный путь. Показываются очертания острова Кадьяка. Корабль входит в новую Павловскую гавань, построенную Барановым во имя апостола Павла после того, как вспенившийся вдруг океан в 1792 году кинул на берег громадную приливную волну и смыл до основания селение в бухте Трех Святителей.

Если монахи думали, что путь их был тяжел, что общество на корабле хуже некуда и что, прибыв в главную колонию компании, они отдохнут наконец и смогут заняться своей плодотворной просветительской работой, то велико же было их разочарование, когда, сойдя на берег, они увидели кучку небольших изб, ничего общего не имеющих с фантастическим городом Шелихова.

Баранов находился на берегу, когда корабль прибыл из Охотска. Вначале он был искренне рад встретить братию духовной миссии и ее главу архимандрита Иоасафа, к которому он смиренно подошел под благословение. Не виноват он, что члены миссии ожидали увидеть большое селение, описанное им в радужных красках Шелиховым.

Не видно ни благоустроенных келий для монахов, ни добротных изб… ничего… только приземистые хибарки там и здесь, утопающие в грязи, да унылые землянки алеутов. Никто не бросился помогать монахам сойти с корабля, снести их нехитрый скарб.

Архимандрит Иоасаф, стоявший на палубе рядом с Барановым, посмотрел на берег, на унылую картину селения и, с плохо скрытым чувством раздражения буркнул:

— Где будет братия устраиваться-то?..

Баранов сразу почувствовал недовольную нотку у отца-архимандрита, и вдруг горячая волна недоброжелательства и даже враждебности ударила ему в голову. Он внутренне весь закипел и против Шелихова, и против всей компании, кормившей его больше обещаниями, чем поддержкой. С покрасневшим лицом Баранов отвернулся от архимандрита и зло посмотрел на присмиревшую группу монахов — на тех тоже подействовал унылый вид селения. Отвернулся управляющий в сторону, отдал какое-то резкое приказание и буркнул невнятно:

— Устраиваться значит надо…

Позвал Кускова:

— Отведи-ка, Иван, отцов в казарму, пусть располагаются там…

И сам быстро зашагал в свою избу, не сказав больше ни слова отцу-архимандриту.

Иноки взвалили вещи на плечи и пошли следом за Кусковым. Им все еще казалось, что вот сейчас, наконец, они подымутся на бугор и за ним увидят опрятные домики из свежесрубленного леса для миссии, все еще пахнущие смолой, что они теперь смогут обосноваться в приготовленных для них помещениях, смогут наконец отдохнуть от мучительной, бесконечной качки, которая так измотала их.

2.

Подошли к длинной, низкой грубосколоченной избе с низкой же дверью. Нужно сгибать голову, чтобы не удариться о косяк, когда входишь в помещение. Это — так называемая казарма, о которой говорил Баранов.

Кусков широко распахнул дверь и вошел внутрь. Следом за ним двинулись монахи. Тяжелый, спертый воздух встретил пришельцев. Остро ударил в нос удушливый запах десятков потных, немытых людских тел с явной примесью сивушной вони. Видно было, что алкоголь в казарме не переводился. Вся казарма в виде одной огромной низкой комнаты была тесно заставлена койками, большая часть которых была занята телами промышленных. Кое-кто спал, тяжело развалившись на койке, кто-то храпел во всю мощь, кто-то громко разговаривал, и весь этот шум и гам беспрерывно сопровождался визгом и взрывами женского смеха. Промышленные развлекались с «девками»-алеутками.

Возмущенный архимандрит остановился на пороге:

— Что это значит? Вы не ошиблись, господин Кусков? Туда ли вы нас привели?! — крикнул он.

Тот спокойно оглядел монахов:

— Трудно ошибиться, отец, других помещений у нас нету! Вот располагайтесь на свободных койках, кладите на них свой скарб.

Иоасаф повернулся:

— Я буду жаловаться Александру Андреевичу. Вы не можете заставить нас жить в одной избе с этими пьяными людьми и гулящими девками. Это безобразие. Вам нужно было бы иметь побольше уважения к нашему монашескому сану…

Кусков пожал плечами и вышел.

— Располагайтесь, как можете! — крикнул он с Порога.

Монахи вышли на двор.

— Подождите здесь, братие, — остановил их отец Иоасаф. — Я пойду к управляющему и выясню, в чем тут дело!

Он быстро зашагал к конторе правителя, размахивая широкими рукавами и полами черной монашеской рясы.

Прошло с полчаса. Наконец, архимандрит быстро вышел из конторы, и по его красному, возмущенному лицу было видно, что понимания у Баранова он не встретил.

Кусков, облокотясь о косяк двери, стоял и спокойно ожидал главу духовной миссии, искоса наблюдая за ним. Иоасаф таким же размашистым шагом с развевающейся рясой подошел к инокам и только молча развел руками, не в силах сказать что-либо от возмущения.

Наконец он обрел дар речи:

— Делать нечего, отцы. Нужно мириться с тем, что есть. Обещает правитель, что скоро построит наши кельи, если мы сами поможем. А сейчас не спать же нам под открытым небом. Уже ночь надвигается. Будем пока что в казарме устраиваться. Спаси, Господь, это злачное место.

Он широко перекрестился и шагнул к двери, которую Кусков нарочито услужливо открыл перед ним. Отец Иоасаф вошел внутрь, и за ним, как послушное стадо, заторопились остальные.

Архимандрит мрачно оглянулся по сторонам.

— Где устраиваться-то? — спросил он, не глядя на Кускова.

Тот молча указал рукой на пустые койки.

— Ну ладно, братие, давайте-ка располагаться, переспим ночь, а там — утро вечера мудренее, может, что завтра и придумаем.

Визг и хохот в углу прервали слова инока. Он брезгливо поморщился.

— Ты, отец Ювеналий, устраивайся вон там, — Указал он высокому, уже полнеющему, спокойному иеромонаху. Тот поклонился, тряхнул русыми волосами и, ничего не сказав, потащил свой мешок в угол казармы.

— Эта вот койка будет для отца-иеромонаха Афанасия. Отец иеромонах Макарий займет койку рядом с отцом Афанасием. Здесь будет отец иеродиакон Нектарий…

Нектарий опустил яркие, жгучие, как угли, черные глаза, горящие на тонком аскетическом лице и, низко поклонившись архимандриту, пошел к своему месту.

— Отец Стефан, вон туда, — приказал Иоасаф маленькому, худенькому иеродиакону. Тот нервно одернул свою порыжевшую ряску и бочком, точно боясь зацепиться за оскверненные грехом койки и стены казармы, прошел на свое место.

Иоасаф оглянулся на оставшихся двух монахов.

— А, вы еще, — вспомнил он смиренно стоявших в стороне иноков Иоасафа и Германа. — Вам придется устраиваться вон на тех двух койках, отцы!

Монахи низко, в пояс, поклонились ему и пошли к назначенным им койкам.

Скромный на вид Герман ничем не отличался от других монахов, однако привлекал внимание всех какой-то особенной, исключительной простотой, а главное — своими яркими, лучистыми глазами, из которых как будто исходило какое-то магическое сияние. Вот такими тихими, излучающие святость, писали древние иконописцы изображения святых угодников, отцов церкви.

Из всех восьми монахов Герман был самый простой, самый смиренный, готовый услужить всем вместе и каждому в отдельности.

Духовная миссия, возглавляемая архимандритом Иоасафом, состояла из восьми человек. Из них шестеро были завербованы в Валаамском монастыре, а двое — иеромонах Макарий и иеродиакон Стефан — были взяты из Коневского монастыря. Нужно сказать, что все члены духовной миссии, положившей начало русской миссионерской деятельности в Америке, искренне стремились в Русскую Америку и мечтали о приведении в православие местных туземцев. Не их вина, что, прибыв на Кадьяк, они нашли: все нужно начинать сначала. То, что им было обещано в Петербурге, оказалось пустыми словами. Естественно, они были возмущены, и это явилось началом трений и невыносимых отношений между ними и Барановым: тот никак не мог взять в толк, как могут монахи требовать него бы то ни было у него в тех условиях, в которых он жил со своими промышленными.

Группа монахов состояла из лиц самого разного происхождения. Иеромонах Ювеналий, в прошлом офицер, и иеродиакон Стефан — тоже из офицеров — были образованными и начитанными людьми. Остальные в основном из духовных семей. Судьба их была различна, и дольше всех прожил в Русской Америке смиренный монах Герман, доживший до преклонных лет на островах и умерший отшельником на Еловом острове, недалеко от Кадьяка, в 1837 году.

3.

Баранов, получив сообщение Шелихова об отправлении к нему духовной миссии, искренне этому обрадовался. В своем ответном письме Шелихову он писал: «Радуясь от души вводимому здесь благовестию святой евангельской веры… от усердия моего отдал для пользы церкви и духовных особ 1500 рублей за себя и 500 за разных служителей».

Строительство церкви, однако, к приезду миссии еще не началось, так как Баранов был слишком занят другими неотложными делами, для чего требовалась каждая свободная пара рук. В результате сооружение церкви все откладывалось и откладывалось. Это и то, что для монахов не было даже построено келий, сразу восстановило их против Баранова, который прямо сказал в ответ на жалобы:

— Стройте сами, у нас нет лишних людей, а не хотите — живите в казарме с промышленными.

С самого приезда на Кадьяк у архимандрита Иоасафа обострились отношения с Барановым. Оба с каждым днем все более и более озлоблялись друг на друга. Первый — потому, что не нашел в колонии того, чего он ожидал и что ему было обещано, а второй — от постоянных и, как ему казалось, бессмысленных требований монахов, а они должны были бы видеть: он физически не в состоянии выполнить их требования. Заняты люди тяжелыми работами для компании, нужна каждая пара рабочих рук для рыбной ловли и охоты на тюленей, нет никакой возможности было выделить рабочих для постройки жилищ монахам.

Не только это, но и сам порядок жизни русских промышленных, не исключая и самого Баранова, вызывал в монахах отвращение. Все промышленные совершенно открыто жили с алеутками. У большинства из них остались жены и дети где-то далеко на родине. У многих появились отпрыски их греховного сожительства. Первым и самым неотложным делом иноков миссии было скорейшее приведение в лоно православной церкви девиц, живших с русскими, а потом — оформление их сожительства законными церковными браками. Промышленные, однако, не торопились с этим, так как по приказу Шелихова их жены-алеутки и дети-креолы не допускались в Россию. Таким образом, нужно было бросать новоприобретенные семьи или же оставаться навсегда на Кадьяке.

Баранов также совершенно открыто жил с молодой дочерью крупного вождя индейского племени кенайцев. Правда, свой брак с молодой, гордой красавицей он оформил по индейским обрядам. Так как у него до сих пор еще была жива жена в России, то монахи смотрели на его «брак» просто как на греховное сожительство.

В тот вечер, 24 сентября 1794 года, когда духовная миссия прибыла на Кадьяк, долго сидел Баранов у стола в своей каморке и перечитывал письмо от Шелихова, переданное ему архимандритом. Тот, как обычно, писал ему пространные инструкции с указанием детальных фантастических планов: «…ежели можно, то хотя построить батареи редутами и между оными обнести хорошим и высоким заплотом… растянуть ее укрепления кругом всего селения, аноипаче стех сторон где более опасно, адля входа или въезда вделать большие крепкие ворота, кои наименовать поприличеству русския ворота…».

Баранов протер глаза:

— Что за чертовщина! Уж не мерещится ли мне?.. ведь час поздний… Какие там батареи… да пушки! Где же эти пушки?

Взял письмо и стал читать дальше:

«…насих батареях поставить хотя додвадцати пушек так, чтоб оныя вовсе стороны действовать могли, «одну пушку иметь внутри селения у гоубвахты навсякой случай нужды»…

Повертел письмо Баранов в изумлении, посмотрел на него со всех сторон и принялся читать дальше, с трудом разбирая почерк Шелихова…

«… святым отцам отпустили мы особо всего наих содержание довольно и покрайней мере года натри с бережливостью»…

Шелихов, видно, думал держать монахов на подножном корму, потому что в конце он приписал… «хлебных семян уделите и им наразвотку и наземледелие»… Очевидно, он считал, что монахи должны были заняться хлебопашеством для прокормления миссии.

Нужно сказать, что несмотря на абсурдность инструкций Шелихова, которые, как Баранов уже понял, предназначались главным образом для высших сфер в Петербурге, Александр Андреевич тем не менее по мере возможности старался эти инструкции выполнять, если это вообще было физически выполнимо.

В частности, Шелихов еще раньше писал, что для расширения деятельности компании и продвижения дальше в глубь американских земель, настоятельно рекомендует Баранову ни больше ни меньше как начать постройку… морских кораблей!

Баранов только руками развел… на складе ни гвоздя, не только парусов, тряпки лишней нет, — а строй корабль…

Он смачно выругался:

— Что я, свои портки повешу на мачты вместо парусов, что ли?..

Поругавшись, однако строить корабль решил, тем более что надежды на регулярное сообщение с Охотском у него не было. Нужно самому строиться и устанавливать связь. Не на Шелихова же уповать.

4.

В начале сентября 1793 года, за год до приезда духовной миссии, корабль, названный «Фениксом» был спущен на воду в гавани Трех Святителей, а в конце 1794 года, к приезду духовной миссии, «Феникс» совершил свое первое путешествие вокруг острова Кадьяк и вошел в Павловскую гавань. Не обошлось, конечно, без инцидентов. Старые, дряхлые канаты рвались. Паруса обрывались. То там, то здесь корпус судна давал течь. Поистине чудо, что корабль смог вообще совершить даже такое короткое путешествие.

В то же самое время из Охотска пришел новый, прекрасно оснащенный корабль «Орел» под командой английского капитана Шильдса. Шелихов поручил ему построить судно в Охотске, и англичанин — старый морской волк — добросовестно выполнил задание и привел на Кадьяк хорошее, добротное судно.

Базируясь на факте постройки кораблей как доказательстве продуктивности работы его компании, Шелихов продолжает энергично бороться за получение монопольных прав. Он организовывает Северо-Восточную компанию и начинает ходатайствовать о разрешении его кораблям торговать уже не только с Америкой, но и с далекими Кантоном, Макао, Батавией, Филиппинскими и Сандвичевыми островами. Больше того, он проектирует даже обследование устья Амура — за пятьдесят лет до того как эта работа была наконец предпринята.

Каждый человек занят. Рук не хватает, а с монахами отношения все хуже и хуже. Баранов зубами скрежещет, когда вспоминает при Кускове о монахах. У тех же нет более бранного слова, чем имя Баранова, которого сравнивают чуть ли не с антихристом.

Зима 1794 года оказалась суровой как для ветеранов борьбы со стихией на севере — Баранова и его приспешников, так и для новичков — монахов. Конечно, никаких трехлетних запасов, как писал Шелихов, монахи не привезли, и жить им пришлось впроголодь. Ко всему были готовы "монахи, собираясь в суровую Америку, но то, с чем им пришлось встретиться, им даже не снилось.

Несмотря на все лишения, нужду и голод, группа монахов упорно вела свою миссионерскую работу среди туземного населения, и, конечно, основной их опорой был глава миссии архимандрит Иоасаф. Похудел отец архимандрит от трудов, почернел лицом — стал похож на аскета, но работы не бросал и все время призывал свою братию, не покладая рук, просвещать алеутов.

Наступила весна. Потеплело… и решил Баранов отправить груз пушнины Шелихову на своем новом, самодельном судне «Феникс». Воспользовавшись случаем, оба они — и Баранов, и архимандрит — написали длинные письма с жалобами друг на друга. Отношения между ними к этому времени дошли до крайних пределов вражды.

Баранов в своем письме Шелихову жалуется на постоянные невыполнимые требования монахов и на то, что они подстрекают как туземцев, так и русских промышленных к непослушанию. Пишет Баранов, что прибывшую с монахами на корабле партию крепостных из России, отправленных в колонию в виде пробы для основания здесь земледельческих колоний, монахи открыто призывают к неповиновению, рассказывая им ужасы об Якутате, где Баранов намеревался их поселить.

Не менее обличительно и письмо архимандрита Иоасафа, датированное 18 мая 1795 года, в котором он порицает открытый разврат в колонии и противодействия Баранова всем своим мероприятиям. Пишет отец архимандрит:

«Отправясь Августа 13-го из Охотска, на Кадьяк прибыли мы Сентября 24 благополучно; чрез зимовку здесь всех приезжающих добровольно кадьецких жителей также аляскинцев, кинайцов и чугачь крестили немалое число; церкви унас походной и теперь еще нет; просил угоспод прикащиков и Александра Андреевича наполатку, нониоткуда не получил, а хотя ивызывался сам Александр Андреевичь вскоре зделать местную здесь малую церковь, которую ноября 21-го числа изаложили 4-х саженей церков и полторы сажени трапеза, ноона итеперь еще истены недорублены; япринужден остаться нерепертовать к Преосвященному Митрополиту опоходной церкве ничево»…

Отложил перо архимандрит и задумался. Многое, очень многое можно написать. Ничего-то ведь не было здесь приготовлено из того, что было обещано Шелиховым. И Баранов, в сущности, тут ни при чем. Он ничего не знал о планах Шелихова… Правда, груб Баранов, несдержан… Отец Иоасаф пододвинул бумагу и стал опять писать:

«Сприезда моего вгавань ничего почти неустраиваю, чтоб было ученено всходственность ваших добрых намерений, удовольствие мое втом только состоит, что американцы отовсюду стекаются креститца, аруские нетолько нестараются приводить их ктому, новее способы употребляют разъстраивать их, апричина тому та, что жизнь их развратная начала уличаться добрыми поведениями американцев, я едва мог убедить некоторых промышленных жениться апротчие ислышать отом нехотят… квеликой обиде американцев». А девок держат публично. Да еще не по одной»…

Снова вспомнил архимандрит Баранова, и горечь затопила ему сердце:

«Я немогу ипоныне узнать приезд-ли мой или ваши колкие выговоры господину Баранову писанные взбесили ево; всех как видится промышленных разстраивает и вооружает против нас; завел писменные кляузы, всех убеждает подписываться»…

Взглянул на свои похудевшие, тощие руки, подумал о полуголодном существовании в течение всей зимы и приписал:

«… сприезду нашева голодуха всю зиму была, 3-х летнюю гнилую юкалу начисто очистили… селди повесне также подходили, нонеболее 2-х или 3-х раз ловили палтусину, удить алеут незаставлял иприговаривал всегда: яде для поселщиков неработник промышлять корм»…

Никакой помощи Баранов не дал членам миссии — считал, что люди нестарые, больше молодых, что нужно, сами достанут. К зиме холодно стало — пусть сами дрова и заготавливают. И об этом пишет архимандрит: «… мы для себя таскали излесу на плечах (дрова), всего смешнее, что ипрохозяина небывает вцелой год ни полена заготовлено; унего, когда чайник греть так ибегут или вкруг строения углы колоть, или где ссарая жердь стащат, а иногда искузницы возмут уголья, так ичайник готов, я разу невидал ево, чтоб вышел похозяйской посмотреть что, сидит дни иночи и составляет разныя крючкотворения… День наступает так — думаем о корме… Ходим верст по пяти за улитками и ракушками… Надобно и дров изготовить, также сшить рубашку с портками и вымыть… А братию определил в казарму, где промышленные с б… живут, устраивают собрания, игрушки… врасуждении его развратов хотя и должен бы… отнестись к преосвященному митрополиту или в Святейший Синод, но любов и почтение мое квам убеждают меня воздержатца отътово»…

Пишет дальше Иоасаф, что с весной зародились у него планы пополнить запасы провизии овощами, остановить цинготные заболевания:

«… мне хочется хотя бы немного картофелю капусты и еще кой чево из огородных овощей завести; давот главное препятствие что было необучены, просил было хотя заступов или мотык несколько зделать, но незнаю добьюсь-ли толку, атеперь кое-как роем землю деревянными чурками завостря»…

Устал писать архимандрит столь длинное письмо, да и час поздний, пора идти спать. Размашисто подписал: «Иоасаф с братиею» и аккуратно сложил.

5.

На следующий день, 19 мая, и отец Иоасаф, и Баранов опять были заняты писанием писем, спешили изложить на бумаге все то, что у них накопилось на душе за это время. Спешили закончить свои письма до отхода «Феникса» в Охотск.

Баранов написал целый большой список жалоб Шелихову и через него всей компании. Упомянул и фантастические обещания, и корабли продуктов из Охотска, обещанные, но не пришедшие, и отсутствие всего необходимого — и гвоздей, и топоров, и лопат. Отметил, что люди мрут, как мухи, от голода, от цинги — в то время как Шелихов шлет ему пространные письма с невыполнимыми инструкциями или критикой действий Баранова, связанного в сущности по рукам и ногам: почему шлет мало пушнины, не строит кораблей больше, журит его, что не расширяет владений компании, не заводит на материке земледельческих колоний… Последнее письмо, присланное с архимандритом, было особенно колким и неприятным, и поэтому Баранов, воспользовавшись возможностью отправить свое письмо с отходящим кораблем, едко пишет Шелихову:

«Письмо безмесица и числа имел честь получить 24 Сентября на судне 3-х Святителей с отцом Архимандритом… вы почли меня недругом и подлым по одним корыстям вам служащим рабом»…

Дав волю своему оскорбленному самолюбию, Баранов, весь год проживший впроголодь и добывавший меха для Шелиховской копании голыми руками и ценой жизней многих алеутов, закончил письмо требованием освободить его от обязанностей и позволить вернуться на родину — при таких обстоятельствах он работать не мог.

В то время как Баранов изливал свое возмущение, архимандрит Иоасаф тоже сидел у своего стола и писал другое письмо Шелихову, а кроме того, письмо с докладом о своей деятельности и игумену Валаамского монастыря Назарию.

В письме Шелихову он опять жалуется на Баранова:

«…он хотя иподписал нацерков также и на свиту вкнигу 1500, номнебы сноснее было ежели бы он сменя столько взял, да попорядочнее распоряжал здесь… Я слыхал от некоторых, что Баранов со своими бунтовщиками нередко проговаривает: нам бы де как отправить натот свет Архимандрита да Ювеналия, апротчих как мух придавим, хотя инедолжен я всем вракам верить но сумневаться могу; отстоль бесщеловечнаво скоро то может быть»…

Болеет душой и печется архимандрит о репутации, своих пасомых в американской колонии и пишет Шелихову об одном из промышленных, собравшемся возвращаться в Сибирь:

«Ежели Куликалов вывезет в Охотск ребенка, то, пожалуйста, постарайтесь его сюда прислать. У него есть в Иркутске законные дети, а сего незаконнорожденного вывоз будет уликою здешних развратных поступков промышленных, что служит к нашему безчестию. А я неминуемо принужден буду по сему поводу все здешние развратные поступки описывать моему правительству. А ежели здесь останутся дети, то и помолчать мне можно, а меж тем помаленьку Бог исправит. Многие уже прикрыли свой Грех, переженясь на тех же девках от каких прижили детей»…

В своем письме игумену отцу Назарию, архимандрит подробно пишет о просветительской и миссионерской деятельности своих людей несмотря на все препятствия и сопротивление Баранова и его единомышленников…

«Отец Герман у меня в хлебне с отцом Иоасафом. Отец Макарий весьма способен… почти один половину острова объехал и крестил и венчал… Афанасий туп учиться служить, так больше за огородами ходит, роет землю, а между тем учится и служит. Отец Нектарий так же доброй иеродиакон Ювеналий довольно рачителен и брат его произведенный в Иркутске во иеродиакона, отец Стефан хотя и молодой человек, но такой доброй человек, простонравной, скромной, услужной и умной, что хотя бы из Валаамского братства выбирать»… И дальше:

«Число новокрещенных на острове Кадьяке более 6000 человек и почти все, кроме оставшихся сумнительными, а именно: (1) Жупаны то-есть мущины воспитанные с малолетства по женски и отправляющие все должности женские, так что американцы содержат их вместо жен, желают креститься, но не оставляют гнусного сего порока; (2) Во всех ордах здешних в употреблении многоженство: так же взявши девку держит сколько хочет, потом он или девка не захотев жить расходятся и берут свободно других… (3) Есть американцы, кои имеют блиских за собою сродниц, двоюродных сестер и племянниц, а некоторые и дочерей с коими уже прижили детей; (4) Из числа русских промышленных есть таковые кои живут лет по пятнадцати и более в Америке, оставив в России жен, а здесь держат наложниц… просят крестить их наложниц и венчать… Правитель оной компании каргопольской купец Баранов… к соблазну держит публично наложницу»…

Напишут письма архимандрит и правитель, изольют душу, смотришь, и полегчало, как-то отношения направятся, и не злобятся больше друг на друга, а чаще просто-напросто игнорируют один другого до… другого раза!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ПОСТРОЙКА МИХАЙЛОВСКОГО.

1.

Гордость Баранова — его первое, построенное в Америке, судно «Феникс» благополучно прибыло в Охотск и доставило большие запасы дорогих мехов. День прибытия судна в Охотск был днем большой радости для директоров компании. Не только компания получила богатый груз, но и доставлены эти меха были кораблем, построенным Барановым на Аляске. Наконец-то планы Шелихова стали претворяться в жизнь. Начнется энергичная постройка кораблей в американских владениях, вырастут города и селения.

Богатство потечет рекой из Аляски в Охотск и дальше в Иркутск; земледельцы начнут возделывать поля, и не нужно будет посылать туда корабли с продуктами… Такие радужные мечты зародились в головах директоров компании с приходом «Феникса», привезшего пушнину. Однако это радостное событие было омрачено неожиданной скоропостижной смертью основателя компании Шелихова. Умер он еще молодым, в полном расцвете сил, всего-то прожив сорок семь лет. Ушел из жизни энергичный, полный всяких фантастических планов русский мореплаватель и конкистадор. Шелихов скончался в Иркутске 20 июля 1795 года, и его смерть вызвала целый поток сочувственных писем со стороны самых широких кругов Российской империи. Десятки и сотни писем стали приходить с каждой оказией даже из далекого Петербурга на имя овдовевшей Натальи Алексеевны Шелиховой.

Тяжелое бремя руководства делами компании пало на худенькие плечи Шелиховой — главного акционера компании. Она сразу же взяла в свои руки бразды правления, и приходилось удивляться, как много она знала о делах предприятия и как быстро освоилась со своим новым положением. Как ее покойный муж, так и сама Шелихова вновь начала энергичные попытки получить монопольные права в Америке. Той же осенью 1795 года, донося в Петербург о смерти своего мужа, Шелихова одновременно пишет подгробный доклад «генерал-адъютанту, генерал-фельдцехмейстеру и наместнику Таврическому» князю Зубову, что пришедший из Америки компанейский фрегат «Феникс», прибывший в Охотск 6 августа, привез самые благоприятные вести из американских колоний компании. Пишет Шелихова князю Зубову: «Хлебопашцы… весною нынешнего лета отправились на американский материк и будут приискивать удобное место к заселению своему»… Знала она, что это понравится князю.

Тут же вспомнила Шелихова о близких отношениях всесильного фаворита с духовными властями и не преминула добавить и другую радостную весть из Америки, что… «начальник духовной свиты архимандрит Иоасаф множество стекшихся к нему с матерой земли исъостровов американцев крестил и венчал… апривсем там заложена впомянутой же гавани местная деревянная церковь, но постройкой поотбытию оттоль судна ещенедокончена; другая таковая церковь построится взаселении на матером берегу, кообоим сим храмам иконостасы и вся церковная утварь… въизобилии отпущена покойным моим мужем»…

Еще раз, дабы убедить Зубова, что на Аляске компанией ведется необычайная работа и особенно гордая кораблестроительной деятельностью Баранова, Шелихова в заключение своего письма доносит князю, что «оной правитель Баранов в 1793 году заложа в Чугацкой Земле в гавани Воскресенской названной, изътамошних дерев поанглиски спруц называемых фрегат отрех мачтах одвух деках длиною 73 шириною 23 вышиною попалубе 79 аглубиною от нижней обшивки доверхней палубы 13-1/2 фут… довершил всентябре месяце 1794 года употребив на обмаску вместо пика и смолы изобретенной им прочной состав изъеловой игорючей серы охры икитового жиру, и на сем фрегате отъправился на Кадьяк аотътоль послал и во Охотск. Окроме сего судна построил еще два малыя суда для удобнейшей обсервации поамериканскому берегу»…

Посмотрела Шелихова на свое письмо, довольно улыбнулась — очень уж ей понравилось ученое слово «обсервация», которое она подпустила для пущей важности, расписалась, запечатала печатью конверт и с ближайшей же оказией отправила в Петербург на имя «генерал-фельдцехмейстера».

2.

Несколько месяцев Шелихова была занята делами компании. Нужно было решить, что послать на «Фениксе» обратно Баранову. Наталья Алексеевна решила, как только дела позволят, выехать в Петербург и самой лично начать хлопоты относительно получения монопольных прав. Задерживал только «Феникс», который пришел в Охотск в самом плачевном состоянии. Удивительно, как этот корабль вообще смог дойти до Охотска.

Торопилась Шелихова и с постановкой памятника на могиле мужа до своего отъезда в Петербург. Памятник получился хороший, солидный, и с особенным чувством удовлетворения читала она слова поэта Державина, посвященные делам ее мужа и выгравированные на памятнике. Стихи Державина на памятнике гласили:

Колумб здесь Росский погребен, Преплыл моря, открыл страны безвестны И зря, что все на свете тлен, Направил парус свой во океан небесный Искать сокровищ, горних, неземных, Сокровище благих Его Ты, Боже, душу упокой.

Там же были выгравированы слова другого поэта, лейб-гвардии капитана Ивана Дмитриева:

Как царства падали к стопам Екатерины Росс Шелихов без войск, без громоносных сил Притек в Америку, чрез бурные пучины И нову область Ей и Богу покорил. Не забывай, потомок, Что Росс твой предок был и на Востоке громок Прохожи чти в сем гробе тлен Колумб здесь Росский погребен.

Только в начале 1797 года смогла отправить Шелихова заново отремонтированный «Феникс» обратно в Америку и сразу же стала собираться в Петербург. Нужно было торопиться нажимать лично на князя Зубова. К концу 1797 года она уже была в своем петербургском доме.

Дивно красива Шелихова, несмотря на то, что ей уже больше сорока лет. Как-то невольно обращают Люди внимание на это спокойное лицо строгих красивых линий. Обращает на себя внимание она не только своей красотой, но и тем особенным чувством собственного достоинства, которое так присуще сибирякам. Двери петербургского общества широко открыты для этой моложавой женщины.

Результаты ее деятельности в Петербурге по получению монопольных прав оказались самыми неожиданными. Почти в самом начале 1798 года, когда князя Зубова, протежировавшего ей, уже не было у власти, Шелихова сидела в своей гостиной и ждала зятя, теперь взявшего в свои руки главное заведывание ее делами. Зубов после смерти императрицы Екатерины в 1796 году оказался в немилости у императора Павла Петровича и вынужден был выехать за границу в почетную ссылку. Поэтому Шелиховой приходилось начинать все свои хлопоты с самого начала.

Неожиданно ей доложили о приходе чиновника особых поручений из какого-то важного учреждения. Молодой франтоватый чиновник почтительно склонился над рукой Натальи Алексеевны и передал ей пакет… «Указ его императорского величества»… — торжественно произнес он, с юношеским восторгом глядя в яркие, живые глаза Шелиховой. Она вздрогнула и испуганно взяла пакет…

«Неужели ссылка… приказ мне покинуть Петербург… царская немилость…» — промелькнуло у нее в голове, и она неуверенно, с бьющимся сердцем вскрыла пакет. Новости оказались головокружительными. Это был указ императора Павла от 15 февраля 1798 года о возведении Натальи Алексеевны Шелиховой со всем ее потомством в дворянское достоинство.

С трепетом и пылающими щеками она читала:

«Наше внимание на заслуги умершего гражданина Шелихова, жертвовавшего жизнью и иждивением в присоединении к скипетру нашему обитающих в Северной Америке народов и положившего вътом краю основание православной Греко-Кафолической Христианской вере… жалуем жене его, вдове Наталье Шелиховой… и рожденным отъних детям дворянское нашей империи достоинство»…

Шелихова благоговейно прикоснулась своими немного полными, чувственными губами к письму. Это был совершенно неожиданный для нее результат ее деятельности…

3.

В то время как Шелихова действовала в Петербурге, Баранов и его сподвижники продолжали голодать и с тоской ожидали прибытия «Феникса» или какого-нибудь другого корабля из Охотска.

После ухода «Феникса» в Охотск во владениях Баранова в Америке все шло по-прежнему. Так же энергично рыскали охотники и промышленные по океану и искали тюленей и рыбу. Так же гибли в бурных волнах алеуты и креолы да и некоторые из русских, и так же натянутыми оставалась отношения между Барановым и членами духовной миссии.

Однажды, в 1795 году, пришел иеромонах Ювеналий к архимандриту, отвесил низкий поклон, коснувшись рукой пола и слезно стал просить:

— Отпусти, отче святый, на подвиг… Хочу идти в места расселения язычников, благовестить Слово Божие, крестить неверных, приводить в лоно Церкви христианской, православной…

Архимандрит Иоасаф нахмурился:

— Что ты, что ты там придумал, отче? Куда это ты собрался?..

— Слово Божие хочу благовестить, идти в глухие, нехожие места… миссионерстовать.

Долго уговаривал Ювеналий своего начальника, и тот наконец согласился, хотя и с неохотой.

— Здесь и на Кадьяке много у нас работы, не справляемся, а ты хочешь идти куда-то в глушь… — но все же согласие дал, и Ювеналий быстро собрался и исчез. Поселился он где-то на материке, у озера Илямны, где начал усердно, быть может, чересчур усердно, крестить и венчать диких туземцев. Заодно он взялся и за нескольких русских охотников, живших там с алеутками и индейскими женщинами.

Вскоре и Макарий отпросился и уехал куда-то на далекие острова в западной части Алеутских островов. Осталось всего шесть человек в составе духовной миссии, которым пришлось переносить и голод, и холод вместе с промышленными и Барановым, ожидая возвращения «Феникса» или прихода другого корабля. Шесть миссионеров продолжали свою деятельность и уже через год после своего приезда могли с гордостью доносить, что ими крещено за это время до двенадцати тысяч человек «обоего пола», как они сообщали в письмах в Иркутск. Большим событием в жизни миссии, да и всего населения Кадьяка, было освящение новой церкви. Наконец-то ее постройка была закончена, главным образом усилиями новоиспеченных плотников-монахов.

4.

Каждый день с тоской всматривается Александр Андреевич в океан: давно пора «Фениксу» вернуться да привезти припасов, муки и крупы. Изголодался народ. Шесть месяцев еще терпимо, рыбу ловят, а потом — зубы на полку. Собирают ракушки да всякую другую мерзость. Болеть начинают, умирают. Похудели, почернели и монахи — тяжело им. Не этого ожидали они в Русской Америке, а попросить что-либо у Баранова — это как бросить спичку в пороховой погреб. Вскипит сразу, взорвется, оскорбит — никакого уважения у него к духовному сану. Понимает архимандрит Иоасаф, что нет ничего в запасе у Баранова, давно все вышло, но болеет душой за свою братию, видит, как они тают от недоедания, ждут неминуемого конца.

Так еще год прошел, и наступил новый 1797 год. Скупо отметили встречу Нового года. Дни идут и идут, а корабля все нет. Как-то днем — было это 13 октября 1797 года, — сидел Баранов у себя на табуретке, что-то высчитывал, насадив на нос старые окуляры. Вдруг услышал крики:

— Корабль!.. Корабль идет!..

Забыл о мучавшем его ревматизме и, с трудом ковыляя на больных ногах, вышел на крылечко.

И вправду в гавань входил корабль, чьи очертания показались знакомыми. Ну конечно, это же «Феникс»!

Все селение, все, кто там был, услышали крики и ринулись к берегу. — Спасены… наконец-то…

И, действительно, помощь пришла в самый критический момент. Не приди «Феникс», вымерла бы вся колония. Долго, до поздней ночи продолжалось веселье в казармах, люди ожили, досыта поели, выпили водки — и вот уже забыты невзгоды. Песни запели, одна другой веселее, ноги сами пошли выплясывать. Баранов дал полную свободу — веселись, народ!

Много новостей привез «Феникс» — и о кончине матушки-императрицы Екатерины Великой, и о смерти Шелихова, что очень опечалило Баранова. Он уже заранее заготовил письмо об отставке, невмоготу ему стало продолжать так работать и чего-то добиваться, когда все мысли только тем и заняты, как бы накормить людей да и самому набить чем-то брюхо. А тут слезное письмо Натальи Алексеевны. Пишет Шелихова — не покинь нас, Александр Андреевич, без нас и без покойного мужа развалится дело… Другой новостью был вызов архимандрита Иоасафа в Иркутск, где он должен быть хиротонисован во епископа Кадьякского и Американского…

Как-то веселее и радостнее стало на душе у всех. Быстро оправились люди, прибавили в весе, да и Баранов повеселел, не так уж нападал и грозился на монахов. Один только архимандрит печалился: оставляет своих иноков на растерзание «изверга».

Быстро прошла зима, наступила весна 1798 года, и опять «Феникс» стал готовиться к отходу в Охотск, увезти туда нареченного епископа да и новую партию мехов отправить. Приказано было «Фениксу» в Охотске не задерживаться и вернуться, если не в конце года, то не позднее весны следующего, 1799-го.

«Феникс» отправился в Охотск и увез туда архимандрита Иоасафа, который взял с собой в помощь молодого отца Стефана. С их отъездом состав миссии уменьшился до четырех человек.

Еще до отъезда архимандрита пришли тревожные вести из глубины Аляски, куда ушел миссионерствовать отец Ювеналий. Нетерпелив был Ювеналий. Хотелось ему поскорее окрестить туземцев. Где увещеванием, а где и силком он сотнями крестил людей. Слухи доходили, что туземцы часто сопротивлялись Миссионеру, противились обряду, но он, пользуясь авторитетом компании и страхом перед Барановым, продолжал крестить старых и малых. Что-то случилось, видно, там, в глубине материка, но туго натянутая струна лопнула… Не стерпели люди и порешили энергичного монаха-миссионера. Дошли слухи, что изрубили его на куски рассвирепевшие новокрещенные. Не поверил этим слухам архимандрит Иоасаф, но так до своего отъезда и не добился достоверных сведений о судьбе своего подчиненного. Сведения с американского материка доходили скупо, сообщения с ним не было никакого, и если верить этим скупо приносимым слухам, так отец Ювеналий был убит еще в 1795 году на озере Илямне, за три года до отъезда Иоасафа в Сибирь.

От отца Макария уехавшего на западные Алеутские острова тоже не приходило никаких вестей и никто не знал, был ли он еще жив, или его постигла судьба Ювеналия. Оказалось, что отец Макарий, особенно ненавидевший Баранова, умышленно избрал западные Алеутские острова ареной своей проповеди Евангелия среди туземцев. У него была задняя мысль — каким-то образом перебраться на материк сибирский и пожаловаться властям на безобразное обращение Баранова со служителями церкви и с его подчиненными вообще.

На одном из островов он встретился с конкурентом Шелиховской компании купцом Киселевым, ненавидевшим компанию, которая явно стала пользоваться расположением правительства. Киселев уступил просьбам Макария и переправил его на материк на одном из своих кораблей. Обо всем этом архимандрит Иоасаф узнал только после своего прибытия в Иркутск. Таким образом, из восьми миссионеров на Кадьяке осталось у Баранова только четверо в ожидании возвращения Иоасафа уже в епископском звании. Инок Ювеналий стал первым мучеником православной церкви на американской земле.

Отец Макарий, добравшись до Охотска, подал жалобы на Баранова и вообще на Шелиховскую компанию местному охотскому начальству и в подтверждение своих обвинений демонстрировал несколько алеутов, которых он привез с собой и которые якобы пострадали от Баранова. Не получив никакого удовлетворения, он выехал в Якутск и оттуда стал писать письма и высшим духовным властям, и правительственным учреждениям в Петербурге с жалобами на жестокость Баранова и его служащих. В своем письме из Якутска от 5 октября 1797 года он писал:

«В 795-м году послан был на Лисьи острова к Алеутам — на судне Фениксе, куда и прибыл благополучно, будучи на островах сих до 25-го июня 1796 года, окрестил более тысячи человек островских жителей»…

Закончив перечисление своих достижений, он продолжал:

«В течение того времени столь был стеснен Шелиховой и Голиковой компании передовщиком Вологодским мещанином Кочютиным и работными их людьми, что даже оне покушались на жизнь его, единственно за то, что он защищал островитян»…

Искренне возмущен был Макарий порядками во владениях Шелиховской компании и во всем винил Баранова. В своем ослеплении от ненависти к Баранову, он собирался отправиться в Петербург со своими алеутами, чтобы лично принести жалобу на своего врага высшим властям.

В другом письме на имя Святейшего Синода из Якутска иеромонах Макарий опять жалуется на Баранова. Прошло немного времени и Макарий сумел добраться до Иркутска, а оттуда с помощью «доброжелателей» компании прибыл в Петербург, где стал обивать пороги начальствующих лиц. К счастью для компании Шелиховых, никто не обращал там особенного внимания на жалобы иеромонаха и, более того, высшие церковные власти, которым надоел непоседливый монах, выслали его обратно в Иркутск на покаяние к архимандриту Иоасафу, без чьего ведома он уезжал в столицу.

5.

В то время как Баранов со своими людьми с нетерпением ожидал возвращения «Феникса» со столь нужными ему пищевыми припасами, события на материке стали развертываться с необычайной быстротой. В этом было что-то особенное, если принять во внимание, что до сих пор все, касавшееся дел компании, двигалось со скоростью улитки. Архимандрит Иоасаф со своим помощником иеромонахом Стефаном благополучно прибыл на «Фениксе» в Охотск и оттуда на лошадях добрались до Иркутска. В марте 1799 года в Иркутске состоялось посвящение архимандрита Иоасафа в епископский сан, был он наречен епископом Кадьякским, первым православным епископом первой в Америке православной епархии. Новопосвященный епископ Кадьякский не стал тратить времени, быстро собрался, собрал чинов своей новой миссии для усиления штата оставшихся в Кадьяке четырех миссионеров, выехал в Охотск и там, опять не теряя времени, погрузился на свой старый «Феникс» и отправился обратно в Америку. С собой он взял своих старых сотрудников: все того же горячего, страстного в своей миссионерской деятельности иеромонаха Макария и смиренного иеродиакона Стефана.

Не суждено было «Фениксу» достичь Кадьяка, где Баранов с таким нетерпением ожидал свой корабль, ожидал не столько вновь нареченного епископа, сколько трюмов, наполненных продуктами для изголодавшихся промышленных. Бедный Баранов так и не дождался «Феникса». Корабль просто-напросто исчез в пути, и никто не знал, что с ним случилось. Вместе с кораблем погибло восемьдесят восемь человек команды и пассажиров, среди которых был епископ Иоасаф, ехавший к месту своего служения. Баранов все еще надеялся на лучшее. Целый год он ждал корабль, думая, что тот задержался где-нибудь в гавани, но потом охотники и алеуты стали находить предметы, выброшенные волнами на берег. Эти вещи могли быть только с «Феникса». Там были свечи, воск и другие предметы из церковной утвари. Биограф духовной миссии так описывает гибель корабля:

«Из того, что близ острова Кадьяка морские волны не раз выбрасывали свечи, воск и обломки разных вещей, имевших церковное назначение, можно полагать, что гибель «Феникса» и его пассажиров произошла у самой цели плавания. Вместе с епископом погибли известный миссионер иеромонах Макарий и иеродиакон Стефан. Между погибшими был архиерейский певчий, брат знаменитого американского миссионера на острове Уналашке Иннокентия (Вениаминова), впоследствии епископа Камчатского, а затем митрополита Московского. Вероятно, тогда же погиб переводчик Прянишников».

Кроме вещей, выброшенных морем на Кадьяк, были получены сообщения о подобных же находках у Бобровой бухты и даже на далеком острове Ситка.

Но Баранов не сдавался. Он стал подумывать о том, чтобы отправить в Охотск одно из крошечных суденышек, построенных им самим, благо у него теперь было четыре специалиста-морехода, присланных компанией ему в помощь в последний рейс «Феникса». С мореходами, однако, дела не ладились. Те не могли представить себе, чтобы они, люди благородного звания, подчинялись какой-то черной кости, купчишке третьеразрядному. Особенно несговорчив был молодой мореход, штурман Талин, наотрез отказавшийся подчиняться приказаниям Баранова. Даже непонятно, зачем, в сущности, он приехал на Кадьяк.

Год 1799-й оказался суровым для Баранова, и все несчастья, обрушившиеся на него в этот год, сломили бы волю и решимость любого человека, но только не Баранова. С каждым известием о новом несчастье он свирепел, сжимал кулаки и, казалось, бросал вызов стихии:

— Не таковские, небось не сдадим!

Получая все больше доказательств гибели «Феникса», Баранов неожиданно узнал, что штурман Талин, ослушавшийся его приказаний, потерял другое небольшое компанейское судно «Северный Орел» У острова Сукли, на котором было мехов на 22 тысячи рублей. Сам Талин, однако, спасся.

6.

Снова и снова, с монотонной аккуратностью приходят сообщения то о гибели группы охотников в бурном море, то о гибели корабля. Еще один корабль — «Св. Симеон и Анна» был выброшен на камни на острове Святого Павла. Судно шло с Уналашки на Прибыловы острова и там разбилось. К счастью, на этот раз люди не погибли. С потерей этих кораблей у Баранова не осталось ни одного судна, которое он смог бы послать в Охотск. Люди стали страдать от недостатка пищи, опять появилась цинга, никто уже не надеялся на прибытие нового судна в этом году. И неунывающий Баранов решился на новое предприятие — отправиться на остров Ситку и основать новое поселение с целью перевода туда главного управления компании с Кадьяка. Ситка во всех отношениях казалась лучшим местом для поселения — и климат теплее, и гавань, свободная ото льда круглый год, и рыбы больше у берегов. Единственно, что вызывало опасения — это присутствие там особенно воинственного и кровожадного племени индейцев-колошей. Но Баранов был не из пугливых. Он уже не раз сталкивался с индейцами и знал их повадки. Кроме того, он надеялся на то, что индейцы теперь будут более дружественно расположенными к нему, так как он породнился с вождем одного из племен.

Решил Баранов снарядить все имевшиеся у него кораблишки, посадить охотников-алеутов на их верные байдарки и отправиться в дальний и опасный путь на остров Ситку. Положение с кораблями его тревожило. В то время как корабли, бывшие в его ведении, принадлежали компании, а, следовательно, подчинялись ему, капитаны этих кораблей, назначенные туда из мореходов, присланные компанией, отказывались подчиняться «купчишке» Баранову, и каждый из них действовал по своему усмотрению, например выходил в плавание, когда заблагорассудится. Поэтому-то Баранов больше полагался на байдары своих охотников, чем на корабли. Особенно неистов в своей лютой ярости к Баранову был штурман Талин. Дошло до того, что мореходы вообще отказались являться к Баранову с докладами, а он сам считал для себя, правителя американских владений, унизительным идти к ним и лично уговаривать в чем-то. Отношения между ним и мореходами к этому времени просто свелись к переписке. Очень показательно одно из таких писем, написанных Барановым штурману Талину перед своим выходом в поход на Ситку в 1799 году:

«В бумаге вашей, — пишет Баранов, — изволите спрашивать почему я распоряжаю здесь мореплавательными делами, нехотите следовать моим сообщениям, для чево я купец? с каковым предосудительно будет чести офицерской или собственно вашей иметь сношение… Компания господ хозяйствующих Голикова и Шелихова и вполное распоряжение и управление неисключая и мореплавания вверена мне с 1790 года… ивсе мореходы состоящие вкомпании зависели отъмоих распоряжений»…

Посидел Александр Андреевич, подумал немного, желчное чувство сдавило ему сердце… пододвинул чернильницу и опять взялся за перо…

«Предоставляю вполную вашу волю следовать или исследовать моим сообщенным предположениям… касательно нужного и важного вояжирования; ежелиже инебудет вашего соизволения настоять втом немогу; благоволите толко прислать мне писменной ваш отзыв…

…Напоследок же всего донесенного я должен дать отчет потребованию вашему и отом для чево я купец без характера чиновного определен всею здешнею компаниею скоей имореплавательные дела включаются как я определен сюда ипотом имел щастие пользоваться ипользуюсь казенною начальствующих ихозяйствующих доднесь доверенностью… и купецка звание неесть подлое ибесъчесное, корпус коих составляет всех вообще важную государственную опору… хотя вы испрезрением озвании том имое имя сотчеством выражать изволите»…

Опять приостановился Баранов, подумал, мысленно подбирая выражения и, наконец, точно вдруг решившись, с остервенением атаковал бумагу, заканчивая свое длинное письмо:

«Взаключении ж всего сего паки покорнейшую мою простираю прозбу доставить ваш решительный отзыв или предписание изволите ли вы ныне следовать судном посообщенным от меня предположениям или особыя какия из Высокого правительства предписании или отгоспод компанионов сообщении имеете, благоволите открыть, дабы я далее заблуждаться не мог в моих мнениях… Пребывая с должным почтением моим милостивый государь вашего благородий покорным слугою… А. Баранов».

7.

Ввиду отказа мореходов подчиняться ему, Баранов собрал большое количество байдар да небольшое судно «Екатерина» под командой шкипера, иностранца Подгажа, поступившего на службу компании, и решился, наконец, привести в исполнение долго им лелеянную мысль об устройстве поселения на острове Ситке, куда он со временем предполагал перевести свою главную контору. Промысловая партия охотников, русских и алеутов, отправилась сначала на промысел у материка с инструкциями прибыть на Ситку после охоты, где Баранов предполагал их встретить. Подгажу на «Екатерине» было приказано идти в порт Букарелли, а потом тоже явиться на Ситку для встречи с Барановым. Сам же Баранов, уладив свои дела на Кадьяке, отправился с небольшой группой охотников на Ситку. Ему не терпелось скорее найти подходящее место и основать там селение. Все говорило в пользу этого предприятия — и более благоприятный климат, и прибрежные воды, полные рыбы, и географическое положение — гораздо южнее Кадьяка.

Нелегок был путь на утлых суденышках. Как только добрался Баранов со своими людьми до Ситки, одному Богу известно! Подошли к песчаному берегу, высадились. На берегу ни души…

Оглянулся Баранов.

— Что за чертовщина? Где же наша промысловая партия?

Зашагал тяжело по берегу на своих больных ревматизмом ногах, слегка прихрамывая.

— Что бы это могло быть, Трифон? — обратился он к старшому среди промышленных. — Уж не индейцы ли их порешили? Да не могло этого быть, никаких следов боя не видно.

Вдруг из леса невдалеке показалась одинокая фигура. Баранов с людьми насторожился. Ружья под рукой в случае необходимости. Места дикие и никогда не знаешь, когда свирепые индейцы-колоши вдруг набросятся на них.

Пригляделся еще Баранов. Зрение у него орлиное, под стать молодым глазам…

— Да это никак Наквасин наш, тот, что с промысловой партией ходил! — с изумлением вскричал он.

Быстро приближающийся человек замахал руками.

— Да и впрямь Наквасин, — поразился Трифон.

Баранов подошел к подбежавшему Наквасину и не.

Успел ни о чем спросить, как тот быстро заговорил:

— Беда, Александр Андреич!

— Какая беда, что случилось? Где вся промысловая партия? Почему ты один здесь?

— Беда случилась… Набросились люди на ракушки на берегу, обрадовались, что нашли обильную пищу… Это после голодухи-то, а потом и началось…

— Что началось-то? — нахмурился Баранов. — Говори, не томи.

— Богу душу отдали… Сто пятнадцать человек померло в несколько часов. Остальные перепугались, вскочили в байдарки да пошли обратно на Кадьяк, ни одного дня не хотели оставаться здесь. Я вот один и остался встретить вас, Александр Андреич!

Баранов снял шапку, перекрестился истово, благоговейно, по-купечески.

— Вечная память погибшим, вечный покой, — сказал он с чувством. — Многих хороших охотников лишились, да еще в такое горячее время… а все по дурости их, — повысил он вдруг голос, — дикость все здешняя. Не слушают, что им говорят. А ты, что же, старый хрыч, смотрел, — вскипел вдруг Баранов, — Не в первый ведь раз со мной ходил в походы, как же ты не досмотрел!

— Виноват, Александр Андреич… Сам вижу — не досмотрел. Нечистый попутал.

— Вот то-то же, нечистый. Все на него сваливаете. Вот вернемся на Кадьяк, я им, беглецам, покажу. Выпорю всех, а их начальствующего за бороду оттаскаю, а потом полбороды сбрею, пусть поганец походит так.

Однако ничего не поделаешь. Рабочих рук не было, кроме той небольшой группы, что пришла с Барановым. Возвращаться он не хотел на Кадьяк и откладывать постройку форта. Решил обосноваться на Ситке с теми людьми, кто есть. Надо место хорошее выбирать да строиться.

Застучали топоры, зазвенели пилы — благо хороший лес стоял недалеко. Строить было нелегко. Инструментов не хватало, а, главное, лес поваленный нужно было тащить к берегу, где строился новый форт Михайловский. Бревна тащили на руках или волоком. Все это страшно затягивало работу. Подошла осень, сырая, мокрая, холодная, но Баранов со своими людьми все еще жил в дырявых палатках. Мерзли люди от холода, никогда не просыхали, а согревались только на работе. Работали так, что пар шел от вспотевших рубах.

Закончился этот и настал 1800 год, а работе и конца не было. Торопился Баранов, в первую очередь закончил хороший, прочный тын для защиты от индейцев и только после этого приступил к постройкам. Нужно было и жилища построить, и склады, да и башни караульные. Так и жил Баранов в самую холодную зимнюю пору в своей палатке, потрепанной зимними ветрами и продырявившейся от ветхости. Мучила его сырость, страдал он сильно от ревматизма, с которым боролся неимоверной силой воли и упорством. Только в феврале 1800 года перебрался он в избу, да и та была не намного лучше палатки — теплее, правда, да и защита от непогоды лучше, но все равно — изба жалкая, с печью, которая никогда не переставала дымить. Если раньше страдал в палатке от непогоды, то теперь едкий дым буквально выедал глаза.

Только к весне наметился прогресс в новом русском селении Михайловском. Страшно гордился Баранов, что вырвался наконец из морского окружения на Кадьяке и построил крепость гораздо южнее, а главное — в непосредственной близости к материку. Остров Ситка, в сущности, был уже частью Американского материка. Несколько островов архипелага с островом Ситка разделялись небольшими узкими проливами и отсюда нетрудно было добраться на байдарках и до самого материка.

Еще весной заметил Баранов, что подходили к острову английские и американские корабли. Люди поражались, видя на берегу русских и построенную ими крепость. Поспешно ретировались, когда Баранов грозил им применить силу. Знал он, что неспроста приходили корабли. Выменивать меха пришли они у туземцев, на землях владений компании, управлял которой Баранов. Слышал Баранов от случайных индейцев, что корабли давали в обмен за меха ружья, порох и другие огнестрельные принадлежности, то есть то, что Барановым было строго настрого запрещено. Слишком много было там индейцев, слишком опасны были они со своими стрелами и луками, чтобы еще и огнестрельное оружие давать им в руки. Грозил Баранов капитанам кораблей, что будет ловить чинов их команды и в цепях отправлять в Сибирь для суда, если застанет их, выменивающих оружие на меха.

К маю большинство построек, хотя и временного типа, были закончены. Вдоль высокой ограды форта располагалось двухэтажное здание, из окон второго этажа которого были хорошо видны подходы к форту. В случае необходимости можно было отстреливаться от нападавших из этих окон. По концам здания высились две защитные башни. Внутри форта построены добротная баня, да казарма для алеутов-партовщиков, — Баранов называл ее балаганом.

В мае, когда форт прочно встал на ноги, Баранов решил отправиться обратно на Кадьяк. Оставил в Михайловском гарнизон в 25 русских и 55 алеутов-партовщиков. Начальником назначил смышленого Медведникова, а старостой, в помощники ему, поставил Наквасина. Оба, и Медведников и Наквасин, были старыми, опытными промышленными, и на них Баранов мог смело положиться.

Болит сердце у Баранова: как-то там на Кадьяке справляется молодой его помощник Кусков. Сам знает, что ему нелегко, — нет управы на мореходов благородных, да и монахи злобствуют. Нет, скорей надо возвращаться. Собрался быстро. Дал несколько отеческих советов остающимся:

— Не мне говорить вам, — обратился он к Медведникову и Наквасину, — что делать и как себя вести. Хорошие дни настали. Трудное позади. Обстраивайтесь. Стройте постоянные помещения на место временных. Вернусь через год, переведу сюда главную контору, хочу, чтоб помещений хватало на всех.

8.

Вернулся Баранов на Кадьяк и сразу же попал в осиное гнездо. Он увидел, что недаром, находясь на Ситке, болел сердцем за свою колонию на Кадьяке. Кускова он нашел в состоянии полного отчаяния. Хотя тот и заменял Баранова, но, как Баранов и предполагал, ни мореходы, ни монахи с ним не считались. Только промышленных и алеутов он еще мог держать в подчинении, да и это становилось делать все труднее.

Как ни устал Баранов от своего тяжелого похода с Ситки, он долго держал Кускова в своей конторе, если так можно было назвать его хибарку. Далеко за полночь засиделись два пионера русского дела. Кусков подробно доложил своему шефу о положении дел.

— Прямо скажу, Александр Андреевич, не гневайся, но большая часть служащих здесь совершенно меня не признавали и действовали самовластно.

— Кто, мореходы, что ль?

— Да не только они, но и монахи.

У Баранова заходили желваки. Опять, как и всегда, как только он слышал что-нибудь неприятное, узнавал о новом несчастье, постигшем колонию, только сильнее стискивал зубы. Казалось, сожми он свои челюсти сильнее, и рассыпятся его зубы в порошок.

Лицо принимало выражение свирепого бульдога, готового схватить противника мертвой хваткой.

Отлила кровь от головы, отошел немного Баранов и только спросил:

— Еще что-либо случилось?

— Да вот, как вернулась из похода на Ситку промысловая партия, так сладу с ними нет. Слышали небось, — потеряли они более сотни людей, отравленных ракушками. Так их теперь никак на промысел не погонишь.

— Ну… мы это еще посмотрим. Сочувствую им, сожалею, что потеряли столько людей, да на то и Божья воля, а выходить из-под моей воли не позволю! На то я и доверенное лицо нашей компании… Не дозволю…

И Баранов крепко стукнул кулаком по столу.

С приездом Баранова положение дел на Кадьяке немного поправилось. Его побаивались. Слишком уж крут был он с непокорными. Навел порядки Александр Андреевич, опять беспрекословно слушаются его промышленные и алеуты, и по-прежнему воюет он с мореходами и монахами.

Прошел еще год. Изредка получал Баранов сообщения из Михайловского о положении на Ситке. Видно, Медведников и Наквасин хорошо управляют там. Посылают людей в море ловить рыбу да зверя морского бьют, а кроме того, и форт застраивают, новые дома пристроили, частокол укрепили — все время нужно следить за индейцами, не дай Бог нападут дикари.

Баранов доволен выбором своего места на Ситке. Как-то он разоткровенничался с Кусковым:

— Ну что, Иван Александрович!.. — Баранов всегда, когда был в хорошем настроении, называл его по имени и отчеству. — Вот переживем здесь зиму да весной следующего года переберемся всей конторой в Михайловский. Легче там будет, как ты думаешь, ДРУГ?

— Конечно, легче, Александр Андреевич, разве ж можно сравнить, — там и зимы-то почти нет. Вот бы только наладить нам дела с провизией. Просто невмоготу людям, полгода жрем, как следует, а полгода — зубы на полку, улитками питаемся.

Нахмурился Баранов…

— Ну-ну, нечего напоминать, сам ведь знаю. Но и ты знаешь, подтянуло нам животы этим летом, а тут и Бог помог, пришло американское судно, провизии взяли у него в обмен на меха…

И действительно, помощь Баранову в этом году пришла неожиданная. Когда нависла опять опасность голодной смерти — никаких кораблей из Охотска, в гавань вдруг вошло американское судно. Сделка была заключена быстро к обоюдному удовольствию обеих сторон. Мехов «американцу» Баранов продал на сумму в 12 тысяч рублей ассигнациями и в обмен получил провизию, которой должно было хватить на несколько месяцев.

Прошла еще одна зима, и с первыми теплыми днями весны 1802 года вновь стал готовиться Баранов к переводу своей главной конторы в Михайловский форт на Ситке. Но пришла байдара с Уналашки и привезла тревожные вести. Дома, в России, дела ухудшились. Появились слухи о возможности войны с Англией, а это значит, что нужно было ожидать и визита английских кораблей на Кадьяк. Пришлось пока временно отложить планы переезда в Михайловский. Не теряя времени, Баранов со своей обычной энергией взялся за укрепление Кадьяка. Внутри острова в нескольких верстах от гавани Баранов устроил убежище, построил хорошее здание, куда перенес все важное оборудование и остатки провизии, а вокруг гавани решил установить батареи. Позже отправился на остров Афогнак, что невдалеке, — проверить дела находившейся там артели.

И за время отсутствия Баранова на Кадьяке получено было страшное сообщение о судьбе людей, оставшихся на Ситке, которое, как громом, поразило все русское население Кадьяка и самого Баранова, вернувшегося с Афогнака. 24 июля в гавань вошел английский корабль «Уникорн» под командой капитана Барбера, он-то и привез страшные вести.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ТРАГЕДИЯ НА СИТКЕ.

1.

24 июня 1802 года… День выдался на редкость теплый… только на самом берегу моря еще тянуло прохладой, а в самом форте Михайловском после полудня стало даже жарко. За два года на Ситке жители Михайловского пообжились, привыкли и как-то меньше стали остерегаться свирепых индейцев-колошей. Случались, правда, в начале небольшие стычки, были даже раненые. К счастью, среди защитников форта Михайловского никто не был убит. Как видно, индейцы убедились, что русские воюют не хуже индейцев, а главное — у них оружия и боеприпасов побольше. Попробовали колоши напасть на партии охотников раза два, да получили такой отпор, что присмирели и больше никаких неприятностей не было.

Стали появляться в Михайловском женщины-индианки, помогать на кухне да на огороде. Но положиться на них нельзя было никогда. В самое нужное время они вообще могли не явиться. Иногда их не видели неделями, а потом вдруг появятся группой и приходят каждый день. Что они делали в свое отсутствие, чем занимались, — от них не добьешься.

Поэтому, может быть, в этот ясный, солнечный воскресный день 24 июня никого из русских обитателей форта Михайловского не удивило, что сегодня индианки опять не явились. Промышленные обжились, раздобрели на Ситке. Жизнь здесь была легче, чем на Кадьяке, да и строгого Александра Андреевича Баранова рядом не было. Привыкли к Михайловскому, к лесам, подступавшим к самым стенам форта, к морскому берегу настолько, что стали меньше думать об опасности нападения индейцев. Дисциплина упала — стоило ли держать военную стражу на стенах и у ворот, если до сих пор ничего не случилось?

Кое-где по берегу бродили отдельные люди. Одни, лениво сидя у байдарки, чинили что-то, другие пошли в лес, многие спали в тени у частокола. Начальник форта Василий Медведников завалился спать в своей комнате на верхнем этаже казармы у стены форта, а его помощник Наквасин тоже забрался наверх, на второй этаж казармы, нависавший над бревенчатой стеной, откуда можно было видеть и лес позади форта, и горы вдали. В этот полуденный час форт представлял собой непробудное, спящее царство.

Что могло бы встревожить постороннего человека среди этой мирной картины июньского дня, так это полное отсутствие индианок, а еще вчера они толпились на дворе. Мужчин-индейцев внутрь форта обыкновенно не пускали, и все свидания с ними происходили на берегу, который был хорошо виден и из ворот форта, и из угловых башен. Единственными женщинами в колонии в этот день были несколько индианок, живших постоянно в Михайловском. Это были сожительницы промышленных.

Молодой промышленный Абросим Плотников, крепкий, широкоплечий, с белокурыми длинными волосами, оправил свою рубашку, подтянул пояском, лихо набок накинул на голову фуражку и вышел из ворот. Взглянул на окошко над головой и крикнул в это время выглянувшему Наквасину:

— Пойду к речке за телятами присмотреть.

Быстрыми шагами дошел до леса и тотчас скрылся в его густой чаще.

Посмотрел Наквасин на залив, увидел Кузьмичева и Изохтина, которые далеко в море гребли усиленно на своих байдарках… решили рыбы половить. Вскоре и они скрылись из виду. Больше половины русских промышленных разбрелись из форта кто куда, благо и день-то был на редкость приятный. В самой крепости осталось только шестнадцать русских да несколько женщин, сожительниц промышленных. Все алеуты-партовщики или в лесу, или на море. Из русских отсутствовали Урбанов, Карпов да Афанасий Кочесов, их не было уже несколько дней. Двое других — Кузьмичев и Изохтин — поехали ловить рыбу. Кроме того, отправились в большой байдаре за сивучьим мясом Куниковский, Батурин, Еглевский и Зырянов.

Любимец Баранова Тимофей Тараканов в маленькой байдаре лениво греб вдоль берега. Он собирался обогнуть мыс и поохотиться на нерп.

2.

Часа в два дня Плотников вернулся из леса, где проверял стадо молодых телят. Неторопливо подошел к казарме, как вдруг увидел что-то, от чего у него сердце вдруг остановилось и ноги, казалось, приросли к земле. Из леса внезапно показались толпы размалеванных индейцев-колошей, которые, на ходу размахивая своими копьями, бежали к воротам форта. С противоположной стороны, со стороны скал на берегу моря, к форту приближалась другая огромная толпа индейцев. В их намерениях ошибиться было нельзя. Индейцы, очевидно, вступили на тропу войны — и это было нападение на форт.

Дальше все произошло быстро и неожиданно. Кинулся Абросим Плотников к казарме, но там, видно, увидели нападавших индейцев и плотно заперли ворота. Дернул ручку ворот Абросим, раз, второй — не поддается. Видит он — подбегают уже краснокожие к воротам… оглянулся и ринулся в скотную избу… Там у него хранилось ружье, и он подумал, что, может, сумеет дорого продать свою жизнь.

В скотной схватил ружье и вспомнил, что видел в углу перекошенное от страха лицо Насти, молодой алеутки-скотницы, крикнул ей:

— Беги в лес, Настя, хватай ребенка… не мешкай… может, успеешь!

Женщина выбежала, бросилась искать своего ребенка, а Плотников закрыл дверь на запор…

Не прошло и минуты, как в дверь загрохотали чем-то тяжелым… раз… два… три… дверь рухнула, и в полутемное помещение ворвались четыре колоша. Абросим выстрелил вслепую, но не попал в атакующих. Те бросились на него. Один схватил ружье Абросима, другие вцепились в кафтан. Абросим рванулся с нечеловеческой силой, оставил в руках индейцев и ружье и кафтан и в момент нырнул головой в окошко… Вскочил на ноги, страх придал прыти, и он понесся к лесу. Два индейца, погнавшиеся за ним, отстали, и Плотников скрылся в чаще. Там он знал большое дерево с дуплом, куда и влез. Из дупла он мог видеть индейцев, искавших его по лесу, но, видно, хорошо он был укрыт, и индейцы, не найдя его, вернулись обратно к форту.

Страшные сцены происходили в это время в казарме форта. Нападавших индейцев, еще до того как Плотников пытался вбежать в ворота, увидел Тумакаев. Он понял их намерения и крикнул всем находившимся на дворе:

— В казарму, бегом! Индейцы напали!

Люди бросились внутрь. Индианка Катерина, жена Лебедева, замешкалась — не знала куда бежать. Сидевший у ворот Лебедев, единственный среди защитников, у кого было ружье, схватил ее за руку и втолкнул внутрь. Сам он не успел вбежать, выстрелил в толпу, сразив одного из нападавших. В тот же момент в него вонзилось со свистом несколько копий. Лебедев упал у ворот, как подкошенный.

Немногие из защитников форта, остававшиеся в этот день внутри и теперь запершиеся в казарме, могли видеть в окна, как во двор ворвались сотни индейцев. Их было много, но еще больше толпилось у ворот, стараясь ворваться внутрь двора.

— Бабы, назад! — крикнул Тумакаев, взявший на себя руководство в нижней казарме. — Переворачивай столы и скамьи, хоронитесь за ними. А ты, Семен, — распорядился он, указав на Кабанова, — бегом наверх, достань ружей у Василия Ивановича, будем отсюда отстреливаться.

Кроме нескольких женщин, в нижней казарме находились восемь промышленных: старшой Тумакаев да Кабанов, Шанин, Кунгур и Овдин, стоявшие по одну сторону двери, готовые кинуться на индейцев, если те ворвутся. С другой стороны стояли Мачульский, Смирной да Чуприяновский. Поодаль, у маленького окошка стоял немолодой уже бородатый английский матрос, которого русские захватили несколько дней назад в лесу вместе с его приятелем, молоденьким матросиком. Они находились под неофициальным арестом в ожидании распоряжений Баранова. В лесу их обнаружил Тараканов с другими охотниками. Как оказалось, оба матроса были высажены с английского судна на берег на некотором расстоянии от Михайловского с партией оружия, которое они, видимо, продали индейцам в нарушение строгого приказа Баранова. Молодой англичанин был на берегу во время нападения индейцев и куда-то скрылся, а бородача русские втолкнули в казарму. И теперь он стоял у маленького окна и, искоса поглядывая на русских, ехидно улыбался.

Трудно было сказать чем он был доволен, но, очевидно, у него был какой-то сговор с вождем индейцев. Последнее время английские корабли стали чаще шмыгать вдоль берега у Михайловского. Остановить их было нечем. Маленьким пушчонкам форта запугать их было трудно. Англичане не брезговали ничем в своей торговле с индейцами. Главное, добыть мех любой ценой! Русские, поселившиеся на Ситке, мешали им, да и Баранов все время угрожал захватом судов, если те будут продолжать браконьерство в русских владениях. Поэтому нет ничего невероятного в обвинениях уцелевших защитников, что нападение на форт Михайловский совершили индейцы по наущению капитанов английских кораблей.

Бородатый англичанин отошел от окна и незаметно подошел к чуланчику в углу казармы. Недалеко от входа в чулан стояла небольшая печурка, на которой грелся большой медный чайник. Матрос нагнулся, как бы прикурить трубку, осторожно оглянулся кругом и вдруг швырнул горящую головешку в чулан, где она упала на промасленные канаты и старые парусины, хранившиеся там. Никто не обращал внимания на него… все были заняты индейцами и настороженно выглядывали сквозь щели оконных ставен, следя за действиями наступавших врагов.

На дворе вдруг раздался неистовый воинственный крик сотен голосов, и дверь задрожала от страшных ударов снаружи…

Сверху по лестнице спустился Медведников, чтобы принять командование защитниками. В тот же момент ставни загрохотали и повалились вниз. В окнах показались стволы ружей, и индейцы стали беспорядочно, не целясь, стрелять внутрь казармы. Немного погодя, одна из тяжелых плах двери была выбита. Сквозь дыру тоже загрохотали выстрелы. Первыми же выстрелами был убит Овдин, а за ним и Кунгур, а Тумакаев и Медведников были тяжело ранены.

Несмотря на ранение, Тумакаев подкатил к двери старую пушчонку, стоявшую в углу казармы. Пушка, к счастью, было заряжена и, как только дверь казармы рухнула под тяжестью десятков тел, он выстрелил из пушки прямо в толпу индейцев, убив и покалечив многих из них. Это не остановило озверевших колошей, и они, ворвавшись в казарму, закололи копьями Тумакаева, Медведникова и других.

В этот момент в чулане показалось пламя, и от удушливого дыма и огня женщины сверху бросились по лестнице вниз, где их быстро переловили нападавшие. Оставшиеся в верхней казарме пятеро промышленных во главе с Наквасиным начали задыхаться от густого черного, удушливого дыма, который поднимался вверх их подожженного чулана. Оказалось, что оставшийся на берегу второй англичанин подбежал к казарме и стал бросать на крышу зажженные сучья, пылавшие, как факелы. Вскоре и крыша занялась багровым пламенем.

Люди стали прыгать сверху на землю, где их подхватывали на копья индейцы и победно поднимали тела в воздух, оглашая двор воинственными криками. Наквасину каким-то образом удалось невредимым соскочить на землю, и он сразу же бросился к лесу.

3.

Абросим Плотников, прятавшийся в дупле дерева на краю леса, хорошо видел, что происходило в казармах. На его глазах индейцы закололи насмерть нескольких его товарищей, пытавшихся бежать из форта, который в это время уже весь был объят огнем. Абросим видел, как Наквасин, прыгнувший из окна второго этажа казармы, побежал к лесу. За ним погнались четверо индейцев. Может быть, Наквасин и спасся бы, но у самого леса он споткнулся, одежда зацепилась за корягу, и он упал. Набежавшие индейцы подняли его на копья и торжественно понесли к казарме, возле которой они отрубили ему голову. Выбежавший в это время из казармы Кабанов был, сразу же убит у ворот. В несколько минут никого из оборонявшихся не осталось в живых. Индейцы теперь ловили промышленных и алеутов, возвращавшихся из леса в форт, ничего не подозревая. Колоши тут же убивали их, отрезая всем головы. Всего в этот страшный день погибли двадцать русских и 130 алеутов.

Прежде чем полностью сгорел форт, индейцы смогли вынести до трех тысяч шкурок морских бобров и других мехов и затем, погрузив в свои байдары захваченных женщин, убрались восвояси. Напоследок, перед уходом из сожженного форта, колоши сожгли строившееся русскими судно.

Весь день горел форт. К вечеру, когда, казалось, все индейцы убрались, Плотников выбрался из прикрытия и направился на пепелище. Около форта он обнаружил своих коров, в каждую из которых было воткнуто до два-три копья. Бедные животные едва стояли на ногах от потери крови. Абросим пожалел их и с трудом вырвал из животных копья. Не успел он закончить свою операцию, как увидел нескольких колошей, бежавших к нему от берега моря. Мимо него просвистели копья. Молод и крепок был Абросим, рванул к лесу и тем самым спасся в густой листве.

Стало ясно, что к сожженному форту подходить было опасно, и Плотникову ничего не оставалось, как уйти подальше в густой лес. Он направился в сторону гор.

Уже темнело, когда он заметил людей, осторожно идущих по лесу впереди него. Как он позже повествовал в своих показаниях о катастрофе на Ситке, это были «…девка Чиниацтково жила с маленьким своим грудным сыном и мужик, отставший за болезнью от партии Кадьяцкой Кидюдинсково жила, коих и принял я в сотоварищество»…

4.

Ночь несчастные беглецы провели вместе в лесу, а утром Плотников опять сходил на пепелище. Страшную картину увидел там Абросим… десятки обезглавленных тел лежали везде, где только настигли свои жертвы копья кровожадных индейцев. Еще более страшная картина была на берегу, где индейцы поставили ряд высоких кольев, на которые вонзили отрезанные головы русских и алеутов. Боялся Плотников оставаться там долго и опять укрылся со своими компаньонами в лесу. Восемь дней пробыли беглецы в лесу, каждый день выходя к берегу в надежде, что какое-нибудь судно придет и спасет их. Эти восемь дней у них во рту не было ни крошки. Хорошо еще, что воды в ручьях было вдоволь.

На девятый день, находясь в лесу у ручья, услышал вдруг Плотников два пушечных выстрела. Он вскочил и, как сумасшедший, бросился к берегу. Выбежал из лесу и, не веря своим глазам, увидел в заливе корабль. Это был английский корабль капитана Барбера. Плотников подбежал к воде и стал кричать, яростно размахивая руками. Наконец-то, пришло спасение!

Он не знал, плакать ли ему, или смеяться от радости. Все, что он знал, так это то, что в бухту вошел корабль, а с ним и его спасение. Вдруг мимо его головы просвистело копье и ударилось в песок на берегу. Плотников оглянулся и в ужасе увидел шестерых индейцев, бежавших к нему. Благо, молод был Плотников и хорошо знал этот лес. Ни одному индейцу не угнаться было за его молодыми ногами. Не мешкая долго, он ринулся к лесу, оставив далеко позади разъяренную погоню. Те, видя, что им не догнать Абросима, в исступлении стали бросать ему вдогонку копья, но Плотников был уже вне досягаемости, скрывшись в густой чаще.

Запыхавшийся Абросим нашел своих компаньонов, которых оставил у ручья:

— Индейцы позади, скорее в убежище! — крикнул он. Беглецы уже облюбовали одно место в лесной чаще, где могли укрываться в ямах под корнями деревьев. Прошло некоторое время и, видимо, индейцы потеряли их след.

Нетерпеливый Плотников не мог больше сидеть в своем укрытии. Он боялся, что корабль может уйти, и поэтому рискнул еще раз пробраться на берег и дать знать, что на острове еще есть люди. Эта попытка едва не стоила ему жизни. Вышел Плотников на берег и обрадовался, увидев, что корабль все еще стоит в бухте. Стал опять махать руками и кричать, стараясь привлечь внимание людей на корабле, и его заметили. Но в этот момент опять появились индейцы и бросились к Плотникову. И снова ему пришлось положиться на свои быстрые ноги. Вдруг Абросим споткнулся и с размаху рухнул на землю. Обрадованные индейцы, размахивая копьями в ожидании момента, когда можно будет вонзить их в его тело, бросились к нему. Но удачлив был Плотников… вскочил перед оторопевшими индейцами и вновь бросился бежать к лесу. Видно, не пришло еще ему время отдавать Богу свою душу.

Под вечер попытался Плотников еще раз попасть на берег, но вовремя заметил засаду и опять скрылся в лесу.

— Не попасть нам на берег, — сказал он своим компаньонам. — Ждут нас тираны! Давайте обойдем косу и выйдем на мыс. Это версты три отсюда, а там опять попробуем привлечь внимание англичан.

Рано утром направились беглецы к лесистому мысу. Идти было трудно, особенно женщине с ребенком. Вышли наконец на самую оконечность мыса. Место было опасное, потому что, если индейцы заметят их, отступление будет отрезано. Выбор тогда невелик — или быть убитыми, или погибнуть в море.

Осторожно вышел Плотников на песчаную отмель, видит корабль стоит, как на ладони… Замахал руками, закричал, и, к счастью, заметили его на корабле. Быстро спустили вельбот на воду. Только вельбот подошел к берегу, как вдруг из лесу опять выбежала свирепая ватага индейцев. Они видели, что жертва снова ускользает из их рук и, яростно размахивая копьями, бросились к Плотникову. Тот едва успел вскочить в вельбот, как индейцы подбежали к воде. Матросы быстро направили вельбот к кораблю, и вскоре Плотников был вне досягаемости.

Абросим, как мог, объяснил старшему на вельботе, который оказался самим капитаном Барбером, что неподалеку от мыса, в лесу, прячутся люди и попросил спасти их. Капитан оставил Плотникова на корабле, а сам с вооруженными матросами пошел на вельботе обратно к мысу. Индейцы, увидев вооруженных моряков, благоразумно решили скрыться. Как видно, это была небольшая группа охотников.

Плотников на корабле с нетерпением ожидал возвращения матросов. Он боялся, как бы индейцы не нашли беглецов прежде англичан. Через час вельбот вернулся, и велико было счастье Плотникова, когда он увидел, что привезли не только алеутов, но и русского Батурина, который тоже девять дней прятался в лесу и случайно набрел на беглецов.

Оба спасенных русских бросились друг другу в объятия, не веря своим глазам, что кто-то еще спасся из форта.

— Абросим, — крикнул радостно Батурин, — как же ты это спасся?! Как тебе удалось?

— А как ты? — в свою очередь удивлялся Плотников. — Эти вот, партовщики, говорили, что колоши переловили всех вас в лодках и кого убили, а кого увели в плен!

— Да, схватили Кочесова и Еглевского; оба были ранены. А мне удалось вырваться из их рук и убежать в лес. Видел я, что Тараканова тоже захватили в байдаре, но вроде бы не убили.

…Капитан Барбер решил отправить отряд вооруженных моряков на пепелище Михайловского форта, главным образом для того, чтобы похоронить тела до сих пор лежавшие на берегу и около пепелища форта. Плотников и Батурин тоже отправились на берег.

Когда вельботы подошли к пологому песчаному берегу, их встретила страшная картина. Вдоль всего берега стояли высокие колья… много кольев с воткнутыми на них головами убитых защитников форта. И везде, куда только не посмотришь, лежали обезглавленные тела людей.

Капитан Барбер поморщился, приложил платок к носу. Смрадный запах стал повсюду. Он коротко приказал:

— Всех похоронить!

Быстро выкопали матросы неглубокие ямы и закопали тела. Барбер с Плотниковым и Батуриным осмотрел пепелище форта. Ни одного здания там не осталось, только пепел да недогоревшие бревна. Во дворе сожженного форта нашли пять медных полурасплавленных пушек да у ворот — шестую пушку, тоже приведенную в негодность. Только к вечеру вернулись обратно на корабль, где был созван «военный совет», в нем приняли участие офицеры корабля и оба русских. Нужно было решить, что делать дальше — идти на Кадьяк или оставаться в бухте и узнать у индейцев, есть ли у них живые пленники.

5.

Тараканов в день нападения индейцев один греб в своей одноместной байдаре… подошел к берегу и стал вытаскивать лодку, как вдруг на него навалилась ватага индейцев, повалили на спину. Один из колошей оттянул его голову назад, обнажив голое горло, а другой замахнулся ножом, чтобы отхватить ему голову.

Вдруг кто-то схватил индейца за руку:

— Не надо… взять его в наше селение… — послышался повелительный женский голос. Индеец послушно опустил нож.

Другие индейцы моментально скрутили Тараканову руки и посадили на песок. Удивленный Тимофей посмотрел на свою спасительницу. Он уже мысленно распрощался с жизнью, когда вдруг в последний момент рука с ножом опустилась, и он остался жить. Он посмотрел на молодую индианку и от неожиданности вскрикнул:

— Даша, это ты? Что случилось?

Он узнал девушку. Это была служанка Кузьмичева, которого он недавно видел, когда тот приехал ловить рыбу.

— Почему они напали на меня? Что это значит? — опять спросил он девушку.

Он знал ее хорошо. Удивительно красивая, с несколько суровыми чертами лица девушка работала прислугой у Кузьмичева уже несколько недель, и Тараканов знал, что Кузьмичев жил с ней. Его удивило то уважение и послушание, которое он заметил теперь в обращении индейцев с ней. Они ее слушались, как будто она была дочерью вождя. Тогда она работала простой служанкой, прозванной русскими Дашей. Теперь она выглядела совсем другой. Не было и следа прежней услужливости и покорности в ее манерах. Наоборот, во всем ее поведении виднелась прирожденная привычка властвовать. Это была не служанка Даша, а властная принцесса!

Девушка подошла близко к Тараканову, почти прикасаясь подолом своего кожаного одеяния к его лицу… низко наклонилась и, в упор глядя ему в глаза своими черными, горящими от ненависти глазами, злобно прошептала:

— Все русские убиты… только тебя, собаку, возьмут в селение… будешь там одним из рабов!

Она гордо выпрямилась и свысока посмотрела на пленника.

— Ты здоров, молод и силен… силен, как мул… тебя жаль убивать… ты будешь у нас мулом.

— Но, Даша… я ничего не понимаю… А что случилось с Кузьмичевым, твоим Кузьмичевым?..

Девушка вдруг преобразилась… Она стала похожа на настоящую фурию… Вдруг она пнула Тимофея прямо в лицо настолько сильно, что он повалился на-

Бок на землю, затем подошла к нему и яростно плюнула на песок.

— Кузьмичев, вот… от него ничего не осталось… только один плевок… Его голова… — и она выразительно провела ребром ладони по своему горлу, — голова чик-чик… висит на колу.

И, довольная своей речью, девушка неожиданно радостно ухмыльнулась.

— Нет больше форта… сгорел… смотри!

Тараканов с трудом повернулся в направлении леса, за которым был форт, и увидел подымавшиеся там густые клубы дыма.

Девушка коротко что-то приказала индейцам на своем языке, и те бесцеремонно потащили Тимофея к своей большой байдаре, награждая его по дороге пинками и подзатыльниками.

6.

Для Тараканова в индейском селении настали кошмарные дни. Первую ночь он провел привязанным руками и ногами к большому столбу, как бык, которого привели на заклание. Всю ночь он слышал страшные крики двух других пленных — Кочесова и Еглевского, где-то недалеко индейцы изощрялись в мучительных пытках над ними. Эти предсмертные крики иногда заглушались победными звуками десятков барабанов, торжествовавших победу над русскими, пришедшими непрошенными на землю индейцев. Всю ночь Тараканов ожидал подобной участи и для себя.

Утром пришли два свирепо размалеванных индейца, отвязали Тараканова от столба и повели его куда-то. Он был уверен, что его повели на смерть. К его удивлению, индейцы ввели его на широкий двор за изгородью, где уже находилось несколько рабов, занятых чисткой рыбы. Тимофею развязали руки и втолкнули в группу невольников, где его сразу же заставили делать такую же работу. Через несколько Минут там появился вождь племени колошей Скаутлеут со своим племянником Котлеаном. Вместе с ними пришла и индианка Дашка. Только тут Тараканов увидел, как мало русские знали своих соседей-индейцев, — не знали, что Дашка была дочерью Скаутлеута, дочерью большого вождя крупного племени колошей-тлинкитов.

Тараканов угрюмо наблюдал за всем происходящим. Его больше не удивлял тот факт, что посмотреть на него пришел вождь Скаутлеут. Все русские в Михайловском, как и Тараканов, подружились с ним, считали его наиболее дружественно настроенным к русским и даже изменили его труднопроизносимое имя на Михайло. Подумать только, все эти месяцы Скаутлеут спокойно изучал обстановку, подослал дочь работать служанкой у Кузьмичева, где она могла видеть и знать все, что творилось в Михайловском.

Скаутлеут с Котлеаном подошли и насмешливо посмотрели на мускулистого Тимофея. Потом вождь повернулся к дочери и сказал:

— Переведи Тимофею: будет хорошо служить, останется жив… а если попытается бежать, — поймаем, на первый раз отрежем нос и уши. Попробует еще раз — замучаем насмерть…

Красавица-индианка, с ненавистью глядя на Тимофея, перевела ему слова отца.

— Скажи вождю, Дашка, не ожидал я с его стороны такой подлости за все наше к нему хорошее отношение. Он показал себя не орлом индейским, а подлой гиеной. Не вождь он, а шакал.

Кровь вскипела у гордой индианки от такого оскорбления, и она с размаху ударила Тараканова по лицу. Потом повернулась и перевела слова Тимофея отцу. Вены на лбу индейца налились кровью, глаза стали стальными.

— Не грозись, белолицый… долог твой язык, так его нетрудно и укоротить — отрезать.

Скаутлеут повернулся и готов был уйти, но тут к нему подошла дочь и что-то шепнула. Угрюмые морщины на лице вождя вдруг разгладились, глаза повеселели. Он опять повернулся к Тараканову:

— Не дело тебе быть среди мужиков здесь. Мы переводим тебя на бабью работу, будешь служанкой моей дочери… посадим тебя среди ее других служанок…

Он повелительно отдал приказание своим индейцам, и те, схватив Тимофея за руки, потащили его на двор Дарьи. Там уже было несколько алеуток и индианок, захваченных из других племен. Алеутки встретили Тимофея суровым молчанием, а индианки приветствовали его злорадным смехом.

— Что, храбрец, будешь пищу готовить своей госпоже, мокасины ей шить да бусы нашивать на одежду…

И то, что индианки говорили в шутку, оказалось на самом деле той работой, на которую поставила его Даша. Его главными обязанностями было прислуживать «на кухне» кухонным служанкам, чистить овощи и рыбу, прибирать, исполнять всякую грязную работу, а все остальное время ему было приказано заниматься женской работой — шить новые мокасины для Даши и пришивать всякие побрякушки на ее одежду.

На второй день работы в услужении «хозяйка» его жестоко избила. Что-то не понравилось ей в его взгляде, когда она отдала ему очередной приказ. Девушка крикнула индейцам, всегда на почтительном расстоянии сопровождавшим ее, — отдала какой-то резкий гортанный приказ. Те в момент подбежали к Тимофею, закрутили ему руки за спину и повалили на колени. Один из индейцев пригнул голову Тимофея к земле…

Даша подошла к нему с грубым сыромятным ремнем, взмахнула и с силой ударила по спине. Она в исступлении наносила ему удары и остановилась только, когда устала бить.

— Запомни… — прошипела она, — это будет повторяться до тех пор, пока не научишься вести себя, как надо. Ты еще поплатишься у меня за побои Кузьмичева.

И тут на земле, у ног Даши, избитый Тараканов понял откуда у нее появилась такая ненависть к русским. Вспомнил он, что несколько месяцев назад Кузьмичев здорово поколотил ее за что-то, кажется, Посмотрела она на кого-то из промышленных дольше, чем полагалось. Никто тогда не обратил большого внимания на это: дескать, проучил муж жену, так на то он и муж.

Но не снесла обиды гордая индианка, принцесса по крови. Пришло время, жестоко поплатился Кузьмичев за прошлое, а теперь на живом Тараканове показывала красавица Даша свою власть…

7.

Трудно понять роль капитана английского корабля «Юникорн» Барбера в катастрофе, которая произошла с Михайловским фортом на Ситке. Теперь нет никакого сомнения, что большую роль в поджоге форта и его ограблении сыграли два захваченных английских матроса. Свидетели позже клялись под присягой, что видели корабль Барбера под парусами, лениво курсировавший у берегов Ситки за день до нападения индейцев и чуть ли не в день нападения, и тем не менее Барбер решил подойти к пепелищу форта только на девятый день после трагедии.

После спасения Плотникова, Батурина и алеутов Барбер не уходил из бухты и решил ждать следующего шага со стороны индейцев. В прошлом он имел довольно тесные сношения с обоими индейскими вождями и был уверен, что еще услышит о них.

Три дня простоял корабль в бухте без каких бы то ни было следов присутствия индейцев на берегу. И только на четвертый день Барбер вдруг увидел массу байдарок с индейцами, направлявшихся к его кораблю со всех сторон бухты. Такое соседство ему не понравилось и поэтому он приказал дать предупредительный холостой выстрел из пушки. Выстрел никакого впечатления не произвел, и индейцы продолжали грести к кораблю. Тогда был произведен второй выстрел ядром прямо по скоплению индейских байдар. Несколько байдар перевернулось, и, вероятно, кто-то из индейцев утонул. Все байдары, как по приказу, остановились, кроме одной большой, которая продолжала идти к кораблю.

Плотников внимательно присмотрелся и вдруг ах…

— Это ж Михайло и Котлеан, да девка Дашка с ними!

Когда байдара подошла к борту корабля, капитан Барбер, приказавший русским и алеутам спрятаться в каюте, наклонился и крикнул обоим вождям, видимо он хорошо их знал:

— С чем приехали, друзья?

Индеец помахал в воздухе мехами, украденными из Михайловского форта:

— Торговать будем… порох надо!

— А много ли мехов-то?

— Привезем довольно, хватит на всех.

— Ну что ж, поднимайтесь на борт, поговорим.

Оба вождя стали быстро карабкаться по веревочной лестнице. Следом за ними стала взбираться и девушка.

— А баба куда лезет? — нахмурился Барбер.

— Будет переводчиком. Она знатно бормочет по-русски.

Когда индейцы поднялись на борт, Барбер подошел к ним вплотную и, нахмурив брови, прямо спросил:

— Откуда меха-то, у русских крадены?

— Не крадены, а в бою добыты. Честная добыча.

— А что сталось с русскими? Почему держишь в плену?

Вождь сначала отнекивался. Говорил, что приехал говорить не о пленных, а о мехах.

— Оставь, начальник, наши дела с русскими — нам самим с ними разбираться, — высокомерно проговорил Скаутлеут. — Я приехал торговать. Дашь пороху и свинца или нет?

— Никаких разговоров о торговле не будет, — резко ответил Барбер, — пока не освободишь всех пленных и награбленные товары с форта.

Лицо вождя покраснело, когда Дашка перевела ему слова Барбера.

— Мы едем обратно, — буркнул вождь, — если торговать не хочешь.

Барбер не пошевелился, только тихо сказал:

— Схватить обоих и в ручные и ножные кандалы!

Стоявшие вокруг матросы бросились на индейцев, принесли кандалы и, не теряя времени, надели их на пленников. Остолбенелые вожди ничего не понимали и только молча и злобно смотрели на Барбера. Другие индейцы, сидевшие в байдарах вокруг корабля, правда, на безопасном расстоянии, ясно видели, что происходило на палубе, и подняли невероятный шум, потрясая в воздухе копьями и требуя немедленного освобождения вождей.

Барбер приказал в виде предупреждения направить пушки на них. Нисколько не испугавшаяся, но побледневшая от ярости Дашка в упор смотрела своими черными горящими глазами на Барбера, точно намереваясь испепелить его.

Капитан подошел к вождям и повелительно сказал:

— Прикажите своим людям немедленно привезти всех пленников, всех… не оставляя ни одного — и я вас отпущу!

Индейцы только злобно смотрели на него, не произнося ни слова.

Несколько раз в течение дня Барбер подходил к ним, и все с тем же результатом, — каменное молчание. Наконец ему это надоело.

— Даю вам последние два часа подумать, до сумерек… если приказание освободить пленников не будет отдано за это время, повешу обоих на реях.

По его приказу матросы подвели индейских вождей к борту, подняли на возвышение и накинули на шеи веревки опускавшиеся с мачтовых рей. Индейцы были прекрасно видны с байдарок, откуда сразу же раздался невообразимый шум и рев. Стволы пушек угрожающе направились в сторону.

Несмотря на свое вооружение, корабль Барбера все же был торговым судном и при организованной атаке сотен или даже тысяч индейцев едва ли бы устоял против них. Что и говорить, это был смелый шаг опытного морского волка, но он решил идти ва-банк. И тут неожиданно капитану Барберу пришла помощь. В бухту величественно вошел корабль. Это был другой торговый корабль — «Алеут» под командой капитана Эббетса (Баранов называл его Абецом) — конкурент Барбера в торговле с индейцами. Приход «Алеута» удвоил силы англичан, а когда через полчаса в бухту вошло еще и американское судно «Каролина» под командой капитана Стэрджиса, индейцы поняли, что борьба им не по силам. Еще некоторое время кружились многочисленные байдары вокруг трех кораблей. Вдруг они соединились и неожиданно бросились на «Юникорн» Барбера, но несколько выстрелов с трех кораблей прямо в гущу байдар, остудили их пыл, и они отошли.

Оба вождя продолжали стоять на возвышении с петлями на шее. Барбер подошел к ним.

— Еще тридцать минут и вы будете висеть там, — указал он наверх.

Скаутлеут и Котлеан переглянулись и что-то пробурчали, что звучало, как индейское восклицание «Угх!».

Скаутлеут попросил привести Дашу и через нее объяснил, что он согласен на условия Барбера… пленники будут освобождены!

Удовлетворенный Барбер да и оба русских, Плотников и Батурин, даже и виду не подали, как это их обрадовало. Барбер позволил одной из байдар подойти к борту, и вождь Скаутлеут сказал находившимся там индейцам несколько слов.

— Пленники будут здесь завтра утром, — проговорил он.

Когда всех пленников доставят сюда, ты будешь освобожден, — снова предупредил его Барбер.

8.

Рано утром к кораблю подошло несколько индейских байдар с тринадцатью алеутскими «девками». Трудно описать радость женщин, потерявших своих мужей и уведенных в рабство, об освобождении от которого они даже и думать не смели, когда они поднялись на корабль и увидели там живых Плотникова и Батурина. Счастье индианки Даши, что ее не было на корабле, иначе алеутки растерзали бы ее на куски.

Даша жестоко обращалась не только с Таракановым, которого ежедневно жестоко избивала, но и с ними.

— Пленные возвращены, начальник, — угрюмо сказал Скаутлеут, — вели отпустить нас.

— Обожди-ка… вот спросим женщин, остался ли кто еще в плену.

Барбер подошел к группе алеуток, стоявших в стороне и смотревших все еще со страхом на свирепых вождей, нравы которых они так хорошо изучили за время пребывания в плену.

— Привезли всех, кто был в плену у индейцев? — спросил их капитан Барбер.

— Нет, не всех, — зашумели женщины, — там еще остались четыре девки, самые молодые, их сегодня увели в другое селение, подальше, да еще русский, Тимофей Тараканов остался. Девка Дашка не хочет его отпускать, била его свирепо сегодня да потом приказала куда-то увести, припрятать!..

Барбер сурово повернулся к вождям Скаутлеуту и Котлеану:

— Так-то вы держите свое слово!.. Еще раз повторяю, свободы не получите, пока не прикажете освободить русского и четырех девок, а также… девки говорят, много мехов награбили… так все меха вернуть… привезти мне на корабль!

Скаутлеут злобно посмотрел на Барбера, обвел взглядом обоих русских и алеуток… отвернулся и выкрикнул приказание индейцам, дожидавшимся его в байдарах.

К вечеру байдары вернулись и привезли Тимофея Тараканова и четырех девок, а также огромные запасы мехов, награбленных в сожженном индейцами Михайловском. Только тогда приказал Барбер отпустить вождей. Оставаться больше в гавани не было смысла, и все три корабля, подняв паруса, к ночи вышли в открытое море. Капитан Барбер, имевший на борту всех освобожденных пленников — восемнадцать алеуток и трех русских, сразу же направил свой путь к русскому селению на Кадьяке, а два других корабля разошлись в разные стороны, направившись к побережью материка для торговли с индейцами других племен.

Тимофей Тараканов не верил своему счастью. Он ведь был единственным русским, взятым в плен индейцами и оставшимся в живых, вероятно, благодаря тому, что им заинтересовалась Дашка. Два других пленника, Еглевский и Кочесов, умерли в страшных мучениях. У Тараканова все лицо было в синяках и подтеках от побоев индианки Даши, которой, видимо, доставляло удовольствие избивать его. Да и спина вся была исполосована сыромятным ремнем.

Добродушный Тимофей только посмеивался, когда Плотников и Батурин подшучивали над его «разрисованным» лицом.

— Ну и морда же у тебя… малость припухла, — смеялись они, — так как же эта стерва Дашка кулаками, да тебя по морде!

— А ну вас, отстаньте. Я ей благодарен должен быть. Она, видно, так хотела отомстить за побои Кузьмичева, что этим мордобоем мне жизнь спасла, а то ведь подвергли бы меня страшным мукам, как Кочесова и Еглевского… Не так ли, Катерина? — обратился он к алеутке, вдове Захара Лебедева, которой тоже удалось спастись из плена.

— Да-да… правда… Что и говорить, измывалась над тобой Дашка… так ведь и жизнь тебе спасла!

Тараканов ухмыльнулся:

Пришли за мной индейцы сегодня, сказали, что повезут на аглицкий корабль, так уцепилась Дашка за меня, рев подняла, отпускать не хотела… Силой ее оттянули… Так на прощание от злости… плюнула мне в морду!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: КЛЯТВА МЕСТИ.

1.

Баранов ловко поднялся по трапу на борт «Юникорна» и дружелюбно протянул руку бородатому капитану. Он хорошо знал старую морскую лису.

Барбера, с которым ему не раз приходилось сталкиваться из-за запрещенной продажи оружия индейцам и вообще из-за незаконной торговли с ними «в водах русского владения». Но сегодня Александр Андреевич был рад и счастлив приходу Барбера, спасшего несколько человек из несчастного Михайловского на Ситке.

— Большое русское спасибо вам, мистер Барбер! — с волнением произнес он, крепко пожимая руку капитана. — Без вас этих людей, может быть, не было бы в живых.

Он повернулся, увидел своего любимца Тараканова и крепко обнял его.

— Слава Богу, что ты вернулся живым…

Он посмотрел на Тимофея, на его лицо в синяках…

— Но, видать, крепко над тобой поработали изверги!

— Да это не колоши, а девка Дашка надо мной измывалась, — ответил Тараканов.

— Господин губернатор, — учтиво обратился к Баранову капитан Барбер, — окажите честь, посетите мою каюту. Я бы хотел с вами обсудить некоторые деловые детали…

Баранов посмотрел на него в недоумении, но пошел за ним в каюту. Барбер усадил его за стол и налил по кружке крепкого джина.

— За счастливое возвращение пострадавших, — негромко сказал англичанин и чокнулся с Барановым.

Баранов смело осушил кружку… джин показался ему отвратительным, не чета русской водке, но он и виду не подал.

Посидели, поговорили о том, о сем… потом, когда Баранов собрался возвращаться на берег, Барбер вдруг, словно нехотя, сказал:

— Здесь вот небольшой счет вам за понесенные расходы… пятьдесят тысяч рублей!..

— Пятьдесят, что?! — подскочил, как ужаленный, Баранов. — О каких расходах изволите говорить, сударь мой?.. Никаких денег вы не получите! Что это — торговля кровью людской… Требуете за них выкуп?!

Баранов стремительно вышел из каюты, крепко хлопнув дверью.

— Собирайтесь домой! — крикнул он Тараканову, двум другим русским и группе алеуток.

— Не так быстро, — спокойно сказал капитан Барбер, — мы еще с вами не рассчитались!.. Пятьдесят тысяч рублей и ни одним шиллингом меньше.

— Вы что хотите моих людей силой удержать на корабле? — в изумлении посмотрел на него Баранов.

— А почему бы и нет? Вы изволите забыть, господин губернатор, что наши нации теперь находятся в состоянии войны (хотя Барбер не совсем был уверен в этом), и я только из сострадания к человечеству выкупил ваших людей из плена свирепых колошей. Все это мне дорого обошлось. Мне нужно было их одеть, кормить и поить, а самое главное — я должен был приостановить свои коммерческие операции с индейцами, потратить несколько дней в бухте на Ситке, совершить ненужный для меня рейс сюда, на Кадьяк, чтобы доставить спасенных людей. Помните также, что я своими действиями потерял дружбу колошей, а это мне стоит больших денег…

Баранов шагнул к трапу и на ходу бросил:

— Я возвращаюсь на берег пока без моих людей, но предупреждаю — не сниматься с якоря и не поднимать парусов. Даю вам двадцать четыре часа одуматься, и все это время ваш корабль будет находиться под дулами моих пушек.

— Как вам угодно… — учтиво поклонился Барбер, — потом резко приказал: — Лейтенант Джонс, изготовить пушки к бою!

Баранов, спускавшийся по трапу в свой вельбот, заметил, как чехлы с пушек были сняты и двадцать стволов вдруг выдвинулись вперед, направив свои жерла в сторону селения на Кадьяке. Это была неприкрытая угроза, и разъяренный Баранов приказал людям грести к берегу.

— Скотина… шантажист… — бормотал он себе под нос. — Еще найдем на тебя управу за такое «сострадание к человечеству».

Часа два просидел Баранов в своей хибарке, которую громко называли «контора», закрывшись и не впуская никого. Все это время его собственная батарея из нескольких пушчонок стояла на утесах, готовая начать обстрел английского судна, если капитан Барбер вдруг вздумает поднять паруса.

2.

Все эти два часа Баранов выискивал способы отказать Барберу в его требовании, сознавая свое полное бессилие. В конце концов, скрежеща зубами, он стукнул кулаком по столу, вышел на крыльцо и крикнул:

— Приготовить вельбот… поедем опять на корабль!

На корабле долго потом были слышны возбужденные голоса высоких договаривающихся сторон, прекрасно знавших науку запрашивать цену и торговаться. Наконец часа через полтора голоса затихли и послышалось чоканье металлических кружек с джином. Тараканов многозначительно переглянулся с Батуриным и Плотниковым:

— Видно, договорились наконец!

И действительно, вышедший из кабины капитан Барбер отдал приказ отпустить заложников в вельбот. В руках он держал бумажку, подписанную Барановым. После споров оба согласились в конце концов, что Баранов уплатит ему за «понесенные расходы» мехами на сумму в десять тысяч рублей серебром.

По возвращении Баранова с его людьми на берег меха были немедленно доставлены на «Юникорн». Там были лисицы, речные бобры и бобровые хвосты. Более того, не желая, чтобы оружие попадало к индейцам, Баранов откупил у Барбера вооружения на солидную сумму в 27 тысяч рублей. Среди купленного, было несколько пушек, пятьдесят ружей новейшего образца, большое количество пороха и ядер для пушек.

Сделка совершена… меха доставлены на корабль… приобретенные вещи свезены на берег, и «Юникорн», не теряя времени, поднял якорь, поставил паруса и поспешно вышел в море. Никто не сказал Баранову, что на борту английского судна находились меха компании на несколько тысяч рублей, возвращенные индейцами после ограбления форта Михайловского. Капитан Барбер тоже умолчал об этом и, закончив сделку с Барановым, ушел в океан, «забыв» вернуть меха или заплатить за них деньги.

3.

Селение на Кадьяке погрузилось в траур. Весь день алеутки и креолки причитали, оплакивая своих погибших мужей и сыновей. Баранов опять заперся в своей хижине с тремя освобожденными промышленными и допрашивал их о подробностях нападения индейцев и гибели Михайловского. Эта трагедия не только лишила его значительной рабочей силы из двадцати русских и 130 алеутов, но стала и большим финансовым ударом. Но самое главное — это был удар по всем его честолюбивым замыслам обосноваться на Ситке, в непосредственной близости к материку, вероятно, отбросивший назад, может быть, на несколько лет осуществление его планов.

Уничтожение форта Михайловского было первым крупным поражением Баранова в его освоении берегов Америки. Прежде всего пострадал его престиж. Он как бы снова вернулся к исходной точке, и у него даже не было вооруженного судна, чтобы пойти на Ситку и отомстить за безвинно погибших товарищей.

— Как же это все случилось, Тимофей? — спросил он Тараканова, смышлености которого он особенно доверял. — Как же это вы так опростоволосились, что дали напасть на себя неожиданно. Приказ вам был дан строгий: быть начеку и не доверять варварам!.. Что же случилось?

Тимофей опустил голову.

— Вели голову сечь, Александр Андреевич, виноваты мы все… не доглядели, да и осторожность потеряли… вся вина моя, вели казнить…

— Ну-ну, — мягко пожурил его Баранов. — Не ты был начальником!.. Медведников поставлен был головой над вами. Видно, он не следовал моим указаниям… ну да что говорить… Мертвые сраму не имут… нельзя говорить плохого о людях, ушедших от нас… да и заплатил он дорого за свою оплошность!.. Важно теперь другое… вернуться обратно и отомстить за разрушение форта, за надругательство над погибшими… отомстить нарушителям соглашения о мире… но как?

Ушли соратники, а Баранов все сидел и думал. Как?!.. Как отомстить дикарям за вероломство?.. Где взять корабли? Баранов понимал, что он бессилен, но мозг не хочет согласиться с этим. Пути должны быть найдены. — Не будет кораблей, на байдарах пойдем, но вернемся на Ситку. Вот как только сбить индейцев с этой скалы, на которой стоит их селение! Ведь без пушек не обойтись, а как пушки везти на байдарах?! Вопросы, вопросы…

Вошла Аннушка. Как всегда, бесшумно. Тихо поставила самовар на стол и лаконично объявила:

— Чай!

И так же бесшумно удалилась.

Баранов даже не посмотрел на нее. Голова его была занята последними событиями, и все, о чем он мог думать в этот вечер, так это только о мести вероломному индейскому вождю.

В соседней комнате заворошилась, заплакала маленькая Ирина, и этот детский плач прервал цепь мыслей Баранова. Он осторожно подошел к двери, заглянул… увидел, как Аннушка стала укачивать ребенка на руках, и опять вернулся на свое место у стола.

«Надо организовать экспедицию на Ситку… но на чем… не на этих же "галошах»…" — горько подумал он.

И действительно, изредка появлявшиеся у берегов компанейские суда только чудом держались на воде. Иногда судно появлялось в гавани, уходило и… исчезало… Стало какой-то регулярной монотонностью получать иногда скудные сведения, что-то одно, то другое компанейское судно таинственно исчезало, чтобы через несколько дней, недель или месяцев узнать, что оно разбилось на камнях у какого-нибудь из островов Алеутской гряды.

Не везло Баранову со шкиперами, нанимаемыми компанией. Это были или малограмотные, всегда пьяные капитаны, практически только недавно научившиеся водить суда в морях Тихого океана, или дерзкие морские офицеры, откомандированные из военно-морского флота, не признававшие авторитета Баранова, возглавлявшего дела компании в американских владениях. Эти капитаны совершали плавания по островам по каким-то ими самими выработанным расписаниям, нисколько не считаясь с тем, что просит их делать «купчишка» Баранов.

Александр Андреевич машинально протянул руку к стакану и налил себе чаю. Чай был одним из самых больших удовольствий Баранова, и он частенько баловал себя этим напитком.

«А что если собрать всех алеутов на Кадьяке, да всех наших промышленных… это ж силища! Да всем скопом и навалиться на ситкинских дикарей…» — мелькнула у него дерзкая мысль, но в тот же момент он ее отбросил.

Без пушек крепости колошей не взять, да и делами компании нельзя пренебрегать… Надо промышлять меха… нет, видно, нужно выжидать! Вот посмотрим, какие новости Иван Кусков привезет с Якутата, может быть, там дела с сельской колонией лучше!

4.

Дня шли… Баранов стал с беспокойством посматривать на море: где же Кусков? Должен был давно уже вернуться.

Много раз допрашивал Баранов как русских промышленных, бывавших на Ситке, так и алеутов — каким образом и почему колоши вдруг напали на Михайловский форт и уничтожили его? Из тех скудных сведений, которые он смог как-то соединить вместе, он понял, что главными виновниками катастрофы были англичане. Все соглашались на том, что англичане помогали индейцам не только оружием и Порохом, но и советами. Промышленные показали, что капитан Барбер, хотя и утверждал, что он сделал все возможное для спасения людей с Михайловского, но что, дескать, он опоздал на несколько дней, на самом же деле они видели его корабль у берега в день нападения и во время самого нападения корабль вдруг повернул и ушел в открытое море. «Юникорн» подошел к Михайловскому только через несколько дней, когда все уже было сожжено и разграблено. Мало того, люди, вырученные из индейского плена, утверждали, что в селении колошей они видели нескольких американских матросов, которые также усиленно подзадоривали индейцев истребить все русские селения.

Теплое солнечное лето быстро подошло к концу и приближалась осень. По ночам уже стало холодно, когда, наконец, с Якутата вернулся Кусков с рассказами, снова встревожившими Баранова. Оказалось, что во время нападения индейцев на форт Михайловский, Кусков был на полуострове Якутат, выбранном Барановым для устройства земледельческой колонии на материке Америки. Не успел Кусков со своей группой высадиться, как на них набросились индейцы. Очевидно, выступление индейцев было организовано по какому-то единому плану. Кусков умело расположил своих людей в одну сильную группу, поставил на флангах пушки и смог отстоять позицию. Кусков видел, однако, что индейцы, перестроившись, нападут на них опять ночью, и решил ретироваться на байдары. На самом берегу у своих байдар опять пришлось отбиваться от индейцев всю ночь, и только к утру нападавшие отошли, потеряв большую часть своих сил.

Утром к русским подошли индейские парламентеры, которые выразили желание прийти к соглашению. Потери индейцев были настолько значительными, что они согласились на требование Кускова не препятствовать постройке селения и даже вернули всех пленных, захваченных во время схваток.

Укрепившись на Якутате, Кусков решил отправить часть своих алеутов на шести байдарах на Ситку в помощь Медведникову. Можно себе представить ужас, охвативший поселенцев на Якутате, когда байдары вернулись со страшными рассказами о полном уничтожении Михайловского.

Это сообщение настолько подействовало на крестьян, присланных на Якутат для основания земледельческой колонии, что они бросили свои хибарки и работу, окружили Кускова и стали требовать, чтобы он отправил их обратно в Кадьяк. Они грозили даже, что уедут самовольно, если Кусков их не увезет. Больших трудов стоило успокоить и убедить их, что теперь бояться им нечего и что он заключил соглашение с индейцами. В знак того, что новых нападений индейцев не будет, Кусков взял несколько заложников, аманатов из индейского племени, которых и привез на Кадьяк.

Все эти неприятности только заставляли Баранова еще сильнее стискивать зубы, сжимать кулаки и клясться, что ничто не сломит его воли, и русские колонии будут расти. И, нужно сказать, что в то время когда его сила воли была почти сломлена, когда ситкинская трагедия буквально сразила его, с материка вдруг стали приходить новости, которые в самый критический момент вновь укрепили веру Баранова в правоту его дела.

5.

В сентябре, в бухту неожиданно пришла галера «Св. Ольга», на которой прибыл управляющий колонией на Уналашке Баннер. Через несколько дней в гавань вошел бриг «Александр» из Охотска, а 1 ноября прибыл еще один корабль, бриг «Елисавета», под командой нового штурмана на службе компании, лейтенанта военно-морского флота Хвостова. Все это неожиданное нашествие кораблей привезло Баранову много хороших новостей — счастье, как видно, стало поворачиваться наконец-то в его сторону.

Все три корабля доставили Баранову обширную корреспонденцию. Сидя с Баннером в своей конторе, Баранов нетерпеливо вскрыл пакет, привезенный с Уналашки. Долго путешествовал он из Охотска, пока наконец не добрался до Уналашки. Пакет имел такое большое количество сургучных печатей, что в нем должны были быть очень важные новости, важные сведения о судьбе компании. Баннер решил, что пакет должен быть срочно доставлен Баранову и поэтому воспользовался тем, что в гавани стояла галера «Св. Ольга», на которой он и отправился на Кадьяк.

Новости, действительно, оказались важными. Баранов, надев свои старые очки, внимательно по слогам читал сообщение директоров компании, из которого понял, что с воцарением императора Александра Павловича монопольные права Российско-Американской компании были подтверждены. Никакая другая компания больше не может заниматься промыслами ни на Алеутских островах, ни на Американском материке. Мало того, Баранову сообщалось, что он теперь не просто управляющий делами компании в Америке, а получает новое звание — главного правителя колоний в Америке, с полным подчинением ему всех кораблей компании, приходящих в Америку.

Сердце вдруг сильно забилось в груди, и он со слезами на глазах посмотрел на Баннера:

— Благодарение Богу, Иван Иванович. Поняли наконец в Петербурге, что сладу не было у меня с господами офицерами. Может быть, теперь, узнав о моем назначении правителем, утихомирятся и займутся делом, а не склоками…

Приход брига «Елисавета» с командиром, лейтенантом Хвостовым и его помощником мичманом Давыдовым тоже оказался событием, которое произвело на Баранова самое благоприятное впечатление. Когда бриг вошел в гавань, Баранов не хотел даже ехать на корабль, а послал туда Кускова приветствовать господ офицеров с благополучным прибытием. Из-за своих натянутых отношений с другими офицерами он совершенно прекратил с ними общаться лично, а все инструкции передавал в письменной форме, зная наперед, что они их все равно не исполнят. Такого же отношения ожидал он и от новых офицеров, которые, как он слышал, только что прибыли из Петербурга и были назначены на бриг «Елисавета».

Каково же было изумление Баранова, когда вдруг в дверь постучали и в ответ на его: «Войдите!» — в контору вошли два молодых человека в полной форме офицеров военно-морского флота, при шпагах, со шляпами в руках, и, щелкнув каблуками, остановились перед ним навытяжку. Он в изумлении смотрел на них. Что это — новые офицерские штучки или издевательство!

Но офицеры почтительно смотрели на него, и старший в чине, лейтенант Хвостов, сделал шаг вперед и отчеканил по форме:

— Имеем честь явиться в ваше распоряжение, господин правитель. Бриг «Елисавета» прибыл в порт в полной исправности и готов для разгрузки по вашему повелению…

Выражение лица Баранова вдруг смягчилось, расплылось, и он залепетал:

— Господа, милостивые государи, прошу… — затем подошел к офицерам и крепко пожал им руки. — Прошу, садитесь, очень рад вашему прибытию.

Несколько часов провели офицеры с Барановым, хотя их на корабле ждали неотложные дела. Баранов никак не хотел их отпускать. Наконец-то, к нему прислали офицеров, штурманов, с которыми можно работать. Лейтенант Хвостов сообщил Баранову, что в этот рейс он привез по распоряжению директоров компании 120 крепостных крестьян для поселения в земледельческих колониях на материке и что он имеет инструкции отвезти в Охотск меха, когда на это будет воля господина правителя.

Расстались и офицеры, и Баранов с чувством глубокой симпатии друг к другу.

— Так вот он какой… легендарный Баранов, — с уважением задумчиво проговорил молоденький мичман Давыдов, глядя вперед своими красивыми серыми глазами. Даже не верилось, что этот молодой офицер, в своей безукоризненной форме, просто картинка из модного журнала, был на острове Кадьяк, где Баранов привык видеть офицеров в растрепанных формах, не застегнутых, с распухшими от пьянства лицами…

Лейтенант Хвостов, так же аккуратно, по форме одетый, согласился с Давыдовым.

— Большой русский человек и делает большое русское дело. Горжусь тем, что посчастливилось мне попасть под его команду…

Баранов стал встречаться с лейтенантом Хвостовым каждый день, и чем дальше, тем больше думал, что сам Бог пожалел его и, наконец, послал ему достойных помощников, морских офицеров, действительно знающих свое штурманское дело. Как-то легче ему стало и в его отношениях с штурманом Талиным, который всегда больше времени проводил в попойках или заговорах против Баранова, чем в морских походах. Даже в те тяжелые дни, когда было получено сообщение об истреблении русского гарнизона на Ситке и авторитет всесильных русских поколеблен среди туземцев, Талин вздумал самовольно вызвать на Кадьяк всех алеутов со всех селений и островов для принесения присяги новому императору Александру Первому.

Можно себе представить, что было бы на Кадьяке, если бы тысячи туземцев собрались там. Малейшая искра, одно неверно сказанное слово, и они могли бы наброситься и уничтожить все русское население острова. С большим трудом удалось Баранову отменить вызов туземцев, даже под угрозой расправы со стороны рассвирепевшего Талина.

С появлением Хвостова и Давыдова обстановка переменилась, и Баранов теперь имел полную поддержку этих достойных представителей Императорского Российского флота.

6.

Всю зиму 1802-го года и весну 1803 года Баранов собирал меха для отправки в Охотск и одновременно вел энергичные приготовления к высадке на Ситке и захвату индейской крепости. Было заготовлено несколько больших байдар, а кроме того, он начал подготавливать и флотилию более крупных кораблей.

В июне 1803 года лейтенант Хвостов на бриге «Елисавета» вышел в обратное плавание в Охотск, погрузив большой груз мехов, доверенный ему Барановым для доставки компании. На корабль было погружено одних только морских бобров свыше 17 тысяч, а всего мехов было послано на сумму в миллион 200 тысяч рублей. Баранов отправил такой крупный и ценный груз на одном корабле только потому, что у него было полнейшее доверие к способностям лейтенанта Хвостова. И нужно сказать, что за недолгое время службы в компании в Америке Хвостов с честью поддержал свою репутацию опытного штурмана.

Сразу же после отплытия Хвостова, Баранов отправил своего верного сподвижника Кускова на полуостров Якутат.

— Смотри, Иван, все на месте обследуй, — были его инструкции Кускову, — проверь там селение, и если заметишь какую-либо неприязнь со стороны колошей, выступай против них немедленно… не медли… бей их до того как они сами надумают напасть на вас…

— Слушаю, Александр Андреевич, — меня теперь не проведут.

— Ну то-то ж, я тебя посылаю на Якутат поближе к Ситке с одной лишь целью — строй там новые корабли, лес там хороший, корабельный, мачтовый. Смотри, чтоб к весне будущего года у тебя было там два новых корабля.

— Срок-то даешь мне малый, Александр Андреевич… Ведь построить два корабля — это не хату срубить, — усомнился Кусков.

— Знаю сам… поэтому и посылаю тебя. Кому другому я могу доверить такое важное дело? Гоняй людей в хвост и гриву, а два корабля построй к весне… Не могу ждать более… по весне и в поход пойдем, завоевывать будем Ситку обратно!

— Не извольте беспокоиться. Корабли построим, да и в поход с тобой пойдем, зададим перцу варварам!

— Ну вот то-то. Вот таким тебя люблю и знаю, что не подведешь.

Он крепко обнял Ивана на прощание.

— Увидимся весной 1804 года!

Как только Баранову представлялся случай, он немедленно отправлял в Охотск все новые и новые грузы мехов. Хотел показать, что несмотря на то, что компания предоставила его самому себе, он свое дело делал. Кроме богатого груза, отправленного с Хвостовым, он отправил еще несколько партий мехов на других кораблях. Всего в 1803 году им было передано в Охотск мехов на сумму в два с половиной миллиона рублей.

Счастье, однако, не сопутствовало Баранову весь этот год. Он потерял в море самое новейшее судно «Св. Димитрий», которое попало на камни у острова Умнака и погибло со всем богатым грузом на его борту. Хорошо еще, что вся команда корабля была спасена. Частые крушения кораблей под водительством неумелых штурманов задерживали планы Баранова по возвращению на Ситку. К 1804 году, когда он намеревался совершить поход на Ситку, у него были: «Св. князь Александр Невский» — двухмачтовый корабль в 115 тонн, одномачтовое судно в 150 тонн «Св. Захарий и Елисавета» и, наконец, ветхая, маленькая, однопалубная галера «Св. Ольга». Поэтому-то Баранов и возлагал такие большие надежды на постройку Кусковым двух новых судов на Якутате.

Снова и снова благодарил Баранов Бога за то, что посланы были ему такие штурманы как Хвостов и Давыдов. Оба офицера прекрасно знали свое дело, а кроме того, те недели, которые они проводили на Кадьяке, они даром не теряли, а обучали местных промышленных правильному вооружению судов и, конечно, искусству обращаться с орудиями. В своих нескольких рейсах между Кадьяком и Охотском они показали рекордное время перехода между американскими колониями и Охотском.

Месяца через два после отъезда Кускова на Якутат нетерпеливый Баранов сам отправился туда же для инспекции селения, а главное, для того, чтобы убедиться, что Кусков приступил к постройке судов. Ему не терпелось, хотелось поскорее вернуться на Ситку и основать там новый форт, чтобы перевести туда свою контору. Работа Кускова на Якутате превзошла все его ожидания. Иван действительно лез из кожи вон, чтобы построить два корабля в рекордный срок. Как видно, все подвигалось вперед, как и планировал Баранов, и он, удовлетворенный, вернулся на галере «Св. Ольга» на Кадьяк 14 октября…

7.

Вернувшись домой, Баранов был приятно удивлен, увидев в гавани американский корабль «Бостон» под командой своего старого приятеля капитана О'Кейна. Прибытие американского корабля было приятным для Баранова еще и потому, что русская колония все еще нуждалась в продуктах. Баранов сразу откупил от О'Кейна запасов на 10 тысяч рублей.

Сидя с Барановым в его конторке за стаканом джина, О'Кейн, между прочим, спросил:

— Не могли бы вы одолжить мне несколько человек для охоты на морского зверя по берегам Калифорнии?..

Баранов в изумлении поднял брови:

— Как это одолжить?

— Обождите, обождите… я еще не закончил. Вы мне даете двадцать байдарок с охотниками. Я с ними пойду в плавание вдоль берегов Калифорнии, и они там будут бить морского зверя для меня. Мы сделаем это предприятие, на половинных началах. Половина шкурок вам, половина мне.

Баранов опять посмотрел на него с некоторым сомнением.

— Вы знаете сами, что нам здесь не полагается входить в какие бы то ни было сделки с иностранцами…

— Да-да… — перебил его О'Кейн, — если бы не сделки с иностранцами, вы все здесь с голоду пухли бы… Вы человек деловой, мистер Баранов, и вы уже не раз вступали в сделки не только с нами, но и с англичанами. Мы оба реалисты и знаем, что можно и что нельзя. Да и вы сами ведь часто принимаете решения самостоятельно, не дожидаясь разрешения из Петербурга. А иначе и нельзя. В противном случае вас здесь никого бы не было уже.

Чем больше Баранов думал о предложении О'Кейна, тем больше оно ему нравилось. Он слишком хорошо знал, что у него нет больших кораблей для поездок к берегам Калифорнии. Корабль, которым командовал Хвостов, нужен был для рейсов в Охотск. Пользуясь же кораблем О'Кейна, он сможет добыть богатую партию мехов из Калифорнии.

— Ну что, значит, по рукам? — сказал он и крепко хлопнул по ладони О'Кейна. — Получай двадцать байдар и шестьдесят алеутов-партовщиков. Начальником над партией поставлю опытного промышленного Швецова.

Разошлись они поздно ночью, оба довольные заключенной сделкой. О'Кейн вышел в плавание 26 октября и, как показало будущее, этот опыт сотрудничества деловых людей оказался очень удачным. Ничего не было слышно о корабле О'Кейна несколько месяцев, да и Баранов слишком занят был своими приготовлениями к высадке и нападению на Ситку. Ранней весной, 1 марта, корабль «Бостон» вернулся в гавань Кадьяка и привез Баранову богатую добычу. Всего алеутами-партовщиками было добыто более 1100 шкурок, из которых половина была передана Баранову. Люди вернулись раздобревшие и загоревшие под южным калифорнийским солнцем — они промышляли где-то около Сан-Диего.

Позже, в марте 1804 года, неожиданно добрался до Кадьяка на байдаре шкипер погибшего судна «Св. Димитрий» Бубнов, который потерял свой тяжело нагруженный корабль у острова Умнак. Корабль наскочил на прибрежные скалы, и, прежде чем его разломало на части, вся команда со шкипером смогла выбраться на берег и даже спасти часть груза. Катастрофа произошла несколько месяцев тому назад, но Бубнов смог добраться на байдарке по бурному морю только 23 марта.

Баранов встретил Бубнова довольно мрачно. Эти доморощенные штурманы ему уже надоели.

«Эх, побольше бы мне офицеров, как Хвостов да Давыдов. Ворочали бы горами!..» — часто думал он.

— Что, горе-мореход, погубил корабль! — встретил он Бубнова.

-— На то воля Божья, — перекрестился штурман. — Знаю, виноват, но, слава Богу, все люди спасены да и груз не весь погиб… а главное, почту для вас, Александр Андреевич, сохранил. Почта важная, видно, с печатями главной конторы в Петербурге…

— А ну… давай, давай!

Баранов взял почту, осмотрел каждый пакет со всех сторон. Выбрал один с надписью, «Господину Главному правителю… лично, в собственные руки».

У него всегда несколько сжимало сердце, когда он получал такой пакет… бывали неприятные новости, очень неприятные. И теперь он не ожидал из Петербурга ничего хорошего.

Осторожно взломал печать. Прочел первые строки и остолбенел. Письмо было от главных директоров компании, и писали они ему, простолюдину Баранову, по поручению самого министра коммерции его сиятельства графа Н. П. Румянцева, что он, Баранов… — тут пот выступил у него на лице от волнения, и он быстро снял очки и протер стекла… — что он, Александр Андреевич Баранов, возводится государем императором Александром Павловичем, по представлению директора Российско-Американской компании камергера двора его величества Н. П. Резанова, в звание коллежского советника Российской империи, «за оказанные услуги и понесенные труды»…

— Господи, Боже Святый!.. Что же это… Царская милость…

Баранов встал и со слезами на глазах повернулся к иконе. Ничего не понимающий Бубнов смотрел на него в изумлении.

— Благодарю, Боже, за милость монарха, чтущего заслуги и в отдаленнейших местах!..

Он повернулся к Бубнову.

— Понимаешь, мореход, сам государь император вознаградил меня. Вознес на недосягаемую высоту коллежского советника… Чувствуешь это?.. Это высокий чин… чему будет он равен в армии-то?

Бубнов мысленно подсчитал:

— Так, пожалуй, будет что-то вроде полковника, Александр Андреевич. Величать, стало быть, надо вас вашим высокоблагородием!..

— К черту благородия, — отмахнулся Баранов. — Понимаешь ли ты, что теперь я вознагражден за все мои труды… Но я вознагражден, — вдруг с жаром поднял голос Баранов, — а Ситка потеряна. Нет! Я не могу так жить. Иду!.. Или умереть, или включить ее в число земель августейшего моего благодетеля.

Известие о получении Барановым высокой царской награды, как громом, поразило всех его недоброжелателей как духовных, так и морских. Он вдруг оказался чином повыше любого из мореходов!

А главное, награда подстегнула самого Баранова. С еще большей энергией принялся он за подготовку к экспедиции на Ситку. Узнал Баранов из писем также о подготовке компанией кругосветной экспедиции из двух больших кораблей, которые предполагали зайти и к нему в Русскую Америку, чтобы привезти необходимые припасы.

— Жаль, не будет их во время нашей атаки на Ситку. Знатно помогли бы нам. Ну, да как-нибудь обойдемся!

С лихорадочной поспешностью подгонял он алеутов к предстоящей поездке. Алеуты угрюмо готовились, но никому из них не нравилась идея высадки на остров, который был в руках свирепых колошей, известных своей кровожадностью. Слишком хорошо помнили они судьбу защитников Михайловского. От Баранова, однако, пощады не было.

«Скорей, скорей!» — торопил он, собирая байдары со всех островов.

По вечерам Баранов долго сидел у себя в каморке и перечитывал корреспонденцию… Он никак не мог успокоиться от получения письма, извещавшего его о царской милости и возведения его, каргопольского мещанина, в чин коллежского советника… Другие письма из главной конторы были тоже интересны и даже загадочны. Писали ему директора, что оба корабля, отправляемые в кругосветное путешествие, были под командой опытных флотских офицеров, капитан-лейтенантов Лисянского и Крузенштерна.

Все чаще и чаще в письмах поминалось новое имя — Резанов. Баранов знал, что Резанов был зятем Шелиховой и большим чиновником в Петербурге. Теперь же он узнал, что Резанов был в генеральском чине на правительственной службе, «его превосходительством», камергером двора и кавалером многих российских и иностранных орденов. Как видно, Резанов как один из директоров компании играл в ней крупную роль. Мало того, Баранов узнал новость совершенно ошеломившую его, что Резанов лично возглавляет кругосветную экспедицию, планируя заехать в Японию, а потом посетить и Русскую Америку.

«Интересно, что это камергер петербургский собрался вдруг к нам, в Америку, — подумал Баранов, — уж не с инспекцией ли, пронюхать про наши делишки? Все, видно, думают, крадет Баранов тысячи рублей, кладет в банки бостонские… — и он саркастически улыбнулся.

Эх, надоели мне все эти подозрения… плюнуть на все да уехать куда-нибудь… обратно в Сибирь или, может, в Бостон, куда так усиленно зовет О'Кейн?!. Ну да посмотрим, что за человек этот Резанов! Пусть приедет его превосходительство и сам посмотрит, как мы живем здесь. Может быть, порасскажет господам директорам о нашей голодухе да о цинге… Но… — и он посмотрел опять на образ в углу, — ничто не остановит меня теперь от моего предприятия захватить Ситку обратно. Два года тому назад поклялся я отомстить за гибель моих товарищей в Михайловском, и теперь пришло время исполнить мою клятву!..».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: ПОХОД НА СИТКУ.

1.

Баранов проявлял нетерпение. Слишком много времени прошло со дня разрушения Михайловского форта. Пора было и отомстить за поругание русского флага. Приготовления все закончены. Байдары и люди для них собраны, и 2 апреля 1804 года большая партия алеутов на трехстах байдарах под командой промышленного Демьяненкова отправилась с Кадьяка в поход.

Через два дня и Баранов сам собрался в поход. Рано утром 4 апреля он сидел в своей конторке и просматривал бумаги и счета — не забыть бы чего! — ведь будет в отсутствии не меньше полугода. Все вроде в порядке. Отложил бумаги в сторону, снял свои старомодные очки и протер усталые глаза. Решил перед уходом на корабль зайти в жилые комнаты своего дома, попрощаться с детьми.

Вошел в комнату дочки Ирины. Девочка, игравшая с куклами, подняла голову и радостно приветствовала отца:

— Папа! — вскрикнула она и бросилась к нему.

Баранов наклонился, поднял ее высоко в воздух, а потом взял на руки и нежно поцеловал темные волосы дочки.

— Ирочка, моя маленькая красавица!

Он хотел сказать что-то еще, что-нибудь ласковое, но не смог. Комок подступил к горлу, и он знал, что скажи он слово и сам расплачется. Тяжело было расставаться со своей маленькой дочуркой, которую он просто боготворил. И годы начинали сказываться, да и ревматизм мучил. Хотелось посидеть дома и никуда не ездить, никуда не ходить. Но долг повелевал отомстить колошам за поругание русского флага, за замученных товарищей.

Немного отошел Баранов и хриплым голосом прошептал девочке:

— Мне надо ехать теперь, дочурка, но я скоро вернусь и привезу тебе подарки.

Новости о подарках успокоили заволновавшуюся было Ирину, и она стала с радостью думать о том времени, когда отец вернется и привезет ей обещанное.

— Смотри, не забудь, папа, привези мне много подарков!

— Привезу, привезу, шаловница! Ну а теперь иди, поиграй, — и он опустил ее с рук на пол.

Опять подумал он о своем опасном военном походе, но уже несколько успокоившись, — ведь если все окажется успешным, он сможет основать на Ситке новое большое селение, перевести туда свою главную контору, построить большой дом и затем привезти обоих детей. Тогда он будет всегда с ними вместе.

В это время в комнату вбежал сын Антипатр — сильный, красивый, хорошо сложенный мальчик. Увидев, что отец что-то шептал Ирине, он понял — случилось что-то важное.

— Что случилось, папа, что-нибудь неприятное?

Баранов потрепал сына по голове:

— Нет, конечно, нет…

Еще раз поцеловал Ирину и, взяв Антипатра за руку, вышел с ним во двор.

— Пойдем, сын, я хочу с тобой поговорить.

Мальчик послушно вышел с отцом, крепко уцепившись своей ручонкой за крепкую, мозолистую руку Баранова.

Они пошли к берегу и там остановились у деревянной лестницы, ведущей вниз на песчаный пляж. Баранов показал Антипатру два компанейских судна, стоявших поотдаль.

— Видишь эту флотилию, сын. Я сегодня выйду с этими кораблями в плавание на Ситку, буду в отсутствии долгое время. Ты останешься хозяином в доме… Ты уже большой мальчик, тебе ведь стукнуло семь лет… Совсем взрослый. Пока меня не будет, присматривай за хозяйством, помогай матери, слушайся ее. А главное, — не оставляй одну Иринку. Она маленькая, и ты уж присматривай за ней. Никогда не оставляй ее одну. Я хочу, чтобы за ней присматривал кто-нибудь, кто ее любит, а ты, я знаю, любишь свою сестренку.

Антипатр сжал отцовскую руку, силой заставляя себя не расплакаться, показать, что он мужчина.

— Ты скорее приезжай обратно, папа, — произнес он, смотря вперед на бухту, глазами, наполнившимися слезами. — Я хочу, чтобы ты вернулся скорее. Буду молиться Богу о тебе!..

Суровое морщинистое лицо Баранова разгладилось. Он с гордостью посмотрел на Антипатра.

— Обо мне не беспокойся, сын. Не в таких переделках бывал твой отец. Я вернусь, как только сделаю свое дело… Ну а теперь беги, посмотри за Ирочкой… А я еще пойду повидать своих людей перед отъездом.

Баранов направился к мастерским… увидел Тараканова, шедшего к нему.

— А, Тимофей, ты-то мне и нужен. Сбегай-ка к отцу Герману, скажи — хочет Баранов видеть его по неотложному делу… Очень срочно.

Тараканов в недоумении посмотрел на него, но, ничего не сказав, пошел выполнять поручение.

2.

С тех пор как у Баранова испортились отношения с иноками духовной миссии, он позже присмотрелся и заметил, что Герман в сущности был неплохой человек, и с течением времени научился уважать его. И, действительно, трудно было не любить простого душой и сердцем инока Германа. Истинно говорили, что он даже букашки не обидел на своем веку. С другими же монахами отношения у Баранова стали просто невозможными. Стоило ему увидеть любого из них, как кровь приливала к голове, и Баранов начинал «выражаться» самыми непотребными словами. С такой же силой, как он мог ненавидеть монахов, Баранов полюбил Германа и с каждым месяцем все больше и больше располагался к нему. Отец Герман, со своей стороны, сильно привязался к детям Баранова — Антипатру и Ирине.

Отца Германа любили все дети в селении. Стоило ему показаться на улице, как к нему бежала детвора, и все просили рассказать сказку или какую-нибудь историю. Герман не был очень силен в грамоте и мало знал сказок, но хорошо знал жития святых, которые он и пересказывал детям с такой умилительной простотой и свежестью, что им и никаких сказок не нужно было.

И, конечно, Антипатр и Ирина не были исключением. Дети привязались к иноку Герману и всегда радовались его приходу. Тот знал это и часто наведывался в дом Баранова. Сам Баранов лучше узнал монаха, выделил его из среды других иноков, к которым он все еще относился с нескрываемым недоброжелательством, и те платили ему той же монетой. Инок Герман со своим смирением, ясными, незлобивыми глазами, покорной улыбкой стал чем-то привлекать грозу Русской Америки Баранова, и тот в его присутствии как-то невольно смирял свои страсти и свой гнев. Он как будто в присутствии инока Германа даже стал стесняться своей вспыльчивости. И, конечно, он не мог не заметить насколько благотворным было влияние Германа на его детей. Даже огрубевшие промышленные, часто пьяные, бранящиеся, не имевшие никакого уважения к сану других членов духовной миссии, в присутствии Германа смирялись и придерживали свои языки.

Красавица жена Баранова Анна Григорьевна, или Аннушка, как он любил ее называть, наоборот, была равнодушна к притягательной духовной силе инока Германа, но зато с какой-то изуверской силой новообращенного прозелита искала спасения в духовном совете неистового, непримиримого к отступлениям, чернобородого с горящими глазами фанатика иеромонаха Нектария. Все ее мысли теперь были обращены к служению церкви, где она проводила большую часть времени, чистя и приводя ее в порядок, в молениях по монастырскому обряду, в душеспасительных беседах с отцом Нектарием. Нектарий, люто ненавидевший Баранова, старался вселить и в Аннушку зерно недоверия и неприязни к ее мужу.

Все, что ни говорил отец Нектарий, было непререкаемой истиной для Аннушки. Она только молча смотрела на него своими расширенными прекрасными черными глазами и впивала в себя его неистовые, возбуждающе-обличительные проповеди. И нужно сказать, что все, что ни обличал Нектарий, было правдой: и жизнь промышленных в грязи и грехе, в прелюбодеянии, в пьянстве и пьяных драках. И больше всего инок Нектарий обличал самого главу колонии Баранова, считая его чуть ли не виновником всего дурного, что только творилось вокруг.

Все это привело к тому, что Аннушка стала постепенно отдаляться от своих детей, полностью отдавшись служению церкви. Если бы на Кадьяке был женский монастырь, она с радостью и наслаждением отряхнула бы прах со своих ног и ушла от мира. Единственно, что сохранило Ирину и Антипатра и спасло их, это благотворное влияние отца Германа. Он искренне привязался к детям Баранова и теперь проводил с ними большую часть своего времени.

Неразговорчивый, тихий отец Герман работал за десятерых. Он и в церкви прислуживал, и в доме Баранова за детьми присматривал. Если нужно было кому помочь избу сколотить, он был там первым с топором.

3.

Баранов вышел в поход, забрав с собой два небольших компанейских судна, «Екатерину» и «Александра». Перед выходом из гавани он долго совещался с Баннером, отдавал перед походом последние распоряжения.

— Прослышали мы, как ты знаешь, Иван Иванович, что два компанейских фрегата могут навестить нас здесь… давно они уже вышли в кругосветное плавание и вот-вот должны пожаловать к нам, да и груз важный привезти, — усмехнулся с некоторой горечью Баранов.

Их превосходительство, камергер двора Резанов изволят пожаловать к нам с инспекцией, так ты, Иван Иванович, попроси прощения за меня, за мое отсутствие, но дело неотложное требует моего личного пребывания на Ситке. А корабли-то, слышал я, военного вида, фрегаты… Очень бы помогли нам в нападении на индейские фортификации… Так скажи им, что, дескать, просит правитель Баранов немедленного содействия, пусть, не задерживаясь, идут на Ситку и помогут мне. Вот тут пакет заготовил я, передай капитанам — прошу в пакете немедленной помощи… — и Баранов передал Баннеру пакет.

Поход от Кадьяка до Якутата был нелегким. Море было неспокойное, и только 25 мая корабли Баранова подошли к цели похода.

Баранов стоял на палубе и смотрел вперед, когда корабли входили в гавань. Его беспокоила мысль, закончил ли постройку новых судов Кусков.

Всматривается Баранов в утреннюю дымку, и вдруг глаза его засверкали от радости. Там, впереди, увидел он два новеньких корабля, готовых к походу.

«Сделал дело, Иван, —, прошептал он удовлетворенно. — Теперь можем пойти на варваров!».

— Молодец, Иван, не подвел, — обнял он своего помощника, любовно поглядывая на новые корабли. — Совсем готовы, а?

— Да как видите, Александр Андреевич, задание выполнили!

В тот же день Баранов тщательно осмотрел оба корабля. Что и говорить — ни сучка ни задоринки! Блестят, как самые лучшие флотские корабли. Еще раз похвалил Кускова. Решил назвать корабли «Ермаком» и «Ростиславом».

Пребывание на Якутате было одной нескончаемой работой. Надо было торопиться, а приготовлений к походу еще много. Нужно приготовить не только корабли — оснастить их, заготовить провизию, вооружить, но и подготовить людей к походу. Несмотря на все усилия Баранова и Кускова, на все эти приготовления ушло лето, и только в начале сентября Баранов смог отдать приказ о выходе своей флотилии в море.

Первыми к Ситке вышли «Екатерина» и «Александр», за которыми последовали многочисленные байдары охотников-алеутов в сопровождении бота «Ростислав». Сам Баранов немного задержался с последними распоряжениями и вышел на «Ермаке» догонять свою армаду 6 сентября (25 августа по старому стилю). «Ермак» оказался тихоходным, неповоротливым судном, и Баранов потратил много времени, чтобы достичь Ледяного пролива (Кросс Саунд), где он назначил рандеву с остальными судами, отправленными раньше, и с байдарами алеутов. Только 19 сентября добрался Баранов на «Ермаке», с трудом пробившись через льды, к Ситке. Обошел остров с «Ростиславом» и к вечеру подошел к Крестовской гавани, где его давно уже дожидались «Екатерина» и «Александр».

4.

Велика же была радость Баранова, когда на расстоянии он разглядел силуэт большого военного корабля. Это был фрегат «Нева» под командой капитан-лейтенанта Юрия Лисянского. Присутствие «Невы» сразу же подняло дух членов экспедиции, и с обоих кораблей раздалось оглушительное «ура!».

Оказалось, что оба фрегата первой русской кругосветной экспедиции, «Надежда» и «Нева», благополучно добравшись до Сандвичевых островов (Гавайские острова), разделились и отправились: «Надежда» на Камчатку и в Японию, а «Нева» на Кадьяк. Капитан Лисянский предполагал, что с прибытием в главный порт Российско-Американской компании на острове Кадьяк главная задача его путешествия закончится и он сможет отправиться в обратный путь, в Кронштадт. Но оказалось, что в порту Святого Павла он не застал Баранова, ушедшего в экспедицию на Ситку, а кроме того, исполнявший обязанности правителя Баннер передал Лисянскому пакет от Баранова, где тот просил помочь ему в захвате Ситки.

«Нева» прибыла на Кадьяк 13 июля, и Лисянскому понадобилось больше месяца, чтобы отремонтировать корабль, снабдить всем необходимым и отправиться к Ситке для встречи там с Барановым.

В первый же вечер своего пребывания в селении Святого Павла Лисянский узнал много нового о правителе от Баннера. Странно, что в то время как в Петербурге о Баранове ходили самые невероятные слухи, как о выскочке-мещанине, который проводил великодержавную русскую политику в Америке якобы с невероятной жестокостью и стяжательством, что Баранов награбил миллионы за время своего пребывания на Алеутских островах и Аляске, люди, побывавшие на Кадьяке, кардинально меняли свое мнение и преисполнялись уважением к этому необыкновенному человеку. То же самое произошло и с Лисянским. Несколько часов разговора с Баннером убедили его в том, что Баранов — это олицетворение Русской Америки. Без него не было бы ни владений Российско-Американской компании, ни русских в Америке.

— С какими же силами вышел в поход господин коллежский советник? — поинтересовался Лисянский.

Баннер пожал плечами.

— Трудно сказать, что у него там есть. Знаю, что отсюда пошло на Якутат два судна, да там к нему должны бы присоединиться еще два новых корабля, если они построены Кусковым к приезду Баранова. Главные силы правителя, кроме этих кораблей, это людской состав. Он взял с собой сто двадцать русских промышленных да восемьсот кадьякцев на трехстах байдарах…

Сила внушительная, — проговорил Лисянский. — С таким числом людей да артиллерией моего корабля, я думаю, успех экспедиции обеспечен. Конечно, многое зависит от того, как оборудованы эти корабли. Постараюсь приготовить мою «Неву» в самое короткое время и выйти к Ситке в распоряжение правителя.

5.

Лисянский, встретившись у Ситки с двумя кораблями Баранова, немедленно же побывал на обоих судах — его интересовало, насколько оборудование и вооружение соответствовало целям правителя захватить остров и отомстить индейцам за их вероломное нападение на русский форт два года тому назад. Трудно представить себе изумление морского офицера Лисянского. Конечно, это была любительская постройка, все было самодельное, а главное — не хватало ни пушек, ни пороха. Все эти недостатки, однако, перекрывались за счет энтузиазма и высокого морального духа команды.

— Требуйте немедленно все, что вам необходимо Для предстоящей военной операции, и это будет доставлено с фрегата «Нева», — отдал Лисянский распоряжение капитанам обоих кораблей. Он обнаружил, что на судах было только по две шестифунтовых пушки и по два четырехфунтовых картауна. Как он писал позже в своих воспоминаниях, — «не было, однакоже, ни пороха, ни такелажа столько, чтобы они могли исполнить свое предприятие с желаемым успехом. Я удивился, как можно было отправить эти два перевозочных бота (так как судами их назвать нельзя) в столь худом состоянии против народа, который сделав преступление, употребил все зависящие от него меры для своей защиты»… Дальше Лисянский добавил: «войдя в хозяйственное распоряжение этими судами, я приказал их начальникам требовать от меня всего нужного, а между тем прибавил на каждое из них по две пушки с достаточным количеством снарядов»…

Трудно представить себе радость правителя Русской Америки, когда он увидел, как значительно пополнились его силы артиллерией «Невы». Одно беспокоило его — отсутствие большой партии байдар, вышедших вместе с ним, но в тумане потерявшихся.

«Неужели все погибли, разметал ураган их по морю…» — беззвучно шептал Баранов, нет-нет да посматривавший на север, не появятся ли пропавшие байдары.

Прошло четыре дня.

— Я так полагаю, господин капитан-лейтенант, — наконец, заметил Лисянскому правитель, — что больше ждать нам нельзя. Люди на кораблях измотаны. Пора и на берег высаживаться, сил у нас довольно, даже и без потерявшихся байдар…

Лисянский вежливо согласился.

— Вы вполне правы, Александр Андреевич. Стоим здесь без дела и тратим время. Нужно начинать приготовления к высадке. Да и супостаты наши, колоши, как видно, изрядно приготовились… Слышал я от разведчиков, укрепились на скале за тяжелыми бревенчатыми стенами и будут там биться насмерть.

— Да, пора на берег! — заметил Баранов, собственно, ни к кому и не обращаясь.

Решил тем не менее послать «Ермака» на розыски исчезнувших байдар. «Ермак» поднял паруса 23 сентября и, подгоняемый свежим ветром, быстро направился проливом на север. Судьба как будто только этого и ждала, потому что в тот же день часам к восьми вечера на горизонте показалась большая партия байдар. Команды кораблей выстроились у борта и шумно приветствовали неожиданно появившуюся флотилию.

— Считай, считай, сколько байдар-то, — нетерпеливо приказал Баранов промышленному, стоявшему рядом.

Тот быстро подсчитал:

— Никак байдар шестьдесят с алеутами да, думается, не меньше двадцати с русскими, Александр Андреич!

Байдары подошли ближе, и Баранов узнал в передовой Кускова, который, подойдя к «Неве», приказал дать залп. Лисянский в ответ отдал распоряжение пустить две ракеты.

Баранов, хотя и рад был благополучному прибытию Кускова, но в то же время сильно расстроился, что большая часть байдар, очевидно, погибла. Тем не менее он приказал повесить фонари на мачты кораблей в надежде, что отставшие байдары таким образом смогут легче найти пункт назначения. Ночью все время подходили разрозненные байдары, но к утру подсчет показал, что их было немного меньше половины от общего количества. Остальные, скорее всего, погибли в море.

Все пять дней, от 18 до 23 сентября, в бухте еще появлялись байдары индейцев. Они что-то кричали, угрожающе поднимали в воздух ружья. Раз даже появился на небольшой байдаре вождь племени Котлеан, который, однако, держался на безопасном расстоянии. Он послал одну из байдар к «Неве» справиться о причинах прибытия русских кораблей и требовал, чтобы они ушли в открытое море.

Баранов потребовал у него заложников-аманатов, прежде чем вести какие-либо переговоры. Когда на следующий день индейцы появились опять со своими требованиями, Баранов передал, чтобы они немедленно освободили своих рабов-алеутов, захваченных раньше, и прислали на корабли аманатов.

Индейцы грозно замахали ружьями, но Лисянский быстро успокоил их, дав выстрел из пушки над их головами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: ВОЗМЕЗДИЕ.

1.

Рано утром 24 сентября Баранов высадился на берег залива со всеми своими промышленными и охотниками-алеутами под наблюдением капитана Лисянского, который приказал держать артиллерию фрегата наготове на случай внезапного нападения индейцев. Лисянский старался во всем помогать Баранову, иногда только давая советы по военным вопросам, естественно, входившие в его компетенцию.

Всего с Барановым высадилось не более половины людей из тех, кто вышел с ним в поход из Якутата. Остальные где-то растерялись в пути. Ждать их прибытия было бессмысленно. Закрепив за собой часть береговой полосы, Баранов направился к индейскому селению у прибрежной скалы — кекуру. Оно оказалось пустым. Все индейцы заблаговременно перешли на гору, где у них была построена прочно сколоченная крепость из толстых бревен.

Неутомимый Баранов несмотря на свои немолодые уже годы бросился с горстью сторонников на кекур. Кусков следовал за ним с развернутым русским флагом. Быстро взобравшись на невысокий кекур, Баранов выхватил флаг из рук Кускова:

— Здесь будет новый русский город! — хрипло крикнул он. — Ставь флаг, русский флаг, да покрепче, Иван… Стоять ему здесь долго, многие годы… И быть здесь большому городу — Новоархангельской крепостью назовем его.

Внизу, под скалой, промышленные увидели вдруг поднявшийся вверх флаг… Раздалось громкое, может быть, не совсем дружное «ура!».

Баранов был прав. Взвившийся над американским островом Ситка русский флаг развевался долго, пережил и самого Баранова и его последователей и спущен был только через 63 года.

В то время как возбужденный Баранов со своим верным помощником Кусковым устанавливал русский флаг над кекуром, осторожный Лисянский, не особенно доверявший военным талантам Баранова, а особенно воинской дисциплине среди его приспешников-промышленных и алеутов, отправил большой баркас, вооруженный четырьмя фальконетами, в залив. Команде баркаса был дан строгий наказ крейсировать по заливу, следить за возможным нападением индейцев и по мере возможности оказать военную поддержку силам Баранова на берегу.

Позже Лисянский сам отправился на берег, чтобы своим присутствием воодушевить «армию» Баранова, готовившуюся к приступу крепости индейцев на вершине горы. Когда Лисянский вышел из шлюпки на берег в своей блестящей морской офицерской форме, его восторженно встретили толпа человек пятьсот алеутов и креолов, или, как Лисянский назвал их, русских американцев.

Когда Лисянский вместе с Барановым обходил занятую позицию на берегу, к ним подбежали несколько запыхавшихся креолов…

— Александр Андреич… Александр Андреич… — издали начал кричать молодой парень, — ситкинцы напали на наши байдарки около старой Михайловской крепости… помощь нужна!..

Баранов немедленно распорядился, и к месту атаки бросились несколько вооруженных промышленных. Лисянский подозвал лейтенанта Арбузова:

— Возьмите десятивесельный катер и ялик… немедленно отправляйтесь к старой, разоренной Михайловской крепости… окажите содействие.

Прошло несколько часов в ожидании, и только к пяти часам дня группа промышленных вернулась с Донесением, что никого из неприятелей-ситкинцев у Разоренной крепости они не встретили, но бежавшие Им навстречу кадьякцы сообщили, что индейцы неожиданно напали на байдарку у берега и убили двух гребцов.

Этот инцидент заставил Баранова обратить особенное внимание на охрану лагеря. Весь следующий день к берегу подходили разрозненные отставшие байдары. «Армия» Баранова постепенно росла, пока он и Лисянский делали последние приготовления к штурму укрепленной индейской крепости.

Всего из Якутата с Барановым и Кусковым вышло четыреста байдарок, на которых находились девятьсот человек. К 26 сентября в лагере Баранова насчитывалось 350 байдарок и восемьсот человек. Все это говорило, что потери во время перехода оказались не очень крупными.

2.

Два дня Баранов пытался вести переговоры с вождем индейцев Котлеаном. Несколько раз он посылал к крепости парламентеров, требуя выдачи захваченных алеутов и также доставки аманатов. Все его попытки убедить индейцев сдать крепость не увенчались успехом.

К вечеру 27 сентября в бухте появился «Ермак», а с ним и все остальные потерявшиеся байдары. Не хватало только застрявшего где-то «Ростислава». Время поджимало, и Баранов, по совету Лисянского, назначил генеральный штурм вражеской крепости на рассвете следующего дня, 28 сентября.

Лисянский отдал приказ судам приблизиться к индейской крепости рано утром. На рассвете он уже был на своем посту. К нему подошел с докладом дежурный офицер, лейтенант Повалишин.

— Юрий Федорович, — как-то неуверенно произнес он, — не хотел бы вас расстраивать, но, посмотрите, ни ветерка. Как пойдем к берегу?

Лисянский нахмурился, озабоченно взглянул на мачты, на флагшток, на воду залива, — вода, как зеркало, ни малейшего дуновения ветра. Он вздернул голову, что бывало с ним всегда, когда нужно было принять важное решение, посмотрел на лейтенанта…

— Пойдем к берегу на буксире. Прикажите спустить шлюпки и начать буксировать корабль к берегу!

— Есть, спустить шлюпки!

Лисянский знал, что это сильно замедлит операцию, но другого выхода не было.

Полное безветрие спутало все планы Лисянского и Баранова. Вместо того чтобы «Неве» на рассвете подойти на расстояние пушечного выстрела к индейской крепости, грозно стоявшей на вершине горы, пришлось тянуть судно баркасами на буксире. Сгибаются спины матросов от непосильной гребли, тянут тяжелый фрегат, а он как будто ни с места — если и ползет, так медленнее черепахи.

Чертыхается боцман, бранит несчастных матросов, свирепо ругается с корабля лейтенант Повалишин — а корабль только чуть-чуть сдвинулся с места. Лисянский в полной форме молча следит за движением корабля. Иногда пройдет от борта к борту, взглянет наверх, может, зашелестит бриз, — но нет, ни ветерка. Только хрустнет костяшками пальцев рук заложенных за спину и опять начинает шагать — к левому борту, к правому борту — и снова назад!

Весь день, медленно-медленно, подтягивался корабль к входу в узкую бухту, подходившую к подножию горы, на которой стояла крепость. С горы угрюмо смотрели на корабль потемневшие от времени стены крепости, сколоченные из громаднейших бревен. Из крепости — ни звука. Может быть, индейцы исподтишка поглядывали на медленное движение «Невы», но они ничем не выдавали своего присутствия. Если и смотрели на «Неву», то, вероятно, с усмешкой — уверены были, что артиллерии корабля не пробить бревенчатых стен крепости, а бревна — на подбор, диаметром не меньше фута каждое!

Было уже темно, часов десять вечера, когда «Нева» была подтянута наконец к месту, которое Лисянский Считал подходящим для стоянки фрегата — отсюда можно было бомбардировать форт и оказать помощь десантному отряду.

— Шабаш! Дать команде водки. А завтра решим, как действовать, — сказал он, наблюдая, как лейтенант Повалишин умело отдавал распоряжения. Как в Лисянском, так и в Повалишине видна была хорошая флотская школа, прекрасная техническая подготовка и огромный практический опыт. Оба они долго служили на Балтийском флоте.

Команда разошлась по своим местам. Тяжелая работа свалила людей с ног — и много времени не прошло, как корабль превратился в сонное царство. Только Лисянский молча стоял у борта и глаз не сводил с темных очертаний крепости, которую с трудом можно было разглядеть в эту безлунную ночь.

Услышал, вернее, почувствовал тихие шаги позади… оглянулся…

— А, Александр Андреевич, — узнал он Баранова. — Тоже не спится, думаете о завтрашнем штурме!

— Да, Юрий Федорович… Вы ведь не можете себе представить, что я чувствую. Пришел час отомстить за наших людей. Завтра там, — и он махнул рукой в сторону крепости, — будет развиваться наш флаг.

— Н-ну, — неуверенно произнес Лисянский, — завтра нам покажет… крепость, по всему видно, солидная, штурм будет не из легких, но… — внушительно произнес он, — не сомневаюсь, что с вашими храбрецами да артиллерией моего корабля мы сможем чудеса творить…

Оба замолчали.

Вдруг со стороны крепости раздались какие-то неясные звуки… сначала тихо… потом громче и быстрее… звучал, как будто постоянно повторяемый один слог: «Ух… ух… ух…» — в унисон.

— Что это? — в недоумении обратился Лисянский к Баранову.

Тот еще раз прислушался и сказал:

— Шаманят… скачут вокруг костра да ухают Сплошное шаманство! — добавил он презрительно.

На следующее утро, 29 сентября, погода стояла хорошая, солнечная. Лисянский внимательно осмотрел индейскую крепость в подзорную трубу. Он не спешил, несмотря на явное нетерпение Баранова.

— Спешить не будем, — успокаивал он Баранова. — Надо сделать все необходимые приготовления для приступа.

— Вы человек военный, — нахмурился Баранов. — Общее командование приступом в ваших руках, но, я полагаю, что с моими молодцами, а их у меня около девятисот, мы с налету захватим крепость… вот только поддержите нас своей артиллерией… шарахните по этим дикарям ядрами да картечью!

— Не беспокойтесь, Александр Андреевич! Помощь вам дадим полную. Вот только дайте нам произвести тщательную рекогносцировку…

Пока Лисянский обсуждал планы с Барановым, лейтенант Арбузов, исполняя заранее данное ему командиром приказание, отошел от борта «Невы» на большом баркасе и направился к берегу, чтобы обследовать все побережье в непосредственной близости к индейской крепости.

Лисянский все время внимательно следил за действиями Арбузова.

— Дайте два залпа по крепости! — отдал Лисянский приказ Повалишину. — Это отобьет охоту у дикарей напасть на наш баркас.

Услышав команду, моряки бегом заняли свои места у пушек. Раздалась резкая команда старшего офицера, и с корабля раздался грохот выстрелов. Судно заволокло клубами дыма.

Видно было, как ядра со страшной силой ударяли по толстым бревенчатым стенам крепости, не причиняя им, однако, никакого вреда. Если эти залпы предназначались лишь для демонстрации огневой мощи корабля, то, как оказалось, результаты были малоуспешными.

Прошло около получаса после короткой бомбардировки, и вдруг из крепости выбежали несколько индейцев, как видно, убедившихся в том, что стрельба была закончена. Они быстро разбежались по склону холма и стали собирать ядра с русского Корабля.

— Ах паршивцы! — вскрикнул Баранов. — Теперь этими же ядрами будут нас колошматить!

Прежде чем Лисянский мог что-либо предпринять, индейцы так же быстро, как и появились, исчезли за стенами крепости.

3.

Запланированный на следующий день, 30 сентября, приступ был снова отложен из-за новой тактики индейцев.

Утром из крепости вдруг вышла группа индейцев-парламентеров, которые приблизились к кекуру, где находился Баранов со своим войском, уже готовившийся к атаке. Индейцы стали кричать, что они пойдут на соглашение с Барановым, если тот скажет точно, чего он от них хочет.

Баранов обрадовался.

— Передайте своему вождю, что я забуду о ваших злодеяниях двухлетней давности, если до переговоров вождь Котлеан пришлет мне двух аманатов, да самых надежных из своих родственников, и освободит всех кадьякских жителей, что у него в плену, — вот тогда и начнем переговоры.

Индейцы вернулись в крепость. Прошло полдня — от индейцев никаких вестей. Чувствовалось, что они просто затягивают время. Лисянский сказал Баранову, что ждать больше нельзя.

— Завтра с утра подтянемся ближе к берегу и начнем канонаду по крепости прямо в упор! — решил он.

На следующий день, с раннего утра, 1 октября, Лисянский отдал приказ начать немедленные приготовления к штурму крепости. «Неву» опять подтянули на завозах еще ближе к индейской крепости, так что к полудню фрегат стоял на расстоянии, с которого корабельная артиллерия могла вести регулярный обстрел цитадели.

Лейтенанту Арбузову был отдан приказ взять баркас с несколькими матросами, а также ял с четырехфунтовым картауном, подойти к берегу, высадиться и по возможности произвести диверсионную атаку. Главной его задачей было найти лодки индейцев и уничтожить их, а также сжечь амбар, стоявший на склоне холма.

— Смотрите, чтобы потерь больших не было, — сказал мягко Лисянский, зная, что, может быть, посылает некоторых своих на смерть. — Расставьте всех пошире, чтобы не представлять большой цели для огня индейцев и — с Богом! — перекрестил он Арбузова, сняв шляпу.

Молодой краснощекий небольшого роста лейтенант Арбузов был очень тронут теплотой своего командира и задорно сказал:

— Не посрамим вашего доверия, Юрий Федорович… выполним все, как надо!

Сразу же после того как лодка Арбузова отошла от корабля, Лисянский подозвал своего старшего офицера Повалишина, который был полной противоположностью живому, нетерпеливому, прыткому Арбузову. Сухой, высокий, с тонкой талией Повалишин всегда действовал холодно и расчетливо. Он меньше всего полагался на случай или на удачу. Во всех его действиях был холодный расчет. Может быть, его действия были результатом страстного увлечения математикой. Прежде чем предпринять что-либо, Повалишин производил детальные расчеты и делал предварительные выводы с математической точностью.

— Василий Иванович, немедленно берите десантную партию в составе, уже решенном нами вчера, и высаживайтесь около барановского кекура. С вашими двумя пушками и десантной партией начнете движение к западным воротам крепости, а лейтенант Арбузов, по получении сообщения о вашем продвижении, выступит со своими пушками против восточных ворот…

Он помолчал, потом продолжал:

— Вам обоим вменяется в обязанность разбить ворота к вечеру, чтобы под покровом наступающей темноты «вольница» правителя Баранова могла броситься через бреши в атаку на индейцев… Нужно отдать должное этим барановским молодцам, им можно было бы позавидовать в храбрости, но… храбрость — это не все, нужна дисциплина и согласованность, а этого у них, как людей невоенных, нет…

Лисянский провел рукой по своим белокурым кудрявым бакенбардам, задумался на минуту… потом продолжал…

— В случае малейшей заминки или, не дай Бог, Паники среди наших ушкуйников и особенно у туземцев-алеутов, немедленно окажите им поддержку как огнем своих пушек, так и участием в самом штурме… Бросайтесь с вашим отрядом в огонь битвы и окажите Баранову поддержку…

Он опять снял свою парадную морскую шляпу, широко перекрестил Повалишина и повторил:

— С Богом!

4.

Баранов, находившийся на наблюдательном посту на своем кекуре, заметил, как с «Невы» отвалили баркас и ял Арбузова, а потом к берегу пошла партия лейтенанта Повалишина.

— Ну, хлопцы, — громко закричал он, — пришел час отомстить неверным! Сегодня пойдем на приступ… Готовы ли вы отомстить за наших братьев, убиенных здесь погаными колошами?

— Готовы! — все как один, вскричали промышленные, окружавшие Баранова.

Вся эта сцена на вершине холма, ярко освещенного все еще горячими лучами полуденного осеннего солнца, поразительно напоминала сборище вольницы в стане запорожских казаков времен Тараса Бульбы.

— Покажем окаянным нашу рассейскую удаль! — опять громко закричал Баранов. — А ну, ребята, нашу боевую песню! Запевай, Иван! — крикнул он Кускову.

Эту песню еще давно сложил сам Баранов, не совсем складно, не совсем грамотно, на примитивный мотив, — но пришлась она по душе промышленным, которые пели ее постоянно на своих пьяных сборищах.

— Начинай, Иван!

Кусков вышел вперед, в центр круга, и красивым баритоном, который принято называть «бархатным» по необыкновенной красоте его тембра, запел первые строки песни, которая потом стала известной под названием «Песня Баранова»:

Ум российский промыслы затеял, Людей вольных по морям рассеял…

— А ну, все! — закричал Баранов, и своим высоким звонким тенором присоединился к голосу Кускова. Мощный, довольно стройный хор голосов промышленных поддержал его:

Стройтесь зданья, в частях Нова Света. Росс стремится, — воля его мета. Дикие народы, варварской природы, Сделались многие друзья нам теперь!

Тихо рокотали басы, с чувством выводя слова мелодии, такие близкие им, соратникам Баранова, покорявшим дикие народы, которые —

Сделались многие друзья нам теперь! В Свете Новом, в странах полунощных Мы стоим в ряду к славе людей мощных. Народы мирятся, отваги боятся, Бодрствуйте, други, — русаки бо есть!

Опять мощно выделился баритон Кускова в последнем куплете песни:

Нам не важны чины, ни богатства, Только нужно согласное братство. То, что сработали, как ни хлопотали, Ум патриотов уважит потом…

Матросы лейтенанта Повалишина, высаживавшиеся на берег со своими пушками, услышав стройное пение, невольно остановились.

— Вот непутевые варнаки! — с сердцем проговорил боцман, здоровый, широкоплечий моряк с пышной черной кучерявой бородой. — Люди к бою готовятся, может, на смерть идут, а они тут песнями развлекаются.

— А ты не чертыхайся, Степаныч, — степенно остановил боцмана пожилой маленький коренастый матрос с серебристой сединой на висках, по имени Харитон Бридько.

— Слышь, поют-то не плясовую ведь. Песня грустная, но стройная… под такую песню и в бой пойдут…

Матросы прислушались. До них ясно донеслись звуки заключительного куплета:

Ум патриотов уважит потом…

— Что ж, слова неплохи… — примирительно заметил Степаныч.

— А ну-ка, братцы, за дело… — стал подгонять их Повалишин, — нечего песни слушать… У нас дело не терпит… Давай… давай… стягивай пушки на берег!

Все замолчали и бросились исполнять приказание.

В это время люди Баранова заметили, что небольшой отряд лейтенанта Арбузова высадился на берег и, подтягивая свою пушку, направился по склону горы в обход крепости, где ему надлежало уничтожить амбар.

— Александр Андреевич, флотские пошли на штурм! — закричал кто-то, решив, что Арбузов начал генеральное наступление на крепость.

Баранов схватил ружье:

— Вперед, братцы!.. На приступ, на злодеев! — и быстро побежал к крепости. За ним бросилась вся его ватага, вооруженная, кто чем попало. Во всяком случае среди нескольких сот его сподвижников не менее ста пятидесяти были вооружены ружьями.

— Пушки тащи, пушки! — закричал опять Баранов.

Люди впряглись в две пушки и потащили их вслед за воинством.

Когда Повалишин увидел, что громадная толпа промышленных и алеутов понеслась на крепость, ему ничего не оставалось, как тоже броситься в атаку, но с другой стороны, как ему и было приказано Лисянским.

— Что они так рано сорвались? — сердито проговорил он. — Все планы перепутали. Мы даже пушек не успели подтянуть к назначенной позиции!

Он стал подгонять своих людей:

— А ну скорее, тащи пушки через речку… Нам надо огнем поддержать атаку.

Нужно отдать должное обоим морским офицерам. Они быстро установили свои орудия, и не прошло и нескольких минут, как на крепость понеслись ядра пушек Арбузова и Повалишина. Правда, эти ядра не наносили большого вреда противнику. Они просто отскакивали от толстых бревенчатых стен крепости.

— Картечь! — скомандовал Повалишин.

Пушки дали несколько выстрелов картечью, которая оказалась более эффектным оружием, чем ядра. Позже Баранов в письме своему сподвижнику Куликалову писал на Крысьи острова, что, как оказалось, даже картечь не испугала индейцев. Те заранее выкопали глубокие ямы, где и отсиживались.

Вслед за людьми Баранова, как саранча карабкавшихся по довольно крутым склонам горы к воротам крепости, лейтенанты Повалишин и Арбузов тоже повели своих матросов на приступ.

Все время впереди наступавших по крепости били ядра и картечь артиллерии. Можно было ожидать, что «армия» Баранова, с таким безудержным воодушевлением и энтузиазмом бросившаяся на штурм, с налету ворвется в крепость, тем более что следом за этой стихийной армией стройными рядами бежали моряки «Невы», на ходу стрелявшие по индейцам, появившимся на стенах крепости.

Еще несколько десятков шагов и, казалось, загрохочут, повалятся крепостные ворота.

Индейцы, как видно, хорошо приготовились к атаке. Ворота крепости вдруг открылись, и в них показались две пушки, которые сразу же открыли огонь прямой наводкой по нападавшим. В это же время из форта выбежали несколько десятков индейцев и стали из ружей в упор расстреливать поднимавшихся на гору врагов.

Сразу же были убиты несколько промышленных и алеутов и столько же ранены. Первыми дрогнули алеуты, которые вдруг повернули и бросились вниз, наутек. Многие побросали свое оружие, промчались мимо пушек, оставленных ими без защиты, и ринулись к берегу, к лодкам.

— Куда, сукины дети… назад! — не своим голосом закричал Баранов, но в это время пуля ударила ему в руку и пробила ее навылет. Он схватился за нее, чтобы остановить кровь.

Промышленные увидев, что Баранов ранен, заколебались и стали отходить назад.

— Назад, Александр Андреевич! — закричал ему Кусков. — Назад! Люди отходят. Отходите, а то попадем в руки варварам!

Баранов, поддерживаемый Кусковым, пошел вниз, под гору.

Небольшая кучка матросов с «Невы» осталась лицом к лицу с десятками индейцев, открывших по ним ожесточенный огонь.

Повалишин посмотрел кругом, увидел бежавшую вниз «армию» Баранова и скомандовал:

— Отступать медленно, не прекращая огня!

Один матрос упал, убитый наповал, за ним —другой… И поднять их, чтобы забрать с собой, невозможно. Нужно было отходить. Индейцы, ободренные успехом, бросились за отступавшими. Несколько из них подбежали к убитому матросу, подняли его на копья и с торжествующими криками понесли в крепость.

Повалишина и Арбузова спас Лисянский. Он все время следил за боем с корабля и, когда увидел создавшееся положение, приказал:

— Открыть беглый огонь по неприятелю!

Несколько выстрелов картечью с «Невы» охладили пыл индейцев, и они поспешно скрылись за стенами крепости, захлопнув ворота.

Отступившие матросы оттянули пушки к берегу, погрузились со своей артиллерией на гребные лодки и к вечеру вернулись на «Неву».

Баранов же собрал своих людей на кекуре, где он яростно обрушился на смущенного алеутского вождя, тоена Нанкока, за трусость его людей и его самого.

— Если бы не ты и не твои сородичи, то крепость была бы непременно взята.

Нанкок только смущенно переминался с ноги на ногу.

— Шкуры надо с вас всех содрать! — кипятился Баранов. — Что теперь будем делать? Людей потеряли… сколько нас побили да поранили. Видишь, и мне руку прострелили.

Нанкок смотрел себе под ноги и ничего не говорил. Баранов в сердцах плюнул на землю и отошел от него.

— Посмотрим завтра утром, что капитан Лисянский решит, — сказал он Кускову, шедшему за ним. — Стыд и срам… осрамили нас алеуты, стыдно перед господином капитаном!

5.

Утром Баранов поехал на корабль к Лисянскому. Тот принял его почтительно и любезно, ни словом не намекнув на то, что атака не удалась из-за паники алеутов. Он только заметил:

— Да, жаль, потеряли хороших людей… Сегодня утром умер мой хороший матрос Харитон Бридько. Всю ночь промучился от своей раны. Хороший был моряк. У нас три матроса убиты, ранено двое, да легкие ранения получили оба офицера Повалишин и Арбузов.. А каковы ваши потери, Александр Андреевич?

— У меня убито трое промышленных и ранено девять. Из алеутов — четверо убито и ранено шесть… больше в пятки да в задние места, когда бежали от индейцев, — зло добавил Баранов.

Лисянский улыбнулся.

— Не сердитесь, господин правитель. Что сделано, то сделано. А от крепости мы не отойдем — возьмем ее, независимо от того, сколько времени это займет.

Однако заняло это больше времени, чем предполагал Лисянский. На следующее утро индейцы, ободренные своими вчерашними успехами, открыли беспорядочную стрельбу из пушек по «Неве», которая, кстати, ничем не увенчались.

Обозленный Лисянский приказал дать несколько залпов, и индейцы замолчали. После этого, как только группы индейцев выбегали из крепости собирать ядра у ее стен, пушки «Невы» разгоняли их своей меткой стрельбой. Положение становилось невыносимым. Надо было опять идти на штурм крепости, но индейцы неожиданно решили вести дипломатическую игру, явно стараясь потянуть время в надежде, что русским надоест, и они уйдут.

Целую неделю продолжалась эта чехарда. Каждый раз после яростной бомбардировки с «Невы», защитники крепости поднимали белый флаг и требовали переводчика для переговоров. Вождь индейцев заявил, что он хочет заключить мир и желает знать условия русских. На это требование Баранов с. Лисянским передали ему, что будут вести переговоры и прекратят стрельбу, если индеец пришлет к ним аманатов. Вождь задержался с ответом, и к вечеру по крепости опять было сделано несколько выстрелов.

Как видно, тактика подействовала, потому что сразу же из крепости вышел молодой индеец с белым флагом, которого быстро доставили к Баранову. Он оказался внуком индейского вождя и тем самым заложником.

Последующие несколько дней прошли в том, что Баранов требовал немедленной сдачи крепости, а индейцы, как только начиналась стрельба, оттягивали время и посылали Баранову своих пленных алеутов, то женщину, то мужчину.

Лисянскому все это надоело, и 4 октября он приказал экипажу «Невы», используя прилив, подвинуть корабль ближе к берегу. После этого индейцы выдали еще несколько аманатов вместе с другой пленной, кадьякской девушкой, обещая, что они сдадут крепость через два дня, как только закончат свои приготовления к эвакуации. Очевидно, у них сказался недостаток в порохе для пушек, а также они стали страдать от недостатка пищи.

Прошло два дня, и 6 октября индейцы все еще сидели в крепости. Лисянский потерял терпение и передал индейцам через переводчика, что на следующий день в полдень он начинает генеральный штурм крепости, если ворота не будут открыты. Вечером Баранов приехал к нему на корабль, чтобы договориться о деталях штурма. Решено было подвести нападающие части к подножию горы к полудню и после ожесточенной канонады пойти в атаку на крепость с трех сторон. Тремя колоннами будут опять же командовать Баранов — своими промышленными и алеутами, Повалишин и Арбузов — матросами. Все трое начальников колонн были ранены в первом штурме, однако не так сильно, чтобы не принять участия в новой атаке.

Поздно вечером Баранов с Лисянским вышли на палубу и вдруг услышали унылое пение со стороны крепости. Сначала можно было разобрать индейское «у-у-у», которое повторялось несколько раз. Ясно слышался плач детей и как будто женщин, который покрывался грохотом индейских музыкальных инструментов наподобие барабанов.

— Опять шаманят, — проговорил Баранов, — но сегодня как-то по-новому, по-особому. Что-то там творится… не разберу.

Всю ночь, почти до самого утра, можно было слышать шум со стороны крепости. Потом вдруг все утихло. Настала мертвая тишина.

Угомонились, нечистые, — проговорил часовой, — наконец-то спать улеглись!

6.

Большая часть следующего дня прошла в приготовлениях к штурму, но только к вечеру удалось подвезти пушки к подножию холма, на котором стояла крепость. Лисянский решил, что до темноты времени осталось мало, и поэтому был дан приказ всем, уже занявшим позиции начать атаку после предварительной бомбардировки, на рассвете следующего дня, 8 октября. Для острастки индейцев, дабы они не вздумали совершить вылазку против осаждающих под покровом темноты, по крепости было дано несколько залпов.

Никакого ответа со стороны индейцев не последовало. Все замерло. День стал клониться к концу, и по песку морского берега потянулись длинные тени. Лейтенант Повалишин вдруг посмотрел на небо и заметил, что над крепостью кружилось много ворон.

— Что это вороны закружились над крепостью? — заметил он Лисянскому.

— Не знаю. Что-то странное происходит. Собак поубивали, что ли, чтоб не кормить их, — так вороны и кружатся над падалью. Александр Андреевич, что вы думаете?

Баранов заслонил глаза ладонью и долго следил за тем, как вороны кружились над укреплением… потом задумчиво сказал:

— Да, очень странно… ведь вороны как будто спокойно спускаются внутрь крепости, не боятся людей. Ничего не понимаю. Ну, да завтра утром выясним.

Он все еще носил повязку на простреленной руке, она иногда беспокоила его.

Рано утром Баранов послал к воротам крепости переводчика с белым флагом и приказал ему заявить индейцам, что если ворота не будут открыты немедленно и крепость не сдана, то сразу начнется жестокая бомбардировка, и крепость будет взята штурмом.

Довольно скоро у лагеря Баранова появился бежавший к нему переводчик.

— Александр Андреевич, — кричал издали запыхавшийся парламентер, — в крепости никого нет!..

— Как никого нет? Что ты там мелешь?

— Нет никого, крепость пуста… Я подошел к воротам, кричал, — никто не ответил. Тогда я заглянул в щель ворот и увидел, что двор пуст… в крепости нет ни одного человека…

Баранов нахмурился, все еще не веря полученной информации.

— Не ловушка ли какая?..

Повернулся к Кускову:

— А ну, пойдем к господину капитану… держать совет.

Лисянский, услышав сообщение Баранова, был ошеломлен…

— Ну что же, — сказал он, наконец, — пойдем в крепость.

Подозвал Повалишина.

— Дайте сигнал десанту начать медленное движение к крепости… шагом… не бежать… быть готовыми к любой неожиданности. Бомбардировку отменить!

Медленно поднялась цепь моряков с лейтенантами Повалишиным и Арбузовым во главе. Оба молодые офицера со шпагами в руках медленным шагом приближались к крепости, зорко смотря вперед — нет ли подвоха.

За тонкой линией моряков двигалась вся ватага промышленных и кадьякских жителей. Впереди, сдерживая их нетерпение, шли Баранов и Кусков. Вместе с ними был и Лисянский, решивший оставить корабль на попечение бомбардиров и младших офицеров.

Со стороны крепости — ни звука. У некоторых матросов по спине забегали мурашки.

«Хоть бы стрельнули раз, окаянные», — думали они.

Все ближе и ближе к воротам подходит цепь моряков… пять сажен, три… одна…

Повалишин повернулся к матросам:

— А ну, братцы, навались на ворота… Тут что-то не ладно… да не зевайте, держите ружья наготове.

Дружно навалились моряки на ворота, и те, к их удивлению, довольно легко распахнулись.

— Вперед! — закричал Повалишин.

— Ура! — прокатилось по склону горы, и матросы ринулись во двор крепости.

— Ур-ра! — звонко закричал Баранов и довольно быстро для своих больных ног побежал за моряками. Следом за ним ринулись остальные.

— Ура! — опять закричали моряки, ворвавшись внутрь крепости и в недоумении один за другим замолчали.

Во дворе крепости было пусто и только над головами зловеще закружились вороны. Скоро двор заполнился массой людей, все еще не понимавших, куда девались индейцы.

— Юрий Федорович! — вдруг громко позвал Лисянского Повалишин. — Скорее сюда! Посмотрите!

Встревоженные Лисянский и Баранов бросились в угол крепости, куда их звал Повалишин.

Там их ожидало зрелище, от которого у многих волосы зашевелились на голове.

В углу в разных позах лежали убитые индейцы — не менее тридцати, очевидно, сраженные во время бомбардировки, а в стороне от них, ровненько в ряд, лежали пятеро убитых индейских детей. Поодаль валялось несколько собак. Индейцы, ночью тайно покинувшие крепость, очевидно, боялись, что дети плачем могут выдать их планы, и поэтому решили умертвить их. То же самое они сделали со всеми собаками, чтобы они лаем не выдали тайком покидавших форт.

— Боже! Какой ужас! — невольно вырвалось у Лисянского. — Какое варварство!

— Нехристи… нехристи и есть, — добавил тихо Баранов и, скинув шапку, широко перекрестился, — за упокой душ невинных младенцев, умученных врагами…

Лисянский позже, описывая эти события, записал: «Сойдя на берег, я увидел самое варварское зрелище, которое могло бы даже и жесточайшее сердце привести в содрогание. Полагая, что по голосу младенцев и собак мы можем отыскать их в лесу, ситкинцы предали их всех смерти»…

Лисянский вначале недоумевал, почему индейцы покинули крепость, когда, по его сведениям, там находилось не менее восьмисот человек индейских воинов, не считая нескольких сот женщин и детей. Потом, обойдя крепость со своими офицерами и Барановым и проверив имевшиеся там боезапасы, он пришел к убеждению, что индейцы израсходовали весь свой порох для пушек и пули для ружей. Он так и писал в своих воспоминаниях: «побег ситкинцев надо приписать имевшемуся у них недостатку в порохе и пулях. В крепости мы нашли около ста наших пушечных ядер. Кроме этого, нам достались две оставленные неприятелем небольшие пушки»…

7.

Итак, через два года после разгрома форта Святого Михаила и страшной смерти его защитников, убитых и замученных дикими колошами, жертвы этой трагедии были отомщены. Индейская крепость, высившаяся над местностью, наконец взята, и враги рассеялись где-то на другой стороне пролива.

Утром следующего дня, 9 октября, все члены экспедиции вернулись в расположение Новоархангельской крепости, где Баранов заложил основание своих владений в Русской Америке. Весь день полыхало пламя и шел густой дым с вершины горы. По приказу Баранова, промышленные подожгли крепость со всех сторон. Весь день горела крепость и ее стены — и далеко вокруг можно было видеть тяжелые, густые клубы дыма, своего рода символ угрозы индейцам, — что Баранов зла не забывает и мстит врагам. Ночью далеко виднелось огненное зарево, полыхавшее на горе всю ночь.

Несколько дней горели и тлели дома и стены крепости. Индейцы построили свою крепость в виде неправильного треугольника, подножие которого, или широкое основание, длиной в 35 сажен, было обращено к морю. В стене из толстых бревен были устроены одни ворота к морю и находилось две амбразуры, а в других двух сторонах, обращенных к лесу, находилось еще двое ворот. Всего внутри треугольника насчитывалось четырнадцать изб. Все это, по приказу Баранова, было превращено в пепел, очевидно, в отмщение сожженного форта Михайловского.

Баранов сразу же после своего возвращения на кекур, который он избрал местом своей будущей столицы, взялся со своими верными помощниками за постройку форта и селения. Лисянский, зараженный его энергией, оказывал ему всяческую помощь. Он отрядил в его распоряжение большую часть команды корабля. Матросы не отставали от промышленных и кадьякцев и работали так, точно их ожидала большая награда.

Несмотря на то, что с утра следующего дня, 10 октября, заморосил нудный дождь, работа спорилась. Как дождевые грибы, быстро росли постройки, пусть примитивные, не очень-то защищавшие от дождя, но все же постройки, где можно было у огня согреться самому и просушить намокшую одежду.

— Вот непутевая погода, — чертыхался Баранов, — заморосило не вовремя. Что бы подождать дождю несколько дней…

В первую голову сколотили несколько зданий для хранения грузов и провизии. Потея, срубили огромную казарму для людей, для чего пришлось нарубить в лесу до тысячи бревен, и, наконец, поставили небольшой домик для Баранова. Правитель был несказанно рад. Большое начало для его столицы сделано. Дальше нужно только расти и развиваться, благо теперь есть крыша над головой и не надо ютиться в промокших палатках. Вокруг крепости установили частокол из заостренных бревен, а по углам, как позже писал биограф Баранова Хлебников, установили будки для охраны форта. Скорее это были угловые башни, чем будки.

Целый месяц простояла еще «Нева» в Новоархангельске, и только 10 ноября Лисянский поднял паруса и отправился в Кадьяк. Прощание с Барановым было очень теплым. За короткое время совместной работы и сотрудничества Лисянский расположился к этому необыкновенному человеку. Наблюдая за тем, как Баранов руководил другими и как сам работал, — всегда и везде был первым, Лисянский понял, почему его так любили и уважали сподвижники.

— Пора возвращаться в Кадьяк, — сказал он Баранову. — Надо идти на зимовку в вашу гавань, произвести фрегату солидный ремонт… приготовить корабль к дальнему пути следующим летом, обратно в Кронштадт.

— Ну что ж, знаю, что вам нельзя оставаться здесь навечно. Счастливого пути, спокойного плавания, как говорится — ни пуха ни пера! А я уж обоснуюсь здесь, — продолжал Баранов, — как следует устроюсь, перевезу всю свою семью и переведу сюда главную контору.

— Ну, смотрите Александр Андреевич… будьте начеку, следите за действиями индейцев. Не дай Бог решат вернуться и напасть на вас.

— Не на таких нарвутся. Нас ведь не двадцать человек, Юрий Федорович, а сотни… Так шуганем их, что надолго, а может, навсегда успокоятся… Меня ведь врасплох не возьмешь… много раз пытались, да с разбитым носом улепетывали.

Лисянский улыбнулся:

— Ну дай-то Бог вам… сил и здоровья… Многое еще надо сделать. А я после зимовки в Кадьяке еще к вам зайду по пути в Кронштадт, посмотрю, как вы здесь устроитесь.

— Да ну! — улыбнулся Баранов. — Вот порадовали так порадовали.

И он вдруг крепко обнял опешившего Лисянского.

8.

Медленно выходит фрегат из залива. Задумчиво смотрит ему вслед Баранов, а у самого как-то незаметно, а защемило сердце… Ведь уходит их надежная защита… Остались одни на Произвол судьбы, надеясь только на свои силы.

Недолго, однако, охватывало его это малодушие. Баранов сразу же отмахнулся от подобных мыслей. Знал он свои силы и хорошо знал своих людей. Не одолеть их теперь поганым дикарям… Да и артиллерия у него теперь немалая. С пушками, приданными ему Лисянским, и его собственными, да еще с завоеванными от индейцев, было не менее десятка орудий. К тому же Лисянский снабдил его большим запасом пороха и ядер.

Для того чтобы не терять времени и немедленно начать обычную работу на морских промыслах, ловить рыбу и охотиться на морского зверя, Баранов оставил при себе в Новоархангельске все суда, пришедшие с ним, кроме «Ростислава», а также все байдарки с кадьякскими рыбаками, которых он намеревался перевести на постоянное жительство в Новоархангельск. Корабль «Ростислав» он отправил к Баннеру на Кадьяк еще до ухода «Невы» с подробным докладом о радостном событии на Ситке — победе над ненавистными колошами и основании новой столицы Русской Америки — Новоархангельска.

Трудно представить себе радость Баранова и его верных сподвижников, когда они установили высокий флагшток посредине крепости и подняли на нем флаг Российско-Американской компании. В тот же день в книгах компании он записал точное расположение Архангельской крепости, вычисленное штурманами его кораблей — 57°15' северной широты и 135° 18' западной долготы.

Еще до отъезда Лисянского Баранов попросил капитана собрать всю команду корабля и торжественно объявил всем свою личную благодарность за оказанную помощь в захвате крепости.

— А тех, — хрипло проговорил правитель, — кто жизни свои положили за правое дело, за русское дело в далекой Америке, мы, жители Русской Америки, будем до конца дней своих помнить и навечно петь в храмах наших «вечную память»…

А вам, герои русские… низко кланяюсь… — и Баранов низко поклонился, дотронувшись рукой до палубы… — кланяюсь, и от меня лично и от имени компании жалую всех раненых при штурме крепости и капитана корабля Юрия Федоровича Лисянского денежными наградами…

Он приостановился и потом добавил:

— Капитану Лисянскому — две тысячи рублей, обоим героям — лейтенанту Повалишину и лейтенанту Арбузову, получившим серьезные ранения, — по тысяче рублей каждому, а корабельному доктору и мичманам Берху и Ковердяеву, штурманам Калинину и Корюкину будет выдана награда в размере их четырехмесячного жалованья… Всем прочим чинам команды будут выданы денежные награды в зависимости от их срока службы на флоте и жалованья…

Слова Баранова были так неожиданны, что все как один закричали «ура!» Вверх полетели шапки.

Растроганный Баранов молча стоял и улыбался, не замечая, что по лицу у него текли слезы радости.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ПЕРВАЯ ЗИМА.

1.

Зима 1804 года, первая зима Баранова и его сподвижников на острове Ситке, была, пожалуй, самой суровой и самой тяжелой за всю многолетнюю его службу в Америке. Зима наступила быстро — мокрая, дождливая и ветреная, и не дала возможности как следует обстроиться и обзавестись прочными домами. Жилища были сколочены временно, на живую нитку, чтобы хоть где-то разместиться.

И результат оказался плачевный. Крыши протекали, вода капала на головы, люди ругались, в щели дул свирепый ветер и залетали брызги — а деваться было некуда. По крайней мере над головой была какая-то крыша. Так жили рядовые русские промышленные и так же жили алеуты и креолы с Кадьяка. А главное, не лучше было и жилище самого «главного правителя американских колоний Российско-Американской компании» Баранова.

Зима подкралась неожиданно, как оказалось, значительно раньше обычного в этих широтах и, как и следовало ожидать, нарушила все планы Баранова по устройству нового селения на Ситке.

Как-то уж завелось так у Баранова в Америке, что природа насторожилась, настроилась против него и нет-нет да вдруг, исподтишка, наносила ему удар, и удар в такое время, когда он свалил бы любого. Не таков был Баранов. Невысокий, коренастый и… упрямый, как дьявол. Пошатнется Баранов от свирепого удара, крякнет, оправится, да еще злее бросит вызов — покажет кукиш, видали, дескать, и не такое!

Но… трудно, ох как трудно бывало иногда. И в эту зиму стало еще труднее. Натянулась тетива до предела, вот-вот лопнет. Стали валиться люди от цинги вскоре после Нового года. Опять то же самое — не хватало продуктов и вдруг исчезла рыба. Опять перешли на коренья да на ракушки всякие. А тут и индейцы оправились, почувствовали, что слабеют русские в Новоархангельске, осмелели и стали показываться все ближе и ближе к русскому селению. Видно, готовились повторить разорение крепости, как это было два года тому назад. А холод, голод и цинга вершили свое дело. Число колонистов стало угрожающе сокращаться.

Баранов послал одно из своих судов на Кадьяк с требованием о помощи провизией. Корабль ушел и не вернулся. Что с ним случилось, никто не знал. Люди продолжали валиться с ног.

Большую моральную поддержку Баранову оказывали его главный помощник Кусков, а также старший охотник Тараканов. Словно каменная стена стояли за спиной правителя оба его сподвижника и, казалось, Ничто не могло пошатнуть в них уверенности в Баранове и в том, что он их всех вызволит из беды.

Чем больше наблюдал за ними правитель, тем больше убеждался, что само провидение послало ему таких помощников, что и Тараканов избежал страшной участи своих приятелей в Михайловском только потому, что самому Господу нужно было сохранить его для Баранова.

— Пошлем еще одно судно на Кадьяк, — в один из февральских дней сказал он Кускову.

Тот в недоумении поднял брови:

— А с чем же мы останемся? Ведь скоро рыба пойдет. Нужен нам корабль тут.

— А еще нужнее хлеб да овощи, — нетерпеливо оборвал его Баранов. — Надо сил набраться людям для ловли рыбы, а для этого нужна срочная помощь с Кадьяка.

На этот раз посланный корабль вернулся, правда, не скоро, но пришел в самое критическое время и привез небольшие запасы провизии. На судне прибыло и письмо Баранову от Баннера, в котором он просил извинения, что посылал не так много провизии, но «мы сами пухнем от голода», писал Баннер.

Тем не менее провизия помогла людям как-то дотянуть до апреля, немного набраться сил, а там и рыба опять пошла — и жизнь сразу переменилась. С рыбой подошло и теплое время года. Сразу повеселели люди, застучали топоры, раздались песни — и селение стало быстро расти, расширяться.

Баранов стал более или менее регулярно посылать одно из своих суденышек на Кадьяк, больше за новостями из России, а еще чтобы чаще получать сведения о своих детях. В последнем письме, полученном в конце апреля 1805 года, писал ему Баннер, что со дня на день ожидает прибытия в Кадьяк с инспекцией американских колоний высокой особы из Петербурга, царского камергера в генеральском чине.

Усмехнулся Баранов: они здесь с голоду пухнут, а им генерала с инспекцией посылают вместо обещанного хлеба. Ну-ну, посмотрим на их превосходительство… может, удастся на этот раз и отставку себе выпросить!..

Последнее время стал Баранов переписываться со своим старым приятелем, руководившим делами компании на Крысьих островах, Куликаловым. Ему обычно как человеку одинакового происхождения и мышления изливал свою горечь Баранов. Напишет, пожалуется, смотришь, и полегчало на душе. Так и сегодня — было это 29 апреля — сел и написал Куликалову длинное письмо с подробным описанием событий, происходивших за последние полгода, начиная со дня захвата индейской крепости. Пишет Баранов, как всегда, коряво:

«Къщастию нашему нашли здесь экспедицное судно фрегат Неву напомощ с Кадьяка пришедшее и наших два Александр и Екатерина… соединясь приняли решительные меры атаковать варваров неприятелей наших засевших въбесподобном неприступном месте крепости куда и пошли 19-го а понебольшом переговоре съгорделивыми злодеями 20-го сентября иприступ судами подту учинили»… — пишет Баранов при свете свечи, а сверху, через дырявую крышу, нет-нет да капнет капля… кап… кап…

Не обращает внимания он на такие мелочи. Крепко сжал пальцами перо и продолжает выводить…

«Но отмелость воды далеко недопустила судов апотому ядра наши и картечи исъпушек стреляемые безъвредно почти для неприятелей имели действие, ибо кроме тово, что обнесена была крепость бревнами листвиничными въохват ивъ 2-ва лежащими истоячими стояла наувале приречке, авнутри где барабары (избы) стояли вырыты вовсякой ямы так што свободно укрываться могли отьядер ипуль а тем куражась нимало нидумали опримирении пока мы невысадили десанту… ибыли вжарком ноотьважном приступе сражении ипотеряли из русских промышленных съматросами до 8-ми кадъяцких 4-ре апереранено очюнь много где имне самому въблизи самой крепостной стены простреляна правая рука насквозь икак уже темнота ночная наступила принуждены были отступить… оставя приступ для других дней… велели делать плоты събатареями чтоб на оных подойти ближее»…

Приостановился Баранов, задумался., в мыслях ярко прошли события тех дней… ужас, охвативший их, когда увидели в захваченной крепости тела заколотых младенцев… все это подробно описал он своему приятелю и потом добавил, как индейцы ушли далеко в леса…

«… принуждены и из крепости и из соседственных ближних мест удалиться иудалились подлинно идалеко верст за 150»…

Кончил описание боя, вспомнил о скором инспекционном визите генерала…

«… рука моя бездействия 5-ть месяцев итаперь небеструдности работаю… нужно бы удалиться къпокою некогда получю уволнение Бог весть ежели доверенная откомпании особа генерал неуволит то покончить здесь жизнь мою предвижу необходимость»…

Страшно гордился Баранов своим новым чином, пожалованным ему недавно, и поэтому всегда теперь подписывался, даже в письмах к приятелю, не забывая своего чина. Так и теперь, макнул перо в чернила и энергично расписался… «коллежский советник А. Баранов»…

2.

Наступило лето. Не покладая рук работал Баранов со своими помощниками… отстраивал новое селение. Радовалась душа уже стареющего правителя, как росли новые избы, дома… да и крепость ширилась. Крепостные стены раздались в стороны — стали прочнее, увесистее, да и угловые башни посолиднее.

Лето на этот раз выдалось хорошее, дождей выпало мало — и работа спорилась. Обо всех заботился Баранов, всех своих людей старался обеспечить добротным жилищем, а сам все еще по-прежнему прозябает в худом домишке с дырявой крышей.

Когда Кусков и Тараканов журят его:

— Что же ты, Александр Андреич, в такой хибаре живешь?.. Прикажи начать новый дом строить…

Он только отшучивается:

— Куда торопиться… Погода, вишь, какая хорошая… без дождей, и крыша не течет… Вот кончим казармы, так и за мою избу примемся. Время еще не ушло… до зимы-то далеко.

Только качают головами его верные соратники, но ослушаться не смеют.

В ясный, солнечный июньский день в бухте Новоархангельска появился силуэт знакомого корабля.

— Никак фрегат «Нева» пожаловал! — недоверчиво присмотрелся к кораблю Баранов. — «Нева» и есть… А ну, Иван, айда на берег встречать дорогих гостей. Вот угодили старику… спасибо Юрию Федоровичу, сдержал обещание, пожаловал к нам еще раз.

Баранов поспешил к берегу, слегка прихрамывая на больную ногу. Вдруг повернул голову к Кускову:

— Впрочем, Иван, беги на работы, объяви шабаш на сегодня… праздник назначаю сегодня по случаю приезда дорогих гостей… гулянье народное устроим.

На берегу, где Баранов ожидал шлюпку с «Невы», собралась толпа в несколько десятков человек. Слухи уже распространились, что Баранов приказал остановить все работы.

В радостном ожидании, весело переговариваясь, промышленные смотрели, как отвалившая от «Невы» шлюпка быстрым ходом приближалась к берегу.

— Никак их благородие, сам капитан жалует к нам с визитом, — с гордостью сказал кто-то, узнав Лисянского, сидевшего в шлюпке в полной парадной форме.

— Все, как полагается, по артикулу. Капитан едет отдать честь господину правителю…

Шлюпка подошла к берегу, и Лисянский, поддерживая рукой ножны своей шпаги, подошел к Баранову и церемонно отдал ему честь.

Баранов так же официально, насколько ему это казалось, поклонился с достоинством, а потом, забыв о формальности, схватил руку Лисянского обеими своими руками и крепко и радостно затряс ее.

— Страшно рады видеть вас опять, Юрий Федорович. Милости просим! Ублажили старика… Зашли все же к нам, как обещали. Ах как же мы рады!..

И он опять затряс руку Лисянского.

Если Баранов был обрадован приезду Лисянского, то и капитан «Невы» был поражен увиденным. Он просто не верил своим глазам: его взору предстало большое селение с новыми, крепко сколоченными избами и массивными стенами крепости.

В своем дневнике он позже записал:

«23 июня… сошел на берег и к величайшему моему удовольствию увидел удивительные плоды неустанного трудолюбия Баранова. Во время нашего краткого отсутствия он успел построить восемь зданий, которые по своему виду и величине могут считаться красивыми даже и в Европе. Кроме того, он развел 15 огородов вблизи селения. Теперь у него находится 4 коровы, 2 телки, 3 быка, овца с бараном, 3 козы и довольно большое количество свиней и кур»…

Больше двух месяцев пробыл Лисянский в Новоархангельске и все это время был свидетелем не только титанической работы в селении по постройке новых зданий и усиления крепости, но он еще больше убедился в исключительных дипломатических способностях Баранова. С изумлением видел Лисянский, как у Баранова стали устанавливаться дружественные отношения с его недавними злейшими врагами — колошами и как он даже примирился со своим самым злейшим неприятелем, вождем Котлеаном, который три года тому назад разорил Михайловский форт и предал мучительной смерти его защитников.

Вскоре после приезда Лисянского в Новоархангельск, вернее, в первую же неделю, они вместе с Барановым и офицерами «Невы» совершили поездку на пепелище сожженного и разграбленного Михайловского форта.

С тяжелым сердцем ходили Лисянский и Баранов среди обгоревших руин.

— Вы не можете себе представить, Юрий Федорович, как тяжело мне бродить по развалинам форта, который я сам, вот этими руками строил. Здесь вместе с погибшими моими друзьями-соратниками осталась часть моего сердца!..

— Я вас понимаю, Александр Андреевич.

Баранов осмотрелся, взглянул на приливные волны набегавшего океана…

— Хорошо здесь, красиво, — добавил он, — но… сознаюсь, сделал ошибку, когда решил строить форт на этом месте… Это была большая ошибка… слишком уязвимое здесь место… Надо было сразу строиться на том холме, где сейчас стоит Новоархангельский форт, — ничего бы с ним не случилось. Да не хотелось мне раздражать индейцев тогда, отбирать у них землю… Знаю теперь, что так было бы лучше и безопаснее, но тогда я думал по-иному… и за свою ошибку заплатил страшную цену…

— Ну полно, Александр Андреевич. Так всегда, когда время проходит, кажется, что можно было лучше сделать, а главное, не надо мучить себя — что толку после драки кулаками махать. Да и форт, может быть, и до сих пор стоял бы, если б защитники строго следовали вашим инструкциям.

— Ну, да что старое поминать! — сменил Баранов тон. — Давайте-ка расположимся здесь, на пепелище, да закусим, благо и время подошло…

Лисянский махнул рукой матросу у шлюпки и тот быстро принес и разложил на скатерти, прямо на земле, привезенную ими провизию.

Пунктуальный Лисянский тем же вечером на корабле аккуратно записал в своем дневнике:

«Вместе с Барановым и со своими офицерами я ездил на то место, где некогда существовала наша крепость Михайловская… Там же нашли остатки строений, которые уцелели от пламени. Отобедав на этих развалинах и пожалев об участи тех, кто под ними лишились жизни, к вечеру мы возвратились домой».

3.

Прошло несколько дней. Лисянский с интересом наблюдал, как Баранов не только руководил постройкой новых зданий, посылал людей в океан ловить рыбу и бить морского зверя, но и одновременно делал попытки установить дружественные отношения со своими недавними врагами — колошами. В середине июля он послал к вождю колошей переводчика с инструкциями пригласить Котлеана приехать с визитом, обещал оказать ему прием, достойный вождя крупного племени индейцев.

Прошло дней пять в ожидании вестей от переводчика, и вдруг, это было 16 июля, у берега, недалеко от форта, показались две большие индейские лодки, до отказу наполненные индейцами, разукрашенными в самые невероятные краски и разодетыми в свои экзотические одежды. Индейцы издали походили на красочных павлинов.

Баранов хорошо знал их обычаи. Он приказал приготовить недалеко от ворот форта небольшое место на возвышении, на котором он и остался стоять в ожидании индейского вождя.

— Иди, Иван, на берег, встречай вождя, да проводи его сюда.

Кусков быстро направился к берегу и с особой вежливостью встретил подходившие лодки. Он сразу увидел, что в лодке сидел не Котлеан, а его племянник, тоже важный вождь.

Как только лодки подошли к берегу, индейцы выскочили из них прямо в мелководье и, разбрасывая брызги, все бросились на берег. Там они расстелили прямо на песке большой ковер, бережно на руках вынесли вождя из лодки и усадили его на ковер.

— Добро пожаловать, вождь, — спокойно приветствовал его Кусков. — Наш великий вождь ожидает тебя вон там, на холме, — указал он на Баранова.

— Угу! — пробурчал индеец и безразлично уставился прямо перед собой. Индейцы подхватили ковер с вождем на руки и понесли его к Баранову.

Тот сердечно приветствовал своего недавнего врага, справился о здоровье великого вождя Котлеана и поинтересовался, как скоро он будет иметь удовольствие видеть его самого у себя в гостях.

Три дня провел гость у Баранова, который сделал все, чтобы поразить индейца широким русским гостеприимством и хлебосольством. Он даже свозил вождя на «Неву» по приглашению Лисянского. Индейца, видимо, невероятно поразил такой дружественный прием, от его нарочитого чванства не осталось и следа. А перед отъездом, когда Баранов преподнес ему в подарок медный русский государственный герб, индеец до того растрогался, что принял дар со слезами благодарности.

— Пусть этот день будет началом нашей вечной дружбы с русскими, — проговорил он, схватив руки Баранова обеими своими руками.

Садясь в лодку, он заверил Баранова, что его дядя, великий тойон Котлеан, вскоре непременно приедет к Баранову, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

И, действительно, 28 июля в Новоархангельск приехал с еще большей помпой, в сопровождении нескольких лодок с индейцами, тойон Котлеан, в прошлом заклятый враг русских.

Прежде чем выйти из лодки Котлеан прислал Баранову подарок — роскошное одеяло из чернобурых лисиц Откровенно говоря, Баранову не очень хотелось встречаться с Котлеаном. Слишком еще свежи были его незажитые раны от недавних столкновений со свирепым вождем. Однако он переборол свои чувства и решил, что это свидание необходимо для сохранения хороших отношений с индейцами.

Опять, как было с племянником Котлеана, он был вынесен из лодки на ковре и с подобострастием отнесен к возвышению, где его ожидал Баранов.

Индеец был далеко не глуп и прекрасно понимал чувства Баранова. И он сделал удивительный жест. После всех обычных церемоний и приветствий Баранов и Котлеан сели на ковер друг против друга, окруженные на почтительном расстоянии группами русских и индейцев. Помолчав немного, Котлеан подозвал переводчика и попросил его передать Баранову, что он очень сожалеет о всех своих враждебных действиях против русских в прошлом.

— Скажи ему, — указал он головой на Баранова, — что я во всем виноват… Я признаю себя виновным… хочу теперь жить с вождем Барановым и со всеми русскими в мире… я очень уважаю Баранова и обещаю ему загладить свою вину в прошлом своей дружбой и верностью ему.

Переводчик передал его слова Баранову, а тот в полном изумлении смотрел на своего недавнего врага. Котлеан же сидел, как изваяние, точно это не он только что изливался в выражениях дружбы к русскому правителю.

Растроганный словами Котлеана, Баранов, по натуре очень сентиментальный человек, наклонился к нему и тихо произнес:

— Принимаю твою дружбу, вождь Котлеан… а о старом забудем… Кто старое помянет, тому глаз вон… Иван, подай-ка синий халат с горностаевой отделкой… Прими, Котлеан, в знак нашей дружбы этот халат, да табак, который, я знаю, ты любишь. Будем друзьями.

Так зародилась дружба между недавними врагами, дружба, которая продолжалась до конца пребывания Баранова в Русской Америке.

Нужно заметить, что при близком знакомстве с Котлеаном, тот оставлял приятное впечатление. Среднего роста, атлетически сложенный, лицо приветливое. Небольшая черная борода и усы придавали ему вид, отличный от других индейцев, а манера держать себя с достоинством, невольно вызывала у окружающих чувство уважения к нему. Да и одет Котлеан был по-парадному. На нем была длинная рубаха синего сукна, наподобие сарафана, поверх которой красовался английский фризовый халат. На голове — тяжелая шапка из черных лисиц с длинным хвостом наверху.

Таков был легендарный вождь индейцев Котлеан, от которого столько натерпелись русские и алеуты, пока не основали форт Новоархангельский.

4.

В новой столице Русской Америки Баранов не боялся нападений индейцев ни с суши, ни с моря. Форт был выгодно расположен на возвышении, и с его башен можно было хорошо видеть как «задний двор» крепости — широкая полоса земли, протянувшаяся далеко к лесу, так и держать под наблюдением подходы к форту с моря и сам залив.

Пришло время и для Лисянского собираться в обратный длинный путь — сначала в Кантон, главный порт Южного Китая, а оттуда в Кронштадт.

Лисянский убедился, что Баранову никакая опасность от вероломных индейцев не грозит. Даже если бы они и вздумали напасть на крепость, Баранова врасплох им не поймать. Отплытие «Невы» было назначено на 2 сентября 1805 года.

— Юрий Федорович, хочу попросить вас о большом одолжении… До вашего приезда у меня не было оказии послать письмо в Петербург… — Баранов немного замялся, — писал я правлению, директорам компании через Охотск, писать не боялся… потонет корабль, другое письмо напишу, а вот… особое письмо послать с нашими мореходами не решился… Хочу вас попросить доставить в Петербург, лично, по адресу…

Лисянский в изумлении посмотрел на него. Что за письмо, и потом — этот торжественный тон.

— Конечно, отвезу. Почту за честь и удовольствие служить вам, господин правитель. Кому прикажете доставить письмо?

— С тех пор как получил я высокую награду от всемилостивейшего государя, который возвел меня в высокий ранг коллежского советника, давно хотел я написать государю императору благодарственное письмо, но не мог никому его доверить. Сегодня же напишу мое всеподданнейшее письмо, а вы, Юрий Федорович, соблаговолите его доставить по назначению.

— Сочту за большую честь, — учтиво поклонился Лисянский. — Вы понимаете, конечно, что лично передавать письма я не могу, но постараюсь передать лицам, которые вхожи к Государю.

Накануне отъезда Лисянского весь вечер 1 сентября просидел Баранов над письмом. Хотелось ему и выразить свои верноподданнические чувства, и излить свой восторг от монаршей милости, и в то же время от страха сжимало сердце — от своей смелости и решения писать самому государю.

Был уже поздний вечер, когда Баранов наконец закончил свое послание и приложил в конце свою подпись…

«Родившись в посредственном купеческом состоянии, — писал он, — и предоставлен в воспитание одной почти природе, без всякаго от наук просвящения характерным людям необходимо нужного, никогда не мог я ласкатся надеждою одостоинстве которым Ваше Императорское Величество, по представлению Американской компании ощастливить меня соизволили. Но когда уже угодно сие щедрой деснице вашей, то позволте Всепресветлейший государь, взять мне смелось пасть к стопам твоим и из глубины сердца излить благодарность затоль безподобныя благости»…

Вычурным, замысловатым стилем пишет письмо Баранов. Так ему казалось почтительнее, да и свое знание ученых слов продемонстрировал — это была его слабость.

Утром 2 сентября Лисянский сердечно распрощался с Барановым и его помощником Кусковым на борту своего корабля. «Нева» распустила паруса и резво направилась к выходу из бухты. Скоро силуэт фрегата скрылся за прибрежными скалами.

Лисянский исполнил обещание, данное им Баранову, и сначала зашел на Кадьяк, где взял на борт трех креолов-мальчиков, рекомендованных ему правителем. Этих мальчиков — Андрея Климовского, Ивана Чернова и Герасима Кондакова он доставил в далекий Петербург, где, по рекомендации директоров Российско-Американской компании, они были зачислены в штурманское училище.

Мальчики оправдали доверие Баранова, с отличием через несколько лет окончили училище и вернулись домой, в Русскую Америку, вернулись обратно в русскую колонию на Американском материке. Климовский был назначен командиром компанейского судна, а Кондаков и Чернов стали помощниками капитана.

Еще больше десяти лет пробыл Баранов в Русской Америке, поставил колонию на ноги, видел ее расцвет, расширение влияния на Американском материке. Слава о правителе Русской Америки разошлась далеко за пределы колонии. О Баранове знали в далеком Кантоне в Китае, на Сандвичевых островах, в Калифорнии и в Бостоне. Много было предложений ему, и особенно заманчивыми были предложения присоединиться к торговым фирмам в Бостоне, но не мог Баранов бросить своего детища, пока наконец не прислали на его место другого человека из Петербурга.

КАМЕРГЕР ДВОРА.

Лике — с благодарностью… Теки, Российский Гама! Теки с тем же усердием, в поприще трудов и славы, с каким подвизалися Колумбы, Веспуции, Албукерки. Но, посылаемый от Государя человеколюбивейшего, неси не громы и ненависть — неси мир и согласие…

Из письма сенатора Захарова Н. П. Резанову.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ОТВЕТСТВЕННОЕ ПОРУЧЕНИЕ.

1.

Император Александр слегка склонил свою красивую голову, показывая этим, что аудиенция закончена. Резанов, сделав государю глубокий поклон, почтительно отступил к двери и вышел из кабинета. Необычайная честь, оказанная ему императором Александром, потрясла его. Этот неожиданный вызов к государю и вдруг неожиданное предложение!

Последние несколько недель, прошедшие со дня смерти жены, Резанов был сам не свой. Он внезапно почувствовал, что потерял интерес ко всему, что его окружает — так глубока была сердечная боль, вызванная неожиданной кончиной любимой Ани. Все вокруг оказалось неважным и ненужным. Вся его сознательная жизнь до сего времени была борьбой, тяжелой работой и борьбой за продвижение по служебной лестнице, начиная с юных лет еще во время царствования блаженной памяти императрицы Екатерины Второй. Стареющая Екатерина благоволила к нему и часто одаривала своей милостью. В царствование несчастного императора Павла Первого продолжалось продвижение наверх и, наконец, как ему казалось, во времена царствования императора Александра Первого он достиг вершин своего продвижения и благополучия.

Нелегко досталась карьера Резанову с того времени, как молодым капитаном Измайловского гвардейского полка покинул он военную службу и решил продвигаться по бюрократической лестнице государственной службы, покровительствуемый своим ментором Гавриилом Романовичем Державиным. Казалось, всего достиг он теперь, на 39-м году жизни, — высокого положения, почестей, наград и орденов; — и вдруг, все это стало пустым звуком, ненужной победой — с уходом из жизни любимой Аннушки, молодой, красивой, бурлящей весельем, здоровьем и энергией. Аня ушла, и теперь все вдруг опустело и опостылело.

Последние месяцы много времени, труда и энергии Резанов уделял судьбе своего нового детища, Российско-Американской компании, основание которой было заложено его покойным тестем Шелиховым. Резанов даже занимал теперь должность одного из директоров компании, главное правление которой находилось в Петербурге. Теперь даже к этой компании, когда-то послужившей ему посредником для первого знакомства с Аней Шелиховой, — он как-то потерял интерес.

Все стало ненужным и неинтересным. И вдруг — этот неожиданный вызов к государю, неожиданное ответственное поручение — и Резанов ожил, расцвел. Государь сделал ему предложение возглавить первую русскую кругосветную экспедицию и также отправиться главой чрезвычайного посольства в таинственную Японию в должности чрезвычайного посланника и полномочного министра.

Выйдя в приемную из кабинета государя, Резанов почти столкнулся лицом к лицу с только что вошедшим туда же министром коммерции графом Николаем Петровичем Румянцевым, очень благоволившим своему молодому тезке, Резанову. Графа Румянцева последнее время очень беспокоили и расстраивали душевные страдания его любимца. Ему как-то хотелось рассеять печаль молодого Резанова, чем-то занять его важным, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей. Новое ответственное поручение, данное государем Резанову, требовало от него максимум внимания, работы и такта. И, конечно, в этом новом поручении не.

Обошлось без закулисной работы графа Румянцева, подготовившего императора, а может быть, даже внушившего ему эту мысль.

В течение некоторого времени и морские офицеры, главным образом Крузенштерн, и администрация российско-Американской компании разрабатывали многочисленные планы отправления корабля или даже нескольких судов в далекое кругосветное плавание, в русские владения в Америке. Особенно настойчиво добивался претворения своих планов в жизнь молодой морской офицер, капитан-лейтенант Крузенштерн. Если в начале на его планы не обращали внимания и обычно клали их под сукно, то за последние два года делу был дан ход благодаря тому, что этими планами заинтересовался один из руководителей Российско-Американской компании, молодой годами, но крупный сановник в Петербурге, Николай Петрович Резанов.

2.

С тех пор как Резанов породнился в семьей Шелиховых, крепкие узы стали связывать его жизнь с судьбой компании, руководимой тестем. Через несколько лет, после смерти Шелихова Резанов, тогда уже занимавший крупный пост в Петербурге, добился для его вдовы большой победы — была основана Российско-Американская компания, главным акционером которой стала Наталья Алексеевна, а в сущности главную роль в делах компании стал играть ее зять Резанов. Главным его достижением было то, что компания получила монопольные Права на торговлю в новооткрытых землях Американского материка.

3.

Граф Румянцев шел на прием к государю. Увидев выходившего из кабинета Резанова он с улыбкой остановился и сказал:

— Вижу, что у вас хорошие новости, мой друг. Ваше лицо просто светиться!

— Ваше сиятельство! Трудно скрыть милость государя…

— Чем же государь вас облагодетельствовал?

— Я просто не могу прийти в себя, ваше сиятельство. Только что государь изволил предложить мне и назначить меня главой первой русской кругосветной экспедиции, отправляющейся в плавание на днях, а главное, государь назначил меня чрезвычайным посланником и полномочным министром с самыми широкими полномочиями ко двору японского императора… Мне поручено пробить стены этого государства, которое, насколько я знаю, до сих пор очень подозрительно относилось ко всем попыткам других стран установить с ним нормальные отношения, как дипломатические, так и торговые,

— Ну Бог вам в помощь! Желаю вам полного успеха, и я уверен, что человек ваших способностей с честью выполнит данное государем поручение. Еще раз примите мои поздравления…

Румянцев тепло пожал ему руку и потом долго стоял и следил за уходящим Резановым, пока тот не скрылся за дверями приемной.

4.

Прошло несколько дней. Резанов лихорадочно готовился к своему путешествию вокруг света, а кроме того, он решил также навестить и компанейские земли в Америке, расследовать работу и поведение тамошнего руководителя Баранова, на которого беспрерывно продолжали поступать жалобы. Два корабля, купленные в Англии, уже стояли в Кронштадте, где велась погрузка необходимой для путешествия провизии и товаров для Русской Америки.

10 июня 1803 года, в хороший, ясный солнечный день, Резанов вновь получил вызов немедленно явиться во дворец на аудиенцию к императору. Там его ожидали новые почести. Император Александр Павлович милостиво принял его в своем кабинете.

— Николай Петрович, — слегка грассируя, сказал Александр, — мы нашли нужным накануне вашего трудного путешествия вознаградить вас за все ваши труды и награждаем вас высоким Российской империи орденом Святой Анны первой степени. Александр повернулся и взял орден с подушки, которую держал на руках граф Румянцев, и возложил его на молодого сановника.

Резанов вспыхнул от неожиданной чести. Только недавно ему был пожалован орден Святой Анны 2-й степени, которым он так гордился, и теперь — такая высокая честь! Не успел он открыть рта, чтобы поблагодарить государя, как тот добавил:

— Кроме того, в воздаяние ваших заслуг, а также для того, чтобы японский император видел в вас нашего личного посланника, нашли мы нужным пожаловать вам звание действительного камергера двора, — и он протянул руку Резанову. — А теперь министр коммерции граф Николай Петрович прочтет вам наш рескрипт. Граф Румянцев взял бумагу, на которой тщательно писарским почерком были выведены высочайшие слова, и стал медленно читать:

«Избрав вас на подвиг, пользу отечеству обещающий, как со стороны японской торговли, так и в рассуждении образования Американского края, в котором вам вверяется участь тамошних жителей, поручил я канцлеру вручить вам грамоту, от меня японскому императору назначенную, а министру коммерции по обоим предметам снабдить вас надлежащими инструкциями, которые уже утверждены мною. Я предварительно уверяюсь по той способности и усердию, какие мне в вас известны, что приемлемый ваш отличный труд увенчается успехом, и что Тем же трудом открытая польза отечеству откроет вам новый путь к достоинствам, а сим вместе несомненно более еще к вам же обратит и мою доверенность».

Резанов низко склонился.

— Ваше величество, слов не нахожу, как выразить свою благодарность за все милости и оказанное мне доверие. Смею вас заверить, государь, что жизни своей не пожалею, чтобы оправдать это доверие.

Инструкции, данные Резанову, были очень подробные и там точно указывалось, что ему надлежало делать в Японии. Главным образом посланнику вменялось в обязанность добиться от японского императора разрешения русским торговым судам входить в порт Нагасаки, а для ведения меновой торговли открыть для русских порт на Матсмае. Для пущего успеха Резанову поручалось взять с собой самые роскошные подарки для японского императора.

ГЛАВА ВТОРАЯ: КАРЬЕРА МОЛОДОГО САНОВНИКА.

1.

В свои тридцать девять лет Николай Петрович Резанов уже был на виду у высших государственных людей того времени — любимец графа Румянцева, адмирала Мордвинова и других, генерал, действительный статский советник. Ко времени описываемых нами событий он последовательно занимал несколько важных должностей, начиная с того, что вскоре после кончины императрицы Екатерины Второй получил, в 1797 году, весьма ответственный пост обер-секретаря правительствующего Сената, а уже в начале нового XIX века, после вступления на престол молодого императора Александра Первого, Резанов был назначен государем в специальную и весьма ответственную так называемую Финляндскую комиссию. После возвращения комиссии в Петербург, император Александр, довольный его работой, выбрал молодого государственного деятеля на пост полномочного российского министра к японскому двору, пожаловав его званием действительного камергера двора.

До сих пор судьба миловала и благоволила молодому сановнику. Резанов был старого, но сильно обедневшего дворянского рода и ему нужно было начинать карьеру с низов. Родился он в Санкт-Петербурге 28 марта 1764 года и еще совсем молодым человеком был определен на военную службу по артиллерии.

Способный, если не сказать даровитый, честолюбивый — а кто не был честолюбив в те годы, годы царствования Екатерины Второй, когда многие молодые люди делали головокружительные карьеры — Николай Резанов пришел к убеждению, что начинать продвижение вверх нужно со службы в гвардии. Вскоре он уже был сержантом в гвардейском Измайловском полку, давшем ему толчок к дальнейшей карьере. Через четыре года службы в гвардии, Резанов уже в чине капитана вышел в отставку, решив, что дальнейшее продвижение вперед возможно только на гражданской государственной службе.

Свою гражданскую службу он начал скромно — асессором Псковской палаты гражданского суда. В провинциальном Пскове Резанов пробыл около пяти лет. Благодаря способностям и трудолюбию он заставил обратить на себя внимание, и высшая судебная администрация решила перевести его на более ответственную работу в Санкт-Петербургскую казенную палату, а через два года он был принят на должность правителя канцелярии вице-президента Адмиралтейской коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева.

Прошло не так много времени, и когда граф Чернышев выехал заграницу, то определил своего протеже опять же в Адмиралтейскую коллегию, но на должность экзекутора в чине подполковника. На этой должности ему часто приходилось вести дела с Гавриилом Романовичем Державиным — в то время блиставшим в литературном свете. Державину очень понравился молодой Резанов, и когда сам он занял пост докладчика императрицы, то перевел Резанова к себе правителем канцелярии.

2.

Часто с докладами к императрице Державин посылал Резанова, которая вскоре обратила на него внимание благодаря умению молодого чиновника ясно и толково сделать доклад на любую тему. Казалось бы, здесь, на этом месте была поставлена последняя Точка в карьере Николая Петровича. Но тут его персоной заинтересовался последний фаворит императрицы князь Платон Александрович Зубов. Все больше и больше наблюдал за молодым чиновником князь Зубов. Что-то все чаще и чаще стала требовать стареющая императрица Резанова с докладами, и это не нравилось фавориту. Стал он приглядываться к Резанову… молод, красив, невысок, строен, держится строго, с достоинством, но с начальством почтителен… Может быть, пришла пора и удалить его да куда-нибудь подальше.

Задержала как-то императрица Резанова с докладом дольше, чем обычно. Вышел он из кабинета, а ему навстречу сам фаворит Зубов, любезно поздоровался, а потом:

— А, Николай Петрович, зайди-ка ко мне на минутку в кабинет… у меня тут дело есть до тебя…

Резанов в изумлении посмотрел на него. Это была необыкновенная честь, чтобы фаворит сам пригласил к себе в кабинет. Обыкновенно в его приемной толпились десятки высокопоставленных людей и часами ждали чести быть вызванными в покои князя. Зубов, с тех пор как занял свой высокий пост при особе государыни, стал ко всем обращаться на «ты».

Войдя в кабинет, Зубов вдруг круто повернулся и, смотря в упор на Резанова, резко сказал:

— Заметил я, друг Николай Петрович, что твоя усердная служба приятна государыне. Горжусь твоими успехами. Такие люди нужны нам на высоких постах… Есть тут у меня ответственное поручение… это не приказ, а просто предложение… примешь — буду благодарен, а нет — просто забудем. Поручение важное и ответственное. Хорошо исполнишь его для матушки государыни — забыт не будешь!

— Почту за честь исполнить любое поручение государыни и вашего сиятельства на пользу нашему Отечеству.

— Благодарю! — коротко оборвал его Зубов. — Поручение такое — поезжай в Восточную Сибирь и немедля… Там купец это, как его зовут-то… Шелихов, кажется, большими делами стал ворочать, Америку населяет русскими людьми, селения строит — обещает открыть школы, приюты, музеи, а главное, просит монахов-миссионеров, свет религии, веры нашей христианской принести язычникам — ну и карманы свои купеческие не забывает, деньгами набивает… Так вот к чему я клоню речь — поезжай туда ревизором, оком государыни, да присмотри за купцом этим, так ли все то, что он говорит?.. Окажи помощь братии монашествующей, которая уже на пути туда… Нет ли тут бахвальства, пустых слов — действительно ли корабли готовы везти людей и миссионеров в Америку?.. Поезжай в Иркутск, представишься там губернатору с нашим письмом, он тебе окажет всяческое содействие, увидишь Шелихова, попытайся узнать, что он за человек, а потом по рекам да горам, на берег океана Великого, в Охотск поедешь — наблюдать за погрузкой и отплытием кораблей. Обо всем этом потом отпишешь. Знаю, далек путь, дика еще Сибирь, а особенно места у моря, но надо нам знать более об этом крае, нужен хороший, способный человек и, думается мне, — ты будешь лучшим человеком для этого дела… Ну подумай, да дай мне ответ завтра-

Сразу сообразил Резанов, к чему клонил князь Зубов. Сначала он оторопел, но потом оправился, сам решил, что на время хорошо быть подальше от фаворита.

— Весьма благодарен вашему сиятельству за доверие и честь. С радостью послужу государыне в этой отдаленной окраине империи нашей. А думать мне долго нечего… Поручение это для меня честь, и я согласен ехать туда в любую минуту.

Князь Зубов посмотрел на него в изумлении. Он никак не ожидал такого быстрого согласия. Наоборот, думал, что Резанов будет отказываться, ссылаться на домашние дела, на все что угодно, но не ждал этого быстрого согласия.

— Ну вот и хорошо. Рад, что так скоро принял решение.

— Когда прикажете ехать, ваше сиятельство?

Подобревший Зубов, забывший уже о своих страхах, вызванных появлением соперника, милостиво сказал:

— Трех-четырех дней будет достаточно на сборы? Ну и с Богом! Выполнишь поручение, верну тебя сюда немедленно и получишь повышение — причислю тебя к своей канцелярии.

Резанов даже с радостью принял предложение всесильного временщика, ему хотелось побывать в далекой Сибири «для сохранения здоровья». Да и фаворит успокоился.

На следующий день, когда Зубов представил императрице нового — пожилого — докладчика, Екатерина с изумлением подняла глаза от бумаг на столе:

— А что случилось с этим приятным молодым человеком, Резановым? Не болен ли он?

— Нет, матушка государыня… Ему дано новое ответственное поручение… Пора дать ему и повышение по службе за его исполнительность…

— Ага!..

И она опять склонилась над бумагами. Зубов предпочел дальше не распространяться и предать имя Резанова забвению.

Итак, в первой половине 1790-х годов Резанов совершил далекое путешествие в Сибирь. Это путешествие, совершенно неожиданное для него, предрешило всю его дальнейшую жизнь, а главное, связало его судьбу с судьбой торговой компании, основанной Шелиховым.

3.

Ехать в Сибирь Резанов не страшился. Там, в Иркутске, в это время жил его отец Петр Гаврилович, служивший председателем Совестного суда. И в доме отца молодой Резанов познакомился с «Колумбом российским» Шелиховым, как его окрестил поэт Державин. Три года, проведенные в Сибири, открыли глаза Николаю Резанову на многое. Сопровождая караваны Шелихова в Охотск, сначала длинным путем по реке Лене, а потом по горным увалам и тайге, Резанов познакомился не только с природой. Он увидел и узнал ту особую породу людей, носившую название «промышленных», людей, которые не могли спокойно сидеть на месте, их тянуло куда-то на новые места, людей не боявшихся опасности и смело шедших вперед и раздвигавших границы владений российских, несмотря на полное равнодушие, а часто и противодействие властей.

Встретившись с Шелиховым и его женой, еще молодой, красивой энергичной женщиной, Резанов навсегда связал свою судьбу с этой семьей и с их американской торговой компанией, что могло очень легко разрушить все его планы на дальнейшую карьеру.

Григорий Иванович заразил его своим энтузиазмом, рисуя картины развития торговых операций на Американском материке, основания селений и городов, распространения русского влияния и православия. Многое из того, что рассказывал экспансивный Шелихов, было настолько фантастичным, что умный Резанов не мог не заметить невозможности выполнения. Но он также знал, что здравый подход к этим фантастическим планам, тем не менее может привести к большим, если не сказать блестящим результатам.

И если Шелихов, как казалось, порой излишне увлекался и своим неподдельным увлечением вызывал сомнения в осуществлении его планов, то Наталья Алексеевна произвела более сильное впечатление на Резанова тем, что хотя и полностью разделяла планы мужа, но осторожно и умело вставляла их в такие рамки, что они становились более понятными и достижимыми.

Не только фантастика продвижения в Америку увлекла Резанова — он еще в большей степени увлекся молодой дочерью Шелиховых Анной, достойной дочерью красавицы Натальи Алексеевны. Прошло не так много времени, и Николай Резанов, казавшийся таким холодным, расчетливым молодым чиновником, вдруг преобразился. В присутствии Анны он становился веселым, шутливым, остроумным и даже шаловливым молодым человеком.

Свадьба Николая Петровича с Аней в Иркутском кафедральном соборе превзошла все подобные торжества в истории этого города. Весь иркутский «свет» присутствовал на свадьбе и на последовавшем за ней приеме. Шелихов не пожалел своей мошны. Шампанское лилось рекой.

После этого события жизнь Резанова закрутилась с калейдоскопической быстротой. Женившись на дочери Шелихова, он с головой ушел в дела компании, прекрасно изучил ее сильные и слабые стороны и пришел к убеждению, что планы Шелихова можно претворить в жизнь только в том случае, если компания получит монопольные права на новооткрытые американские земли.

4.

В 1795 году неожиданно умирает «российский Колумб» Шелихов. Резанов, уехавший в Петербург, выписал туда Наталью Алексеевну, ввел ее в высшие круги столицы, что было нетрудно, — красота Шелиховой открывала ей все двери. Она даже стала вхожа в салон князя Зубова. Резанов, кроме своих служебных обязанностей, начал энергичную подготовку своих планов для получения монопольных прав для Шелиховской компании. Он подал на высочайшее имя прошение об учреждении акционерного общества Российско-Американской компании. Пока жива была императрица Екатерина, противившаяся монополии, это прошение лежало под сукном, но с вступлением на престол Павла Первого делу был дан ход, и в июне 1798 года последовал высочайший указ об учреждении Российско-Американской компании, не только получившей специальные привилегии, но даже принятой под покровительство самого государя. Годы тяжелой работы, просьб, неудач, задержек и многих неприятностей в конце концов увенчались успехом. Теперь компания добилась того, к чему с самого начала стремился покойный Шелихов, а потом его жена и, наконец, его зять. Поздно в тот день, почти до утра, горели огни в роскошном доме Шелиховой в Петербурге, куда приехали Резанов с Аней и некоторые из его ближайших друзей — поздравить Шелихову, да и Резанова, с получением монополии. Эта честь, конечно, главным образом принадлежала Резанову. И снова шампанское лилось рекой.

Энергичный Резанов не остановился на достигнутом. Он знал, что главное правление компании, находясь в Иркутске, не имело никакого веса и влияния в столице, и поэтому настоял на переводе правления в Петербург в 1800 году, куда и переехала на постоянное жительство Шелихова. Резанов стал одним из директоров компании. После смерти императора Павла новый молодой император отметил труды Резанова, перевел его в свой круг близких людей и даже сам стал одним из акционеров Российско-Американской компании.

Благодаря стараниям Резанова некоторые члены императорского дома также приобрели акции компании. За ними последовали многие члены высшего общества столицы, так что к концу 1802 года, когда разрабатывались планы организации кругосветной экспедиции для установления морского сообщения с колонией в Америке, число акционеров компании выросло из скромной цифры в семнадцать человек до четырехсот.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: СБОРЫ.

1.

Несколько лет разрабатывались самыми разными людьми проекты первой русской кругосветной экспедиции. Задолго до планов Крузенштерна и Резанова, герой Готландского морского сражения в 1788 году, известный морской офицер Григорий Иванович Муловский, мечтавший о снаряжении кругосветной экспедиции, представил министерству свой план. Перед самой русско-шведской войной к этой экспедиции стали серьезно готовиться, и ей, под началом Муловского, вменялось в обязанность исследовать западное побережье Северной Америки, Алеутские и Курильские острова, Сахалин и устье Амура, а также собрать сведения о Японии. Предполагалось, что корабли экспедиции выйдут в плавание в 1787 году, но начавшаяся война заставила эти планы отложить. А еще через два года, в 1789 году, во время одного из морских сражений и сам Муловский был убит.

Судьбе было угодно, чтобы под командой Муловского служили два молодых гардемарина. Во флоте к началу военных операций не хватало морских офицеров, и 27 мая 1788 года, как официально сообщалось — «по недостатку в офицерах, последовало повеление выпустить из Морского кадетского корпуса всех гардемарин офицерами, даже и тех, кто, не окончив полного курса, были хоть один раз в море». В группу этих досрочно выпущенных воспитанников Морского корпуса попали Крузенштерн и Лисянский.

Идеей Муловского заразился и Крузенштерн, который много об этом думал после войны, когда был причислен вместе с Лисянским к английскому флоту, и побывал с этим флотом почти во всех частях света. В 1799 году, когда оба офицера вернулись в Россию, Крузенштерн немедленно представил министру военно-морских сил Кушелеву свой проект организации экспедиции, но большого понимания не нашел. Его план предусматривал две цели экспедиции: во-первых, установить регулярное морское сообщение между Кронштадтом и Камчаткой, а также северо-западным берегом Америки. Кроме доставки товаров в эти районы, корабли должны были загрузиться мехами и, доставив их в Кантон, в Южный Китай, — продать там товар. Второй же целью проекта было поднятие престижа русского флота.

Прошло три года, и Крузенштерн вновь посылает свое «начертание», теперь уже новому морскому министру, адмиралу Николаю Семеновичу Мордвинову, передовому человеку того времени, которого проект заинтересовал настолько, что он даже написал Крузенштерну:

«Записки ваши, о которых вы мне пишете от 23 минувшего апреля, мною получены… Я оные нахожу во многих частях полезными и достойными монаршего внимания и только избираю удобный случай, дабы с пользою вашей доложить о них. До сего времени прошу вас покорно принять терпение, я же уповаю, что вы не оставлены будете за ваши труды без вознаграждения… Мая 13 дня 1802 г.».

2.

Может быть, опять в тяжелой международной обстановке того времени — возвеличения Наполеона — об этом проекте было бы забыто, если бы судьбе не было угодно, чтобы на проект обратил внимание Резанов. Проект Крузенштерна вполне соответствовал подобным же планам Резанова. Он немедленно поставил об этом в известность директоров Российско-Американской компании, считая, что экспедиция такого рода должна быть организована компанией. Более того, Резанов ознакомил с проектом и министра коммерции графа Н. П. Румянцева. В результате рекомендаций графа Румянцева и адмирала Мордвинова и энергичного нажима Резанова на директоров Российско-Американской компании император Александр разрешил компании снарядить экспедицию. Решено было отправить два корабля. Для командования экспедицией решено было пригласили капитан-лейтенанта Ивана Федоровича Крузенштерна, а его помощником и командиром второго корабля был избран капитан-лейтенант Юрий Федорович Лисянский. Указ императора о снаряжении экспедиции был подписан 7 августа 1802 года.

Казалось, все препятствия преодолены и можно было собираться в путь, но… в России не оказалось двух кораблей, годных для подобного длительного путешествия. Поручили Лисянскому выехать в Лондон, где он приобрел два, небольших корабля — «Леандр» в 450 тонн, с 16 пушками, и «Темзу» в 370 тонн, с 14 пушками. Корабли были переименованы — первый в «Надежду», второй в «Неву».

Оба корабля пришли в Кронштадт только 5 июня 1803 года, и сразу же начались приготовления по погрузке всего необходимого на суда. Команды кораблей и офицеры были уже подобраны Крузенштерном и Лисянским. Нужно было только загрузить их трюмы и начать первое в русской истории кругосветное путешествие. Неожиданно в планах экспедиции произошли большие перемены. Император Александр решил воспользоваться экспедицией, чтобы отправить в Японию посольство, которое должно было открыть, наконец, двери этой страны. Как мы уже знаем выбор его пал на Резанова.

3.

Таким образом Резанову теперь поручалось возглавить экспедицию, а Крузенштерну и Лисянскому надлежало только командовать кораблями и руководить чисто морской частью экспедиции.

Казалось, ничего странного в этих изменениях не было, принимая во внимание тот факт, что Резанов был в высоких чинах — его звание действительного статского советника было генеральским чином. Но эта перемена в руководстве экспедицией глубоко задела самолюбие Крузенштерна, много и давно думавшего об этой экспедиции и вполне резонно предполагавшего, что именно ему будет поручено возглавить ее. Во всяком случае в своих последующих поступках и действиях во время кругосветного путешествия Крузенштерн вел себя, как единоличный глава экспедиции, совершенно не считаясь ни с мнениями, ни с приказаниями Резанова. Было ли в его действиях сознательное нежелание не понимать содержания новых инструкций, данных ему перед отплытием, или он просто не понимал их!? Скорее же всего, он попросту не хотел подчиняться человеку штатскому, даже если тот и был камергером двора и в генеральском чине.

Однако оставалось неопровержимым то, что они оба, и Резанов, и Крузенштерн, каждый считал себя главой экспедиции — и все это привело к очень неприятным поступкам со стороны Крузенштерна в продолжении всего путешествия. Иногда эти отношения переходили все допустимые пределы.

Через несколько лет, уже после своего возвращения в Петербург, обиженный и оскорбленный Крузенштерн писал в своих воспоминаниях о Резанове в таких тонах:

«… Резанов, ТОТ САМЫЙ, который затем отправился с нами посланником в Японию… Резанов был женат на дочери Шелихова, за которую получил знатное имение, состоявшее в акциях компании… Его деятельность и многие связи переменили обстоятельства и возбудили в государе благорасположение к торговому сему сообществу настолько, что он… утвердил в 1799 году компанию и даровал ей многие преимущества».

Интересно также вступление к книге капитан-лейтенанта Ю. Ф. Лисянского, командовавшего во время путешествия кораблем «Нева». Вступление было написано Н. В. Думитрашко. Он прямо пишет, что: «…следует отметить, что в организации руководства экспедицией была допущена некоторая неточность. Хотя командиром «Надежды» и начальником экспедиции по морскому ведомству числился Крузенштерн, но в инструкции, переданной Александром I русскому послу в Японии Н. П. Резанову он назывался главным начальником экспедиции…».

Все это, конечно и было главной причиной неприязненного отношения Крузенштерна к Резанову. Он не раз писал в правление Российско-Американской компании, что «он призван по высочайшему повелению командовать над экспедицией и что оная вверена Резанову без его ведения, но что он никогда бы не согласился, что должность его — не состоит только в том, чтобы смотреть за парусами…».

4.

Тем не менее Крузенштерн вроде бы смирился со своей новой ролью и энергично готовил корабли к трудному и небывалому для русских моряков походу вокруг света. В первый раз в истории русский флаг должен будет появиться в водах Южного полушария, на юг от экватора. Резанов, со своей стороны, также деятельно готовился к своей ответственной миссии. Для большей помпы при посещении Японии ему была Придана довольно внушительная свита.

К его свите были причислены: майор Ермолай Фредериций, гвардии поручик Федор Толстой, надворный советник Федор Фос, а кроме того, доктор медицины и ботаник Бринкин и для увековечения мест, которые экспедиция предполагала посетить, в свиту камергера Резанова был включен живописец С. Курляндцев.

Крузенштерн 6 июля (24 июня) 1803 года вывел корабли на кронштадтский рейд, куда в тот же день прибыл Резанов со своей свитой. Крузенштерн пришел в ужас, когда увидел всю эту массу людей, а кроме того, и весь их багаж. Еще задолго до этого он уже произвел большие перемены в загрузке корабля. Пришлось многое из провизии и других необходимых припасов снять, чтобы освободить место для многочисленных подарков, которые Резанов вез в Японию от имени русского императора.

С приездом же свиты посланника с ее багажом нужно было опять что-то выгружать, чтобы найти место для добавочного груза — все это только подливало масло в огонь раздраженного недовольства кругосветного путешественника.

На другой день по выходе корабля на кронштадтский рейд мореплавателей неожиданно посетил сам император Александр Павлович. Его посещение было настоящим праздником для офицеров и команды обоих кораблей.

Александр был необыкновенно любезен, внимательно вникал во все подробности приготовлений и перед отъездом с корабля очень милостиво распрощался в Резановым.

— Я уверен, что возглавляемая вами экспедиция, Николай Петрович, увенчается полным успехом. Ваш опыт, ваши дипломатические способности являются полнейшей гарантией успеха вашего предприятия…

Крузенштерна, стоявшего неподалеку, заметно передернуло, когда он услышал слова государя, который обратился к Резанову и сказал о «возглавляемой им экспедиции», но он промолчал.

Государь отбыл под грохот корабельных пушек, которым вторили батареи кронштадтской крепости. Флаги расцвечивания на кораблях празднично трепетали под порывами свежего морского ветра… Солнце сверкало, и все обещало безоблачное путешествие.

5.

С отъездом государя опять начались будни приготовлений. Как Крузенштерну, так и Лисянскому нужно было где-то разместить не только своих офицеров, но и причисленных к кораблям штатских — ученых, многие из которых были довольно известны в мире науки.

Помощниками капитан-лейтенанта Крузенштерна на «Надежде» были лейтенанты Ратманов, Ромберг, Головачев и Левенштерн. Особенно интересны были младшие офицеры — мичман Фаддей Беллинсгаузен, впоследствии снискавший славу своими исследованиями в районе Антарктики, и два кадета по фамилии Кацебу, один из которых — Отто Кацебу впоследствии также прославился своими тихоокеанскими экспедициями. Штурманом на «Надежде» был Ф. Каменщиков, а подштурманом В. Сполохов. Кроме того, к кораблю был причислен артиллерийский специалист сержант артиллерии Раевский.

Так как во время экспедиции, по постановлению Академии наук, должны были производиться научные исследования, то на «Надежду» были также зачислены ученые — врач Еспенберг и его помощник Сидгам, астроном Горнер и естествоиспытатель Тилезиус. Уже во время путешествия, в Дании, к экспедиции присоединился доктор и естествоиспытатель Лангсдорф. Доктор Лангсдорф оставил большой след в делах экспедиции как спутник Резанова во время исторического путешествия камергера в Америку. Наконец, на «Надежде» был и приказчик Российско-Американской компании Федор Шемелин.

Состав «Невы», под командой капитан-лейтенанта Лисянского, был значительно меньше — да и корабль был меньшего размера. Помощниками Лисянского были два лейтенанта П. Арбузов и П. Повалишин и два мичмана Ф. Коведяев и Василий Бер. Штурманом был назначен Д. Калинин. Из штатских на корабле были только доктор медицины М. Лабанд и доверенный Российско-Американской компании приказчик Коробицын. На корабле также был иеромонах Гедеон, считавшийся членом посольства Резанова.

Прошел месяц после посещения кораблей государем. Наконец все приготовления были закончены, и 7 августа (26 июля) 1803 года Крузенштерн отдал приказ сняться с якорей и поднять паруса. Пушечный выстрел с «Надежды» в 8 часов утра был сигналом для начала путешествия, и оба корабля покинули рейд и вышли в Финский залив Балтийского моря, начав свое историческое кругосветное плавание.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: В ДАЛЕКИЙ ПУТЬ.

1.

Под грохот крепостных орудий Кронштадта и ответных залпов «Надежды» и «Невы» оба корабля, подгоняемые свежим ветром, медленно стали выходить в открытое море. Резанов стоял рядом с Крузенштерном и с грустью смотрел на медленно удалявшиеся силуэты зданий кронштадтской крепости. Он снял шляпу и перекрестился:

— Прощай, Россия! — проговорил он. — Только Господь Бог знает, как скоро мы вернемся к родным берегам.

Крузенштерн хмуро посмотрел на посланника и, ничего не сказав, повернулся и отошел прочь. Резанов тогда еще не знал, что гложет сердце Крузенштерна, — и поэтому с некоторым изумлением посмотрел на капитана корабля — какие плохие манеры!

Инцидент был сразу же забыт им. Он вспоминал о своих детях, оставленных на попечение бабушки — Натальи Алексеевны Шелиховой.

Почти весь день Резанов молча ходил по палубе — все обдумывал детали своего предстоящего визита в Японию и долгого перехода по безграничным морям. В своих мыслях он нет-нет да возвращался к лихорадочным приготовлениям к отъезду. Нет сомнения, отъезд Резанова произвел фурор в петербургском обществе. Ему завидовали как человеку, завоевавшему необычайное доверие молодого императора, а также как человеку, которому было поручено такое большое И ответственное дело. Завидовали Резанову и за его быстрое продвижение по служебной лестнице, и за получение орденов «вне Очереди».

Завистников, однако, было немного, и большинство людей радовалось его назначению. По Петербургу ходили по рукам размноженные хвалебные стихотворения. Одно из них, довольно пространное, посвящалось «Его превосходительству Николаю Петровичу Резанову — на отъезд кругом света». Поэт писал:

… и се с полей Ефирных снишел к нему Великий Петр: — «в небесных я жилищах мирных защитник твой был» — тако рек: «Твой меч я зрел и восхищался: — в тебе стократно возвышался: — А ныне новый подвиг сей, хвалы достойной от вселенной Тобой да будет совершенной Для славы в вечности твоей!» Резанов! Славы сей бессмертной Причастным кто не хочет быть? А бодрость, смелость, дух бесстрастный Чего не в силах покорить? Пусть там валы стремятся льдисты, Дымятся горы каменисты И пышет яростный Эол: — Но Росс в тебе образованный, Измерит океан пространный, Украсит Александров трон!

2.

Весь день ходил по палубе Резанов, думая о чем-то своем и не замечая, что море становилось все более и более бурным, и стоять и ходить по палубе уже можно было с большим трудом. Его камердинер Иван, которого Резанов звал Жаном, с беспокойством следил за ним и наконец осмелился прервать его мысли:

— Вам пора бы в каюту, барин. Вон как бушует Море-то, можно и отдохнуть!

Резанов очнулся:

— Да-да, конечно, пойдем в каюту!

…Командир судна Крузенштерн тоже весь день не уходил с палубы. Он внимательно следил за морем, хотел убедиться, что корабль далеко отошел от берегов, изобиловавших мелями и скалами. Он также, как и Резанов, ходил взад и вперед, заложив руки за спину, и тоже думал.

Нет-нет да вдруг, как ножом по сердцу, резанет: «Почему, за что обидели меня и послали этого штатского, какого-то прокуроришку, начальником экспедиции. Подумаешь, большая персона — камергер двора!».

Но иногда мысли его перескакивали на более приятные предметы, и тогда суровые черты его лица смягчались, и можно было подумать даже, что он улыбался. Он вспомнил опять, как милостиво отнесся К нему государь перед самым отъездом и сказал, что позаботится о его семье. Крузенштерн невольно улыбнулся и сам себе прошептал: «Сам, государь, благоволил пожаловать жене моей на двенадцать лет с одной деревни доходы, а это ведь ежегодно около полутора тысяч рублей…».

Крузенштерн был доволен. Он знал, что жена будет обеспечена на все время его отсутствия. Ему льстило внимание царя.

День и ночь прошли без каких-либо происшествий. Судно шло вперед, тяжело переваливаясь на все более и более растущих волнах, поднималось на высокие гребни, а затем проваливалось далеко вниз. Многие из свиты Резанова уже мучительно страдали от морской болезни. Резанов словно не замечал свирепой качки — настолько его голова, мысли были заняты постоянными думами и планами на будущее.

Часто, прогуливаясь по палубе, он встречал степенного доверенного Российско-Американской компании Шемелина, одетого в строгий сюртук, наглухо застегнутой на все пуговицы. Стар уже Шемелин, волосы давно поседели, седая окладистая борода — но крепок еще этот кряжистый старик и зорко следит за делами компании.

Приметил Крузенштерн, как приветливо разговаривает Резанов с Шемелиным, и сразу же свою неприязнь перенес и на Шемелина.

Старик Шемелин каждый вечер удаляется в каюту и что-то старательно пишет в большой книге… обещал директорам компаний вести записи — что-то вроде дневника — и честно исполняет свое обещание… пишет о людях, о команде, о капитане, о погоде, о бурном море и, зорким глазом приметив ненормальность отношений между капитаном и начальником, скрупулезно отражает все это в своих писаниях.

3.

На восьмой день пути, 14 августа по новому стилю, в 9 часов утра, корабль проходил мимо шведского острова Готланда. За два часа до этого — ранним утром — произошел несчастный случай, который сильно переживали все. С бизань-мачты свалился прямо в бурные воды моря матрос Усов и камнем пошел на дно. Из-за сильного ветра невозможно было спустить спасательную шлюпку, и матрос погиб — первая жертва долгого кругосветного путешествия, погиб в самом начале путешествия, так близко от родных берегов.

А море все бушевало и бушевало. В проливе Скагеррак разыгрался настоящий шторм, который так образно отобразил в своих записях Шемелин: «Рыканье львов, рев тигров, шипение змий и вой волков, в мрачной здесь атмосфере отражались от ударов волн, разбивающихся об стены страдающего корабля, которые стонали и произносили скрип несносный слуху»…

Еще несколько дней прошло, и, наконец, 17 августа к вечеру показались огни рейда Копенгагена. Здесь начались уже серьезные разногласия между Резановым и Крузенштерном. Капитан корабля сразу же дал понять Резанову, что он, Крузенштерн, возглавляет экспедицию, а Резанов — только пассажир, и поэтому просил его не вмешиваться в капитанские распоряжения.

— А кроме того, — заявил Резанову Крузенштерн в первый же вечер в Копенгагене, — я считаю, что Шемелину нечего делать на нашем корабле; не откажите списать его из списков вашей свиты и, если так нужно, то возьмите другого человека. По-моему, Шемелин ничем другим не занимается, а только шпионит за всеми нами…

— Я поражен слышать такие слова от вас, Иван Федорович! Господин Шемелин — доверенное лицо дирекции Российско-Американской компании, которому поручено смотреть за делами и товарами компании, доставляемыми нами в Русскую Америку. Я не хочу больше слышать ничего оскорбительного об этом почитаемом и почтенном человеке.

В Копенгагене стояли долго. Только 7 сентября, через три недели, оба корабля, нагрузившись провизией, главным образом солониной и бурдовской водкой, вышли в плавание. Все это время дня не проходило без попреканий и уколов со стороны Крузенштерна. Серьезный конфликт до этого произошел на второй день стоянки в Копенгагене, когда к Резанову вдруг явился юркий, пронырливый, болезненного типа щупленький доктор Лангсдорф, умолявший Резанова взять его с собой.

Тот категорически отказался зачислить его в свою свиту, но Лангсдорф не отставал и все умолял посланника принять его в состав экспедиции. Неожиданно его сторону принял Крузенштерн, и тут между ними снова произошел крупный разговор.

— Я являюсь начальником экспедиции по воле его величества, и я решаю, кого брать с собой и кого не брать, Иван Федорович! — резко заявил капитану Резанов.

Крузенштерн на это грубо ответил, что только капитан имеет право решать, что делать и кого брать в плавание.

После продолжительных препирательств, Резанов, не желая дальше усугублять и без того сложную ситуацию, уступил и принял Лангсдорфа в состав своего посольства.

На следующий день в Петербург пошли две депеши с жалобами. Резанов писал морскому министру, что поведение Крузенштерна становится совершенно невозможным — он не считается ни с положением, ни с рангом Резанова, который как генерал стоял выше морского офицера в чине капитан-лейтенанта, и более того — был начальником экспедиции, поставленным на этот пост по государевой воле.

Крузенштерн же писал в своем донесении в главное правление компании, что он, Крузенштерн, «призван по высочайшему повелению командовать над экспедицией, и что оная вверена Резанову без его ведения, на что он никогда бы не согласился», что «должность его не состоит только в том, чтобы смотреть за парусами»…

4.

Путь в Англию был по-прежнему тяжелым. Море бушевало. Только 3 сентября корабли вошли в Английский канал, направляясь к Фальмуту. Оба корабля потеряли друг друга еще в Немецком море, но капитанами заранее было уговорено встретиться в Фальмуте.

Вечером 24 сентября «Надежду» нагнал английский фрегат «Виргиния», который заподозрил, что «Надежда» была враждебным французским кораблем. По выяснении недоразумения, Резанов решил перейти на борт «Виргинии», капитан которой Бересфор, узнав, что Резанов намерен посетить Лондон, обещал доставить его туда быстрее «Надежды».

Интересно, что Крузенштерн усиленно уговаривал Резанова идти на английском фрегате. Как выяснилось позже, он хотел войти в английский порт Фальмут без Резанова, чтобы его встретили там как главу русской кругосветной экспедиции.

Опять в Фальмуте корабли запаслись добавочной провизией: набрали воды, взяли 150 пудов ирландской солонины и несколько бочек пива. Резанов вернулся из Лондона на корабль 4 октябрям, и в тот же день оба корабля снялись с якорей и вышли в открытый Атлантический океан. Курс держали на юг, чтобы воспользоваться поясом попутных ветров в низких широтах и пересечь океан в направлении к Бразилии.

Сразу же после Фальмута их интересы снова столкнулись. У Резанова были инструкции зайти в порт Санта-Крус на Тенерифе, а Крузенштерн вдруг заявил, что ему удобнее выйти на остров Мадеру. С большим трудом смог уговорить его Резанов, мотивируя это тем, что у него есть поручение к губернатору Тенерифа. А кроме того, там же необходимо произвести кое-какие банковские операции.

20 октября корабли «Надежда» и «Нева» вошли на рейд Санта-Круса и остановились на якорных стоянках, указанных Крузенштерну комендантом порта. Город этот расположен в красивом месте у подножия гор — весь остров гористый, — и во время стоянки кораблей в порту офицерам удалось даже съездить в горы.

В первый же день часть команды была отпущена на берег погулять и отдохнуть после тяжелого морского пути. С матросами на берег поехал и приказчик компании Коробицын с корабля «Нева». Коробицын скоро отстал от матросов, которых больше интересовали здешние кабачки, и отправился осматривать город. Он так увлекся осмотром города, который поразил его своей красотой, а также огромным количеством церквей, что не заметил, как прошло время и стало темнеть. Надо было торопиться обратно на пристань, где шлюпка должна была вернуть его на корабль.

Можно себе представить его растерянность, когда, придя на пристань, он увидел, что шлюпки там уже не было — все матросы вернулись на корабль! Бедному Коробицыну ничего не оставалось делать, как в наступившей темноте бродить по опустевшей пристани, присаживаться для отдыха, бродить опять, чтобы как-то скоротать ночь до утра. Иногда он выходил на улицы города недалеко от пристани и потом опять возвращался на берег в надежде, что капитан Крузенштерн пришлет за ним шлюпку. Крузенштерн даже в случае с Коробицыным показал свою мелочность. Свою ненависть к Резанову он перенес на компанию, где тот состоял директором, и поэтому был рад, что ему представился случай как-то досадить Резанову. Он прекрасно знал, что приказчик отстал от своей группы:

— Пусть торчит в городе до утра, раз ослушался моих приказаний быть на корабле дотемна, — сказал он офицеру, вернувшемуся с матросами с берега и сообщившему, что они потеряли Коробицына.

Часов в 12 ночи Коробицын вдруг увидел, что его окружает шайка оборванцев. В отчаянии оглядевшись вокруг, он понял, что находится совершенно один на опустевшей пристани. Шайка подошла ближе. Высокий молодой оборванец подошел к Коробицыну и одним быстрым рывком сорвал с него шейный платок.

Тот запротестовал:

— В чем дело! Давай платок обратно! Что это за порядки… Я заявлю в полицию.

Не понимавшие его русского языка бродяги захохотали. Глава шайки указал пальцем на кафтан Коробицына и сказал что-то, что могло означать только одно — «снимай кафтан!».

Коробицын опять запротестовал, но тут же почувствовал прикосновение холодного лезвия ножа к горлу. В результате такого «уговаривания» бродяги освободили Коробицына и от кафтана, и от жилета, а заодно взяли его шляпу, деньги, шейный и карманный платки. Как потом писал Шемелин язвительно в своем дневнике, бродяги «пожелав ему удовольствия наслаждаться чистым воздухом их острова, оставили его полунагим. Такое обидное гостеприимство, оказанное гишпанцами россианам, осталось безгласным и ненаказанным; обидимый рассудил умолчать и не объявил о том начальнику, который узнал о том уже в походе»! Очевидно, Коробицыну было стыдно сознаться в том, что с ним случилось на острове.

Простояв в Санта-Крусе неделю, корабли, обменявшись салютами с крепостью, 27 октября вышли опять в море и отправились к далеким берегам Бразилии.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ОТНОШЕНИЯ УХУДШАЮТСЯ.

1.

С каждым днем, по мере удаления корабля «Надежда» от Старого Света, поведение Крузенштерна по отношению к Резанову становилось все хуже и хуже. Офицеры корабля наблюдали это и видели, что грубости капитана проходили безнаказанно — да и что в сущности мог сделать Резанов, находившийся во власти командира корабля. Все это привело к тому, что и офицеры, подчиненные Крузенштерна, присоединились к своему капитану в колкостях, насмешках и даже оскорблениях, которые они наносили камергеру. Хуже всего было то, что граф Толстой, числившийся в свите Резанова, присоединился к группе офицеров корабля и почему-то страшно возненавидел Резанова. Как видно, включение его в посольскую свиту было неудачным, потому что он оказался не только грубияном, но еще и пьяницей. Не проходило дня, чтобы он не напивался и не грубил посланнику.

Единственным лучом света во всей этой тяжелой и неприятной обстановке было поведение одного из офицеров корабля, лейтенанта Петра Головачева. Как-то Головачев не стерпел и сказал своему капитану о недопустимости его поведения по отношению к Резанову, в результате чего разозленный Крузенштерн подверг его дисциплинарному наказанию.

— Я — хозяин на этом корабле, — грубо заявил он Головачеву, — а ваше дело, сударь, исполнять приказания вашего командира. Потрудитесь заниматься делами, касающимися морских дел и искусства и не вмешиваться в мои дела!..

Головачев круто повернулся и удалился в свою каюту. Шемелин потом говорил, что он слышал, как Головачев ходил по каюте из угла в угол и повторял: «Позор!.. Позор!..».

Что касается Резанова, то он попросту старался больше времени проводить в своей каюте, чтобы не попадаться на глаза капитану или офицерам корабля.

Он даже приказал посольскому повару, вольнонаемному курляндцу Нуланду, подавать ему обед в каюту.

Так в напряженной и неприятной обстановке шел день за днем. Путь был тяжелым, особенно когда корабли приблизились к экватору, где они часто попадали в безветренные полосы и безнадежно покачивались на спокойной поверхности океана, почти не двигаясь вперед. Чины посольства понимали тяжесть положения Резанова, но что они могли поделать, если сам начальник экспедиции ничем не мог защитить себя. Всякая попытка с их стороны высказаться в пользу посланника только вызывала еще большее раздражение и ненависть Крузенштерна.

2.

26 ноября, впервые в истории русского флота, русские корабли пересекли экватор и вошли в моря Южного полушария. Как только командиры обоих кораблей, произведя наблюдение, удостоверились, что экватор перейден, «Нева» круто повернула обратно и подошла совсем близко к «Надежде». Оба корабля разукрасились флагами, и по вантам быстро разбежались матросы. По команде командиров они троекратно прокричали «ура!».

Резанов аккуратно, день за днем, вел записи в своем дневнике. На этот раз по случаю такого памятного события, он записал:

«Сегодняшняя полученная обсервация доставила нам несказанное удовольствие: мы увидели, что находимся уже в 11-ти минутах Южного полушария и что в 24°4' западной долготы, перерезали мы черту Равноденственную. «Нева», коль скоро получила равное нам исчисление, то, украсясь военным флагом, шла к нам на всех парусах с поздравлением; матросы ея, по вантам расставленные, кричали троекратно: ура; с нашего корабля тем же ответствовано, и наконец радостные крики обоих Российских судов произвели во всех нас приятное впечатление. Матросам выдали двойную порцию вина, и сверх того приказал я капитану раздать им от Высочайшего имени Его Императорского Величества по пиастру»…

Комиссионер компании Коробицын так описал в своем дневнике торжество на «Неве»: «на корабле нашем отправляемо было иеромонахом Гедеоном благодарственное Господу Богу молебствие, по окончании коего за здравие Его Императорского Величества выпалено из 11 пушек»…

Капитан-лейтенант Лисянский в своих воспоминаниях тоже отметил это событие: «поелику еще ни один Российский корабль, кроме «Невы» и «Надежды», не проходил экватора, то, желая отметить сей столь редкий случай, приказал на каждую артель зажарить по две утки, сделать по пудингу и сварить свежий суп с картофелем, тыквою и прочей зеленью, которая у нас велась от самого Тенерифа, прибавя к сему по бутылке портеру на каждых трех человек»…

Корабли продолжали путь, с каждым днем неуклонно приближаясь к берегам Южной Америки. Резанов больше всего проводил время в своей каюте, стараясь избегать контакта и стычек с Крузенштерном. Да у него и работы было по горло. Он подолгу просиживал за столом и чем-то занимался. Много времени он проводил в изучении японского языка, пользуясь тем, что на борту «Надежды» было пять японцев, когда-то давно попавших в Россию. Их судно во время бури прибило к сибирскому берегу, где они и были захвачены. Резанов решил воспользоваться их присутствием в России, чтобы продемонстрировать японскому правительству широкий жест, а именно: японцы будут возвращены на родину самим посланником Резановым. Сам камергер настолько хорошо освоил японский язык, что даже принялся за составление японской грамматики. Это помогало ему укрываться в своей каюте, коротая там время, — и заниматься делом, которое его сильно заинтересовало.

18 декабря (6 декабря по русскому календарю), в большой праздник, день Святого Николая Чудотворца, наконец увидели они долгожданный берег. Корабли приближались к острову Святой Екатерины. Стало темнеть, и корабли уменьшили ход. Вдруг с берега подул сильный ветер, и начался шторм, который заставил командиров обоих кораблей отойти от берега. Около десяти часов вечера «Неву», шедшую недалеко от «Надежды», вдруг быстро понесло на «Надежду». И только умелое руководство Лисянского спасло экспедицию от страшной катастрофы — корма «Невы» миновала «Надежду» на расстоянии всего лишь нескольких дюймов.

3.

Только 20 декабря корабли смогли войти в небольшую бухту. К сожалению, сразу же по приходе корабля в бухту острова Св. Екатерины, у города Ностра-дель-Дестеро, на «Надежде» произошел дикий скандал, начатый Крузенштерном, в котором были повинны и другие офицеры корабля. Началось с того, что на следующий день после прихода в гавань, когда корабли стали разгружаться, соглашению с комендантом порта, выяснилось, что на «Неве» оказались гнилыми фок- и грот-мачты. Осмотр показал, что «Нева» продолжать путь не может — мачт, которые нужно было менять, в городе, конечно, не оказалось. Единственно, что оставалось делать, это нанять подрядчика срубить в лесу два подходящих дерева. Крузенштерн и Лисянский нашли подрядчика и передали ему заказ, даже не уведомив об этом Резанова.

Резанов, выйдя из своей каюты, услышал разговор Крузенштерна с одним из офицеров и был страшно поражен, что экспедиция должна была задержаться в порту на шесть недель… Это сильно меняло все планы, и Резанов, не удержавшись, заметил Крузенштерну:

— По крайней мере, Иван Федорович, вы могли бы уведомить меня о принимаемых вами предприятиях!..

Это замечание страшно разозлило Крузенштерна, и он буквально заорал:

— Я здесь хозяин… я начальник экспедиции — и не вам, никому не должен давать отчетов. А вам, сударь, вообще на этом корабле делать нечего, собирайтесь-ка на берег да с первым попутным кораблем отправляйтесь обратно на родину — без вас здесь обойдемся!

— Извините, — возразил камергер, — я здесь по воле государя и еду с важной миссией, порученной мне, — поэтому извольте не дурачиться и потрудитесь разговаривать с доверенным лицом его величества в более вежливой форме.

Резанов был возмущен подобной грубостью капитана:

— А кроме того, я хотел бы знать, чем вы объясните свое поведение в отношении академика Курляндцева. Я только сегодня узнал, что вы держите его под арестом, заперли, как самого последнего преступника и даже лишили его стола.

Крузенштерн побелел и хотел опять что-то закричать, но в эту минуту к Резанову подскочил старший офицер корабля лейтенант Ратманов и с перекосившимся лицом закричал:

— Не ваше это дело… Корабль наш военный и флотские здесь хозяева. Вашего Курляндцева осудили флотские, а вам до этого дела нет. Вы здесь только пассажир!

Проходивший мимо лейтенант Головачев в изумлении остановился, хотел как-то удержать и Крузенштерна, и Ратманова:

— Опомнитесь, господа!.. Вы же разговариваете с господином камергером, человеком в генеральском чине… — но его сразу же одернули, дав поняв, что он, младший в чине, им не указ.

Резанову ничего не оставалось, как повернуться и уйти в свою каюту.

4.

На следующий день Резанов сошел на берег нанести визит губернатору острова, и по приглашению последнего поселился в его доме на все время пока «Нева» находилась в ремонте. Губернатор также отвел загородный дом для офицеров кораблей, в котором все они могли отдохнуть после тяжелого пути. Там же поселились чины посольства и ученые.

Курляндцев при первом же удобном случае рассказал Резанову, что его посадили под арест за то, что он осмелился однажды .пожаловаться камергеру на грубость поручика Толстого.

— Это какой-то сумасшедший корабль, — сказал он, — как только прибудем на Камчатку, прошу вашего согласия, ваше превосходительство, освободить меня и отправить обратно в Петербург сухим путем. Оставаться на корабле я не могу.

Подобное поведение в отношении академика Курляндцева было совершенно необъяснимо. Человек с мировым именем подвергся совершенно бессмысленным оскорблениям. Резанов, переехав в дом губернатора, написал пространный рапорт директорам Российско-Американской компании и товарищу морского министра Чичагову. Он писал ему:

«Милостивый Государь, Павел Васильевич, — известная мне ваша справедливость обнадеживает меня, что от множества упражнений ваших на пользу отечества уделите вы несколько времени и на рассмотрение утесненного моего положения: я просил господ директоров компании объяснить вам страдания мои, будьте Ваше Превосходительство, моим судьею и подивитесь, что самые кроткие меры мною с самого начала предпринятые не могли обуздать буйства. Я стыжусь повторять здесь то, что выносить уже я решился. Теперь чувствую я в полной мере следствия беспорядка начавшегося еще при устроении сея экспедиции и уверен, что ежели б Ваше Превосходительство имели в отправлении оной принадлежащее вам участие, тогда б занимался я одним делом и избавлен бы был пустых переписок»…

В письме своем с острова Святой Екатерины главному правлению компании Резанов писал, что создавшаяся на корабле обстановка заставляет его принять новое решение, а именно — после окончания своей Миссии в Японии сойти с корабля в Петропавловске-на-Камчатке и предоставив Крузенштерну самому идти с грузом мехов в китайский город Кантон и Дальше, возвращаться в Россию — «так как неисполнение его приказаний командирами судов и совершенно своевольные их распоряжения представляют множество неудобств к дальнейшему начальствованию его экспедицией».

Шесть недель прошло, прежде чем наконец удалось установить на «Неве» новые мачты. Невыразимо трудно было тащить две срубленных мачты из красного дерева волоком из леса в гавань, а потом устанавливать их на корабле, не имея ни кранов, ни блоков. Тем не менее мачты были поставлены, и корабли приготовлены к выходу в море. Резанов со своей свитой опять переселился на «Надежду». Нужно отметить, что губернатор острова оказывал ему поистине царские почести. В день, когда был назначен переезд на корабль, 2 февраля 1804 года, с раннего утра у дома губернатора был собран полк солдат местного гарнизона, который был выстроен шпалерами до самой пристани.

Когда Резанов в сопровождении губернатора вышел из дома и направился к пристани, ему были оказаны воинские почести с барабанным боем и преклонением знамен. Все время пока Резанов с губернатором следовали на шлюпке к «Надежде», крепостные батареи грохотали бесчисленными салютами посланцу русского императора.

На корабле губернатору был предложен чай, после чего он отбыл на берег под гром салюта в одиннадцать выстрелов.

4 февраля корабли снялись с якоря и покинули гостеприимный остров Святой Екатерины. Путь их теперь лежал прямо к мысу Горн, самой южной точке Америки.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: В ТИХОМ ОКЕАНЕ.

1.

В первый раз в истории русского мореходства два русских корабля обогнули бурный мыс Горн и перешли из Атлантического в Тихий океан. Эта дата, 3 марта 1804 года, навсегда записана в анналы русского морского флота вместе с названиями кораблей «Надежда» и «Нева» и именами обоих капитанов — Крузенштерна и Лисянского.

Труден был переход. Суровый океан с яростью встретил два утлых судна; волны, горами подымавшиеся над палубами кораблей, с грохотом обрушивались и, казалось, в щепки разбивали их, но они, как пробка, опять вскакивали на гребень волны и упрямо двигались вперед. Насколько тяжел был этот переход можно судить по тому, что корабли вышли на широту мыса Горн еще 26 февраля, но беспрерывные штормы точно задались целью помешать их историческому плаванию. Комиссионер компании Коробицын позже писал, что в результате яростных штормов корабли претерпели довольно серьезные повреждения. Коробицын, однако, был скуп на слова и довольно сухо описал эти события, добавив в конце следующее: «А в рассуждении суровости климата оное казалось скучным, как-то: крепкий ветер, град, снег и дождь — всио вместе. Но все оное матросы наши презирая, отправляли свою должность с бодростью духа, коим на сей случай для подкрепления сверх положенного выдавалось еще в день порцыя водки».

Две недели боролись корабли с непогодой теперь уже в Тихом океане, часто с трудом различая друг друга сквозь сетку дождя и часто скрываясь в провалах громадные волн. Ночью 24 марта корабли разметало в разные стороны. Утром Лисянский тщетно старался найти на горизонте «Надежду» — ее нигде не было видно, точно в воду канула.

Два дня лавировала «Нева», стараясь разыскать «Надежду». Через два дня погода вдруг прояснилась. Оставаться на одном месте не было смысла, и Лисянский с тяжелым сердцем отдал приказ держать курс на северо-запад, к острову Пасхи. Здесь, согласно первоначальной инструкции, корабли должны были встретиться в случае, если они потеряют друг друга в море. Если в течение нескольких дней встречи не произойдет, то тогда было условлено встретиться Дальше на север, у экватора, на Маркизовых островах.

Лисянский не знал того, что Крузенштерн, видя, что штормы задержали его корабль, решил идти прямо на Маркизовы острова, не заходя на остров Пасхи. «Надежда» под командой Крузенштерна 6 мая утром подошла к одному из Маркизовых островов и стала медленно обходить эту группу, чтобы приблизиться к острову Нукагива, где было назначено свидание с «Невой». Только 8 мая «Надежда» вошла в гавань Анны-Марии, небольшого порта на Нукагиве.

В это время «Нева», как и планировалось, направилась к острову Пасхи и достигла его утром 16 апреля. Пять дней ходила «Нева» вокруг острова в поисках «Надежды». Наконец 21 апреля Лисянский решил, что ждать больше нет смысла и отдал приказ направиться на Нукагиву.

Шла Страстная неделя, и священник, отец Гедеон, каждый день совершал богослужения. Вся команда говела и причащалась в святую пасхальную ночь 6 мая. Погода выдалась, как по заказу, — солнечная, теплая и только к вечеру в день Святой Пасхи небо затянуло облаками и стало пасмурно. На следующий день, в понедельник 7 мая, увидели один из Маркизовых островов, а утром 9 мая, наконец, подошли к острову Нукагива.

Сразу же к «Неве» направился ялик с «Надежды», на котором находился лейтенант Головачев с четырьмя матросами: он-то и сообщил Лисянскому, что «Надежда» пришла на Нукагиву три дня тому назад.

2.

Страшно удивлены были русские моряки, когда, сойдя на берег, они нашли там, среди туземцев, двух белых — англичанина Робертса и француза Ле-Кабри. Оба они жили на острове Нукагива с 1789 года, сбежав со своих кораблей во время посещения ими Маркизовых островов. Они совершенно одичали за пятнадцать лет пребывания на острове, не имея возможности разговаривать на своем родном языке. Ле-Кабри, правда, еще прилично объяснялся по-французски, но англичанин Робертс страшно коверкал английские слова, когда пытался разговаривать по-английски с Крузенштерном и Лисянским, те совершенно свободно говорили по-английски еще со времен их службы в королевском английском флоте. Комиссионер компании Коробицын позже в своих воспоминаниях писал, что оба белых «женясь на островитянках, по привычке к островитянским народам во всех обрядах жизни ничем от оных уже не отличны, также, не имея никакой одежды, ходят наги»…

Жили оба не дружно, друг на друга наговаривали не только королю острова, но и офицерам русских кораблей. Ле-Кабри все время стоянки кораблей в гавани почти не сходил с «Надежды». Ему доставляло громадное удовольствие разговаривать с офицерами по-французски.

— Я так счастлив, так счастлив, — постоянно повторял он, — иметь возможность опять говорить по-французски, разговаривать на родном языке.

И действительно, у француза как будто забил словесный фонтан — настолько велика была его жажда наговориться за пятнадцать лет вынужденного молчания.

Оба корабля простояли в гавани до 17 мая, когда Крузенштерн отдал приказ готовиться к выходу, чтобы зайти на Сандвичевы острова, прежде чем идти на Камчатку.

Накануне отъезда капитан Крузенштерн на «Надежде» устроил Резанову безобразную сцену, доведшую камергера почти до нервного срыва. Еще до прихода корабля на Маркизовы острова матросы предупредили Резанова, что подпоручик Толстой, который в сущности считался состоящим в свите посланника, почти все время находившись под сильным влиянием алкоголя, грозился, что он выбросит посланника за борт. Однако офицеров корабля пьяные угрозы Толстого всего лишь забавляли, и они только смеялись.

Резанова эти новые угрозы сильно потрясли, и он стал по ночам запираться в своей каюте с заряженным пистолетом. Как-то во время стоянки корабля Резанов в очередной раз услышал пьяные угрозы.

Толстого и, встретив Крузенштерна, попросил того угомонить титулованного хулигана.

Крузенштерн вспылил:

— Кто вы такой, что указываете, как вести себя с офицерами?

У Резанова, видно, все наболело за последние недели и он тоже не стерпел:

— Вы, вероятно, забылись, господин капитан… я начальник экспедиции!..

Эти слова подействовали на Крузенштерна, как красная тряпка на быка. Он весь затрясся от ярости и даже стал «тыкать» камергеру…

— Ты начальник?.. — заревел он. — Я здесь начальник и делаю, что хочу… захочу тебя на гауптвахту посажу…

От возмущения Резанов даже потерял дар речи. Он молча повернулся и ушел к себе в каюту.

Это еще больше разозлило Крузенштерна. Он бросился с руганью вслед за Резановым. Накричавшись, капитан выбежал, приказал подать ялик и отправился к Лисянскому на «Неву», требуя от него и его офицеров прибыть на «Надежду» и устроить над Резановым суд. К счастью, офицеры «Невы» оказались более благоразумными и на «Надежду» не поехали, кроме одного молодого мичмана Верха, которому вся эта сцена показалась забавной. Впоследствии Берх стал известным историком российского военного флота.

Вернувшись на свой корабль, Крузенштерн немедленно распорядился вызвать наверх всю команду и членов посольской миссии. Никто не мог понять причин такого необычного вызова, хотя догадывались, что возбуждение капитана связано с его враждебным отношением к посланнику. Матросы, вызванные наверх, стояли молча, насупившись. Им не нравилась вся эта оскорбительная сцена, направленная против камергера, человека близкого к государю. Они знали, что ничего хорошего из этого выйти не может и что впоследствии они могут за все это поплатиться, но, с другой стороны, они не имели права не подчиниться приказу капитана.

Послали за Резановым, которому было дано понять, что если он не выйдет на палубу, то его выволокут силой. Бледный, возмущенный Резанов вышел и подошел к Крузенштерну:

— Не пора ли вам бросить ребячиться!..

Крузенштерн грубо прервал его и потребовал:

— Вы все время говорите, что вы начальник экспедиции — так извольте это доказать в присутствии господ офицеров и экипажа. Пора вам бросить ваши выдумки.

— Мне совершенно не нравится манера вашего обращения ко мне, а также и то, что вы послали за мной пьяного офицера, лейтенанта Ромберга. Что касается моего назначения, то, да будет вам известно, я назначен по воле его величества — и вам, сударь, это отлично известно. А теперь, я думаю, что мне будет уместно удалиться…

Граф Толстой вдруг зарычал и с поднятыми кулаками бросился к Резанову. По счастью, стоявший невдалеке лейтенант Головачев преградил ему дорогу и остановил пьяного подпоручика.

— Я думаю, — спокойно обратился он к Крузенштерну, — что вся эта сцена зашла слишком далеко, Иван Федорович…

— Вашего мнения никто не спрашивает, господин лейтенант. Потрудитесь удалиться в кают-компанию… А на ваши слова, — обратился он опять к Резанову, — прошу доказать, что вы назначены государем… где ваши бумаги?

Резанов видел, что дальше будет только хуже и, повернувшись, пошел в каюту, откуда вскоре вышел с бумагами. Он медленно развернул бумагу… посмотрел на Крузенштерна, который стоял в шляпе:

— Из уважения к особе его величества, прошу снять шляпу… указ подписан государем… в противном случае, читать не буду…

Крузенштерн, нехотя, снял головной убор.

Резанов медленно прочел указ государя о назначении его главой экспедиции, а также инструкцию, где говорилось, что главным начальником экспедиции являлся Резанов и что Крузенштерну представлялось только управление судами и экипажем во время путешествия, а что касается Резанова, то в дополнение к первоначальной инструкции было сказано, что главное правление «приятным себе долгом поставляет и ныне подтвердить ему свою признательность, уполномочивая его полным хозяйским лицом, не только во время вояжа, но и в Америке»…

Крузенштерн насмешливо посмотрел на Резанова. Окружавшие его офицеры стали громко смеяться.

— А кто писал-то эти инструкции? — насмешливо спросил Крузенштерн.

Резанов перевернул бумагу и показал подпись царя:

— Александр, государь ваш подписал!..

— Это мы знаем… Я хочу знать, кто писал?.. Государю только подсунь бумагу, он подпишет, что угодно…

Резанов оторопело посмотрел на капитана. В это время помощник Крузенштерна, старший лейтенант Ратманов, закричал:

— Что с ним разговаривать!.. Это беглый прокурор, штрюцкий… его, сукина сына, заколотить в каюту… — добавив к этому трехэтажную извозчичью ругань.

Резанов молча повернулся и под смех офицеров быстро ушел к себе, где в полном изнеможении от нервного напряжения без чувств повалился на кровать.

Комиссионер компании Шемелин, наблюдавший всю эту сцену, позже записал в своем дневнике относительно Резанова: «… обстоятельства, случившиеся в заливе Татио-Гое (о которых да позволено будет мне умолчать), к тому жаркий климат и грубая пища довели его до того, что дух его лишился всей бодрости… Он при малейшем шуме, стуке на шканцах или в капитанской каюте происшедших, изменялся в лице… биение сердца было беспрерывное… здоровье его в продолжении пути до Сандвичевых островов сколько за неимением свежей пищи, а больше от возмущения душевного и беспокойств разного рода, так изнурилось и изнемогло, что мы опасались лишиться его навеки»…

3.

17 мая Крузенштерн отдал приказ обоим кораблям сниматься с якоря и держать путь на Сандвичевы острова, где им надлежало разъединиться. Погода с утра была ветреная и неприветливая. Выйти из гавани оказалось делом нелегким из-за сильного течения. С девяти утра боролись корабли с ветром и течением, пытаясь выйти из залива. Пришлось спустить шлюпки для буксировки кораблей, но несмотря на титанические усилия гребцов все эти попытки не увенчались успехом.

Перед полуднем ветер затих, и «Надежда» оказалась во власти сильного течения, которое стремительно понесло корабль на большой утес. Казалось, неминуемая гибель грозила кораблю, и только поспешно сброшенный в воду якорь позволил Крузенштерну остановить судно. Лисянский оказался более искусным капитаном и с большим трудом, медленно, все же смог довести «Неву» до выхода из залива.

«Надежда» остановилась всего в каких-нибудь пяти саженях от утеса. Крузенштерн боялся, что если корабль сорвется с якоря, то спастись не удастся. Он решил просить помощи Лисянского, произведя пушечный выстрел, и Лисянский послал шлюпку с восемью матросами, которые стали буксировать корабль к выходу из залива. Работа была адски тяжелой, и только к ночи шлюпка наконец смогла подвести «Надежду» к выходу, где Крузенштерн решил бросить якорь и пережидать до утра. Лисянский, однако, был смелее, а может быть, и осторожнее. Он решил попытаться выбраться в открытое море незамедлительно. Всю ночь шлюпка выводила корабль все дальше и дальше, пока наконец «Нева» не оказалась в безопасности в открытом море.

Француз Ле-Кабри был на «Надежде» и с интересом наблюдал за попытками кораблей выйти из залива. Около шести часов утра 18 мая «Надежда», подняв паруса, стала направляться к выходу в море. Но как только был поднят якорь, течение снова понесло корабль на скалы. Подняты были добавочные паруса, и корабль наконец выскочил из залива. Не останавливаясь, он полным ходом стал уходить подальше от опасных берегов острова. Француз оторопел, бросился к капитану:

— Капитан, а как же я? Спустите шлюпку — мне же надо домой!

Крузенштерн холодно посмотрел на него:

— Мы слишком далеко отошли от берега и я не могу рисковать кораблем, чтобы вернуть вас обратно. Вам придется остаться на корабле!

— Но у меня семья там — две жены, дети!..

Ничего не могу поделать, — и капитан быстро отошел от убитого горем француза.

4.

Путь до Сандвичевых островов был, вероятно, самым тяжелым для Резанова. На корабле с ним совершенно не считались, офицеры посмеивались над ним. Хорошо еще, что его повар-курляндец снабжал его пищей, но 30 мая повар умер. Он вообще был болезненным, чахоточным… суровый переход на корабле совершенно измучил его, и повар Нуланд умер. С его смертью питание Резанова ухудшилось. Весь путь до Сандвичевых островов он был нездоров и почти не выходил на палубу из своей каюты. Доктора к нему не допускали. Позже Резанов так описывал это тяжелое время своего путешествия: «Болезнь изнуряла силы мои, ругательства все время продолжались… Матросы тихонько носили пищу мою. Доктор ни разу не был у меня, лекарства не давали. Смерть моя казалась им единым к избавлению их средством. Когда спал я, стучали над головой нарочно; когда просил ванны, обливали помоями… Один только лейтенант Головачев не участвовал в буйстве и был всегда тих и вежлив».

Единственным человеком из офицерского состава корабля «Надежда», который заходил к Резанову и разговаривал с ним, был лейтенант Головачев. Высокий, стройный блондин с голубыми глазами, примерный офицер, справедливый с матросами, их всегдашний заступник перед строгим командиром, лейтенант.

Головачев искренне страдал из-за тех оскорблений, которые ему пришлось наблюдать по отношению к камергеру Резанову.

— Николай Петрович, я искренне сочувствую вам… Не понимаю, что случилось с капитаном Крузенштерном. Он совершенно потерял голову, изменился с тех пор как узнал о вашем назначении… Так продолжаться дольше не может… Вы, вероятно, дадите ход делу и потребуете наказания за такое поведение моих соплавателей. Вероятно, в Петропавловске будет конец экспедиции, и все, что я хочу, это немедленно списаться с корабля и вернуться в Петербург. Я больше не могу выносить подобное поведение…

Резанов грустно посмотрел на него:

— Не горячитесь и не спешите… Благодарю вас за ваше сочувствие… но до Петропавловска еще далеко, и один только Бог знает, что еще может произойти впереди. Не волнуйтесь за меня. Хуже того, что есть, уже не может быть. А в Петропавловске мы еще посмотрим, как действовать. Не будем загадывать заранее… Исполняйте свой долг, работайте добросовестно, и ваша служба государю забыта не будет!

С 17 мая и до 7 июня «Надежда» и «Нева» уверенно двигались вперед. На восьмой день после ухода с Нукагивы опять был пересечен экватор и корабль вновь оказался в северном полушарии. Гавайские (Сандвичевы) острова показались на рассвете 7 июня, через двадцать дней после того, как корабли вышли с Маркизовых островов. Оба корабля медленно шли от острова к острову, не заходя в бухты Сандвичевых островов. Крузенштерн знал, что он сильно запоздал, особенно в связи с непредвиденной задержкой в Бразилии, и поэтому решил продолжать путь в Петропавловск на Камчатке, не задерживаясь на Гавайях.

10 июня корабли разделились. Команды попрощались друг с другом троекратным «ура!» «Надежда» подняла все паруса и вскоре скрылась за горизонтом. Лисянский на «Неве» не торопился со своим отплытием на Кадьяк в Русской Америке и решил провести несколько дней на Сандвичевых островах, поближе познакомиться с королем, который, как он знал, был очень дружественно расположен к Баранову. Имя Баранова уже стало легендой в бассейне Тихого океана — от Сандвичевых островов до испанской Калифорнии.

5.

Больше месяца еще держал курс на север корабль «Надежда», и, наконец, 15 июля вдали показались берега Камчатки. В час пополудни корабль бросил якорь в Петропавловской гавани. Длинное путешествие, продолжавшееся почти год, закончилось в далеком русском порту. Отсюда уже нужно было готовиться к главной миссии — поездке посольства в Японию.

Трудно описать радость как офицеров и гражданских чинов экспедиции, так и чинов команды корабля, когда они увидели русский флаг в крепости Петропавловска. Рад был и Резанов, что добрался живым до русского города. И рад за него был комиссионер Шемелин, который очень опасался за здоровье камергера. Резанов сильно сдал после той памятной сцены с Крузенштерном на Маркизовых островах. Шемелин записал в своем дневнике: «Начальник же наш имел к тому еще важнейшие причины благодарить Провидение. Он с нетерпеливостью ожидал той «щастливой» минуты, когда положены будут якоря, чтобы скорей сойти с корабля, оставить свою каюту и впредь никогда на оном не водворяться»…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ПОСОЛЬСТВО В ЯПОНИЮ.

1.

Бурный океан остался позади; все, что пришлось Резанову перенести во время путешествия, было теперь делом прошлого. Он был несказанно рад сойти с корабля на берег и перебраться в гостеприимный дом коменданта порта, майора Крупского, который предложил его превосходительству самые лучшие покои своего обширного дома и вообще старался сделать все возможное для того, чтобы предоставить удобства столь высокому сановнику.

Можно себе представить разочарование Резанова, когда тот узнал от милейшего майора Крупского, что камчатского губернатора, генерал-майора Кошелева, в городе не было. Он совершал инспекционную поездку по Камчатке и был в это время в Нижне-Камчатске, на расстоянии 700 верст от Петропавловска. Это расстраивало планы Резанова, который предполагал начать официальное расследование поведения Крузенштерна и его офицеров губернатором.

— Я не совсем здоров, майор… тяжелый путь сильно подорвал мое здоровье и я просто устал… Распорядитесь, пожалуйста, чтобы до дальнейших распоряжений ко мне никого не допускали с корабля — ни офицеров, ни капитана…

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — услужливо ответил майор Крупский. — Будут ли другие распоряжения?

Резанов поморщился…

— Да-да, конечно. Я сейчас напишу срочную записку губернатору, его превосходительству генералу Кошелеву. Будьте добры, приготовьте нарочного, чтобы немедленно отправился в Нижне-Камчатск передать мой вызов генералу — буду просить его немедленно вернуться в Петропавловск по срочному и неотложному государственному делу.

— Будет исполнено, — майор поклонился и ушел.

Резанов позвал своего камердинера.

— Жан, принеси одеколону… у меня голова разламывается от боли.

— Вам бы прилечь, барин, отдохнуть от всех треволнений. Забудьте пока о своих делах.

— Да-да, я прилягу на время. Если засну, разбуди через полчаса, мне надо написать срочную записку генералу Кошелеву.

Он смочил виски одеколоном и прилег на диван. Как будто стало легче. Жан тихо прикрыл двери, надеясь, что хозяин заснет.

Не прошло и двадцати минут, как Жан услышал шорох в покоях Резанова. Он потихоньку заглянул в комнату и недовольно покачал головой: опять работает, пишет что-то!..

Несмотря на усталость и полное истощение после всего пережитого на корабле во время путешествия, Резанов после полудня вдруг ожил, прежняя энергия вернулась к нему, и он просидел весь вечер за написанием писем. Быстро составил записку генералу Кошелеву с просьбой прибыть в Петропавловск по неотложному государственному делу и непременно в сопровождении военного отряда… на случай необходимости. Записка немедленно же была отправлена с нарочным в Нижне-Камчатск с приказанием скакать, не жалея лошадей.

Долго потом сидел за столом Резанов, думая о том, как составить подробный доклад государю о путешествии и всем происшедшем на корабле. Письмо можно было отправить только с оказией — кораблем в Охотск. Придется, вероятно, ждать приезда генерала Кошелева. С глубокой горечью описывал в письме государю Резанов все, что произошло во время плавания и чего он натерпелся от Крузенштерна. Описал все грубые и буйные выходки, имевшие место еще в Бразилии, — ничего не упустил из виду.

Капитан Крузенштерн оставил Резанова в покое, да и у камергера не было никакого желания встречаться с ним до приезда губернатора Камчатского края. Посольские чины также перебрались на берег. Со дня прихода «Надежды» в Петропавловск команда корабля производила разгрузку судна — на берег свозились грузы, предназначенные Баранову в Русскую Америку. Остались на корабле только многочисленные ценные подарки, которые предназначались в дар японскому императору. Откровенно говоря, Резанов не знал, отправится ли он в Японию на «Надежде», но с другим капитаном, или же вообще переберется на другой корабль, чтобы больше не видеться с Крузенштерном.

Прошел почти месяц со дня прибытия корабля в Петропавловск. Резанов все это время не терял ни минуты. Он усердно занимался японским языком, изучение которого начал еще во время путешествия. Ему, как прирожденному лингвисту, большого труда не составило довольно быстро научиться изъясняться по-японски.

2.

Между тем нарочный из Петропавловска добрался до Нижне-Камчатска и вручил лично генералу Кошелеву сообщение от Резанова. Генерал встревожился, прочитав записку, в которой камергер просил его прибыть в Петропавловск и непременно в сопровождении военного отряда. Он заподозрил что-то серьезное и немедленно отдал приказ отряду в шестьдесят конных солдат выехать вместе с ним в Петропавловск. Вместе с собой он также взял своего младшего брата, поручика Кошелева, состоявшего у него в должности адъютанта, и капитана Федорова.

Генерал Кошелев уже давно был уведомлен из центра о кругосветной экспедиции, возглавляемой Резановым, и поэтому считал для себя честью, что посланник решил посетить Камчатку. Он знал, что камергер занимал высокое положение в Петербурге, был доверенным лицом морского министра и министра коммерции, а также, что он был близок к императору.

Встревоженный генерал Кошелев, не зная в какой опасности был Резанов, не жалел ни людей, ни коней, ни себя, только бы поскорее добраться до Петропавловска. В теплый летний день 12 августа запыленный, усталый отряд под командой генерала бодрой рысью влетел в Петропавловск, подымая облака пыли и напугав собак и домашнюю птицу. Кошелев тотчас в сопровождении обоих офицеров поехал в дом майора Крупского для свидания с Резановым.

В полную противоположность поведению Крузенштерна на корабле генерал Кошелев, войдя в покои Резанова, был очень почтителен, признавая в камергере особу, старшую в чине. Резанов был счастлив видеть Кошелева, так как с его приездом должен был решиться вопрос о поездке в Японию. А в добавление еще ко всем прочим неприятностям группа из пяти японцев, которых Резанов намеревался вернуть японскому правительству, страшно перессорилась. Источником ссоры, если не сказать вражды, был один из них, который за долгое время пребывания в России настолько обрусел, что стал говорить как настоящий русский, в то время как остальные четыре японца разговаривали между собой только на своем родном языке и упорно отказывались заучить хотя бы одно русское слово. Обрусевший японец принял православие и переменил свою фамилию на русскую. Он стал Киселевым.

Остальные японцы возненавидели Киселева и совершенно откровенно заявили ему, что они его прикончат на пути из Петропавловска в Японию. Японец стал умолять Резанова не брать его на корабль, где его ожидала верная смерть. Среди японцев уже не раз случались потасовки, и Киселеву сильно попадало от соотечественников, поэтому Резанов решил исключить его из списков экспедиции. На этом изменения в составе посольства не кончились. Академик Курляндцев покинул корабль в первый же день прибытия «Надежды» в Петропавловск. Как и Резанов, он поселился в одном из домиков порта и просил Резанова откомандировать его обратно в Петербург.

— Ноги моей больше не будет на этом корабле сумасшедших, — заявил он категорически. — Меня на «Надежду» и на аркане не затащите.

Не хотелось Резанову списывать академика, но он понимал его положение. Трудно было забыть то, что испытал Курляндцев во время путешествия. Неожиданно к камергеру явился и доктор Бринкин, врач экспедиции, и не менее решительно заявил, что тоже покидает корабль и намеревается немедленно же выехать в Петербург.

— Прошу содействия вашего превосходительства, — заявил он, — отправьте меня в Петербург вместе с нашим уважаемым академиком.

— Что же это такое, господа? Вся наша экспедиция разваливается. С кем же я поеду в Японию?

Тем не менее Резанов, скрепя сердце, согласился списать и Курляндцева, и доктора Бринкина. Мало того, он сам отдал приказ через майора Крупского подпоручику графу Толстому тоже приготовиться к отъезду в Россию. В нем, как члене посольства в Японию, Резанов больше не нуждался. Граф Толстой своим пьянством и грубостью на корабле превзошел всех. Наконец, с корабля был списан и француз Ле-Кабри, совсем уж неожиданно попавший на судно на Маркизовых островах.

3.

Когда усталый и запыленный генерал Кошелев явился к Резанову, тот сперва любезно попросил его пойти к себе хорошенько отдохнуть с дороги, а разговор отложить на завтра, но генерал настаивал на своем:

— Нет, нет, ваше превосходительство, я уверен, только чрезвычайные обстоятельства заставили вас вызвать меня… Я чувствую, что произошло что-то очень серьезное и поэтому прошу, скажите — в чем дело? Что произошло?

— Ну если вы настаиваете, прошу садиться!..

И Резанов стал подробно описывать генералу все, что произошло в течение этого года на пути из Кронштадта в Петропавловск.

Всего ожидал губернатор, но услышанное превзошло все самые худшие его предположения. В первый момент он сидел в кресле, как остолбенелый. Затем хрипло произнес:

— Так это же бунт… оскорбление особы государя императора, которого вы представляете в этой экспедиции… под суд бунтовщика и его сообщников!..

Он вскочил и быстрыми шагами подошел к двери… потом повернулся к Резанову:

— Ваше превосходительство, я открываю немедленно же формальное следствие — и, если нужно, отправлю эту особу в Иркутск для отдания его под суд!..

Резанов поклонился.

Кошелев открыл дверь:

— Майор! — приказал он. — Сию минуту отправляйтесь на фрегат «Надежда» и передайте мой приказ капитан-лейтенанту Крузенштерну немедленно явиться ко мне сюда. Повторяю: немедленно!.. Да возьмите с собой двух солдат. А заартачится — привести его силой!

Майор Крупский оторопело смотрел на генерала, которого никогда не видел в таком экзальтированном состоянии.

— Привести силой? — пролепетал он.

— Да, вы, кажется, меня ясно слышали… заартачится — арестовать, и чтобы немедленно был здесь!

— Слушаюсь! — и Крупский заторопился на пристань.

Происшедшая потом сцена, вероятно, на всю жизнь осталась в памяти Крузенштерна. Ему даже не было предложено сесть. Генерал раскричался, обвинял его в бунте, назвал государственным преступником, оскорбившим священную особу государя не только поведением в отношении доверенного лица императора, но и насмешками, когда указы царя были показаны Крузенштерну в пути:

— Извольте, сударь, дать мне теперь ясное и подробное объяснение вашим поступкам — и если такового не последует, то вы будете отстранены от командования кораблем и немедленно отправлены под стражей в Иркутск для суда.

Оторопевший Крузенштерн невнятно пробормотал, что начальником экспедиции был назначен он, а не Резанов, но Кошелев сразу же его обрезал и заявил, что уже подробно ознакомился с указами императора и распоряжениями правления Российско-Американской компании.

— А вас я прошу объяснить ваше недостойное поведение в отношении его превосходительства как начальника экспедиции и посланника государя к японскому двору, а также действительного камергера двора его величества и особы в генеральском чине.

Перепуганный Крузенштерн понял, что он зашел слишком далеко, понял, что отдание под суд означает конец его военной карьеры. Со слезами на глазах он обратился к Резанову, сидевшему в стороне у стола, и стал просить его прощения и не давать хода дальнейшему следствию. Слезно обещал капитан, что ничего подобного больше не случится… Резанов не мог больше видеть этой унизительной картины и сдался, попросив Кошелева прекратить следствие, несмотря на протесты генерала, что поведение Крузенштерна превзошло все границы.

На этом дело и закончилось.

Через несколько дней граф Толстой был отправлен в Охотск для дальнейшего возвращения в Петербург. В той же партии уехали академик Курляндцев, доктор Бринкин и японец Киселев.

Генерал Кошелев настоял, чтобы вместо Толстого Резанов взял с собой в Японию его брата, поручика Дмитрия Кошелева.

— А кроме того, для большего престижа я дам для сопровождения вашего превосходительства к японскому императору семь рядовых с унтер-офицером, под командой капитана Федорова. Так-то будет вернее, — усмехнулся генерал, — да и барабанщика возьмите для пущей важности!

4.

16 августа 1804 года, через день после прибытия генерала Кошелева, Резанов написал новое донесение императору, в котором уже более мягко описывал путешествие и приготовления к поездке в Японию. Он даже пытался сгладить поступки графа Толстого, объясняя его поведение «молодостью».

«Вверенные начальству моему суда Вашего Императорского Величества, — писал он, — свершили знаменитую часть предположенного кругом света путешествия»…

Дальше Резанов подробно описал весь путь до Петропавловска:

«Июля 4-го пришли благополучно в Петропавловскую гавань. Здесь капитан-лейтенант Крузенштерн выгрузил товары, кренговал судно, выконопатил его, вычинил и нашед подводные части здоровыми, спешим мы теперь в Японию, надеясь выйти отсюда около 20-го августа… Мы потеряли только вольнонаемного повара, курляндца Ниланда, который при чахотливом его сложении убит был штормами и не мог вынести переменных климатов»…

Надо было как-то смягчить, объяснить отъезд ученых. Подумал немного Николай Петрович, улыбнулся, взялся за перо опять:

«Здесь на берегу жестокая каменная болезнь академику Курляндцеву приключившаяся лишила его возможности продолжать путь с нами… я нашелся принужденным возвратить его в Санктпетербург. Отчаянное его положение и по недостатку здесь медицынских чинов, неимение никакой помощи, решило меня отправить с ним кандидата медицыны Брикина…

Возвращая также и графа Толстого и теперь имея при миссии только надворного советника Фоссе и майора Фридериция из коих первой хотя и подвержен был в пути неоднократно от жаров жестоким епилептическим ударам, но не оставляет жертвовать собою на службе Вашего Императорского Величества, затруднился я недостатком чинов при посольстве и нашед здесь охотножелающих быть употребленными в миссию и весьма достойных адъютанта Кошелева и камчатского гарнизона капитана Федорова, решился взять их с собою… а как число матрос также убавилось восемью человеками промышленных, которые следуют в Кадьяк, то генерал-майор Кошелев представил мне охотников из солдат… и я воспользовался шестью человеками с унтер-офицером и барабанщиком, которые содержанием караула придадут отличный вид и посольству Вашего Императорского Величества…

Отправленного со мною для японского языка переводчика регистратора Киселева, должен я также возвратить в Иркутск. Во все время пути продолжавшиеся у японцев с ним ссоры, превратились наконец в жестокую злобу и ненависть, они поклялись ему, что будет он примерно наказан, как за принятие христианской веры, так и за изменнические его против отечества услуги… должен я был учиться языку японскому и надеюсь, что могу теперь обойтись и без помощи сего переводчика»…

Как и обещал Резанов, ничего предосудительного относительно Крузенштерна он не написал, кроме того, что было написано раньше из Бразилии. Вспомнил, что он очень резко отзывался в прежних письмах о графе Толстом, о его пьянстве, грубостях, о том, что он вел себя совершенно невозможно, скандалил, даже перессорился со всеми офицерами «Надежды»… решил тоже несколько смягчить свое мнение о нем в письме государю…

«Донося Вашему Величеству из Бразилии о случившихся между мною и морскими офицерами несогласиях, наказывались мы среди всего пути нашего, что неприятные известия дадут Вашему Величеству прискорбное об нас заключение, что какая-либо личность могла взять верх над пользою государственною… причиной была единая ревность к славе, ослепившая умы всех… сим энтузиазмом к нещастью Своему воспользовался подпоручик граф Толстой по молодости лет его… и остался он жертвою поступка своего. Обращая его к месту своему, всеподданнейше прошу Всемилостивейшего ему прощения»…

5.

Подошло время отправляться в Японию. Был ясный, спокойный осенний день 7 сентября 1804 года (по европейскому стилю), когда «Надежда» снялась с якоря и покинула Петропавловск. Несмотря на то, что Крузенштерн принес полностью повинную в присутствии генерала Кошелева, Резанов заметил в нем сразу же, с момента выхода из камчатского порта чувство недоброжелательства и даже вражды. Посланник решил совершенно не вмешиваться в корабельные дела и почти все свое время проводил в каюте, где чувствовал себя в полной безопасности. У дверей каюты день и ночь находился часовой, поставленный там капитаном Федоровым, а кроме того, капитан Федоров и поручик Кошелев попеременно следили за тем, чтобы с камергером ничего не случилось.

Четыре дня шел корабль по совершенно спокойному морю, все дальше и дальше удаляясь на юг от Камчатки. Несмотря на осеннее время, было не холодно — и время от времени Резанов выходил на палубу подышать свежим воздухом. Он любил в это время поговорить с обоими армейскими офицерами, причисленными к его свите генералом Кошелевым, но больше всего он любил разговаривать с комиссионером компании Шемелиным. Его поражала и начитанность, и глубина знаний этого в сущности простого человека о жизни и делах компаний в Америке.

На пятый день после выхода «Надежды» из Петропавловска с востока подул сильный ветер, который стал усиливаться буквально поминутно. К полудню это был уже настоящий шторм — тайфун, гроза восточных морей. Корабль бросало, как щепку. Он трещал по швам. К двум часам дня корабль дал течь. С трудом команда боролась с течью насосами. Четыре дня трепало корабль, и только 15 сентября ветер стих и море стало успокаиваться. Капитан Крузенштерн, наконец, смог дать команде возможность отдохнуть. Казалось чудом, что «Надежда» уцелела.

Следующие несколько дней были полным контрастом шторму, трепавшему корабль до этого. Море совершенно успокоилось, небо прояснилось, облака совершенно исчезли, а главное — потеплело настолько, что члены экспедиции и чины команды, свободные от занятий, стали проводить дни на палубе, освещенной яркими лучами солнца. Днем было совсем тепло: градусник показывал 22,5°.

27 сентября был торжественно отпразднован день коронации императора Александра Павловича. По просьбе Резанова, на палубе был собран весь экипаж корабля, к которому посланник обратился с речью:

— Россияне! — сказал он, — обошед вселенную, видим мы себя, наконец, в водах японских; любовь к отечеству, искусство, мужество, презрение опасности, повиновение начальству, взаимное уважение, кротость — суть черты, изображающие российских мореходцев… вам, опытные путеводцы, принадлежит и теперь благодарность сородичей! Вы стяжали уже ту славу, которой и самой завистливой свет никогда лишить вас не в силах…

С этими словами Резанов приказал подать ящик, где лежали серебряные медали, и роздал их лично шестидесяти трем матросам и солдатам.

— Государю императору Александру Павловичу — ура!

— Ур-ра! — раздалось над тихой поверхностью моря.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: НЕУДАЧА.

1.

8 октября. Прошел ровно месяц со времени выхода «Надежды» из Петропавловска, когда корабль подошел, наконец, к входу в японскую бухту Нагасаки.

Резанов с волнением смотрел на видневшиеся вдали берега японского порта. Что ожидает его здесь?!

— Гребное судно с левого борта! — послышался голос вахтенного.

Большая, длинная лодка с десятью гребцами подошла к борту «Надежды». На лодке важно восседали два офицера. Они поднялись на палубу и обратились к капитану:

— Что за судно? Почему оно пришло в запретные японские воды?

Крузенштерн через переводчиков объяснил им цель экспедиции.

Судно по-прежнему продолжало идти тихим ходом, все ближе и ближе к берегу. Когда до порта оставалось мили две или три, еще два гребных судна подошли к «Надежде», и на корабль поднялись еще четыре офицера, которые потребовали, чтобы корабль немедленно стал на якорь.

Наступили дни полного бездействия. Резанов знал, что сговариваться с японцами будет трудно, особенно в виду того, что они вообще не имели никакого контакта ни с одной страной, кроме торговых сношений с голландцами в Нагасаки. Он знал, что будет трудно, но в конце концов предполагал, что будет допущен к японскому микадо и передаст ему грамоту императора Александра и все многочисленные ценные подарки.

Одного только он не мог предположить — того, что его миссия может потерпеть фиаско.

Началось с того, что приехавшие на «Надежду» японские чиновники-баниосы потребовали, согласно законам своей страны, чтобы корабль совершенно разоружился и передал на берег порох, ядра, пушки, все огнестрельное оружие и даже шпаги офицеров. Резанов знал заранее, что придется согласиться на это требование, но он запротестовал и потребовал, чтобы не только шпаги были оставлены офицерам, но и для большего престижа ружья были оставлены восьми солдатам его караула.

Резанов передал старшему баниосу бумаги для пересылки в город Иеддо (Токио) со своим письмом, в котором просил немедленно же ответить, когда он будет вызван в Иеддо для свидания с микадо и передачи ему личного письма государя.

Время шло медленно. «Надежда» стояла в заливе, в семи километрах от города Нагасаки, и с места стоянки им даже не было видно города. Люди слонялись по кораблю, как сонные мухи. Делать им было нечего. Сойти на берег не разрешалось до получения распоряжений из Иеддо.

Только 8 ноября после решительного требования Резанова, заявившего, что он отдаст приказание «Надежде» сняться с якоря и вернуться в Россию, не дожидаясь ответа из Иеддо, ему наконец разрешили переехать на жительство на берег. Там для него был отведен небольшой дом, тут же обнесенный глухим забором. Одновременно же с корабля были свезены на берег все многочисленные подарки для микадо, привезенные Резановым. Это было своего рода почетным заключением.

Переезд посланника на берег был обставлен очень торжественно. Он вышел на палубу в парадном мундире, при шпаге и орденах. По сторонам был выстроен почетный караул из солдат его свиты и моряков «Надежды». Японцы подали к «Надежде» большое, ярко разукрашенное судно с множеством атласных флагов. Когда посланник взошел на шканцы, почетный караул взял «на караул» под барабанный бой посольского барабанщика, который на этот раз показал себя настоящим артистом, стараясь поразить японцев. Очевидно, в натуре Резанова тоже присутствовала артистическая жилка. Он постарался поразить японцев не меньше своего энергичного барабанщика. Когда посланник сошел на японское судно, сопровождавшие его два кавалера его посольства, принесли туда же торжественно, на руках, императорскую грамоту. Для Резанова было приготовлено под балдахином кресло, рядом стоял стол, куда с подобающей церемонией положили грамоту. После этого на мачте был поднят российский императорский штандарт, и судно Направилось к берегу.

В полуверсте от берега оно остановилось, так как не могло подойти к пристани, и Резанову предложили перейти на другое, меньшего размера. Дом предоставленный посланнику, был не очень большой, в семь комнат, в строго японском стиле. Как писал Шемелин в своем дневнике: «На полу лежали чистые рогожки или белые листы, по которым нужно было ходить, по японскому обычаю, без обуви, в чулках, хотя некоторым из наших наблюдение сего обряда и было скучновато».

На следующее утро началась выгрузка на берег подарков, что заняло продолжительное время. Особенно были поражены баниосы огромным зеркалом в Четыре с половиной аршина длиной, а также их поразил заводной бронзовый слон с часами, весь украшенный драгоценными камнями: наверху бриллиантовая пирамида и колесо с камнями из рубинов. Другие украшения фигуры состояли из изумрудов, сапфиров и жемчуга. Часы-слон показывали не только время дня, но и времена года, месяцы, числа и даже движение Солнца и луны. Когда часы отбивали время, слон вращал глазами и махал хоботом и хвостом. Наблюдая все это, японцы просто валились с ног от хохота.

2.

Подошел праздник Рождества Христова. Настроение было грустное — второй раз уже рождественские праздники проводят вдали от дома, в чужой стране. В первый день праздника посланник Резанов устроил у себя в доме парадный обед, куда были приглашены офицеры «Надежды» и чины посольской миссии. Обед прошел непринужденно, весело, в оживленных разговорах. Казалось, от старой неприязни Крузенштерна к Резанову не осталось следа.

Крузенштерн уже на следующий день решил не ударить лицом в грязь и устроил торжественный парадный обед на борту корабля, на который был приглашен Резанов и все члены его миссии. И, действительно, Крузенштерн превзошел самого себя. Обед был прекрасный. И долго, до позднего вечера, по спокойной поверхности залива далеко разносились звуки веселых матросских песен, раздававшихся с корабля. В этот вечер вина было выпито много, может быть, даже слишком много.

Резанов вышел из кают-компании на шканцы подышать свежим воздухом, как вдруг, подвыпивший капитан подмигнул матросам и закричал:

— Качать его превосходительство!

Матросы подхватили оторопелого посланника и под крики «ура» стали подбрасывать его в воздух. Когда Резанова наконец матросы опустили на палубу, его окружили офицеры корабля, которые тоже были навеселе и, схватив посланника за руки, и за ноги принялись качать. Потом качали капитана, а после него настала очередь и для каждого лейтенанта. Шемелин очень неодобрительно наблюдал за этими «шутками» офицеров и вечером записал в свой дневник: «Сия шутка, хотя не имела в себе иных намерений кроме, может быть, любви и почтения к своим начальникам, но была не безопасна. К щастию однакож прошла благополучно без повреждения друг друга. Матросы сего дня имели тройную или более порцию водки и все были веселы. В 10 часов вечера, посланник возвратился благополучно».

3.

Прошло еще три месяца. Резанов все более и более негодовал от своего бесплодного вынужденного и, очевидно, бесполезного сидения. Он отдал приказ Крузенштерну начать готовиться к обратному путешествию в Петропавловск. Полгода уже длилось почетное заключение, а японцы, как видно, и не собирались устраивать свидание с микадо. Однако, несмотря на такое двусмысленное положение, Резанову и его свите оказывались всяческие почести, соответствующие его высокому рангу.

Наконец, Резанову сообщили, что в Нагасаки прибыла из Токио высокая особа, государственный советник «даймио», который и будет вести с ним переговоры.

Посланник вначале вскипел:

— Какие еще там переговоры! — раздраженно заявил он чиновнику. — Не кажется ли вам, что мы уже шесть месяцев ведем бесцельные разговоры. Передайте вашему «даймио», что разговаривать нам не о чем, и я хочу знать, как скоро я смогу отправиться в столицу для представления микадо?

Бедный японец даже побледнел от страха, услышав такие неуважительные слова о столь важной особе. Да Резанов и сам понял, что погорячился.

— Ну хорошо, когда же у нас будет, наконец, свидание с «даймио»?

— Очень скоро, очень скоро, — залепетал японец, низко кланяясь… — через два дня… это будет по вашему календарю 23 марта…

— Ну что ж, пусть будет 23 марта. А что, «даймио» прибыл только сегодня?

— Нет, нет, — опять закланялся подобострастно чиновник, — он здесь уже с 17 марта…

— Четыре дня! — возмутился Резанов. — Так, что же он делал, почему не виделся со мной?

Японец испуганно попятился:

Господин даймио хочет сделать все необходимые приготовления для принятия такой высокой особы…

4.

23 марта из ворот дома Резанова торжественно выступила посольская процессия. Для пущей важности. Резанов приказал сопровождать себя чинам посольства, среди которых был майор Фридериций, надворный советник Фоссе, капитан Федоров, поручик Кошелев и доктор Лангсдорф, все в парадных мундирах и при орденах. Процессия оказалась очень внушительной. Резанова и членов посольства несли на богатых паланкинах. Впереди посланника Резанова маршировал отряд солдат Камчатского гарнизона с барабанщиком, который буквально превзошел себя, стараясь показать японцам свое искусство. Процессия была окружена огромной японской свитой.

Еще заранее Резанов настоял на том, что переговоры будут вестись на условиях полного равенства, хотя японские посредники сначала настаивали, что это невозможно, дескать, никто не может стоять и смотреть в лицо такой высокой особы как посланник микадо да еще в чине государственного советника. Всем чинам посольства было сказано упасть на колени и, коснувшись пола лбом, оставаться в таком положении во время конференции. Резанов пришел в негодование: — Мы будем оба сидеть на стульях одинаковой формы и одинаковой высоты — не ниже, не выше!..

В конце концов японцы согласились на все его требования и даже разрешили Резанову оставаться во время свидания при шпаге.

Результатом всего этого было полнейшее поражение. Резанов беседовал с даймио довольно долго. На следующий день ему обещали, что он получит ответ на свое письмо японскому императору.

На следующий день, 24 марта, когда посланник явился к даймио, ему было указано на свиток, лежавший на шелковой подушке на столике. Это был ответ микадо. Никто из японцев не смел даже прикоснуться к священному документу. Резанов, сделав почтительный поклон, поднял свиток и торжественно удалился в свой дом. Там он вскрыл свиток и прочел:

«Могущественный Государь Российский посылает посланника и множество драгоценных подарков. Приняв их, властитель японский должен бы, по обычаям страны, отправить посольство к Императору России с подарками, столь же ценными. Но существует формальное запрещение жителям и судам оставлять.

Японию. С другой стороны, Япония не столь богата, чтобы ответить равноценными дарами. Таким образом, властитель Японский не имеет возможности принять ни посланника, ни подарков».

Лицо Резанова побагровело. Казалось, что с ним сейчас произойдет апоплексический удар. Бывшие у него чины посольства с тревогой посмотрели на камергера. Наконец, к нему вернулся дар речи:

— Это оскорбление особе его величества и всей российской нации… Меня не желают принимать и даже отказываются принять подарки!.. За это Япония поплатится… Это им даром не пройдет!..

Еще несколько дней прошли в бесплодных переговорах с представителями даймио, которому Резанов сообщил, что он отдает приказ капитану «Надежды» начать погрузку судна для немедленного выхода из Японии обратно в Россию.

5 апреля (по новому стилю 17 апреля) 1805 года «Надежда» подняла якорь, распустила паруса и покинула берега Японии. На Резанова было страшно смотреть. Он почернел, осунулся, постарел — настолько на него подействовала неудача посольства.

Сорок восемь дней продолжался обратный путь в Петропавловск. Хотя Резанов торопился вернуться в Петропавловский порт, чтобы отправить срочный доклад императору о неудачном посольстве, капитан Крузенштерн вновь перестал считаться с «неудачливым дипломатом», как он насмешливо заявил своим офицерам. Он стал попросту игнорировать камергера, изредка отпуская по его адресу шпильки и насмешливые колкости. Резанову пришлось вновь уединиться в своей каюте, хотя на этот раз у него была надежная охрана из солдат, предоставленных ему генералом Кошелевым. Оба офицера, как капитан Федоров, так и поручик Кошелев, видели насколько атмосфера была накалена и распорядились, чтобы каюта Резанова была день и ночь под охраной солдат.

Несмотря на выраженное Резановым желание скорее вернуться на Камчатку, Крузенштерн решил Оправиться на исследование берегов Японии и Сахалина, а также и некоторых Курильских островов.

Прошло сорок восемь мучительных дней для Резанова, прежде чем он опять смог увидеть берега Авачинской бухты на Камчатке.

5.

Резанов и вообще-то не обладал хорошим здоровьем, а все неудачи, происшедшие за последние шесть месяцев, еще больше ухудшили его состояние. Последние несколько дней на корабле он чувствовал, что силы покидают его, и почти все время лежал в каюте под наблюдением своего верного камердинера Жана. И, конечно, поведение Крузенштерна нисколько не улучшало его здоровье. Шемелин, встревоженный происходящим, не раз советовался с Жаном по этому поводу.

Дня за три до прихода корабля в Петропавловск Резанов вызвал Жана к себе в каюту.

— Жан, подойди сюда, — обратился он к своему слуге. — Я плохо себя чувствую и не знаю, доеду ли до Камчатки живым… если со мной что случится и меня не будет, возьми этот ящичек и письмо и передай лично генералу Кошелеву в Петропавловске… Никто не должен видеть и знать, что в ящичке… и никто не должен читать моего письма… понимаешь?

— Не думайте об этом, ваше превосходительство. Мы скоро будем в порту, и вы там поправитесь…

Резанов нетерпеливо махнул рукой:

— Помни, Жан, в этом ящичке важные документы, которые должны быть пересланы государю императору. Здесь же подробные инструкции генералу Кошелеву, как ему надлежит действовать… Твоя задача — береги все это, ничто не должно быть потеряно… Смотри, чтоб все было доставлено по назначению!

Его верный камердинер только утвердительно кивнул головой. Он не мог сказать ни слова от слез, душивших его.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Если что случится, — все исполню, как вы приказали. Но не гневайте Бога, не говорите о своей кончине… Через несколько дней мы будем в Петропавловске и там выходим вас — вернем здоровье.

Резанов улыбнулся:

— Мой добрый, верный Жан… Ну хорошо, иди… я устал и хочу спать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: АВАЧИНСКАЯ БУХТА.

1.

Рано утром 24 мая раздался крик вахтенного матроса:

— Земля!!!

Все, кто был свободен, высыпали на палубу, благо и день удался на редкость хорошим. Весь день корабль шел медленно вдоль берегов Камчатки и только в 6 часов вечера вошел в Авачинскую бухту, где находился город Петропавловск.

Население города уже знало о прибытии корабля. «Надежду» узнали еще далеко, у входа в бухту, и сигналами передали новость портовым властям. Весь город в нетерпении столпился на пристани.

Как только корабль остановился и бросил якорь, с него была спущена шлюпка, которая стала быстро приближаться и пристани. На шлюпке был сам камергер Резанов и сопровождавший его камердинер Жан. Люди, видевшие Резанова в Петропавловске шесть месяцев тому назад, были поражены его видом. Казалось, он постарел на десять лет и совсем не был похож на моложавого сановника, посетившего Камчатку в прошлом году.

Резанов шел медленно, с трудом передвигая ноги, поддерживаемый под руку своим верным Жаном. Старый добродушный комендант Петропавловской крепости майор Крупской подбежал к Резанову и тепло обратился к нему:

— Очень рады приветствовать вас, ваше превосходительство, по поводу вашего благополучного возвращения.

Его жена тоже склонилась в глубоком реверансе.

— Да-да… очень рад, — нетерпеливо ответил камергер.

Он устал, смертельно устал. Все, что он хотел теперь, это поскорее быть подальше от корабля, на котором он был почти заключенным. Ему хотелось поскорее попасть в гостеприимный дом коменданта, где он мог бы отдохнуть.

Он знал, что в спокойной обстановке сможет восстановить свои силы и поправиться. Он должен быть сильным, чтобы выполнить еще одну большую задачу — отправиться с инспекционной поездкой во владения Российско-Американской компании, на месте проверить все слухи и доносы о деятельности правителя Баранова, и если даже десятая часть того, что о нем доносят, — правда, то немедленно отстранить его. А сейчас отдыхать, отдыхать…

В помещении, отведенном для Резанова комендантом, камергер с наслаждением опустился в удобное кресло.

— Ах как хорошо и удобно здесь… Жан, скажи, чтоб меня не тревожили… мне надо побыть одному, отдохнуть…

Он огляделся вокруг:

— Что это?

На столе лежало несколько писем. Слуга посмотрел на них:

— Почта из Петербурга, ваше превосходительство!

— А, давай, давай скорей! Что там мне пишут?

Он сразу узнал по конвертам — письмо от государя, другое от графа Румянцева… еще несколько. Взял первое — от императора Александра. Письмо пробыло в пути, вероятно, несколько месяцев, но все еще сохраняло тонкий аромат любимых французских духов царя.

— Иди, Жан, оставь меня одного. Я займусь письмами… Не беспокойся, я уже чувствую себя лучше!

Интересно, что пишет государь? Какие новые инструкции? Что он думает об успехе экспедиции и о поведении Крузенштерна, о чем Резанов сообщал еще из Бразилии?

Он торопливо вскрыл пакет, стараясь не сломать сургучной печати императора… вынул тонкую бумагу, от которой еще больше повеяло ароматом духов… Александр любил хорошие духи!

В письме ничего особенного не было. Общие фразы… пожелание, чтобы Резанов посетил Русскую Америку… надежды, что его экспедиция в Японию увенчалась полным успехом!.. Просьба хорошо проинспектировать русские владения в Америке и навести там порядок.

Это письмо еще более утвердило Резанова в мысли, что надо незамедлительно поехать в Русскую Америку, но как? Не на «Надежде» же! Нет, с него довольно этого корабля Крузенштерна, довольно и самого капитана с его офицерами! Надо будет поискать другое судно. Наверное, в порту имеется компанейское судно!

Читая письма из Петербурга, Резанов чувствовал, как силы опять возвращаются к нему. Новые грандиозные планы возникали у него в мозгу — он опять ожил, окреп, помолодел.

Отдохнув немного, он сел к столу и стал писать письма. Долго и подробно описывал императору все путешествие морем, все оскорбления, которые он перенес от Крузенштерна, решил теперь ничего не утаивать, видя, что настоящего раскаяния у капитана так и не было. Так же подробно описал Резанов и свое неудачное посольство в Японию и шестимесячное бесплодное сидение там.

Жан несколько раз заглядывал в комнату, заменял свечи, не смея прерывать работы Резанова, а тот все писал и писал:

«Академика Курляндцева лишили стола… кричали, что я не начальник, а пассажир… прислали с грубостью Пьяного лейтенанта Ромберга… Ратманов кричал, что я беглый прокурор… обозвал меня сукиным сыном… дополняя свои слова всеми красотами извощичьего языка… Один только лейтенант Головачев не участвовал в буйствах и был всегда тих и вежлив»…

Был уже поздний час, когда Резанов закончил с письмами и лег в постель.

Не знал камергер, что в то время как он писал свой пространный доклад императору, царь Александр, получив от него первый доклад с Камчатки, еще 28 апреля, за неделю до возвращения Резанова из Японии, вновь писал ему письмо:

«Господин действительный камергер Резанов! Получив через министра коммерции донесение ваше из Петропавловского порта от 16-го августа прошлого 1804 года, усмотрел я с удовольствием, что вы половину пути своего благополучно совершили… и что по окончании в Японии посольства надеетесь вы отправить оба судна с грузами в С. Петербург, а сами располагаетесь остаться в Америке для образования сего края. В знак особенного моего к вам благоволения я препровождаю при сем брильянтовую табакерку с моим вензелем и сына вашего принял я к себе в пажи. Намерения ваши я одобряю и не нахожу нужды по отдаленности снабжать вас новыми предписаниями, поручив впрочем министру коммерции подробнее отнестись к вам, буде он в том найдет надобность. В заключение надеюсь, что Бог поможет вам совершить подвиг ваш и что я дождусь благополучного вашего возвращения… Апреля 28-го дня 1805 года… Александр».

Государь подписался, посыпал песку на подпись, высушил чернила и потом тщательно сложил письмо. Позже, когда министр коммерции граф Румянцев явился к нему с докладом, он передал ему письмо и табакерку:

— Вот, граф Николай Петрович, ответ нашему другу, камергеру Резанову… не замедлите переслать ему вместе с нашей табакеркой. Пошлите с верным человеком. Я хочу быть уверенным, что и письмо, и табакерка будут доставлены по назначению.

Румянцев поклонился.

— Будет исполнено по вашему желанию, ваше величество!

2.

Утром следующего дня Резанов отправил письма и документы в Петербург на небольшом каботажном судне, отправлявшемся в Охотск. С этим же кораблем выехал обратно в Россию один из чинов посольства в Японию, надворный советник Фоссе. С неудачным окончанием посольства чинам миссии больше нечего было делать, и они постепенно возвращались домой через Охотск. Свои письма и документы для доставки в Петербург Резанов поручил Фоссе, которому он вполне доверял.

Так как Резанов не собирался возвращаться на «Надежде», он решил воспользоваться тем, что в гавани стояло судно «Мария Магдалина», принадлежащее Российско-Американской компании, чтобы совершить на нем инспекционную поездку по американским владениям.

Пригласил к себе майора Крупского.

— Что вы знаете, майор, об этом корабле и что вы думаете о моем плане пойти на нем в Америку?

Майор в изумлении посмотрел на камергера:

— Ваше превосходительство, простите, но это не корабль, а грязное корыто. Плыть на этом судне человеку вашего ранга — это самоубийство, да и корабль-то крошечный!

Резанов поморщился:

— Что вы имеете в виду под словами «грязное корыто»? Я слышал, что «Марией» командует лейтенант военно-морского флота Машин. Он морской офицер и должен знать, как держать корабль в чистоте. Что вы думаете о нем?

— Пьяница!

Резанов опять нахмурился:

— Не слишком ли сильна ваша рекомендация! Какова же в таком случае команда?

— Не лучше лейтенанта, ваше превосходительство… Как говорится, каков поп, таков и приход… Извините за грубое сравнение.

— Хорошо… Вызовите ко мне лейтенанта Машина… немедленно. Я хотел бы также повидать этих двух морских офицеров, Хвостова и Давыдова… встречал их в Петербурге… прекрасные морские офицеры. Такие нам нужны для командования кораблями компании. Попросите их также явиться ко мне… Не хочу терять времени. Нужно срочно приготовить корабль, чтобы выехать в Америку и как можно скорее.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

3.

Когда вызванные офицеры явились к Резанову, то все происшедшее скорее напоминало сцену из оперетты.

Сначала в комнате появился какой-то увалень, небритый, в помятой, грязной одежде. За ним вошли два офицера, Хвостов и Давыдов, которых Резанов уже знал и, наконец, еще одна особа в какой-то неопределенной форме.

Он с недоумением посмотрел на вошедшее «чучело».

— Что это? — указал он на первого типа.

Тот хрипло откашлялся и отрекомендовался:

— Григорьев, штурман российского императорского флота.

— Вы… морской офицер? — Резанов сначала даже растерялся… потом рассвирепел:

— Да как вы смеете являться ко мне в таком виде! От вас сивухой несет! И почему явились ко мне не по форме? Вы… штурман Григорьев, немедленно отстраняетесь от вашей должности на корабле… Более того, нам в компании такие офицеры не нужны. Вы будете отправлены с первым же кораблем в Охотск для возвращения в Россию. И потрудитесь все дни до вашего отъезда быть одетым по форме! Можете идти!

Оторопевший и сразу же протрезвевший штурман Григорьев щелкнул каблуками и со сконфуженным видом попятился из комнаты.

Резанов повернулся к другому, который выглядел не намного лучше, но по крайней мере не был пьяным:

— С кем имею удовольствие беседовать?

«Особа» почтительно щелкнула каблуками и, стыдливо застегнув жакет, отрекомендовалась:

— Лейтенант Машин, ваше превосходительство, командир компанейского судна «Мария Магдалина».

Резанов хмуро посмотрел на него:

— Хорош командир! Я, по-настоящему, должен бы и вас отправить на родину… ну, да посмотрим! Извольте отправиться на корабль и привести его в надлежащий вид. Завтра навещу вас на корабле, и помните — чтобы вы всегда были одеты, как полагается, по форме, установленной регламентом. Чтобы этих… — он сразу не смог даже найти слов, — этих «кафтанов» я больше не видел! Можете идти!

Резанов повернулся к Хвостову и Давыдову. Приветливо пожал им руки.

— Очень, очень рад. Давно не виделись, с самого Петербурга. Садитесь, прошу… поговорим. Вас обоих беру с собой в Русскую Америку. Вы мне там пригодитесь, а пока что будете на корабле помощниками этому, как его, Машину. В Америке у меня для вас большие планы, а пока, не обижайтесь, что назначаю вас помощниками командира этого корыта. Уж не обессудьте!

На следующий день Резанов побывал на «Марии Магдалине». Повидав накануне Машина и Григорьева, он был готов к самому худшему, но то, что он увидел там, превзошло все его предположения.

— Любой свинарник чище этого так называемого корабля! Будьте добры, Николай Александрович, — обратился он к подтянутому, бравому лейтенанту Хвостову, — распоряжайтесь здесь сами, приведите корабль в порядок. Надеюсь, ваш друг Гаврила Иванович Давыдов окажет вам помощь. Вся моя надежда только на вас. Хочу отправиться в Америку незамедлительно. Не жалейте ни трудов, ни средств — но сделайте так, чтобы эта посудина стала похожей на корабль. Известите меня, когда мое распоряжение будет исполнено.

— Все будет сделано по вашему приказанию, ваше превосходительство, — обещал молодой, 28-летний лейтенант.

Резанов посмотрел на него, потом на Давыдова, который был года на четыре моложе Хвостова:

— Ну, с такими молодцами не страшно! Вот кем гордиться должен императорский российский флот!

Вечером Резанов опять долго сидел за столом, писал письма. Написал одно, последнее, письмо перед отъездом, государю, где сообщил, что вынужден был покинуть «Надежду», на которой никакого сладу нет с Крузенштерном:

«Решился оставить их и итти в Америку на таком судне, которое во все помпы отливаясь, едва зимовки здешней достигло»…

Написал, что здоровье его все еще неважное, нужно бы поправиться, но считает, что не может терять драгоценного времени. Уже середина лета, 9 июня, и ему хотелось бы попасть в Америку до зимы. Опять пожаловался, что Крузенштерн с офицерами корабля даже пытались поссорить его с генерал-майором Кошелевым, на которого он якобы донес, что Камчатка теперь в худшем положении, чем была до него. К счастью, Кошелев человеком весьма порядочным оказался, выше всех этих сплетен.

Закончив письмо, Резанов поставил дату и место — 9 июня 1805 года, Петропавловская гавань в Камчатке — и размашисто расписался: «Действительный камергер Резанов».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: В РУССКУЮ АМЕРИКУ.

1.

Через пять дней «Мария Магдалина» подняла паруса и направила свой путь к далекой Америке. Накануне, 13 июня, к Резанову приходила прощаться вся местная администрация во главе с майором Крупским и офицерами гарнизона. С «Надежды» никто не пришел, кроме одного лейтенанта Головачева.

— Николай Петрович! — сказал Головачев, когда ему удалось уединиться на минутку с камергером. — Вы не можете себе представить, как я огорчен всем происшедшим… мне стыдно… невыносимо стыдно!

Резанов мягко положил ему руку на плечо:

— Я вижу, все это вас страшно мучает… не надо… Это дело прошлого… и я знаю, как тяжело было вам все это пережить… Могу вас заверить, что ваше поведение не будет забыто и о вас будет доложено государю.

— Я о себе не беспокоюсь… мне ничего не нужно… Я служу родине и государю так, как мне подсказывает совесть, но я не могу забыть того, что случилось на моем корабле… Это позор… позор!

Вечером Резанов переселился на «Марию», а 14-го, в 5 часов утра, когда он был в постели, корабль снялся с якоря и тихо направился к выходу из Петропавловской гавани. Вместе с директором компании Резановым в Русскую Америку выехали несколько новых служащих, среди которых были приказчик Панаев, бухгалтер Кожин и писарь Титов. Самого Резанова сопровождал доктор Лангсдорф, безумно радовавшийся предоставленной ему возможности посетить Америку.

В течение дня Резанов часто выходил на палубу и с наслаждением прохаживался взад и вперед, жадно вдыхая свежий воздух моря. Он чувствовал, как в нормальной обстановке, среди нормальных людей силы стали быстро возвращаться к нему. Жан с удовольствием наблюдал за ним, видя как болезненная желтизна постепенно исчезала с лица Резанова и на щеках появлялся румянец. Резанов с наслаждением наблюдал за работой команды корабля, теперь живо и расторопно исполнявшей приказы образцовых офицеров Хвостова и его помощника Давыдова.

Месяц продолжалось путешествие Резанова до первого русского селения на Алеутских островах — острова Уналашки. Весь этот месяц он много занимался, вел подробную запись своих впечатлений от неудачного посещения Японии. Каждый раз, как он вспоминал все унижения, что ему пришлось претерпеть там, его лицо багровело от гнева.

«Простить этого нельзя!.. — шептал он тогда. — Японцам нужно дать хороший урок… и я этим еще займусь после возвращения из Америки».

Первое, что он сделал, когда корабль вошел в гавань Уналашки, сразу написал подробное письмо государю, которое передал правителю острова Ларионову, приказав отправить его в Охотск с первым же кораблем.

«Я не думаю, — писал он, — чтоб Ваше Императорское Величество вменили мне в преступление, когда имев теперь достойных сотрудников, каковы гг. Хвостов и Давыдов и помощью которых выстроя суда пущусь на будущий год к берегам Японским разорить на Матмае селение их, вытеснить их из Сахалина и разнести по берегам страх, дабы отняв между тем рыбные промысла и лиша до 200,000 человек пропитания, тем скорее принудить их к открытию с нами торга»…

Резанов задумался… Большую ответственность решил он взять на себя, но ждать, затягивать нельзя… взялся опять за перо и стал решительно нанизывать строчку за строчкой:

«Воля Ваша Всемилостивейший Государь со мной, накажите меня как преступника, что не сождав повеления приступаю я к делу, но меня еще более совесть упрекать будет, ежели пропущу я понапрасну время и не пожертвую собой славе Твоей, а особливо когда вижу, что могу споспешествовать исполнению Вашего Императорского Величества намерений»…

Резанов пробыл на Уналашке несколько дней, все время допрашивая людей, — не обращается ли с ними правитель Уналашки Ларионов бесчеловечно и жестоко. Он приехал в Русскую Америку сильно настроенный и против Баранова, и против всех его помощников — настолько многочисленны были жалобы, полученные в Петербурге правлением компании. И тут, на первом острове, где он намеревался произвести строгую инспекцию, несмотря на все его попытки выудить признание или жалобу на Ларионова, результаты оказались совершенно противоположными. Подчиненные Ларионова нахвалиться не могли своим начальником.

У Резанова начали открываться глаза. На Уналашке он многое понял; понял, что эти скромные, простые люди делают большое русское дело. Наказывать Ларионова не пришлось, а наоборот, растроганный Резанов приказал собрать всех жителей селения, и когда те собрались, произнес прочувственную речь и вручил Ларионову награду — золотую медаль. Тут же наградил и способного переводчика Панкова — дав ему серебряную медаль. Награды, от имени государя поразили и обрадовали население острова; люди разразились долгим, несмолкаемым «ура!».

Не обошлось, однако, и без наказаний. Во время пребывания Резанова на Уналашке было получено сообщение, что на острове Атха старшина артели жестоко обращался с местным населением, «американцами», как их называл Резанов. Старшину Куликалова даже обвинили в жестоком избиении женщины-«американки», которая от побоев скончалась. Это привело Резанова в ярость. Он требовал от всех русских промышленных человеческого отношения к алеутам — только таким образом, говорил он, «можно привлечь их нашу сторону и сделать из них верных подданных государя». По его приказанию, Куликалова доставили в Уналашку, заковали в кандалы по рукам и ногам и отправили с первым попутным кораблем в Охотск для дальнейшего препровождения его в Иркутск, где должен состояться суд. В своем письме государю Резанов, по этому поводу приписал:

«Здесь на Уналашке… я дал именем Вашего Императорского Величества правителю Ларионову золотую медаль и толмачу Панкову серебряную… В самое тож время произвел я над привезенным с острова Атхи мещанином Куликаловым за бесчеловечный бой американки и грудного сына торжественный пример правосудия, заковав в собрании тоенов, американцев, русских и матросов с кораблей, сего преступника в железы и отправил его в Иркутск… для поступления с ним по законам».

2.

В теплый летний день 25 июля 1805 года Резанов отплыл из Уналашки на остров Кадьяк, где намеревался повидать правителя острова Ивана Баннера, прежде чем отправиться в конечный пункт своей инспекционной поездки — Новоархангельск. Именно там он предполагал произвести строгое, беспристрастное Расследование деятельности Баранова, но для этого ему нужно было выяснить мнение Баннера о Баранове.

Путь до Кадьяка при попутном свежем ветре занял шесть дней, и 31 июля Резанов прибыл на Кадьяк, где был торжественно встречен жителями всего селения во главе с правителем Баннером. Здесь он рассчитывал пробыть не больше недели, но настолько увлекся изучением быта и жизни островитян, а также ежедневными беседами с Баннером, что пробыл там три недели. Кроме того, Резанов задержался там так долго еще и потому, что был довольно плохой моряк. Свежий ветер, иногда доходивший до размеров бури, довольно изрядно потрепал «Марию Магдалину». От беспрерывной качки Резанов опять стал сильно страдать. Отчасти поэтому он старался отсрочить отъезд в Новоархангельск. Суденышко компании, на котором он отправился путешествовать по американским владениям, было построено из рук вон плохо, и это, конечно, еще больше выводило из себя Резанова.

Много нового узнал Резанов о Баранове, который теперь представлялся ему в совершенно ином свете.

— Нет человека в Русской Америке равного Александру Андреевичу, — убеждал его Баннер, — не будь его здесь, давно бы уже не было ни колонии, ни вообще Русской Америки.» все бы разбежались отсюда… Только он один держит людей вместе несмотря на постоянные недостатки во всем, несмотря на голод и холод, несмотря на то, что компания часто месяцами и даже годами не шлет помощи.

У Резанова стали открываться глаза, и он теперь с нетерпением ожидал окончания необходимых починок корабля, чтобы скорее отправиться в Новоархангельск, чтобы наконец встретить человека, чье имя стало легендарным по берегам Великого океана от Сибири до Америки и даже до Сандвичевых островов, король которых называл Баранова своим братом. Слава о Баранове докатилась до далекого Бостона, откуда в Русскую Америку изредка наведывались корабли.

20 августа Резанов, наконец, правда с опаской, переселился на «Марию Магдалину». Очень уж часто вспоминал он трудный путь от Петропавловска до Кадьяка, — считал, что уцелел чудом на этой невероятной посудине. Подумал о том, что, скорее всего, ни один моряк ни в одной стране не решился бы доверить свою жизнь этому дряхлому, дырявому корыту.

Позже, прибыв благополучно в Новоархангельск, Резанов писал в Петербург директорам компании:

«Пришел я 31-го числа (июла) на Кадьяк благополучно. Жестокий ветер показал нам новую судна Св. Марии безнадежность. Бушприт до 30 фут длины впущен был в судно только на 3 фута, 3 дюйма»…

Вспомнил он те страшные дни бури на море, когда, казалось, спасения не было:

«Сильное волнение отломало его у нас и с форштевнем, и мы в самый свежий ветер должны были спустить стеньги и насилу в Чинияцкую губу попасть могли. Таково построение Охотских судов: где невежество судостроителей и бесстыдное и примерное грабительство от компании определенных, доставляют ей суда дороже, нежели гделибо стоющие и при том никуда не годные. Пробыв на Кадьяке три недели за починками сего первого еще рейса в Америку делающего и притом лучшего и новейшего компанейского судна, вышел я 20 августа и пришол в Новоархангельск благополучно тогож месяца 26-го числа, и не с большим в пять суток»…

Подумал опять немного Резанов, усмехнулся и приписал:

«Не отнесите однакож сего ни мало к доброте судна. Счастье нам столько благоприятствовало, что мы не имели других кроме фордвинда ветров, и я думаю, ежелиб и на плоту из Камчатки вышли, то и тогдаб достигли здешнего места»…

3.

Прибытие Резанова в Новоархангельск произвело сенсацию. Крепостные пушки по распоряжению Баранова, подняли невероятный грохот, как если бы в порт явился кто-то из императорского дома. Судну «Марии» пришлось отвечать на салют своими маленькими пушчонками.

Когда шлюпка с Резановым подошла к пристани, там уже стоял Баранов, одетый в свой лучший костюм, с неизменным шелковым платком вокруг шеи. За ним почтительно стояли его сподвижники, с любопытством всматриваясь в приближающегося Резанова. Им еще никогда и в жизни не приходилось видеть настоящего, живого генерала. До сих пор самым большим для них начальством в Сибири были полупьяные капитаны да майоры.

Баранов за свою долгую жизнь насмотрелся на высокопоставленных представителей администрации, особенно в Сибири, и был не особенно высокого мнения о них. И на этот раз он довольно критически относился к приезду «залетной птицы» из Петербурга, правда, на этот раз в высоких чинах.

Резанов в сопровождении доктора Лангсдорфа вышел на берег. Баранов спокойно приблизился к нему и отвесил низкий поклон, но без тени подобострастия. Затем он выпрямился и молча ожидал обращения к нему со стороны генерала.

К его полному изумлению, если не сказать замешательству, Резанов, увидя Баранова, радостно подошел к нему и приветливо протянул руку:

— Как я рад вас видеть, Александр Андреевич! Наконец-то, Богу было угодно нам встретиться…

Оторопевший Баранов, не привыкший к подобному обращению как к лицу равному по положению, пожал протянутую руку камергера, не находя слов.

— Вы не можете себе представить, Александр Андреевич, какое удовольствие с вами встретиться. Ведь я о вас много слышал и в Петербурге, и здесь, на островах. Я уверен, что мы станем теперь искренними друзьями… О, разрешите представить — мой доктор… доктор Лангсдорф!

Баранов пожал руку доктору. К нему наконец вернулся дар речи:

— Прошу, ваше превосходительство… в мои скромные покои…

— Пожалуйста, — прервал его Резанов, — между нами не должно быть никаких «превосходительств». Меня зовут Николай Петрович.

— Да… пожалуйста, в мои покои. К сожалению, ничего хорошего, соответствующего вашему рангу предложить вам не могу, живем попросту, но это все, что у нас есть… «Чем богаты, тем и рады»… Не обессудьте…

Баранов понемногу успокоился. Он ожидал всего — и высокомерного обращения, и, может быть, укоров, обвинений, а тут оказалось, что петербургский гость был милейшим человеком.

Нужно отметить, что Резанов выглядел весьма торжественно в своем парадном мундире, с высоким, расшитым золотом, воротником и многочисленными орденами. Он был худощав, немного бледен и выглядел моложе своих сорока лет. Его острые, резкие черты выдавали в нем породу. Особенно подкупали его исключительные манеры, умение держаться, и в то же время отсутствие высокомерия.

Хотя Резанов и храбрился, дабы показать Баранову, что он готов лицезреть самые примитивные условия существования в этом новом селении, но то, что он увидел, его поразило. Он просто не мог поверить своим глазам, что прославленный правитель американских владений, грозный Баранов жил в небольшой избушке, просто-таки в индейской хижине, да к тому же с дырами везде — в крыше, в стенах и в полу.

Баранов искоса наблюдал за ним, хотел увидеть, какое впечатление произвел вид хибарки на Резанова… увидел его реакцию с каким-то внутренним удовлетворением.

Они вошли в маленькую столовую, и Баранов указал гостю на небольшую комнату рядом, выглядевшую чище и суше.

— Прошу! — указал он рукой. — Это будет вашим помещением, Николай Петрович. Надеюсь, вы найдете эту комнату удобной — самая лучшая комната во всем моем «дворце».

Камердинер Резанова, следовавший за ним по пятам, заглянул в комнату и. в ужасе попятился назад. Никогда еще за всю жизнь он не служил своему барину в таких «покоях».

Можно себе представить возмущение доктора Лангсдорфа, которому показал его помещение помощник Баранова Кусков. Когда Кусков открыл дверь Избы, где Лангсдорфу надлежало жить, доктор в негодовании посмотрел на Кускова, лицо его побагровело и он прохрипел:

— Здесь, даже свинья не будет жить, ни одна немецкая свинья не согласится жить в этом грязном свинарнике. Я пойду жаловаться господину камергеру немедленно. Это оскорбление предлагать такой свинарник мне — ученому-натуралисту и личному врачу его превосходительства!

Кусков только пожал плечами и ничего не сказал, когда возмущенный доктор круто повернулся и почти бегом выбежал из избы… Тараканов, прибиравший дом для доктора, сплюнул в сторону и презрительно пробормотал:

— Грязная немецкая свинья!.. Что он ожидал в этой индейской деревне — палац какой-нибудь!

Негодование Лангсдорфа, однако, значительно уменьшилось, когда он вошел в дом Баранова и увидел комнату, приготовленную для его патрона. Комната камергера была нисколько не лучше той, что предоставили доктору. Резанов сразу же понял по покрасневшему лицу доктора, что произошло, и холодно сказал:

— Вам бы не следовало жаловаться, герр доктор, относительно наших помещений. Посмотрите на мою комнату… Сами видите, хвалиться нечем. Не забудьте — мы пионеры на самых дальних границах российской империи. Здесь ведь самый дальний район распространения владений компании. И мы должны быть довольны, — добавил он внушительно, — что нам не приходится селиться в дырявых палатках. А вы можете себе представить, что там было бы в дождливую погоду? Здесь хоть, слава Богу, у нас есть крыша над головой.

Лисье личико маленького доктора перестало кривиться. Он смиренно поклонился Резанову и тихо вышел.

Последнее время Резанов стал недолюбливать доктора Лангсдорфа. Близко присмотревшись к нему, он понял, что весь его интерес к научным исследованиям был напускной, что он интересовался наукой и новыми открытиями только для прославления своего имени. «Маленький человечек, — подумал Резанов, — и маленькая душонка». Он давно бы с ним расстался, еще в Петропавловске-на-Камчатке, и решил его оставить на службе только потому, что в американских владениях не было ни одного доктора. Он понимал, что здоровье его оставляло желать лучшего и что ему нужен врачебный присмотр.

4.

Как только доктор вышел из комнаты, Резанов с насмешкой поднял брови, встал и направился к выходу. Ему не терпелось найти Баранова и поговорить с ним. Столько писали об этом человеке в Петербург, столько разноречивого и непонятного, что только личная беседа могла рассеять туман… Почему люди здесь живут в такой невероятной бедности и… беднее всех сам правитель Русской Америки?.. Почему ничего не делается, чтобы улучшить положение промышленных, креолов и алеутов?.. Почему так много людей умирают от цинги?.. Эти и другие вопросы гнездились в голове Резанова, вопросы на которые он искал немедленного ответа.

И в этот первый вечер своего приезда в Новоархангельск Резанов долго сидел наедине с Барановым. Долго эти два человека, вершители судеб Русской Америки, сидели за столом и обсуждали вопросы, поднятые Резановым. Баранов во время разговора часто прикладывался к бутылке с водкой. Пил он много. Ему было все равно, что о нем думает и будет думать это высокопоставленное лицо. Ему все это надоело. Надоело постоянно отписываться перед компанией, просить, требовать и… видеть, что люди мрут, как мухи, стараясь обогатить компанию. Он решил теперь, что приезд директора компании Резанова был для него самым благоприятным событием, прекрасным случаем уйти в отставку и уехать подальше от этого места; пусть другие, помоложе, продолжают русскую великодержавную политику. Может быть, теперь он сможет уехать в Бостон, где давно предлагают ему интересную службу… там он сможет вырастить в нормальной обстановке, поднять, поставить на ноги своих Детей, дать им хорошее образование.

— Ваше превосходительство… Николай Петрович, я знаю, что вы многое слышали обо мне, много доносов писалось на меня, слышали одну сторону от этих монахов, отцов святых, — и он пытливо посмотрел в глаза Резанова, спокойно глядевшего на него. Резанов отказался пить, ссылаясь на слабость здоровья.

— Вы слышали одну сторону обо мне, а теперь я расскажу вам, что я думаю обо всей этой американской затее покойного Григория Шелихова; я вам покажу картину, которой еще никто не видел и не знает в Петербурге, потому что директора там не хотят знать ее… почему?!. Да потому, что это будет обвинением их самих…

Резанов, протестуя, протянул к нему руку:

— Александр Андреевич, ради Бога, не думайте так… Никто никогда не сомневался ни в вашей искренности, ни в ваших способностях. Наоборот, директора прекрасно знают, в каких ужасных условиях вы работаете, знают обо всех ваших затруднениях, и все, что они хотят теперь, в настоящее время, это чтобы вы продолжали с таким же усердием возглавлять наши владения в Америке…

Баранов посмотрел на него, не совсем понимая смысла того, что услышал. Казалось, он ожидал, что ему будет объявлено, что в его услугах более не нуждаются…

— Все же, Николай Петрович, разрешите мне высказаться… Мне есть что сказать.

Резанов склонил голову.

— Я весь внимание и к вашим услугам!..

5.

Баранов заговорил…

Он высказал Резанову все, что у него накопилось на сердце за четырнадцать лет жизни, работы и борьбы на Алеутских островах. Он высказал все то, что он не смел писать ни Шелихову при его жизни, ни директорам компании… Рассказал, как он провел четырнадцать лет жизни в русской Америке, жизни, которую можно было сравнить с существованием диких животных, с людьми, многие из которых сами были не лучше зверей… Рассказал Баранов и о беспрерывной борьбе с цингой, ежегодно косившей людей только потому, что компания, ЕГО компания, которую возглавлял Резанов как один из директоров ее, не всегда поставляла обещанную провизию на острова и в то же время нетерпеливо требовала все больше и больше мехов. Одновременно правление компании присылало письма и инструкции с утопическими планами, требуя, чтобы Баранов непременно строил большие города, фантастические города с широкими площадями, церквами, школами, музеями.

— И все это время люди здесь мрут, как мухи, из-за недостатка продуктов! — мрачно сказал Баранов, опять наливая себе водки в стакан.

Резанов молчал и только внимательно слушал, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорил натерпевшийся и настрадавшийся Баранов. Николай Петрович никогда не думал, даже не подозревал, насколько тяжелым было положение промышленных и туземцев, как невыносимо тяжело было Баранову все эти годы жизни на неприветливых островах. И все эти годы они жили в Петербурге в полном неведении, с завязанными глазами, убаюканные фантастическими прожектами его покойного тестя Шелихова, и даже подозревали Баранова в нечестном ведении дел компании.

А Баранов все говорил и говорил. Давно все умолкло в селении, погрузилось в сон, а два человека сидели и говорили, вернее, говорил один, а другой — терпеливо слушал. Все, что открывал ему Баранов, было для Резанова настоящим откровением.

Баранов перешел к поведению моряков — молодых морских офицеров и гардемаринов, посланных к нему для командования судами компании, — неопытные моряки с весьма скромными знаниями, которые постоянно теряли суда, потому что не желали подчиняться «купчишке». Многие из них к тому же стали пить. Пьянство стало беспробудным. Отношение к Баранову несколько изменилось, когда пришел царский указ о возведении его в чин коллежского советника. Тем не менее он был для них выскочкой.

— Мне совершенно все равно, Николай Петрович, мне, извините за выражение, наплевать, если эти глупцы теряют свои жизни в кораблекрушениях, но мне невыносимо жаль и тяжело терять ценные грузы, гибнущие по их глупости и заносчивости, грузы стоимостью в несколько десятков тысяч рублей, ценные меха, добыть которые теперь не так-то легко. Видели бы вы их поведение, Николай Петрович, здесь на берегу, когда корабль стоит в гавани. Много раз я писал об этом правлению компании. Их поведение стало просто невыносимым. Возьмите для примера моего помощника Кускова… чрезвычайно способный человек, исполнительный… человек долга… честный, работящий… и этот человек без конца подвергается грубостям, оскорблениям и даже угрозам со стороны этих щенков, угрозам физического воздействия — то есть мордобоя или порки, только потому, что он человек низкого происхождения… Почему бы правлению компании не позаботиться о нем — дать ему какой-нибудь чин, хотя бы коммерции советника, что ли, чтобы оградить его от этих людей. Этот человек будет достойной заменой мне, потому что я хочу уйти на покой… и чем скорее, тем лучше.

Резанов поднял руку…

— Даже не думайте о своем уходе, Александр Андреевич. Как можно говорить об этом, когда здесь еще так много незавершенных дел, которые только вам под силу! А что касается ваших рекомендаций по поводу Кускова, то я немедленно же пошлю надлежащее сообщение в Петербург и личное письмо его сиятельству графу Румянцеву — вы ведь знаете, он министр коммерции и мой покровитель!

Был уже поздний час, очень поздний, а два человека все сидели и говорили… обсуждали судьбы Русской Америки… С горечью коснулся Баранов и своих отношений с монахами.

Чем больше слушал Резанов своего собеседника, тем больше убеждался, насколько несостоятельны были все доносы на него. Здесь перед ним сидел большой человек, строитель, раздвигающей границы империи. Он понял теперь, почему Баранов пользовался таким уважением и авторитетом за границей, как и уважением верных ему промышленных, понял, почему никто из них не сказал даже и слова против своего начальника. Очевидно, очень мало было среди них недовольных Барановым, кроме, может быть, монахов.

Эта встреча двух людей, совершенно различных по происхождению, но похожих по своей любви и преданности родине и стремлению к ее величию, открыла им обоим глаза на многое. Оба они объяснились и полюбили друг друга, почувствовали искреннее уважение друг к другу, и это свидание оказалось поворотным пунктом в истории русских владений в Америке потому, что оба они почувствовали и уверовали в схожесть своих мыслей и планов. Тот и другой оставили свой след на строящемся здании новой столицы Русской Америки, на расширяющейся колонии, которая только-только начала чувствовать свою силу.

Быть может, имя Баранова запечатлелось сильнее даже в теперешней американской Аляске, как имя первого правителя русских колоний, которого и сегодня помнят как человека тяжелым трудом и упорством сколотившего русскую колониальную империю за небольшой срок — какие-то двадцать лет. В то же время имя Резанова промелькнуло в истории колонии подобно метеору, пролетевшему над Новоархангельском, совершившему историческую поездку в Калифорнию, где ему суждено было опять-таки оставить яркий след хотя бы как одного из героев романтического эпизода. Метеор промелькнул, и… исчез. Способный государственный Деятель Резанов, возможно, оставил бы более глубокий след в истории западной части Америки, если бы судьба не вмешалась и не прервала его жизнь именно в тот момент, когда, казалось, все благоприятствовало и обещало ему дальнейшее продвижение.

Проживи этот человек дольше, может быть, и судьба Аляски и Калифорнии была бы совершенно иной!..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: ПЕРВЫЕ ДНИ В НОВОАРХАНГЕЛЬСКЕ.

1.

Резанов не терял напрасно ни одного дня. Он был вездесущ, все видел, все наблюдал, изучал, следил за распоряжениями Баранова и с каждым днем все более и более убеждался, что тот был настоящей находкой для компании. Много практических указаний дал Резанов правителю, полезных хотя бы тем, что они исходили от директора компании, на месте изучившего условия.

Николай Петрович даже за то короткое время, что он провел на острове Кадьяк, навел там порядки, дал встряску морским офицерам и монахам за их поведение, доходчиво внушил им, чтобы относились с большим уважением к правителю, доверенному лицу компании.

Поначалу напугав монахов, он тем не менее смилостивился, после того как те обещали жить в мире с Барановым, и даже распределил между ними кое-какие общественные обязанности. Отцу Нектарию как человеку более других образованному он поручил быть директором училища, куда посылали детей русских промышленных и креолов. А смиренному отцу Герману, не имевшему образования, он поручил обучить двадцать мальчиков практическому искусству занятия сельским хозяйством с тем, чтобы летом они работали на огородах и в поле, а зимой возвращались в школу, чтобы одолеть премудрости грамоты — научиться читать и писать.

Более того, Резанов приказал отобрать пятерых наиболее способных мальчиков и отдать их в обучение кадьякскому бухгалтеру. Эти ребята после солидной подготовки у бухгалтера должны были занять должности конторщиков в различных колониях Русской Америки.

Не оставил Резанов без внимания и девочек. Он отдал приказание основать на Кадьяке для них школу под названием «Дом благотворения Марии», директрисой которой была назначена жена правителя Баннера. Той же осенью 1805 года в школу были приняты шестнадцать девушек-креолок, а на следующий год четверых из них, самых способных, по распоряжению Резанова отправили в Охотск, а оттуда в Петербург, где они должны были пройти курс обучения хозяйству и рукоделию.

Позже, уже из Новоархангельска, он в своих подробных описаниях правлению компании и министру коммерции графу Румянцеву очень критиковал членов духовной миссии…

«О духовной миссии, — писал он, — скажу вам, что она крестила здесь несколько тысяч, но только что литерально сказать — крестила… Они купали американцев и когда по переимчивости их умели они в пол часа хорошо крест положить, то гордились успехами и, далее способностями их не пользуясь, с торжеством возвращались, думая, что кивнул, мигнул и всио дело зделано»…

Довольно резко, если не сказать с некоторым злорадством, писал Резанов в Петербург также о кончине монаха Ювеналия, трагически погибшего от рук туземцев, когда он пытался в глубине материка заняться среди них миссионерской деятельностью. При жизни своей монах Ювеналий много крови испортил Баранову. О его смерти так писал Резанов:

«На полуострове Аляске завелся было на озере Илямне, что названо озером Шелихова, торг с горными народами великие пользы открывавшей… Монах Ювеналий тотчас улетел туда для проповеди, крестил их насильно, венчал, отнимал девок у одних и отдавал другим. Американцы всио буйство его и даже побои долго сносили, но наконец опомнились, что етого урода и избавиться можно и, посоветовав между собою, кончили тем, что убили преподобного, да об нем и жалеть бы нечего, но принесли в жертву ожесточению своему и всю артель русских и кадьяковцев, не оставя ни одного живого!.. Я сказал святым отцам, что буде они шаг без воли правителя зделают и вмешаются во что либо гражданское, то дано от меня поведение выслать такого преступника в Россию, где за нарушение общего спокойствия будет он расстрижен и примерно наказан.

Они плакали, валялись в ногах, говорили что научали их чиновники и обещали вести себя так, что правитель всегда с похвалою об них отзываться будет»…

Очевидно, это внушение сильно подействовало на монахов, потому что после этого они вели себя вполне достойно, о чем Резанов опять же доносил в Петербург:

«Зделав сие увещание им келейно и в присутствии отца Гедеона, после обходился я с ними во всем уважением духовному сану их приличным и монахи мои почувствовав дурноту свою из кожи рвутся показывать компании услуги и в земледелии и в воспитании юношества. К последнему отменно способен отец Нектарий, которому поручил я дирекцию над училищем и обещал в штате положить ему жалованье, которое действительно принадлежит ему за труды его, а отцу Герману отделил 20 мальчиков для обучения практическому земледелию, брав их с собой на Еловый остров для произведения над посевом хлеба опытов, разведения картофеля и огородных овощей, обучения к заготовлению грибов и ягод в прок, вязания неводов, приготовления рыбных припасов и тому подобного, возвращая их на зиму в училище, где будут учиться читать, писать и катехизису»…

Очень журил Резанов монахов на Кадьяке за то, что они, прожив несколько лет в Америке, совершенно не интересовались туземными языками и никто из них даже не попытался изучить хотя бы один из туземных диалектов, о чем он тоже подробно доносил в Петербург:

«Стыдно, что не знают они американского языка по сие время, что должны достигнуть, чтоб не только все молитвы, но и самые проповеди на американском языке сочиняемы были»…

Сам Резанов времени не терял и немедленно же занялся изучением алеутского языка с таким же усердием, как изучил он японский, о чем тоже писал графу Румянцеву:

«Между тем приступил я сам к сочинению словаря, который довольных мне трудов стоил и который, при сем прилагая, покорнейше прошу напечатать в пользу американских училищ»…

2.

Прошло несколько недель с того дня в августе 1805 года, когда «Мария Магдалина» вошла в порт Новоархангельск и привезла туда высокую особу из Петербурга. Все больше и больше Резанов проникался уважением к правителю Баранову и старался всемерно и силою своего авторитета улучшить отношение к нему со стороны монахов и морских офицеров. Членов духовной миссии он вроде бы пристыдил, и больше от них не слышно было ни жалоб, ни упреков. Да и сам Баранов стал более религиозным, чаще стал поминать имя Господа и уповать на Божью помощь. Он больше не пропускал ни одного богослужения и всегда молился с особенным рвением, столь необычным для него в прошлом.

С интересом изучал Резанов и расположение крепости и все меры, которые принимались для ее обороны. Через некоторое время после приезда он писал директорам компании:

«Место для крепости избрано на высоком камне, или кекуре, вышедшем в губу полуостровом. В левую сторону в полугоре на таком же к кекуру примыкающем полуострове построены огромные казармы с двумя башенками. Всио здание почти из мачтового леса… в бок против крепости преогромный сарай — а между им и крепостью пристань»…

Видел Резанов также, что люди все еще ютились по палаткам и хибаркам, ибо казарм для всех не хватало. Когда было свободное время, подносили лес и строили новые здания, а тут еще и зимнее время подошло, надо было торопиться перебираться в постоянные жилища… Главное, что поражало Резанова, это то, что сам правитель меньше всего заботился о своих удобствах и комфорте… его дом был не лучше избы любого из промышленных. Так описывал он проблему жилья:

«Но со всем тем люди в начале октября только вышли из палаток и поместились под кровли… Живем мы все очень тесно, но всех хуже живет наш приобретатель мест сих, в какой-то дощатой юрте, наполненной сыростью до того, что всякой день плесень обтирают и при здешних сильных дожжях со всех сторон как решето текущей. Чудной человек! Он заботится только о спокойном помещении других, но об себе самом беспечен до того, что однажды нашел кровать его в воде плавающую и спросил, не оторвало ли где ветром боковую из храмины его доску? — Нет, спокойно отвечал он, видно натекло ко мне с площади и продолжал свои распоряжения»…

Чем больше присматривался Резанов к Баранову, тем больше он проникался к нему уважением и не раз, когда представлялся случай, писал директорам компании о нем. Так и теперь, в холодный, дождливый ноябрьский вечер, сидя в своей хибарке, писал Резанов правлению:

«Г. Баранов есть весьма оригинальное и при том счастливое произведение природы. Имя его громко по всему западному берегу до самой Калифорнии. Бостонцы почитают его и уважают, а американские народы, боясь его, из самых дальних мест предлагают ему свою дружбу… Признаюсь вам, что я с особливым вниманием штудирую сего человека… неприятно однакож будет услышать вам, что в теперешнем положении компании сей не только для нее, но и для пользы государственной нужной человек решился оставить край сей. Назначенный им в преемники г. Кусков, человек весьма достойной и доброй нравственности. Я отличил его золотой медалью, которую принял он со слезами благодарности, но так же решительно отозвался, что оставаться не намерен»…

Резанов отмечает также и те меры предосторожности, которые приняты по приказу Баранова по охране крепости от возможного нападения индейцев. Слишком еще ярко и свежо в памяти вероломное нападение индейцев на форт Святого Михаила. Все замеченное им, Резанов, по мере возможности сообщает в Петербург: «Произведенное уже единожды американцами зверство научило всех крайней осторожности. Пушки наши всегда заряжены, везде не только часовые с заряженными ружьями, но и в комнатах у каждого из нас оружие составляет лучшую мебель. Всякую ночь по пробитии зори сигналы продолжаются до самого утра, ходят дозоры по всем постам»…

3.

Навел порядок Резанов и среди моряков. Как-то, вскоре после приезда Резанова, явился к нему с визитом лейтенант Сукин, командовавший компанейским судном «Елисавета». Резанов в изумлении уставился на этого типа в каком-то невероятном костюме. На Сукине был сюртук и он был в шинели. Произошла сцена, похожая на ту, которая случилась в Петропавловске с Машиным.

Резанов поднял брови и, недоумевая, спросил «типа», как он описал его позже:

— Кто вы такой?

Тот довольно расторопно отрекомендовался:

— Императорского Российского флота лейтенант Сукин, командир судна «Елисавета»…

Резанов в негодовании перебил его и отчеканил:

— А я Императорского Российского двора действительный камергер Резанов, командир всей Русской Америки… Разрешите вас спросить, по какому праву явились вы ко мне одетым не по форме, полагающейся морскому офицеру Императорского Российского флота. Потрудитесь оставить меня и вернуться на свой корабль…

Смущенный Сукин щелкнул каблуками и виновато вышел. Не прошло и часа, как он вернулся, одетый в полную парадную форму. Резанов принял его и сурово сказал:

— Вижу, что вы явились ко мне теперь, как подобает — в мундире. Чем могу быть обязан вашему посещению?

Сукин щелкнул каблуками и официально доложил, что явился приветствовать его превосходительство с прибытием в колонию, а также просит принять от него письменный доклад о положении морских кораблей на службе компании, а также о Деятельности некоторых официальных лиц компании в Новоархангельске, включая правителя Баранова. С этими словами лейтенант еще раз щелкнул каблуками и церемонно протянул бумагу камергеру.

Резанов резко отстранил его руку со словами:

— Никаких докладов и ни от кого из подчиненных господина правителя я не принимаю, — он особенно подчеркнул слово «подчиненных», — так как мне уже сделал подробный доклад сам господин правитель, коллежский советник Александр Андреевич Баранов… Если же имеете сообщить что-нибудь новое мне, то потрудитесь это сделать через ваше непосредственное начальство, господина Баранова… Прошу вас помнить, что порядок службы требует, и также на то воля самого государя, чтоб в Америке Баранову как хозяину и правителю областей все подчинялась. Можете идти!

Сукин вышел с вытянутым лицом. Резанов сразу увидел, что с ним Баранову будет трудно работать и решил принять меры. Он отдал приказ Сукину немедленно собраться, ликвидировать свои дела и выехать в Охотск с первым же компанейским судном, о чем немедленно же донес правлению:

«Правитель, по неповиновению Сукина, боится вверить ему судно, и для того веле я выслать его в Россию, чтоб не производить ему по пустому жалования… получил он уже за два года 5000 рублей и кроме убытка кампании и огорчений правителю ничего не наделал»…

После отъезда Сукина командиром «Елисаветы» Резанов назначил молодого мичмана Карпинского.

4.

Зима оказалась суровой. Холодный дождь непрерывно строчил по окнам, стучал по крыше, проникал внутрь по стенам и через дырявую крышу. Всюду внутри стояли банки и ведра, в которые струйками лилась дождевая вода с потолка. Жан постоянно выносил на крыльцо полное ведро воды из комнаты Резанова и с ожесточением выплескивал воду в грязные лужи перед домом.

Даже всем возмущавшийся доктор Лангсдорф, брезгливо наблюдавший грязных промышленных и не очень-то любезно описывавший в своем дневнике комнату, предоставленную ему, довольно осторожно и даже благожелательно писал о Баранове:

«Фон Баранофф имеет весьма глубокие знания о землях, находящихся в его подчинении… большинство промышленных и младших официальных лиц, находящихся в различных селениях, в прошлом сибирские каторжане, преступники и авантюристы разных покроев, и нужно отдать должное его умению и способностям, что он смог надеть узду на всех их»…

Лангсдорф очень сожалел, что соблазнился поездкой в Русскую Америку. Всего ожидал аккуратный немчик, но не того, что он увидел в Новоархангельске. Особенно он возмущался тем, что ему было предложено жить в «свинарнике», как он отзывался о своей избе. И, как всегда, со своей обычной немецкой аккуратностью он заносит в дневник:

«Место моего жилья это просто несчастная маленькая конура, в которой почти нет никакой мебели, а главное, она находится в милости у сил природы. Во время сильных гроз дождь проникает насквозь прямо на мою кровать… Мало того, даже в этой маленькой конуре я не один… со мной живет один из охотников»…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: СМЕЛЫЙ ПЛАН.

1.

Прошло совсем немного времени со дня приезда Резанова в Новоархангельск, как он заметил, что продукты, привезенные им из Петропавловска, иссякли, и перед ними вдруг предстала опасность голода и сопутствующей ему цинги. Все продукты, которые он привез и которых, как он думал, ему и сопровождающим его людям хватит на всю зиму, пришлось использовать для того чтобы хоть как-то подкрепить людей Баранова. Колония уже сильно терпела от недостатка пищи, появились отдельные случаи цинги, и Поэтому можно себе представить радость Баранова и его сподвижников, когда в гавань вошла «Мария», судно, на котором прибыл генерал, а главное — столь нужные запасы провизии. Но уже через месяц стал ощущаться недостаток пищи.

И опять судьба была на стороне исстрадавшихся людей. Рано осенью, утром 28 сентября, в бухту неожиданно вошел корабль. Баранов, стоявший на крыльце с Кусковым, прищурив глаза, вгляделся вдаль и вдруг радостно вскрикнул:

— Да это ж наш друг, бостонец Вульф!

И в самом деле, корабль, бросивший якорь посреди бухты, был «Юнона», принадлежавший бостонцу Вульфу, с которым Баранов встречался не раз. Американский шкипер, опытный морской волк, оказался на редкость честным и порядочным человеком, не чета другим капитанам кораблей, заходивших изредка в Новоархангельск. Много крови напортили Баранову капитаны как американских, так и английских кораблей, особенно последние, затеявшие оживленную торговлю с индейцами, поставляя им главным образом оружие, несмотря на строгий запрет правителя. Чертыхался Баранов, грозился конфисковать суда, незаконно торговавшие с индейцами, но был бессилен. Не было у него больших кораблей, не было и крупной корабельной артиллерии. Большим исключением среди этих шкиперов являлся Вульф, который привозил продукты и всякие другие товары для обмена на меха и никогда не привез и не продал ни одного ружья индейцам.

Вульф был просто сражен, когда Баранов в своей избе представил его высокопоставленной особе из Петербурга. Резанов решил не ударить лицом в грязь и к приезду Вульфа приоделся, надел ленту через плечо и нацепил все ордена. Оторопелый Вульф, привыкший видеть только Баранова и его помощников, нисколько не отличавшихся от его матросов, только кланялся и бормотал себе в бороду, что рад иметь честь быть представленным господину камергеру.

Однако он довольно скоро оправился и вступил с Резановым в оживленный разговор. Резанов хотел знать самые последние новости о событиях в Европе, но все новости, привезенные Вульфом, уже устарели Ведь «Юнона» вышла из Бостона Давно, и судну понадобилось несколько месяцев, чтобы обойти южную оконечность Америки с мысом Горн, чтобы добраться до Аляски.

Резанов получил более свежие данные из Петербурга через Охотск. То, что рассказывал Вульф, уже было известно Резанову.

— Прослышал я, что французский император Наполеон свирепствует на Европейском континенте… захватил уже все страны в Западной Европе… вот только Англия оказалась крепким орешком — не раскусишь…

— Да-да… — поддакивал ему Резанов, пока Баранов подливал водку в стаканы.

— Опять-таки по последним сведениям Пруссия с Австрией союз заключили с вашим императором — коалицию против Наполеона. Тут, кажется, ему наступит крышка.

Резанов снисходительно улыбнулся:

— Да, размахнулся выскочка, не рассчитал. Придет ему теперь конец.

— Каюк! — мрачно добавил Баранов.

— А что вы с собой привезли? — поинтересовался Резанов, скрывая от Вульфа страшную картину голода, который неминуемо угрожал им.

— Да как обычно, провиант всякий. Если интересуетесь, продам вам, а нет — индейцы возьмут.

— Ну-ну, — пробурчал Баранов. — С индейцами торговать нельзя, против положения…

— Что же у вас за продукты? — опять заинтересовался Резанов.

— Да у меня больше шестидесяти бочек солонины всякой — тут и свинина, и говядина, почти тонн шесть.

У Баранова, давно уже не едавшего мяса, потекли слюнки. Он что-то хотел сказать, но промолчал, дав возможность Резанову вести переговоры. А Вульф тем временем продолжал:

— Из других продуктов привез я сахару — песком да головками, да пару тонн рису, бисквитов всяких да патоки… Купите товар — надолго хватит.

— Сколько стоит груз? Весь груз? — поинтересовался Резанов, стараясь не выдавать своего волнения.

Вульф, по обычаю, заломил цену.

В этот момент Резанову пришла в голову новая мысль:

— А корабль не продадите? «Юнону» вашу?

Баранов в изумлении воззрился на камергера —

Не рехнулся ли с голодухи!

— Как же я вернусь домой без «Юноны»?

— Очень просто. Мы берем весь груз, да и корабль «Юнону» в придачу, а вам дадим своего «Ермака», да еще на время можете взять и «Ростислава»! Вам ведь только добраться до Охотска, а там через Сибирь в Европу, где можете купить новый корабль, или в Бостон вернетесь — там купите новое судно!

Вульф почуял хорошую прибыль, поторговался для виду, а потом согласился — продал «Юнону» со всем грузом за 68 тысяч испанских пиастров. Резанов радостно посмотрел на Баранова:

— Ну что, довольны, Александр Андреевич? Теперь у нас провизии хватит на некоторое время, а дальше видно будет… У меня зародилась мысль… неожиданная идея, как достать продуктов еще, чтоб не страдала больше наша колония от голода. Ну да об этом поговорим потом… А теперь, давайте выясним, как будем платить господину Вульфу. Как у вас насчет мехов, Александр Андреевич? Наберете их на 68 тысяч пиастров?

Баранов наморщил лоб, подумал:

— Нет, пожалуй, не сможем… время сейчас плохое, да и другими делами были заняты — крепость здесь строили…

Он опять подумал:

— На половину суммы мехов, пожалуй, наскребем…

— Ну и замечательно! — отозвался Резанов. Настроение у него было прекрасное.

Он повернулся к Вульфу, с интересом прислушивавшемуся к непонятному ему разговору на русском языке.

— Господин Вульф! За купленное у вас судно и груз дадим вам мехов стоимостью свыше 30 тысяч пиастров, а на остальную сумму выдам вам векселя на Петербург… согласны?

— Конечно, конечно, господин камергер! С вашего разрешения погружу меха на «Ермака» и отправлю их прямо в Кантон, а сам на «Ростиславе» пойду в Охотск, а оттуда в Петербург.

— Ну и прекрасно! Так и сделаем.

2.

На следующее утро. Кусков отправил партию рабочих на «Юнону», разгружать судно. Работа спорилась. Люди старались поскорее разгрузить корабль и поставить бочки с солониной и другими продуктами в специальные кладовые.

К вечеру Кусков доложил Баранову, что судно разгружено — представил внушительный список грузов: 19 бочек солонины — свинины. Бочки большие, весом по 200 фунтов; 4 такие же бочки с солониной из говядины; почти 3 тысячи фунтов сахарного песка, 315 фунтов сахара головками да почти 2 тысячи галлонов патоки. Запас риса исчислялся больше чем в 4 тысячи фунтов, а кроме того, было еще свыше 7 тысяч фунтов бисквитов. Особенно рад был Баранов получить 11 бочек хорошей пшеничной муки общим весом почти в 2 тысячи фунтов.

С приобретением провизии настроение у всех поднялось. Люди стали лучше питаться, раздобрели, поправились. Цинготных стало меньше.

Энергичный Резанов дал распоряжение Баранову приступить к постройке своих кораблей, особенно после того как опять пришло известие, что «Елисавета» наскочила на камни у одного из островов и затонула со всем своим грузом.

Баранов только развел руками, когда получил сообщение о гибели судна.

— Вот что творят наши мореходы, — с горечью сказал он Резанову. — Губят суда, губят товары, да и людей топят.

Резанов насупился:

— Вот что, Александр Андреевич… У нас осталось одно судно — «Юнона». Судно хорошее, добротное… Назначаю на него капитаном лейтенанта Хвостова, а в помощники ему Давыдова. Сами знаете, моряки они отличные. А пока давайте-ка займемся постройкой новых кораблей.

Прошло несколько недель, и Баранов, зараженный энергией Резанова, смог построить два эллинга, на которых были заложены два судна — тендер и бриг. Работа спорилась, и дела как будто наладились. Одного не досмотрели Баранов с Резановым — это распределения пищи. Так обрадованы были они покупкой провизии от Вульфа, что мало следили за ее распределением. Через месяц вдруг выяснилось, что провизии осталось мало — не хватит даже до Рождества.

— Пошлем лейтенанта Хвостова на «Юноне» на Кадьяк, там провизия есть, пусть поделятся с нами, — сказал Баранов.

Хвостов ушел в конце октября и вернулся обратно в ноябре с плохими новостями — провизии на Кадьяке нет! Все, что он привез, это ту же сухую юколу, которой промышленные питались годами. Да и другие новости оказались неутешительными. Баннер сообщил, что отряд байдарок, вышедший на охоту в море под начальством Демьяненкова, попал в сильный шторм, растрепавший его партию. Вернулись обратно немногие, потери оказались страшными — погибли двести алеутов-охотников. Мало этого. Хвостов сообщил также, что колоши на материке опять зашевелились, напали на колонию земледельцев на Якутате, истребили всех людей…

Лицо Баранова окаменело, когда он услышал доклад Хвостова.

— Что же это, Николай Петрович… — тихо сказал он Резанову. — Вот как живем мы тут… гибнут люди, пухнем с голоду. Скоро голодуха и до нас доберется, как только съедим всю юколу. Положение, действительно, стало критическим, провизию начали выдавать небольшими порциями. Главное внимание уделялось больным — им давался усиленный паек. Остальные опять перешли на подножный корм. Чего только не оказалось в кухонных горшках: ракушки всякие, трава, даже древесная кора. И вновь появилась страшная цинга, которая немилосердно косила людей.

Нужно было предпринимать какие-то меры. Из Охотска — никаких вестей, а посылать туда последнее судно, «Юнону», обладающее хоть какими-то мореходными качествами, ни Резанов, ни Баранов не решились. «Юнона» была их единственной связью с внешним миром, а главное — с другими селениями Русской Америки. Терять ату связь, даже на время, они не решались.

Очевидно, и колоши пронюхали, что положение в Новоархангельске серьезное, заворошились, осмелели и даже опять стали совершать набеги на отдаленные селения и охотничьи партии. До Баранова дошли слухи, что колоши грозятся разорить Новоархангельск, так же, как они сожгли форт Михайловский.

Цинга продолжала косить людей. Лангсдорф только разводил руками, когда к нему приходили с просьбой помочь больным.

— Что я могу сделать… у нас же нет ни лекарств, ни нужных продуктов!

Вечером, сидя в своей избе, он аккуратно занес в дневник:

«К 8 февраля 1806 года из 192 русских, живущих в Ситке, умерло от цинги трое человек, а кроме того 60 человек больны цингой в разных стадиях болезни»…

И всегда-то худенький, остроносый Лангсдорф еще больше осунулся за последние недели и выглядел как тень прежнего Лангсдорфа. В таком же состоянии были и Резанов, и Баранов. Резанов тоже сильно похудел, но выглядел, как ни странно, лучше и здоровее, чем он был во время вояжа на «Надежде». Баранову же к голодухе не привыкать. Он только как-то почернел лицом, кожа стала похожей на дубленную, но все эти невзгоды нисколько не сломили его духа, и он, как бык, готов был бросаться на всех, бросать вызов и колошам, и силам природы.

— Тяжело нам, Николай Петрович… и ход рыбы задержался в этом году, — сказал он как-то вскользь Резанову, — даже и рыба пошла против нас. Ну да, Бог даст, пойдет рыба — опять оживем!

Резанов только мог руками развести в изумлении. Какая все же мощь, духовная сила у этого человека!

Он мысленно бросил на весы плюсы и минусы возможности выжить до весны и покачал головой. Вот уже и начало февраля — хлеба не видели с октября, улов рыбы прекратился… люди едят птиц, даже орлов, если удастся их подшибить, ворон, каракатиц собирают… есть еще немного пшена, но его давали вареным с патокой только больным скорбутом… Новый напиток изобрели — пиво, сваренное из еловых шишек!

3.

Как-то в середине февраля сидел Резанов с Барановым в избе правителя, лениво разговаривали о делах, обсуждали планы, чем и как помочь колонии.

Вдруг Резанов вскочил:

— Боже! Какая глупость! Да, что же это и я в самом деле!

Баранов удивленно посмотрел на возбужденного Резанова, который в ажиотаже бегал по комнате и бросал отдельные непонятные слова. Резанов вдруг остановился перед Барановым:

— Да как же я об этом не подумал раньше?

— О чем?

— Немедленно будем собирать «Юнону» в поход. Завтра же отдайте распоряжение начать приготовления!

— В поход! Куда?

— Не понимаю, что случилось со мной, с моей головой, Александр Андреевич. Теперь мне все ясно. Одного я не понимаю, почему я об этом не подумал раньше. Мы должны отправить немедленно же корабль в испанскую Калифорнию, отвезем им меха и другие материалы и в обмен наполним корабль доверху всякими необходимыми продуктами. И чем скорее мы выйдем отсюда, тем скорее вернемся с провизией и спасем жизни наших людей. Я сам поеду в Калифорнию, повидаю губернатора и, может быть, заключу с ним соглашение о регулярных поставках нам продуктов. Корабль у нас есть. Что может быть лучше «Юноны», да еще с такими офицерами, как Хвостов и Давыдов!

Баранов сначала в изумлении посмотрел на него, затем видимо, прокрутил в голове все услышанное, потом медленно, раздельно сказал:

— Смелая мысль, Николай Петрович, но для претворения ее в жизнь надо преодолеть много преград, и самая главная — большая часть людей больны. Если вы отберете тридцать человек, физически способных совершить это путешествие, то с кем же мы останемся? К тому времени, когда вы вернетесь с провизией, у нас никого не останется, а кроме того, у нас не будет ни одного судна.

— Я вполне понимаю ваши чувства, Александр Андреевич, но какой же у нас выбор — сидеть и ждать помощи? Какая же разница для Ситки, если ждать будут этой помощи сто девяносто человек или на тридцать меньше, а эти тридцать, может быть, сделают невозможное…

— Да… вы, пожалуй, правы. Но… это еще не все. Я знаю, что многие иностранные шкипера уже пытались подходить к испанским миссиям в Калифорнии, и их отгоняли пушечными выстрелами. Мы знаем, что вице-король испанских владений в Америке строго запретил иностранным судам заходить в порты и гавани, находящиеся под его командой… Мало того, наше правление в Петербурге тоже не раз присылало распоряжения нам, вы сами знаете, не вступать в торговые сделки с иностранцами. Нам приказано добывать меха и доставлять их в Охотск — это все, что мы должны делать…

Баранов усмехнулся:

— Хотя не всегда я выполнял эти распоряжения. Когда от голодухи подведет живот, так с чертом заторгуешь. Сказать правду, так мы сами не ходили торговать в другие страны, а покупали товары, главным образом продукты, здесь, на этой земле, когда к нам заходили иностранные гости… Видите, что стоит на пути вашего плана!

— Когда на весы положены жизни сотен людей, Александр Андреевич, мы должны делать то, что нам подсказывает совесть. Всю ответственность за это предприятие беру на себя… Сегодня же напишу подробную депешу правлению в Петербург, и с первой же оказией отправьте это письмо в Охотск. Скоро будет построен тендер «Авось», так вот его и пошлите с письмом. А заодно, может, с тендером какая-то помощь придет из Охотска, хотя я уверен, что мы вернемся раньше.

— Ну что ж Бог вам в помощь. Может вам удастся благодаря вашему высокому положению добиться того, что другие не могли… Я, со своей стороны, сделаю все, что в моих силах, чтобы снабдить вас всем необходимым.

4.

Долго сидел в этот вечер Резанов, писал подробный доклад о том, что происходило в Новоархангельске за время его пребывания. Писал Резанов быстро, ловко, мысли его легко укладывались на бумагу…

«Юнона возвратилась Ноября 12, — сообщал он, — и я должен отдать справедливость искусству господ Хвостова и Давыдова, которые весьма поспешно совершили рейсы их»…

Не пожалел красок Резанов и в описании трудностей и ежедневной опасности жизни в колонии:

«Юнона привезла из Кадьяка дурные вести. Из Павловской гавани дано знать в Трех-Святительскую, что колоши в Якутате всех Россиян, числом с женами и детьми в сорока человеках перерезали и заняли крепость нашу в коей было 2 трех фунтовыя медныя, 2 чугунный фунтовыя пушки и 1 полуфунтовый единорог с прибором снарядов и до 5 пуд пороху»…

Нет сомнения, что трагедия в Якутате была даже страшней разорения Михайловского форта. На этот раз колоши вырезали всех, даже женщин и малых детей. Восстановить селение было некому и нечем. Писал по этому поводу Резанов:

«Правитель Баннер послал байдару с 10 человеками… зделал всио, что мог, но признайтесь, какое его подкрепление и не значит ли лишь умножать жертвы? Где дело с вооруженными тысячами, тут кукольные игрушки не у места»…

Опять призадумался Резанов, собрался с мыслями, потом взял перо и стал описывать полуголодную жизнь в Новоархангельске:

«Люди… надевая гнилыя и прелыя одежды оцынжали и начали день ото. дня слягать и число больных умножалось ежедневно. Я велел кормить пшеном, давать патоку и варить из еловых шишек пиво, которое как антидот против скорбута и все мы употребляли здесь и благодаря Бога из сорока трудно больных только трое умерли… Пшена давали лишь больным и то на неделю по 3 фунта на человека»…

Вспомнил Резанов, что уже в начале ноября совсем стало плохо. Колония лишилась свежей рыбы… Макнул пером в чернильницу:

«В конце ноября перестала уже рыба ловиться… В полнолуние освежались мы найденными ракушками и мамаями, они в ето время бывают питательнее, а в другое время били орлов, ворон и, словом, ели все, что ни попало»…

Дальше он поделился с правлением своим планом: «Чтоб подкрепить край, должен итти в Калифорнию и около 20-го сего месяца надеюсь сняться с якоря».

Большие надежды были у Резанова на постройку новых кораблей в Новоархангельске. Он и об этом сообщал в своем рапорте правлению:

«Надеюсь, что наш «Авось» в Майе на воду спущен будет».

Родятся новые планы в голове Резанова. Даже в обстановке полуголодного существования в Ситке он полон новых планов, может быть, фантастических, но в его логическом мышлении вполне достижимых. Он уже думает, еще не совсем укрепившись в Ситке, о дальнейшей имперской политике, о продвижении Русского влияния на юг, в более теплые места. И этими планами он также делится в конфиденциальном Письме с директорами компании:

«Порт Новоархангельск, Милостивые Государи мои, доколе далее на юг не распространим мы занятий наших будет столицею земель Компанией заведываемых… Когда получим мы возможность на реке Колумбии заселение зделать, то и тогда будет он центральным местом из которого весьма удобно будет захватить остров Кайганы (Принца Уэльского)».

О планах продвижения так далеко на юг, до устья реки Колумбии в теперешнем штате Орегон, даже Баранов не знал. Резанов лелеял эту мысль давно и даже не поделился о ней с Барановым — может быть, не был уверен, что тот примет ее. Но с правлением он делился всеми своими планами, видимо, предполагая, что директора компании его поддержат.

Как это сделать, он пространно изложил в своем длинном письме:

«Для достижения сего нужно скорее устроить здесь военные брики, чтоб отбить навсегда Бостонцев от торга сего и между тем основать на Коломбии селение, из которого мало по малу можем простираться далее к югу, к порту Св. Франциско, границу Калифорнии составляющему»…

Вот куда завели заветные мечты и думы Резанова. В эти думы он еще никого не посвящал, но лелеял их постоянно. Не может столица Русской Америки существовать, надеясь лишь на поддержку из Охотска. Нужно создать свою продуктовую базу, и эта база должна разместиться именно на юге тихоокеанского побережья Америки. Это логично, хотя и слишком смело. Но в то же время нужно учитывать, что все побережье от Ситки до бухты Сан-Франциско фактически было ничье. Дальше на юг, от Сан-Франциско и до Мексики, располагалась цепь испанских католических миссий, но на север — пустота. И на этом настаивал Резанов, стараясь убедить правление:

«Смело сказать могу, что на Коломбии привлечем мы из разных мест жителей, а в течении десяти лет до такой степени можно усилиться, что и калифорнийский берег всегда иметь в таком виду, чтоб при малейшем стечении счастливых в пользу нашу политических в Европе обстоятельств, можно б его было включить в число Российских принадлежностей».

Не очень высокого мнения был Резанов о способности испанцев удержать свои владения в Калифорнии. Он, не скрывая, писал об этом в своем письме:

«Гишпанцы, — писал он, — весьма слабы в краю сем и ежелиб в 1798 году, когда гишпанскому двору война объявлена была, находилась компания наша в соответственных занятиям ея силах, то легко бы частию Калифорнии по 34 гр. сев. широты до миссии Санта Барбара воспользоваться можно было и навсегда за собою удержать лоскут сей»…

Поздний вечер. Давно уже спят люди, а Резанов все пишет. Остановится, встанет, пройдется по комнате, расправит усталое тело, и опять за перо. Хотелось ему сразу в одном письме, перед походом в Калифорнию, описать все планы свои, которые, он был уверен, будут одобрены правлением компании и правительством. Одновременно он хотел и описать условия жизни в Новоархангельске, не говоря уже о его наблюдениях и замечаниях о погоде и о климате вообще.

«Осень здесь самая несносная, — со скрипом выводило перо слова, — с октября льют дожжи беспрерывно день и ночь, потому что кругом высокие хребты гор облеги… леса здесь повсюду строевые и мачтовые»…

Не преминул Резанов описать и неблаговидное поведение некоторых морских офицеров, находящихся на службе компании:

«Доверенность ваша налагает на меня наконец самый прискорбный долг объяснить вам разстройство края происходящее от невоздержанного поведения и буйства офицеров принятых компанией в службу для польз ея, но единой вред и убытки доставляющих…

Я писал вам многая на корабле НАДЕЖДЕ во вред компании случившиеся произшествия, неблагодарность к щедрым наградам оной, ругательство и презрение коммерческого состояния до того, что прикащиков ваших хотели судить, помимо уполномоченного хотели сечь кошками и тому подобное…

Г. лейтенант С…, объяснен уже в предъидущих письмах… за всю зимовку я только пять раз его видел. Он сидит вечно в комнате своей; забава его — водка и сон… Он какой-то бесполезной в природе междоумок, которому однакож правитель поверить судна не смеет и потому решился я обратить его к вам»…

Закончил писать длинное письмо, подумал еще, потом поставил дату — 15 февраля 1806 года, и своим смелым, ровным почерком подписался — Николай Резанов. Сложил исписанные листы, аккуратно вложил в конверт. Для большей уверенности запечатал конверт сургучной печатью и потом на конверте написал крупными буквами — «секретно». Так он был уверен, что письмо благополучно дойдет до назначения.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ОТЪЕЗД В КАЛИФОРНИЮ.

1.

25 февраля к 10 часам утра на «Юноне» все было готово к отплытию. Путь предстоял далекий — на юг, в солнечную Калифорнию. Вся команда — на местах. Хвостов с беспокойством смотрит на берег. Вода высокая — пора сниматься с якоря, а его превосходительства все еще нет.

К полудню он с облегчением заметил, что со стороны крепости к пристани направилась группа людей. Это был Резанов, которого сопровождал правитель и все свободные от работы люди. Резанов сердечно распрощался с Барановым и Кусковым и в сопровождении доктора Лангсдорфа на шлюпке направился к «Юноне». Как только он поднялся на корабль, Хвостов, не теряя времени, отдал приказ сниматься с якоря и поднимать паруса. Корабль стал медленно подвигаться к выходу из бухты В этот момент из крепости послышался глухой выстрел из пушки, потом еще и еще… салют из семи выстрелов в честь отъезжающего почетного гостя, камергера Резанова «Юнона» немедленно же ответила салютом тоже в семь выстрелов. Через несколько минут, когда корабль проходил мимо крепости, с «Юноны» раздался салют крепости в пять выстрелов, на что крепость ответила таким же салютом.

Вскоре корабль скрылся из виду. Как только «Юнона» вышла в открытый океан, свежий февральский ветер сразу же дал себя знать. И чем дальше судно удалялось от берега, тем больше усиливалась качка.

Резанов стоял на палубе и смотрел вперед, на юг, в сторону солнечной Калифорнии. Что их ожидает там? Он не обращал внимания ни на ветер, ни на соленые брызги волн, часто мелкой сеткой осыпавшие его. Потом повернулся к Хвостову и с улыбкой обратился к молодому командиру судна:

— Ну, что же вы думаете, Николай Александрович? Думаете, наш вояж будет успешным?

— У меня нет никаких сомнений, ваше превосходительство, в успехе нашего путешествия. Я только надеюсь, что мы сможем достичь благодатных берегов Калифорнии, прежде чем вся команда свалится с ног от цинги…

— Дойдем, конечно, дойдем… если бы мы в этом сомневались, то никуда бы не пошли… — и с этими словами Резанов повернулся и отправился в свою каюту.

Хвостов внимательно посмотрел кругом. Все как будто идет нормально. Передал команду Давыдову и тоже спустился в свою каюту. Уже вечерело, и нужно было сделать записи в судовом журнале. Сидя в своей каюте, он перечитал все, что им было записано с первого дня, когда ему сообщили о походе «Юноны» в Калифорнию.

Первая запись в журнале была помечена — «Месяц Генварь 1808-го года, числа. 24: — Получил словесное приказание от Его Превосходительства Двора Его Императорского Величества, господина действительного камергера и кавалера, Российско-Американской компании уполномоченного Николая Петровича Резанова, чтобы изготовить судно к выходу в море к исходу февраля месяца»…

15 февраля, когда планы похода в Калифорнию окончательно оформились в голове Резанова и он согласовал их с Барановым, командир «Юноны» Хвостов записал в судовом журнале:

«Получено повеление от господина правителя коллежского советника Баранова, что как на оном судне присутствовать будет сам Его Превосходительство, то по всем делам касающимся до судна, доносить прямо ему».

И сегодня, когда берега Сетки скрылись из виду, Хвостов занес в журнал короткую запись:

«В 12 часов отвалил с берегу Его Превосходительство Николай Петрович Резанов, при съезде палено с крепости из 7-ми пушек, от нас отвечали тем же числом пушек и поставили людей по вантам… В половине 1-го часа вынули якорь, поставили марсели, брамсели, фок, грот, кливер и контр-бизань, салютовали крепости из 5-ти пушек, на что отвечали равным числом»…

Позже, когда уже совсем стемнело и только с трудом можно было различить в темноте очертания берега и прибрежных гор, Хвостов дописал:

«В полночь прошли на траверзе гору Эджкумб».

2.

На следующий день ветер стал крепчать, волны становились выше и выше и к вечеру стали перекатываться через палубу. Ночь прошла в постоянной борьбе с силами природы… похоже было на то, что на корабль надвигается шторм. Весь день 27 февраля продолжал дуть штормовой шквалистый ветер. Качка стала настолько сильной, что Хвостов распорядился спустить в трюм четыре пушки. Бедный Лангсдорф лежал в своей каюте и только громко стонал. Не был он моряком. Приходится только поражаться, как этот сугубо гражданский человек решился отправиться в кругосветное путешествие.

Беда была в том, что из тридцати трех чинов команды на «Юноне» только половина была в состоянии выполнять свои обязанности. Восемнадцать человек были больны скорбутом в разных его стадиях, и, конечно, помощь от них была небольшая. В штормовые дни корабль нуждался в настоящих матросах, а их-то явно не хватало. Единственными вполне здоровыми людьми были пять пруссаков, моряки, унаследованные от Вульфа, когда «Юнона» была куплена у него. Но эти моряки, однако, оказались самыми ненадежными. Хвостов, офицер военно-морского флота, ввел на корабле военные распорядки и довольно быстро вытренировал хороших, расторопных моряков из буйной вольницы, которую предоставил ему Баранов. Четыре прусских матроса были моряками торговых кораблей, которые никак не могли примириться с военными порядками Хвостова. Не раз угрожал он засадить их в трюм в кандалах, если они не научатся беспрекословно выполнять приказания офицеров.

День за днем корабль неуклонно стремился на юг — в теплые места. Бурная погода сменилась легкими бризами и даже штилями. В такой тихий, почти безветренный день 1 марта «Юнона» поравнялась с Шарлотскими островами.

Не очень-то часто «сухопутные» моряки Резанов и Лангсдорф выходили на палубу суденышка, которое болталось по бурному морю, как маленькая пробка. Однако в этот день с юга подул легкий бриз. Резанов вышел на палубу и с наслаждением стал вдыхать приятный теплый воздух. Море почти успокоилось, и качка стала менее чувствительной.

— Если счастье нам улыбнется, — сказал Хвостов Резанову, — то, может быть, зайдем в бухту в южной части островов. Нужно дать отдых обессилевшей команде, да и водой свежей запастись.

— Да, конечно… действуйте, как найдете нужным, Николай Александрович…

Резанов посмотрел на Лангсдорфа, стоявшего у борта с пожелтевшим, измученным лицом…

— Что, доктор, измучались… Ну, теперь чувствуете себя лучше?

— Да, просто ожил сегодня после этой ужасной качки. Мне кажется, что даже в тот страшный переход вокруг мыса Горн на «Надежде» нас так не качало, как теперь.

Резанов рассмеялся:

— Память у вас короткая доктор. Там был настоящий ад.

Надеждам Хвостова зайти в бухту не удалось осуществиться. На следующий день подул опять очень свежий ветер с зюйд-оста, и кораблю пришлось лавировать при довольно крепком брамсельном ветре.

Большого прогресса в движении вперед против встречного ветра не было. Несколько следующих дней, с постоянно дующим ветром с оста и зюйд-оста, корабль продвигался очень медленно, теряя много времени в лавировании. При этом ветре нечего было и думать о том, чтобы зайти в бухту на Шарлотовых островах. Резанов с Хвостовым приняли решение пойти к устью реки Колумбии.

Это решение Резанов принял после разговора с доктором Лангсдорфом. Тот в довольно резкой форме доложил Резанову, что больше половины людей на корабле цинготные… нужно немедленно войти в какую-нибудь бухту, набрать свежей воды и дать людям отдохнуть. Отношения между Резановым и Лангсдорфом в последнее время стали очень натянутыми, и единственной причиной того, что Резанов взял его с собой, была необходимость в нем, как во враче.

Лангсдорф часто не понимал, почему камергер «фон Резанофф» не разрешает ему заниматься научными исследованиями, требовал привлекать других к этой работе.

— Вы должны понять, любезный доктор, что свободных людей у нас теперь нет, и все наши помыслы должны быть направлены к одной и только одной цели — как можно скорее добраться до бухты Святого Франциска, спасти команду корабля, быстро нагрузиться продуктами и еще быстрее вернуться в Новоархангельск, где так нуждаются в нашей помощи-

После этого замечания Лангсдорф затаил в душе злобу против Резанова, стал разговаривать с ним нарочито холодным, официальным тоном, и своим поведением скорее напоминал обиженного ребенка, чем ученого.

Все время пока корабль неуклонно продвигался к югу, с больными цингой людьми, в голове Резанова роились самые фантастические планы.

«Река Колумбия, — думал он, — может оказаться ответом на многие проблемы наших владений в Русской Америке. Река находится довольно далеко на юг от Ситки. Помимо больших ресурсов пресной воды земли здесь, конечно, хороши и для скотоводства, и для сельского хозяйства… И потом, — новая мысль мелькнула у него в голове, — Баранов ведь перенес столицу с острова Кадьяк на Ситку, что было большим прогрессом… А почему бы не пойти дальше и не перенести столицы из Новоархангельска в устье реки Колумбии. Здесь колония действительно расцветет».

Ход его честолюбивых и заманчивых мыслей был вдруг прерван неожиданным осторожным стуком в дверь его каюты. Вошел Лангсдорф, худенький, остроносый, с жиденькими волосами, торчащими во все стороны на его птичьей голове. Вид у него был торжественный и весьма официальный.

— Ваше превосходительство, я опять проверил состояние здоровья людей… Полностью здоровых среди них нет. Наш корабль не дойдет до бухты Святого Франциска с командой в таком состоянии. Еще несколько дней — и они, один за другим, начнут умирать. Некому будет убирать паруса.

Он в сильном волнении зашагал по каюте…

— Мы должны остановиться в любом месте… достать зелени, овощей… Нужно добавить что-нибудь новое к диете.

Резанов сухо посмотрел на возбужденного доктора. Долголетняя практика в чиновничьем мире выработала в нем способность хоть и в безукоризненно корректном тоне, но облить ушатом холодной воды человека, который нуждался в уроке хорошего тона. Резанов редко терял контроль над собой, и сегодня, разговаривая с Лангсдорфом, он выглядел этаким бесчувственным восточным божком.

— Я весьма признателен за вашу заботу о благополучии чинов команды и за беспокойство за их здоровье, герр доктор, и могу вас заверить, что также, как и вы, постоянно думаю об этом… Можете идти, герр доктор!

Лангсдорф учтиво поклонился и с покрасневшим лицом вышел из каюты.

3.

Погода продолжала оставаться ветреной, и «Юнона» все так же медленно продвигалась вперед, затрачивая много времени и сил на лавирование. Хвостов занес в судовой журнал:

«8 марта — бурно… легли в дрейф… обнаружена течь в носовой части»…

Трудно приходилось капитану. Они с Давыдовым буквально не досыпали, чтобы держать корабль по курсу и как-то управлять судном, хотя это становилось все более и более трудной задачей.

Течь в носовой части оказалась серьезной и пришлось даже тех немногих людей, которые еще оставались на ногах, поставить на откачку воды.

14 марта Хвостов вновь сделал запись в судовом журнале:

«Увидели на рассвете землю… ветер брамсельный, зюйд и вест… во весь день старались подходить к берегу, который на рассвете увидели… в 9 часов ветер начал крепчать, для чего поворотили от берегу и ночь лавировались против устья реки Колумбия».

Четыре дня были безвозвратно потеряны «Юноной» при попытке войти в устье реки Колумбии. На следующий день, после того как корабль подошел к устью, едва не произошла катастрофа. Лавировавший корабль вдруг оказался у рифов, о которые свирепо разбивались волны грозного океана. Только исключительное искусство и опыт лейтенанта Хвостова спасли судно от гибели. «Юнона» прошла между рифами и вдруг оказалась на гладкой поверхности, точно в лагуне, защищенной от бурного океана. Прошло несколько минут, как вдруг перед кораблем показался бурун — опять смертельная опасность. Пришлось бросить якорь и остановиться.

Хвостов решился на последнюю меру: отдал приказ спустить шлюпку на воду. В нее спустились два опытных промышленных, не раз совершавших походы в утлых байдарах по океану.

— Постарайтесь добраться до берега, — распорядился Хвостов, — разведайте, что там на берегу, а главное — можно ли кораблю войти в реку.

Знал Хвостов, что ему обязательно нужно было подойти к берегу — дать команде возможность размять ноги, достать свежей воды, а основное — найти какую-нибудь съедобную растительность. С промышленными отпросился поехать и Лангсдорф. Ему страшно хотелось сделать какое-нибудь замечательное научное открытие, найти новое не известное растение, цветок, а может, и неизвестную доселе бабочку. Он так просился, что Резанов раздраженно сказал Хвостову:

— Да пусть поедет, если так не терпится нашему эскулапу.

Байдара отошла от «Юноны» в полдень, и люди на корабле долго следили за ее медленным движением. Видно было, что промышленным нелегко было грести против течения. Через некоторое время байдарка исчезла в дымке прибрежного тумана. Главным заданием промышленных было произвести замер воды.

Прошло несколько часов, наступил вечер, а байдара все еще не возвращалась. Хвостов с Резановым стояли у борта и с беспокойством смотрели в сторону берега, исчезавшего в ночной темноте. На судне зажгли фонари, чтобы исследователи могли его найти. Изредка стреляли из ружей…

Только в десять часов вечера вдруг издали раздались голоса. Потерянная байдара, наконец, вернулась с измученными гребцами. Им стоило нечеловеческих усилий грести обратно на корабль против начавшегося прилива. До берега байдара так и не добралась, а замер воды показал много опасных мелей. Хвостову пришлось распорядиться отвести корабль подальше от берега — не дай Бог наскочат на мель или риф.

Еще три дня прошло в безуспешных попытках войти в Колумбию. 18 марта Резанов распорядился поставить паруса и взять курс на залив Святого Франциска.

— Нет смысла продолжать эту затею, — сказал он Хвостову. — Мы только тратим время попусту, а люди наши валятся с ног. Давайте-ка, пойдем прямо к порту Святого Франциска!

4.

Свежий ветер напружинил паруса «Юноны», и корабль стремительно помчался на юг. День за днем «Юнона», плавно покачиваясь на волнах, разрезала свинцово-серые холодные воды океана и упорно держала курс вперед, к бухте Святого Франциска. Резанов по несколько часов в день проводил на палубе. Часто можно было видеть его одинокую фигуру на носу корабля. Он зорко вглядывался вперед, казалось, надеясь, что вот-вот появятся прибрежные горы и узкий пролив, ведущий в величественный залив.

Глядя на моложавого петербургского сановника, не верилось, что он находится на самом краю света, вдали от Петербурга. Ничто не изменило его привычек, и он выходил из своей каюты все так же чисто выбритый, хорошо и даже элегантно одетый. Худощавый, стройный, прямой — результат военной выправки — он невольно вызывал к себе уважение.

Стоя на палубе, Резанов все время думал о том, какой же прием будет ему оказан в испанской Калифорнии. Он прекрасно знал, что все порты в испанских колониях были закрыты для иностранных кораблей, но ему также было известно, что испанский вице-король в Америке был извещен о его путешествии, и, мало того, Мадрид предписал вице-королю оказать посланнику российского императора всяческое содействие.

Одно смущало Резанова. В инструкциях, посланных в страны, которые должен был посетить Резанов, говорилось, что он возглавляет экспедицию из двух военных фрегатов, а тут он плывет на каком-то торговом суденышке. Не засомневаются ли испанцы в его действительном статусе полномочного посла Российской империи!

День за днем продолжает свой путь «Юнона», все ближе и ближе к Сан-Франциско. Рано утром 27 марта Хвостов доложил Резанову, что корабль находится на траверсе залива Бодега.

— Теперь недалеко и Сан-Франциско! — радостно добавил он.

Резанов оживился:

— А, это хорошо, распорядитесь направить курс в Бодегу!

Хвостов оторопело посмотрел на него, — уж не заболел камергер? Резанов заметил недоумение капитана:

— Нам необходимо обследовать залив Бодега… надо выяснить, насколько он подходит для устройства селения нашего, Николай Александрович. Судя по описаниям, имеющимся у меня, Бодега может оказаться идеальным местом для этого.

— Но, Николай Петрович, — запротестовал Хвостов, — вся команда у меня больна цингой. Только три дня назад умер один матрос, да и шестеро других находятся при смерти!.. Остальные все полумертвые. Лишний день задержки может оказаться фатальным. Можем ли мы рисковать их жизнями?

Резанов холодно смотрел на него. Его серые глаза приняли стальной оттенок. Он жестко произнес:

— Обследование залива — дело большой государственной важности. Государственные дела, интересы империи требуют нашего ознакомления с Бодегой! Исполняйте мою просьбу!

Он хотел было сказать «приказание», но потом смягчил тон и произнес «просьбу» — хотя это слово и прозвучало как приказ.

— Есть, ваше превосходительство… держать курс на Бодегу!

И Хвостов, круто повернувшись, отошел от камергера, чтобы отдать нужные распоряжения.

«Юнона», повинуясь повороту руля, стала медленно двигаться к берегу. Резанов взял подзорную трубу и стал внимательно вглядываться вдаль.

— Николай Александрович! — сказал он мягко, отложив трубу в сторону, не будем здесь делать промеры морского дна. Это нас сильно задержит, вы были правы. Очертания залива отсюда хорошо видны, и я думаю, даже уверен, что Бодега может быть подходящим местом для нашего главного селения в Америке… Полное обследование залива совершим на обратном пути, а теперь, будьте добры, распорядитесь изменить курс. Теперь мы пойдем прямо в Сан-Франциско!

Обрадованный Хвостов быстро распорядился, и корабль, подгоняемый попутным ветром, стремительно направился к Фараллоновым островам у входа в бухту Сан-Франциско. Поздно вечером того же дня Перед кораблем показались темные очертания скалистых Фараллоновых островов. Входить ночью в залив было безумием — можно было разбить корабль на скалах, и Хвостов распорядился бросить якорь… Где-то совсем близко затаились грозные крепостные береговые батареи Святого Франциска. Как-то испанцы встретят их завтра!

Лейтенант Хвостов в своей каюте сделал аккуратную запись в судовом журнале:

«Находились в средине между порта Бодега и Св. Франциска желание Его Превосходительства было непременно зайти в порт Бодегу, но как ветер дул противный в Бодегу, а благополучной в порт Св. Франциска, людей же у нас было около половины команды оцынжавших не выключая и нас самих и Его Превосходительства, то решились оставить сей важный предмет до будущего времени, и смелой ногою — несмотря на подозрительное правительство гишпанцов, при брамсельном тихом ветре от веста, взяв курс свой прямо на крепость»…

Ни Резанов, ни офицеры корабля не могли заснуть в эту ночь. Каждый был занят своими мыслями; каждый с нетерпением ожидал рассвета — что-то ждет их завтра утром! Как их встретят испанцы?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: ПРИБЫТИЕ В САН-ФРАНЦИСКО.

1.

На «Юноне» вахтенный пробил восемь склянок — было четыре часа утра. Корабль вдруг ожил. Вся команда уже на своих местах в ожидании приказа командира Хвостова сниматься с якоря. Не прошло и нескольких минут, как на палубе появился Резанов, неизменно безукоризненно одетый. Можно было подумать, что он и не ложился.

Четыре часа утра 28 марта 1806 года! Раздаются слова команды, и мачты и реи корабля покрываются парусами. «Юнона» легко трогается с места и направляется к «воротам» в залив.

— С Богом! — говорит Резанов, напряженно глядя вперед, туда, где должен показаться пролив. Он с Хвостовым принял решение: полным ходом, на всех парусах кораблю проскочить мимо крепостных батарей, через узкий пролив прямо в большой залив Сан-Франциско. В полумраке наступающего дня часовые, вероятно, даже не заметят приближающийся корабль, а когда разберутся, то они уже будут в бухте.

Судьба, однако, сулила другое. Как только «Юнона» подошла к узкому проливу, который обычно называли воротами Сан-Франциско, ход судна вдруг замедлился, и он почти остановился. Начался отлив, и сильное течение из бухты почти парализовало движение корабля.

Ничего не оставалось, как начать медленное лавирование, чтобы преодолеть стремительное и опасное движение вод из залива. Нечего было и думать о том, чтобы незаметно пробраться в залив.

Шли часы, и корабль, хотя и очень медленно, но неуклонно приближался к «воротам». Прошло шесть часов, и только в 10 утра «Юнона» вошла в пролив. С корабля был ясно виден форт, охранявший пролив с многочисленными амбразурами, откуда торчали дула пушек.

На основании вчерашних распоряжений Резанова, Хвостов отдал приказ поднять все паруса. Корабль задрожал и ринулся в проход, прямо на широкую, гладкую поверхность гигантского залива.

На берегу поднялся переполох. Испанские солдаты, ожидавшие, что корабль станет на якорь, возбужденно кричали и размахивали пушечными фитилями, требуя немедленно остановиться.

Как Резанов, так и Хвостов, показывая, что они не понимают испанского языка и, как будто не зная, что от них требуется, стояли на мостике и только кричали в ответ: «Си, сеньор!» «Юнона» между тем продолжала идти вперед все с той же скоростью в семь узлов. Видно было, что испанцы не знали, что Делать.

— Будем надеяться, что к тому времени, когда они решатся начать обстрел нашего корабля, мы ускользнем от них, — сказал Резанов, с тревогой поглядывая на жерла пушек в амбразурах, точно ожидая, что оттуда вдруг вырвется пламя и на корабль полетят ядра.

Несмотря на возбужденные крики испанцев, выстрелов из крепости не последовало, да было уже и поздно — «Юнона» оказалась вне досягаемости.

— Теперь можно становиться на якорь, — с удовлетворением произнес Резанов. Прозвучали резкие слова команды, паруса опустились, и корабль стал на якорь недалеко от берега.

Все с нетерпением ожидали, что же дальше предпримут испанцы!

Долго ждать не пришлось. Со стороны форта показалась конная кавалькада, которая понеслась к берегу. В группе конных было, видимо, пятнадцать солдат, один офицер, судя по его одежде, которая была более ярких цветов, чем форма солдат, и тучный монах, довольно ловко сидевший на лошади. Его черная сутана развевалась по ветру, и вся его фигура выглядела довольно комично. Группа подскакала к низкому, пологому берегу, недалеко от того места, где стала «Юнона». Солдаты начали яростно размахивать ружьями.

— Я думаю, что нужно будет, спустить шлюпку и отправить нашу делегацию на берег, — распорядился Резанов. — Николай Александрович, отправьте мичмана Давыдова для переговоров с этими всадниками, а в помощь ему пошлем доктора Лангсдорфа, тот в случае надобности сможет договориться с патером на латыни…

Резанов внимательно посмотрел на Давыдова и, видимо, остался доволен осмотром. Давыдов, в нарядной форме, при шпаге, выглядел великолепно.

— Ну, с Богом! — произнес он, обращаясь к Давыдову. — Объясните гишпанцам, что мы направляемся в Монтерей, где я намереваюсь лично представиться его превосходительству губернатору Калифорнии. Скажите, что неблагоприятная, дождливая погода и свирепые штормы, да и нездоровье команды, вынудили нас искать временного убежища в бухте Святого Франциска… Этот заход в бухту был совершенно непредвиденным… И как только мы оправимся, приведем судно в порядок, команда поправится, — незамедлительно отправимся в Монтерей!

Шлюпка отчалила от борта «Юноны», и вся команда напряженно следила, как она медленно шла к берегу, где депутацию нетерпеливо поджидала группа конных «гишпанцев». Даже невзрачный эскулап Лангсдорф, не говоря уже о молодом Давыдове, в своем длинном черном сюртуке, был весьма импозантен, еще и потому, что на его груди сияло несколько иностранных орденов.

Испанцы представляли собой необыкновенно красочное зрелище и, конечно, затмили мичмана Давыдова яркими красками своих костюмов. Громадные сомбреро на головах, попоны радужных расцветок на лошадях, седла, отделанные серебром, и, конечно, большущие шпоры — гордость каждого калифорнийского кабальеро. Молодой офицер, по всей видимости комендант форта, был одет в форму особенно ярких цветов, с пончо на плечах и какими-то невиданными роскошными шпорами на сапогах.

2.

Шлюпка подошла ближе, матросы выпрыгнули и помогли Давыдову и доктору Лангсдорфу сойти на песчаный берег.

Мичман Давыдов подошел к молодому офицеру и четко отдал ему честь. Испанский офицер так же энергично приветствовал его. Оба представителя с корабля затем пытались объясниться с молодым испанцем, сначала по-русски, потом перешли на немецкий, английский и французский, но молодой испанец только смущенно качал головой. Его спутник, дородный монах, обратился к Давыдову по-испански, но этим языком ни Давыдов, ни Лангсдорф не владели.

Наступило неловкое молчание. Лангсдорф попробовал применить свои знания латинского и обратился к патеру на латыни. Тот обрадовано ответил, и после этого все пошло, как по маслу.

Монах оказался патером Хосе Урия из местной францисканской миссии. Он был ошеломлен, когда Лангсдорф представил ему Давыдова, мичмана Императорского Российского флота и сообщил, что на борту корабля находится высокий сановник, действительный камергер двора русского императора.

Монах повернулся в сторону подошедшего к ним молодого испанца и представил:

— А это дон Луис де Аргуэльо, в настоящий момент исполняющий обязанности коменданта здешнего порта и крепости Сан-Франциско на время отсутствия его отца, который по распоряжению губернатора отправился в Монтерей.

Молодой человек учтиво пожал руки Давыдову и Лангсдорфу. Оба испанца были страшно поражены, узнав, что в их порт прибыла такая высокая особа из далекого Петербурга, по имени Резанов. Лангсдорф не преминул титуловать его, как «барона фон Резанофф». Испанцы, как видно, уже знали о нем.

Патер Урия осторожно осведомился:

— Мы уже наслышались о замечательной экспедиции его превосходительства камергера Резанова, который совершает кругосветное путешествие на двух военных фрегатах. Мы слышали, что он выехал из Европы почти три года тому назад. Но, скажите, почему, — здесь патер немного поколебался, — почему он прибыл сюда на таком маленьком корабле?

— В этом нет ничего удивительного, патер Хосе. Экспедиция камергера Резанова выполнила свое задание, и он отправил оба фрегата обратно в Россию. А теперь он совершает инспекционную поездку по русским колониям в Америке и заодно решил нанести официальный визит его превосходительству губернатору Калифорнии, в Монтерее, — внушительно произнес доктор Лангсдорф. — К сожалению, на пути в Монтерей нас сильно потрепали штормы, что вызвало большие изменения в наших планах. Многие чины команды корабля больны, и нам ничего не оставалось делать, как зайти сюда, в первый порт на нашем пути, — запастись свежими продуктами и водой, если на то будет благосклонное разрешение господина коменданта!

Объяснения Лангсдорфа полностью успокоили подозрения дон Луиса, и он стал живо обмениваться последними новостями с Давыдовым и Лангсдорфом. Потом вдруг новая мысль осенила его.

— Сеньоры, — обратился он к ним, — время еще раннее… может быть, вы окажете честь и поедете позавтракать с моей семьей. Не, откажите в любезности передать мое приглашение его превосходительству. Надеюсь, что он соблаговолит посетить наше скромное жилище.

— Конечно, конечно! Мы немедленно же вернемся на корабль, чтобы передать ваше приглашение господину камергеру.

В то время как гребцы усиленно налегли на весла, чтобы скорее вернуть двух парламентеров на корабль, дон Луис немедленно же отправил одного из своих солдат в президио — резиденцию коменданта форта — с приказанием привести еще несколько лошадей для русских гостей, а кроме того, он известил свою мать о том, что он пригласил высокого гостя на завтрак.

Резанов был очень доволен, услышав доклад об успешных результатах миссии Давыдова и Лангсдорфа. Прием испанцев оказался куда более дружественным, чем то, что он испытал в Японии. Каждый раз, когда он вспоминал о тех унижениях, что русским пришлось вынести от японцев, и о своем по сути четырехмесячном заточении, кровь его закипала и он судорожно сжимал кулаки. Поэтому, хотя он и услышал благоприятные новости о дружеском приеме его делегации на берегу, он, помня японские злоключения, сначала заколебался — принимать ли приглашение, а вдруг это западня! Но вскоре отбросил свои подозрения — если что-либо случится с ним, посланцем русского императора, то мадридский двор услышит много неприятного от русского самодержца. А главное, ему сразу вспомнились цинготные больные не только на корабле, Но и в Новоархангельске. Им нужна помощь и довольно скорая — и в этом случае негоже думать о своей безопасности. Он должен привезти им провизию.

— Мы отправляемся на берег немедленно, — сообщил он Давыдову и Лангсдорфу. — На берег с визитом к заместителю коменданта и его семье, кроме меня, поедут лейтенант Хвостов и доктор Лангсдорф. Вы, — обратился он к Давыдову, — останетесь исполнять обязанности командира судна. Корабль и его команда будут в вашем полном распоряжении. Я не жду никаких неприятностей на берегу, но ежели, паче чаяния, с нами случится непредвиденное, действуйте смело и решительно… Мы отправимся сразу же, как только я переоденусь соответствующим образом…

Резанов исчез в своей каюте, где его камердинер приготовил подходящую к случаю одежду. Переодевание не заняло много времени. Полупарадная форма тем не менее выглядела на нем очень импозантно. В полную парадную форму он намеревался облачиться только для нанесения визита губернатору. Когда Резанов появился на палубе в даже полупарадном мундире, он просто ошеломил всех присутствующих своим великолепием — красивый, в обшитом золотом мундире и белоснежных панталонах, со шляпой в руке и широкой орденской лентой через плечо, с несколькими орденами на груди, с прекрасной выправкой и точеными чертами породистого лица с высоким лбом…

3.

Выход камергера из лодки на берег был не менее торжественным. В тот момент, когда он ступил на землю, с «Юноны» раздался громкий пушечный салют из семи выстрелов. Стоявшие на берегу лейтенант Хвостов и матросы, сошедшие на берег с лодки раньше, четко отдали ему честь.

Нет сомнения, что появление камергера с заранее подготовленной помпой оказало на испанцев, любящих красочные зрелища, необычайное впечатление. Им казалось, что они вдруг перенеслись из скромненькой, провинциальной индейской Калифорнии в обстановку блестящего европейского столичного двора.

Дон Луис стремительно приблизился к Резанову и отдал ему честь по всем воинским правилам, на что.

Резанов вежливо ответил. Посланник произвел на дона Луиса необычайное впечатление не только своим видом и блестящей формой царедворца, но также и хорошим знанием испанского языка.

— Большое удовольствие для меня иметь возможность ступить на землю прекрасной Калифорнии после длительного и тягостного путешествия, и я считаю для себя большой честью познакомиться с вами и быть представленным вашей матушке!..

— Мы будем счастливы приветствовать такого высокого гостя в нашем скромном жилище, — ответил молодой испанец с глубоким поклоном.

Подали лошадей, и Резанов ловко вскочил в седло — как и большинство русских аристократов и офицеров он был прекрасным наездником. Остальные последовали его примеру. Исключение представлял незадачливый доктор Лангсдорф. Во время путешествия он был неважным моряком и часто страдал от морской болезни. Здесь, на берегу, он показал себя таким же незадачливым кавалеристом. Было мучительно и даже смешно наблюдать, как тяжело ему было трястись на лошади. Лангсдорф сидел на лошади в первый раз в жизни — и это было видно!

Резанов и Хвостов были поражены, как ловко сидел на лошади тучный монах, патер Урия. Может быть, он и не был кавалеристом от природы, но в Калифорнии все ездят на лошадях, и, очевидно, долгая практика сделала из него неплохого ездока.

Всадники довольно быстро добрались до президио. Минут через тридцать кавалькада уже подъезжала к воротам форта. По дороге Резанов узнал от словоохотливого дона Луиса все подробности о его многочисленной семье. По его словам, в семье было тринадцать отпрысков семьи Аргуэльо, первоначально насчитывавшей пятнадцать детей доньи Аргуэльо. С большой гордостью дон Луис сообщил, что старшая Девочка, Мария де ля Кончепчион, которой еще нет Шестнадцати лет, уже считается красивейшей женщиной всей Калифорнии.

Резанов невольно улыбнулся, услышав это невинное хвастовство, в котором сквозила гордость молодого испанца, родившегося и прожившего всю жизнь в этих диких местах. Он наверняка никогда не видел действительно красивых женщин, если считает, что его, видимо, простенькая сестренка — красивейшая женщина на всей громадной территории Калифорнии. Что бы он сказал, если бы побывал в больших европейских городах — Париже, Петербурге, Мадриде!

Резанову было забавно слушать дона Луиса. Он был так непосредствен и искренен, с таким оживлением и откровенностью рассказывал о своей семье, сестрах, братьях, что Резаное с трудом удавалось скрыть снисходительную улыбку.

— Мою сестру дома все называют уменьшительным именем Конча, и ей это имя нравится. Резанов в конце концов устал слушать разглагольствования дона Луиса и принялся разглядывать окружающую местность. Места были холмистые и почти лишенные деревьев, но сами холмы были покрыты густой, сочной травой. Лангсдорф заметил с каким интересом Резанов оглядывался вокруг. Он подъехал к камергеру и с недоумением сказал:

— Судя по разным описаниям, которые мне приходилось читать, все эти холмы должны быть покрыты сухой желтой травой. Вся новая Калифорния должна иметь свой особый желтый колорит.» А тут роскошная зеленая трава.

Резанов насмешливо посмотрел на него:

— Очевидно, вы не очень внимательно изучали ваши источники. Вы должны бы помнить, что в Калифорнии зимой наступает сезон дождей. Я опасаюсь, что сейчас мы как раз находимся в хвосте этого сезона. Насколько мне помнится, дожди еще идут в конце марта и даже иногда захватывают начало апреля — то есть именно эти дни. Дожди закончатся, и тогда все пожелтеет — горы станут желтыми на восемь или девять месяцев, по крайней мере до декабря. Мы еще увидим этот желтый колорит до нашего отъезда, мой любезный доктор.

Он посмотрел вперед:

— А вот и резиденция наших хозяев!

Кавалькада приблизилась к воротам президио, откуда поспешно выбегали солдаты, человек десять — не больше. Они неловко выстроились с обеих сторон ворот и по команде капрала взяли на караул в честь камергера и его свиты. Чувствовалось, что практики в смысле военной подготовки у них было мало, да и большой необходимости в этом не было. Форт Сан-Франциско находился в самом удаленном уголке обширной колониальной империи испанского короля. Едва ли король знал о существовании этого форта и духовной миссии при нем. Солдатам здесь делать было нечего, кроме как отправляться в экспедиции по индейским селениям и захватывать рабов для работы на полях миссии.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ВСТРЕЧА С КОНЧЕЙ.

1.

Мария де ля Кончепчион действительно была красива… сказочно красива… все сомнения в этом теперь развеялись. Правда, что Резанов провел долгие месяцы вдали от цивилизованных стран; правда, что ни он, ни чины его миссии давно не видели других женщин, кроме алеуток да индианок. Тем не менее при первом взгляде на Кончиту Резанов понял, что дон Луис нисколько не преувеличивал, когда говорил о своей сестре как о первой красавице во всей Новой Калифорнии.

Резанов — блестящий дипломат, человек с ранних лет приученный к тому, чтобы владеть собой и не выдавать своих чувств, человек, никогда не терявший присутствия духа, вдруг почувствовал в душе какую-то тревогу и даже потерял уверенность в себе, когда оказался лицом к лицу с Кончитой. Он сразу же увидел, что во всех своих странствиях, в каких бы странах он не побывал, он нигде и никогда не видел Девушки такой исключительной красоты.

В каком-то блаженном тумане потом, вечером, он вспоминал, что его представили матери девушки, Донье Игнасии Аргуэльо, к которой его подвел дон Луис. Смутно помнил он, что донья Игнасия, еще не старая, склонная к полноте мать огромного семейства со следами былой красоты, представляла ему детей самых различных возрастов — братьев и сестер Марии де ля Кончепчион. Он помнил некоторые имена. Там были Анна-Мария и Гертрудис, Сантьяго и Гервасио, были, кажется, Франциско и Торбидо. Кто-то, не то донья Игнасия, не то Кончита, упомянули, что старший брат Игнасио отсутствовал среди тринадцати детей, представленных ему. Игнасио был в городе Мехико, где учился в духовной семинарии.

С первого взгляда на Кончиту Резанов вдруг понял, что больше его ничто не интересует; он потерял интерес ко всему, кроме желания смотреть, любоваться и упиваться видением этой необычной южной красоты молоденькой девушки, ее чудесной улыбкой, ее точеными чертами лица, гордым носиком кастильской красавицы, мраморной белизной ее кожи, теплотой ярко-красных губ.

Он теперь с трудом помнил дорогу, по которой ехал с берега в президио, и его низкие, приземистые чисто выбеленные известкой домики с толстыми глинобитными стенами. Вспомнил он, что видел много пушек в амбразурах форта. Внутри форта, однако, ничего не напоминало военное поселение. Президио имело мирный, пасторальный вид, совсем не похожий на вид Новоархангельска, где неустанно ходили часто сменявшиеся часовые, с дежурными канонирами, стоявшими у пушек, в любое время готовых стрелять ядрами или картечью, где постоянно грозила опасность нападения воинственных индейцев, денно и нощно следивших за жизнью крепости и все еще мечтавших о разорении столь ненавистного им русского форта.

В окрестностях Сан-Франциско не было диких колошей, а индейцы вокруг селения были какие-то другие, более миролюбивые, что ли, да к тому же за многие годы приученные испанцами уважать и бояться их.

Все эти смутные воспоминания всплыли в памяти Резанова уже позже, вечером, на борту корабля. А пока же он видел только огромные темно-синие глаза, слегка прикрытые длинными густыми, пушистыми темными ресницами, подобных которым он никогда не видел ни у одной женщины. Несмотря на короткую первую встречу с девушкой, Резанов, однако, опытным глазом приметил и ее красивые ровные зубы изумительной белизны, и, более того, даже обратил внимание на красивый, крутой подъем ее маленьких ножек, обутых в изящные красные туфельки. Нет-нет, но он невольно взглядывал на девушку и заметил, что и она незаметно следила за ним. Оба его спутника, лейтенант Хвостов и доктор Лангсдорф, глаз не сводили с девушки.

Нет ничего удивительного в том, что Лангсдорф, аккуратно делавший записи в своем дневнике часто очень критического характера как в отношении Баранова, так и Резанова, чувствуя себя обиженным им, восторженно писал о Конче:

«Она полна жизни, веселая, живая, с яркими, живыми, глазами невольно заставлявшими любоваться ей и влюбляться в нее, с чудесными зубами, приятной выразительной наружностью, необыкновенной фигурой, не говоря уже о тысячах других положительных черт — и в то же время она имела прекрасные манеры, простоту и полную безыскусственность»…

Бедный, незадачливый Лангсдорф, кажется, тоже был безнадежно влюблен в Кончиту.

Можно было подумать из этого описания, что речь идет о женщине опытной, знающей себе цену, и не первой молодости, и поэтому трудно себе представить, что Кончите было только пятнадцать лет — правда, ей скоро должно было исполниться шестнадцать!

Нет никакого сомнения, и в этом мнении сошлись много позже люди, встречавшие Кончу, что этой девушке суждено было оставить свой след в истории. Достаточно было увидеть ее, поговорить с ней, чтобы убедиться в том, что несмотря на отсутствие образования она обладала необыкновенно живым умом, способным охватить большие проблемы и находить быстрые решения. При благоприятных обстоятельствах и в другой обстановке Кончита могла превратиться в одну из влиятельнейших женщин мира. Кто знает — может быть, даже история и судьба Калифорнии была бы иной, если бы девушка выполнила задачу, предназначенную ей судьбой. Судьба, однако, вмешалась в ее жизнь по-другому, направила стопы Кончи другими путями… Ну да не стоит заглядывать так далеко вперед!

Одно можно только заметить, что живая натура девушки, ее пытливый ум и изумительная красота — все это как будто предназначало ее к другим местам, лучшим, чем отдаленная, полудикая, полупустынная Калифорния, к другой обстановке и окружению — может быть, к известности, славе, столичной жизни. И конечно, даже в этом юном, полудетском возрасте она и сама сознавала, что ее настоящее место не здесь, в маленькой калифорнийской деревушке, среди безграмотных испанских солдат и полудиких индейцев. В сущности, все ее «общество» состояло из членов ее многочисленной семьи да изредка наезжавших молодых гидальго, прослышавших о сказочной красоте молодой Кончиты. Ее живой ум оттачивался единственно только в частых разговорах с образованными падре миссии Сан-Франциско. Все духовные отцы миссии поражались ее любознательности, и когда запас их знаний истощался, они только бессильно разводили руками — что еще могли они дать ей, чего она не знала!

— Не прозябать же тебе здесь, Кончита, — как-то сказал ей падре Урия после долгого, содержательного диалога, совершенно истощившего его, — по-настоящему, блистать бы тебе в Мехико, а еще бы лучше — в придворном обществе в Мадриде… Там твое место.

— Ах, — Конча смиренно сложила руки, — неужели это возможно, что я когда-нибудь увижу эти места… Вы сами знаете, как трудно было нам отправить Игнасио в столицу… каких жертв это стоило моему отцу.

2.

И сегодня, когда Резанов сделал ей почтительный поклон, она вдруг увидела человека из другого мира, может быть, даже с другой планеты. Она стояла лицом к лицу с человеком, побывавшим во всех частях мира, принятом при дворах могущественных владык великих держав; она видела человека, бывшего ближайшим помощником, приближенным и советником императора самой большой страны, широко раскинувшейся на карте мира, где-то далеко-далеко на севере.

Неужели ее молитвы дошли наконец до Бога? Возможно ли, что она сможет увидеть этот новый, невиданный мир глазами вот этого, такого великого человека!

И она также заметила в его глазах, к своему тщеславному удовлетворению, те же искры восторга, восхищения и вожделения, которые она так часто видела в глазах экспансивных испанцев. Она увидела, что ее красота победила его.

Логический ум опытного царедворца сразу же подсказал ему, что он себя выдал перед это маленькой дикаркой. Резанов отбросил в сторону наваждение, охватившее его, и вновь превратился в холодного, недоступного вельможу. Он слегка улыбнулся и, вежливо поклонившись, сказал:

— Я вижу, сеньорита, что вы удивлены, увидев в моих глазах явное восхищение… Если вам это неприятно, я могу только признаться, что никогда в жизни мне не приходилось видеть такой неземной красоты… Простите меня, если я преступил правила приличия…

После всех лишений, что пришлось испытать Резанову и сопровождавшим его лицам, после постоянного недостатка в пище и недоедания, простой завтрак, приготовленный в честь Резанова доньей Игнасией, показался блаженством. С наслаждением пили гости горячий шоколад, даже вкус которого был забыт ими в суровых условиях жизни на Севере. Было так приятно просто сидеть за столом и разговаривать, забыть на время о людях в Новоархангельске, находящихся на грани голодной смерти, но самым большим наслаждением было сидеть и смотреть на Кончу, наблюдать за этой непосредственной девушкой, прислушиваться к ее разговору, постоянно недоумевая и изумляясь, насколько эта юная девушка, почти девочка, была развита и как легко она разбиралась в лабиринтах международной политики.

Не приходилось сомневаться — все, что она говорила, воспринималось за столом, как непреложная истина, как и в том, что в этой семье ее любили, боготворили и подчинялись ей, исполняя все ее желания. Конечно, это внимание и поклонение вскружили ей голову и она, возможно, была несколько избалована.

— Ваше превосходительство… вы много путешествовали, бывали в разных странах… вероятно, встречали много красивых женщин, — осторожно заметила Кончита, обращаясь к гостю.

Резанов посмотрел на нее и тихо сказал:

— Да, конечно, сеньорита, я много путешествовал, видел много мест, ездил по Сибири зимой и летом, и, как вы сказали, встречал много красивых женщин в столицах разных стран, — он с намерением несколько задержался на последних словах фразы, — но, — снова повторил он, — я никогда не встречал девушки такой красоты, как вы, сеньорита.

— Лицо Кончи зарделось, но быстро овладела собой. Чувствовалось, что комплимент ей был приятен.

— Я уверена, что вы то же говорили многим другим женщинам.

— Вы правы, сеньорита… конечно, говорил, и не скрываю этого. Говорить приятные вещи принято и совершенно естественно в том столичном мире, откуда я приехал, но… пустые комплименты неуместны в этих местах. Здесь, в прекрасной Калифорнии, моя дорогая сеньорита, может быть, впервые в жизни я говорю это искренне и от всей души…

— В нашей стране такие вещи не говорят девушке, которую вы встретили только несколько часов тому назад, — прервала его Конча.

— Прошу прощения, — поклонился Резанов, — меньше всего хотел бы я нарушить обычаи вашей прекрасной страны, которая приняла нас так радушно и приветливо. Мы глубоко благодарны вашему семейству за столь радушный прием.

Донья Игнасия, сидевшая во главе стола, с восторгом смотрела на свою дочь. Она гордилась тем, что Конча была такой умной, что могла вести свободный, светский разговор с такой высокопоставленной особой. Она сама едва ли произнесла что-то, кроме «да» и «нет». Добродушная мать семейства торжественно восседала во главе стола и прислушивалась к общему живому разговору. Ей совершенно не казалось странным, что Резанов свободно объяснялся по-испански. В конце концов' он человек культурный, образованный, и все культурные люди говорят на испанском языке, который ей представлялся международным языком. Ведь это же родной язык его католического величества короля Испании!

На другом конце стола доктор Лангсдорф оживленно разговаривал на латыни с падре Урия. Они нашли общую тему для разговора, интересовавшую обоих, — о калифорнийских бабочках.

— Эти несколько дней, которые мы проведем, вероятно, в этих местах, дорогой падре, я постараюсь провести в окрестностях форта и вашей миссии… Кто знает, может быть, мне удастся найти здесь совершенно не знакомый для науки вид бабочек!

Несмотря на свое восхищение Кончей и удовольствие разговаривать с ней, Резанов прежде всего был дипломатом, государственным деятелем и человеком искусным в придворных делах и интригах. Во время разговора с Кончей его тем не менее упорно не оставляли мысли о том, как наиболее успешно завершить посещение Калифорнии, а главное, как добиться получения провианта для колонии на Ситке, и прежде всего для облегчения и спасения команды «Юноны». Он повернулся к дону Луису, сидевшему с другой стороны от него, и с кажущимся безразличием заметил:

— Я надеюсь, любезный дон Луис, что вы будете так добры, чтобы отдать распоряжение вашим подчиненным доставить продукты и свежую питьевую воду к нашему кораблю. За все, что будет нам доставлено, я немедленно заплачу наличными. Я уже вам.

Говорил, что на корабле существенный недостаток в пище, и чем скорее команда получит продукты, тем лучше.

— Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь, сеньор камергер! — обрадовано заявил дон Луис, которому, видимо, страшно хотелось хоть чем-то услужить Резанову. — Я уже распорядился, и необходимые продукты доставляются на берег, к вашему кораблю. Все, что вам нужно, — это приказать своей команде начать погрузку продуктов на корабль.

— Это было чрезвычайно любезно с вашей стороны, сеньор лейтенант… Я хотел бы лично наблюдать за погрузкой провизии…

Он повернулся к матери дона Луиса:

— Донья Игнасия, не почтите за невежливость, но долг призывает нас обратно на корабль… Нет слов выразить нашу признательность за такой теплый прием и прекрасный завтрак…

Он встал и, склонившись, поцеловал руку хозяйки дома.

— Сеньорита Кончита… если разрешите так называть вас… для меня было наслаждением поговорить с вами, — и он также почтительно поцеловал руку девушки.

— Надеюсь, вы не откажетесь завтра приехать к нам на завтрак, — пригласила она его.

— Счел бы для себя большой честью принять ваше приглашение, — ответил Резанов, — но, боюсь, что, наверное, было бы нескромно пользоваться вашим гостеприимством, пока мы не услышим реакцию его превосходительства губернатора из Монтерея. Кто знает, может быть, у него имеются свои собственные взгляды на отношения между нами и испанской администрацией в Монтерее.

Конча комично сморщила свой носик и уверенно сказала:

— Об этом не беспокойтесь, сеньор. Я все устрою.

И она улыбнулась улыбкой женщины, знающей,

Что ее желаниям отказа не бывает.

Резанов попрощался с доном Луисом:

— Надеюсь, дорогой дон Луис, что вы пошлете вестника в Монтерей сегодня и сообщите его превосходительству о моем прибытии в крепость Сан-Франциско. Известите его, пожалуйста, что я буду рад отправиться в Монтерей лично представиться губернатору, как только он вызовет меня. Поездки верхом на большие расстояния для меня не будут препятствием.

— А я уже отправил депешу с извещением о вашем прибытии, сеньор камергер. Вы, вероятно, узнаете ответ губернатора через несколько дней, — с поклоном доложил молодой офицер. Ему, видимо, доставляло большое удовольствие играть роль важного человека и быть на равной ноге с персоной столь высокого ранга как Резанов.

3.

Вернувшись на корабль с Хвостовым и Лангсдорфом, Резанов немедленно распорядился о погрузке провизии на судно. Дон Луис не поскупился и прислал внушительные запасы провизии, уже доставленные на берег залива, которых было довольно для команды на несколько дней. Для нужд команды было доставлено четыре огромных, отъевшихся быка, две овцы, много овощей, а главное — так необходимые лук и чеснок, и много другого провианта.

В этот вечер на корабле устроили большой праздник. Вся команда наелась досыта в первый раз за многие месяцы, что, конечно же, было безрассудством. Но как трудно перебороть искушение. Настроение матросов сразу изменилось. Лица повеселели, появились улыбки — люди стали обмениваться шутками, а вечером над водами тихого залива понеслись звуки песен.

Один только Резанов не принимал участия в общем веселье. Его голова слишком была занята тем, чтобы выполнить поставленную им себе задачу — нагрузить «Юнону» доверху продуктами и доставить их без промедления на Ситку Баранову.

— Ну что, Николай Александрович, — обратился он к Хвостову, стоявшему на палубе, — довольна команда?.. Наконец-то поели вдоволь.

— Да, конечно… что и говорить… сегодня для всех был настоящий пир.

Потом он нахмурился:

— Вот только эти матросы-пруссаки, которых мы получили по контракту от Вульфа, меня беспокоят.

— В чем дело?

— Какие-то они недовольные… говорят, что не хотят работать на нашем корабле… требуют, чтоб свезли их на берег… хотят здесь остаться… Но это же невозможно, ваше превосходительство. Без них нам не управиться с парусами.

— Следите за ними построже, — нахмурился Резанов, — до конца срока контракта они в вашем распоряжении. Смотрите, чтобы не сбежали! Между прочим, падре Урия пригласил нас поехать завтра к нему в миссию Сан-Франциско. Приглашение получено, кроме меня, на вас, мичмана Давыдова и доктора Лангсдорфа. Оставьте вашего боцмана за старшего на корабле. Я думаю, что мы это можем сделать. А кроме того, ведь миссия недалеко, всего на расстоянии версты от президио.

4.

Доктор Лангсдорф вернулся на корабль после обильного завтрака в доме Аргуэльо в самом хорошем расположении духа. Ему доставило наслаждение поговорить с падре Урия, обменяться своими знаниями и достижениями в области ботаники и зоологии. Он уже предвкушал удовольствие от своих предполагаемых экспедиций по Калифорнии в поисках новых видов растений и насекомых.

Однако весь его пыл, все его мечты были безжалостно повергнуты в прах Резановым, разговор с которым был подобен ушату холодной воды. За последнее время отношения между Резановым и доктором сильно охладились. Резанов видел насквозь мелочного, честолюбивого доктора, которому страшно хотелось прославиться и стать знаменитым. Одно нужно сказать в его оправдание — он хотел стать знаменитым не только для себя лично, но и во славу любимой им немецкой науки. Несмотря на то, что путешествие Лангсдорфа стало возможным лишь благодаря тому, что он был принят на русскую службу, он все же думал о прославлении своего «фатерланда». И опять-таки, несмотря на то, что до сих пор он ничем не выдвинулся у себя на родине; если у него и были какие-то достижения или открытия, то все они были сделаны или на испанской, или на русской службе. О себе же он думал исключительно как о немецком ученом.

Когда Лангсдорф сообщил о своих планах с завтрашнего дня начать научные исследования Калифорнии, Резанов нанес его мечтам жестокий удар. Он категорически запретил ему совершать какие бы то ни было экскурсии ни в окрестностях президио, ни около духовной миссии Сан-Франциско.

— Но, ваше превосходительство, — запротестовал эскулап, — это же может быть единственной возможностью в моей жизни произвести научные исследования в этой стране, которая в сущности не была по-настоящему изучена…

— Мой дорогой доктор, — нетерпеливо прервал его Резанов и сердито сжал губы. — У меня имеются важные причины к этому распоряжению… Могу вас заверить, однако, что как только представится возможность, у вас будут все средства для того, чтобы вы смогли заняться своим делом… но это время еще не пришло… Постарайтесь запастись терпением!

Резанов резко отвернулся от него и стал размеренно шагать взад и вперед по палубе, глубоко погруженный в свои думы, — двадцать шагов вперед, двадцать назад.

Лангсдорф вскинул руки вверх и в отчаянии посмотрел на Хвостова и Давыдова, надеясь найти у тех сочувствие.

«Что поделаешь с этим упрямым человеком», — пробормотал он себе под нос и отправился в свою каюту. Конечно, Лангсдорфу, занятому только своими личными делами, трудно было понять причины запрета со стороны Резанова. И он никогда, до конца дней своих, не простил этого запрета. Много позже, когда он писал свои «Наблюдения» о путешествии в Калифорнию, немало злых, колких слов написал он о своем патроне.

Конечно, было бы гораздо лучше, если бы Резанов терпеливо объяснил Лангсдорфу, что время для научных экспедиций было неподходящим. И хотя русские были гостеприимно приняты молодым заместителем коменданта, но никто не знает, каков будет ответ губернатора. И все это на фоне неспокойного положения в Европе, все увеличивающейся наглости Наполеона, открыто попирающего существующие договоры и соглашения; поэтому никто не знает, что там вообще происходит. Может быть, губернатор получил сведения, что Испания и Россия находятся в состоянии войны, — тогда что? Да, сейчас русских здесь еще терпят, но как долго это может продолжаться? Нельзя натягивать струны и чрезмерно пользоваться гостеприимством хозяев до получения вестей из Монтерея; нельзя вызывать никаких подозрений. А подобные подозрения могут быть вызваны экскурсиями Лангсдорфа в окрестности президио. Ведь испанцы вполне могут заподозрить, что он не ученый, а шпион! Подозрительность испанцев в отношении иностранцев общеизвестна. Ведь недаром же они закрыли все порты Калифорнии для иностранных кораблей. «Если до сих пор, — думал Резанов, — нам везло, то нельзя нарушать это счастливое стечение обстоятельств. От нашего поведения здесь зависит успех нашей миссии в Калифорнии».

Вся беда была в том, что Резанов обычно редко делился с кем бы то ни было своими мыслями. Если он приходил к какому-то решению, то просто отдавал приказ, ожидая беспрекословного повиновения. Однако он очень мало знал маленького худенького, щупленького остроносого доктора. Свою обиду на Резанова Лангсдорф затаил на всю жизнь.

5.

День подходил к концу, и к заходу солнца все затихло на борту «Юноны». Большая часть чинов команды спустилась вниз в свои помещения и готовилась ко сну. Только Резанов не хотел спать и остался на палубе. Он стоял у перил и, опершись на них руками, смотрел далеко вперед, любуясь красивым закатом солнца через узкий пролив, ведущий в залив из океана. Много позже этот пролив стал известен под названием Золотые ворота.

Ход мыслей Резанова был чем-то нарушен, и он никак не мог понять, что его беспокоило, что мешало ему думать логически. Что-то определенно беспокоило его, но он никак не мог определить источник этого беспокойства.

Закат был величествен и торжественно красив, если на него смотреть через Золотые ворота. Солнце медленно опускалось, и уже виднелась только половина светила; другая половина опустилась за горизонтом в холодные воды Тихого океана. Холмы, окружающие залив, все еще были ярко освещены золотыми лучами полусонного солнца. Громадная поверхность залива, на которой виднелась только крошечная «Юнона», стоявшая на якоре, походила на сонное озеро или даже на море на некоей необитаемой планете, лишенной каких бы то ни было признаков жизни. «Юнона» даже с ее изящным силуэтом и стройными мачтами, была единственным диссонансом в музыкальной гармонии природы. Береговая линия залива также поражала своей тишиной. Жизнь, видимо, затихла в этом далеком, безмятежном месте.

Звук корабельных склянок прервал думы Резанова. Он встряхнулся, передернул плечами… с моря потянуло прохладой… стал медленно ходить от борта к борту, заложив руки за спину, опять занятый бесчисленными мыслями, планами и проектами. Но было что-то такое, что сверлит его голову, мешает думать! Он, наконец, отбросил в сторону все свои планы, все мысли и решил сосредоточиться на одном — выяснить причину своего беспокойства, выяснить в конце концов, что же именно мешает ему думать. И наконец ответ был найден. Кончита… красавица Кончита… маленькая девушка с точеными кастильскими чертами прекрасного лица!..

Он теперь ясно представлял себе ее музыкальный, приятный голос, ее чудесную фигурку с нежными точеными ручками и ножками, и эти незабываемые глаза… темно-синие глаза, прикрытые.

Длинными пушистыми ресницами. Приятное, теплое, даже блаженное чувство вдруг охватило его при воспоминании о Конче…

С большим трудом он оторвался от своего почти гипнотического наваждения…

«Что за чепуха, — обругал он себя, — мне, человеку за сорок, и думать… мечтать еще даже о почти ребенке, девочке, которой не исполнилось и шестнадцати лет…».

Он пытался стряхнуть с себя это наваждение, перестать думать о Конче… направить свои мысли привычными путями, но… увы, сегодняшний вечер все перепутал в его голове. Как он не старался забыть девушку, его мысли упорно возвращались все к одной и той же теме, к Кончите — живой, веселой красавице из Калифорнии!

Он только покачал головой и тихо направился в свою каюту, где его ждал верный Жан, который сразу заметил перемену в своем барине… Что-то новое, необыкновенное, появилось в его лице, глазах, манерах…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ПОЕЗДКА В МИССИЮ.

1.

Рано утром на следующий день — это было 29 марта — с корабля увидели группу людей, скакавших из президио к берегу. Резанов уже был готов и, не мешкая, спустился в шлюпку вместе с лейтенантом Хвостовым, мичманом Давыдовым и доктором Лангсдорфом.

На берегу их тепло приветствовали дон Луис и монах, падре Хосе Урия. Дон Луис церемонно раскланялся с Резановым, но потом, быстро забыв об условностях, стал оживленно рассказывать обо всем, что происходило в их семье. Он не преминул заметить, что Резанов произвел большое впечатление на всех членов семьи и особенно на Кончиту.

— Мы уже сговорились с падре Урия, — доложил он, — что по пути остановимся на несколько минут в президио, выпьем по чашке шоколада и потом отправимся в миссию Сан-Франциско.

Резанов в недоумении посмотрел на него:

— Мне казалось, мы должны были проехать прямо туда.

— Нет, нет!.. Это желание моей матери и.„ сестры Кончиты.

Резанов улыбнулся:

— Желание дам для меня закон!

Конечно, в душе он даже был рад, что они заедут в президио на чашку шоколада, и он сможет повидать несравненную Кончу, проверит себя, чтобы узнать, что за наваждение нахлынуло на него — строгого, расчетливого, опытного государственного деятеля.

Завтрак, как и накануне, был очень оживленным, и время прошло быстро. Собственно, разговор за завтраком был монополизирован Резановым и Кончей, может быть, потому, что он велся на испанском языке. Резанов был единственным в группе русских, кто объяснялся по-испански. Лангсдорф опять увлекся беседой с монахом, благо он знал латынь очень хорошо. Что касается Хвостова и Давыдова, то молодые офицеры неплохо знавшие французский, английский и немецкий языки, оказались не у дел, потому что никто из семьи Аргуэльо на этих языках не изъяснялся. Молодым офицерам ничего не оставалось как благоговейно взирать на Кончиту, которая обоим казалась неземной красавицей.

Чем больше Резанов разговаривал с Кончей, тем более чувствовал, что привязывался к ней, хотя и старался всеми силами бороться с этим чувством.

— Расскажите мне побольше о вашем Петербурге! — умоляла девушка. — Ах, как отличается жизнь там от нашего прозябания здесь, в нашей сонной Калифорнии, — добавила она со вздохом.

Резанов решил немного поддразнить ее:

— А вам хотелось бы побывать в столичных городах Европы? Хотели бы посмотреть Петербург?

— Хотела бы я?! — прошептала Конча с некоторой грустью. Однако долго грустить она не умела, так же как не могла долго быть серьезной. На ее лице появилась улыбка и она, шутя, сказала:

— Чудно красивая страна — Калифорния, сеньор Резанов. Приятный теплый климат, обилие хлеба и скота и… больше ничего!..

Резанов в изумлении воззрился на нее:

— Девушка такой изумительной красоты, с массой молодых людей со всей Калифорнии, готовых отдать жизнь за вашу улыбку, и вы говорите… «больше ничего»…

Она вдруг стала серьезной опять и посмотрела на него прямо, в упор, — в его глаза; смотрела долго, молчаливо и… даже с грустью. Смотрела так, что он себя почувствовал не совсем в своей тарелке.

— Сеньор, — сказала она наконец, — эта жизнь, это окружение меня не удовлетворяют. Я хочу большего, я хочу видеть города, залитые ярким светом уличных фонарей, я хочу видеть жизнь высшего света в Мадриде или даже в Петербурге… Нет, сеньор, здешняя жизнь меня не удовлетворяет, мое место не здесь!

Она подумала немного и потом насмешливо добавила:

— Но… что может поделать такая бедная девушка, как я… Моя судьба, видно, прожить всю жизнь здесь… Ну, да не будем говорить обо мне. Расскажите лучше о ваших путешествиях, о вашей жизни, чтобы потом, вспоминая ваши рассказы, я смогла бы в своих мечтах унестись далеко на Север, в холодные страны, где жизнь кипит ключом, унестись подальше от нашей прекрасной, теплой, но такой скучной Калифорнии.

2.

Время прошло быстро и пора было ехать в миссию, чтобы провести там остаток дня.

Резанов поднялся, поцеловал руки донье Игнасии и Конче:

— Прежде чем вы уедете в миссию, я хотела сказать вам, сеньор Резанов, — сказала Кончита, — что завтра будет большой бал в нашем доме. Приедут гости из многих миссий и селений. Я надеюсь, что вы окажете нам честь своим присутствием и я надеюсь также, что с вами прибудут на бал и офицеры вашего корабля с доктором…

Резанов заколебался;

— Считаю за честь быть приглашенным на такое большое событие, но… думаю было бы несвоевременно для нас присутствовать на балу. Не забудьте, что мы до сих пор еще не имели официального разрешения из Монтерея даже сходить с корабля на берег. И мне кажется, — добавил он, — что этот шаг будет большой дипломатической ошибкой…

— Меня мало интересует дипломатия, — нетерпеливо сморщила носик Конча. — У нас балы проходят регулярно. Ничего особенного или специального в устройстве этого бала нет. Приглашения были разосланы несколько недель тому назад. И бал не будет в вашу честь, по крайней мере пока не вернется отец. Вы будете неофициальным гостем. Вы не откажете мне в этой маленькой просьбе? — Конча вопрошающе смотрела на него.

Резанов поклонился:

— Как я могу отказать вам в чем-либо, сеньорита. Я обещаю, что мы все будем завтра на вашем балу.

Довольная Конча повернулась и убежала в свою комнату. В ушах Резанова долго еще слышались звуки ее веселого вибрирующего победного смеха. Он только покачал головой, вскочил в седло, и вся кавалькада тронулась по направлению к миссии.

Это утро было типичное для президио Сан-Франциско. Густой туман покрывал холм, где находились здания форта. Не видно было ни залива, ни корабля, ни Золотых ворот. Туман не стоял на месте, как это обычно бывает в других частях света, а быстро передвигался с моря в глубь страны. Видно было, как он тяжелыми хлопьями, а вернее, густыми облаками, подгоняемый ветром, надвигался на берег. Туман не только покрывал людей, лошадей и одежду, но даже забирался в рукава, под одежду и, казалось, добирался до тела. Люди ежились, стало зябко. Все как-то притихли, разговор замолк.

Но Резанову, собственно, было не до разговоров. У него из мыслей не выходила Конча; она, казалось, кокетливо подсмеивалась… Он только время от времени встряхивался, качал головой, точно никак не понимал, чем же на самом деле приворожила его эта шустрая быстроглазая веселая испанская сеньорита!

Они скакали уже минут сорок—пятьдесят, как вдруг, словно по волшебству, картина переменилась. Туман поредел, затем исчез, и перед глазами путников неожиданно показались на небольшом холме здания миссии Сан-Франциско, залитые яркими лучами солнца.

— Это просто какая-то магия, — сразу повеселел Хвостов. Он оглянулся назад:

— Смотрите, Николай Петрович, а президио ведь совсем не видно. Видите, какой там густой туман — ничего не видно, да и залив весь в тумане, а здесь — красота. Оказывается, миссия-то совсем недалеко от президио! Просто уму непостижимо. Да, я вижу монахи не дураки — выбрали хорошее место, без туманов.

У ворот миссии кавалькаду уже ожидали два монаха. Толстяк, падре Хосе Урия быстро соскочил с коня и подошел к ним. Он представил их подъехавшему Резанову, офицерам и доктору Лангсдорфу:

— Это отец Мартин — настоятель миссии, а тут — отец Рамон.

Монахи тепло приветствовали своего высокопоставленного гостя и его спутников, призывая Божье благословение на них.

— Очень, очень рады приветствовать вас в нашей скромной обители, — обратились они к Резанову. Падре Мартин был небольшого роста, тоже склонный к полноте, но не так, как падре Урия. Отец Рамон был еще довольно молодой, худощавый, повыше ростом.

Монахи пригласили гостей войти в церковь, где отец Мартин произнес короткую молитву о здравии путешественников. После этого они обошли с Резановым и его спутниками все помещения. Миссия, видимо, была богатая. Позади церкви стояло несколько крепких зданий — склады, мастерские, а дальше, у подножия холма, расположились домики индейцев, рабочих миссии. Кругом виднелись обработанные поля, также принадлежащие миссии.

— Хорошо здесь, — невольно вырвалось у Резанова, — какой благодатный климат, не то что Новоархангельск!

Теперь он не жалел, что приехал сюда. На него произвело большое впечатление богатство миссии, а главное, не видно было, чтобы монахи особенно трудились физически, в отличие от Баранова и Кускова. Те трудились куда больше, а результаты были плачевные.

Вижу, сразу подумал Резанов, нужно нам на Ситке не засиживаться… сниматься с места и продвигаться на юг… Надо подыскивать подходящее место. Нужно, не мешкая, обследовать земли вокруг устья реки Колумбии, а еще лучше — неплохо бы заполучить базу в заливе Бодега, а оттуда — рукой подать и до солнечного залива Святого Франциска. Нельзя сидеть на месте… надо действовать!.. Смелость города берет!

А монахи уже торопят в трапезную:

— Милости просим, ваше превосходительство, откушать с нами, чем Бог послал!

Резанов улыбнулся:

— Господь милостив к вам… всего у вас вдоволь… все есть!

3.

За столом, вкушая обильные яства, Резанов одержал дипломатическую победу и привлек монахов на свою сторону.

Монахи, надо сказать, постарались накормить гостей как следует. Счет подаваемым блюдам был скоро потерян, так же как и количество бокалов, наполняемых прекрасными винами как собственными, калифорнийскими, так и иностранными.

Победа, одержанная Резановым, была совершенно неожиданной. После обильного обеда он распорядился вскрыть большие свертки, привезенные с «Юноны». Перед глазами пораженных монахов появились красивые материалы, прошитые золотой ниткой, пригодные для шитья церковных риз, не считая рулонов английских и бостонских шерстяных и хлопчатобумажных материалов.

— Примите все это в знак нашего глубокого уважения к вам, святые отцы, — с поклоном произнес Резанов.

Пораженные и обрадованные монахи не знали, как его благодарить за такие роскошные подарки. Ничего подобного они не видели в Калифорнии, давно уже закрытой для иностранных кораблей.

Еще больше монахи заинтересовались, когда Резанов известил их, что трюмы «Юноны» загружены доверху различными товарами, которые он намеревался продать в Калифорнии или обменять на продукты, необходимые для колонии на Ситке.

— Откровенно говоря, — как будто невзначай заметил Резанов, — я не знаю, что мы будем делать со всем этим грузом, после того как я узнал, что торговлей в Калифорнии заниматься нельзя.

Монахи переглянулись, и потом падре Мартин спросил:

— А у вас на корабле случайно нет скобяных товаров, железных изделий, ну, сами знаете — пилы, молотки, топоры…

— Один из наших трюмов забит этими товарами.

Монахи опять переглянулись. Они в своих миссиях давно уже не видели пил и топоров. То, что у них было, порядком износилось и пришло в такой ветхий вид, что им пришлось возвращаться к достижениям каменного века.

— А что вы предполагаете делать с этими железными изделиями?

— Не знаю. Мы еще не решили. Раз продавать их здесь нельзя, то мы, вероятно, увезем все наши товары на Сандвичевы острова. Там в них нуждаются, и мы сможем торговать с большой выгодой. А если и там ничего не выйдет, то увезем обратно в Новоархангельск. Все эти товары и нам могут пригодиться на Ситке, — небрежно заметил Резанов, — конечно, если вы ими не заинтересуетесь, или… не получите разрешения от губернатора.

— Но нас все это очень интересует, — запротестовали монахи, — вы не можете себе представить, как нам нужны топоры и пилы. Без них мы как без рук!

— Ну в таком случае,.— со смехом предложил Резанов, — мы сможем договориться с вами, как говорится — заключить сделку: наши колонии на Севере, в суровых климатических условиях нуждаются в провизии; у вас здесь обилие продуктов, но нет скобяных товаров, в которых вы очень нуждаетесь. Почему бы тогда не прийти к соглашению — мы покупаем у вас продукты, а вы покупаете у нас железные изделия.

— Прекрасная мысль, — согласился с ним падре Мартин, — но, к сожалению, одного нашего желания недостаточно. На нашем пути очень много преград, и главная из них — приказ губернатора, запрещающий торговлю с иностранными кораблями, им даже запрещено входить в наши порты. И этот приказ — не причуда губернатора. Он человек военный и точно выполняет распоряжения вышестоящего начальства. Запрещение торговать — это закон во всех владениях испанской короны, находящихся в подчинении вице-королю. Однако нет ничего невозможного, ваше превосходительство, — с хитрой усмешкой заключил падре.

Не оставалось никакого сомнения, что монахи очень заинтересовались предложением Резанова. Недостаток в их миссиях железных изделий — особенно пил и топоров, был таким же ощутимым, как в Русской Америке продуктов питания.

Приближался вечер, пора возвращаться на корабль. Когда Резанов был уже в седле, к нему подошел молодой падре Рамон, очевидно, почувствовавший особую симпатию к камергеру, и тихо сказал:

— Мы примем все меры к тому, чтобы вы получили достаточно продуктов и могли загрузить трюмы вашего корабля доверху, в обмен на нужные нам скобяные товары.

На обратном пути, пользуясь тем, что туман рассеялся, Резанов внимательно разглядывал и изучал окружающую местность, которая, нужно сказать, ничем особенным не поражала. Главная прелесть селения была в том, что оно находилось недалеко от залива и из него прекрасно был виден залив и пролив, ведущий в открытый океан. Вдали от берега виды были довольно серенькие, со скудным кустарником и травой и почти полным отсутствием деревьев. Ближе к заливу даже появлялись места с песчаными дюнами.

После небольшой остановки в президио, где Резанов опять имел возможность повидаться с Кончей, русские направились к себе на корабль.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ: БАЛ.

1.

Конча страшно волновалась все утро в день большого бала 30 марта. Это должен был быть самый большой, самый блестящий и самый веселый бал во всей истории Новой Калифорнии. Балы в миссиях были не редкость. Испанская аристократия Калифорнии любила повеселиться, потанцевать и попить хорошего калифорнийского вина.

Владельцы поместий около миссий регулярно устраивали балы то у одного, то у другого из богатых помещиков. И съезжались туда гости из имений, находящихся в десятках, а то и в сотнях миль от места бала. Других интересов у калифорнийцев, удаленных от всего остального мира, не было, и поэтому всю свою энергию они расходовали на устройство балов, один другого лучше. Конча ожидала гостей не только из миссии Кармель, но обещали приехать визитеры даже из далекой миссии Санта-Барбара.

Вся семья занималась приготовлениями к балу, и больше всех хлопотала Конча. Хотя она и бывала уже на нескольких балах как подросток, это был ее первый бал взрослой девушки. В первый раз она будет хозяйкой бала.

Крепко попадало индейской прислуге от нетерпеливой хозяйки. Это был ее день, и все остальные члены семьи как-то стушевались, даже ее мать. Служанки с ног сбились, исполняя приказания Кончи, которая не стеснялась давать им затрещины и подзатыльники, если что-то делалось не так.

Несмотря на всю суматоху, беготню и кажущуюся неорганизованность, все оказалось приготовлено, зала прекрасно декорирована, и члены семьи разошлись по своим комнатам одеваться к приезду гостей.

Обряд одевания Кончи занял некоторое время, больше чем она ожидала… все ей не нравилось — и платья не подходили, и туфли не те… Ее служанка Мария измоталась, помогая ей надевать то один, то другой наряд. Наконец платье выбрано, Мария надела на ножки Кончи маленькие изящные туфельки с высокими красными деревянными каблуками. Конча несколько раз осмотрела себя в зеркале, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Осмотром она осталась довольна. Особенно была довольна она своей новой, необычной прической. Волосы были высоко взбиты, и все это сооружение поддерживалось сверху высоким изящным испанским гребнем.

В последний раз она взглянула на себя в зеркало, радостно улыбнулась и выбежала из комнаты, оставив бедную Марию подбирать и развешивать разбросанные повсюду наряды:

Неудивительно, что Конча была довольна собой. Выглядела она прекрасно — гордая кастильская девушка с точеными чертами лица. Поистине первая красавица Новой Калифорнии.

2.

Бал превзошел все ожидания. Это был успех, полный успех — и триумф Кончиты. Главной сенсацией бала, конечно, был камергер Резанов. О нем уже слышали, и многие приехали специально, чтобы посмотреть, лично повидать и быть представленными столь важной персоне.

Резанов, как и предполагали, не обманул их ожиданий. Он прибыл с небольшим опозданием, чтобы дать возможность всем остальным гостям собраться.

Испанцы, привыкшие к ярким, необыкновенным формам и экзотическим нарядам, ахнули, когда в дверях залы появился Резанов, одетый в парадную камергерскую форму — мундир с высоким воротником, белые панталоны, широкая орденская лента через плечо и несколько орденов. Его сопровождали лейтенант Хвостов и мичман Давыдов, также в блестящих парадных морских мундирах, и позади замыкал шествие невзрачный доктор Лангсдорф в своем длинном черном сюртуке, этакий анахронизм по сравнению с блестящими мундирами его спутников.

Оркестр, состоявший из нескольких музыкантов-индейцев, грянул довольно нестройно какой-то бравурный марш.

Резанов подошел к сиявшей донье Игнасии, гордой тем, что она могла представить местному обществу такого импозантного сановника. Он почтительно поцеловал ей руку и сказал какой-то комплимент, кажется, по поводу ее наряда. Конча тоже просияла, когда он подошел к ней и так же церемонно склонился к ее руке.

— Вы божественно прекрасны сегодня, — прошептал он, — более обворожительны, чем когда бы то ни было… А думал, что ничто в мире не могло быть более прекрасным, чем ваше лицо в то первое утро, когда я увидел вас впервые. Теперь же вижу, что вы можете быть даже еще прекраснее.

Щеки Кончи слегка порозовели, когда она услышала такие неожиданные признания от обычно сдержанного Резанова.

— Сеньор, мы еще недостаточно хорошо знаем друг друга, чтобы вы могли говорить мне такие вещи… Таковы обычаи нашей страны…

— Еще раз прошу прощения и подчиняюсь вашим обычаям!

Обряд представления Резанова и его офицеров всем гостям затянулся. Каждый хотел подойти поближе к сеньору камергеру и быть ему представленным. Впервые калифорнийские испанцы имели возможность увидеть воочию высокопоставленного посланца таинственного русского царя, повелителя миллионов людей и медведей.

Наконец официальная часть закончена. Конча сделала незаметный знак капельмейстеру, и смешанный оркестр испанских солдат и индейцев заиграл мелодичный вальс. Резанов поклонился Конче и пригласил ее на первый танец бала. Хотя Резанов давно не танцевал, с тех пор как покинул Петербург, тем не менее он показал себя искусным танцором. Стройный, с военной выправкой, он умело скользил с Кончей по наполированному полу залы. Сидевшие на стульях пожилые сеньоры не отрывали от них глаз: следили, за тем, как они танцевали и весело разговаривали во время танцев, следили за каждым изменением в выражении их лиц, и время от времени многозначительно обменивались взглядами друг с другом. Видно было, что местные дамы подметили зародившуюся симпатию между Резановым и Кончей.

— Вы прекрасно и легко танцуете, сеньорита, — заметил он.

Конча улыбнулась:

— Я не ожидала того, что человек в вашем положении, обремененный важными государственными делами, мог оказаться таким прекрасным партнером в танцах, — призналась она. — Вы так не похожи на всех других.

Танец сменялся танцем… Гости веселились от души. И, конечно, Конча веселилась больше всех. Она не пропустила ни одного танца. Вокруг нее всегда толпились молодые гидальго в надежде потанцевать с ней. Интересно то, что никто из других девушек даже и не думал завидовать ей. Конча считалась первой красавицей и некоронованной королевой Новой Калифорнии.

Резанов, как и можно было ожидать, не мог с ней танцевать весь вечер, да и чувство такта не позволило бы ему настаивать на этом. Тем не менее тот факт, что он танцевал с Кончей несколько танцев, безусловно вызвал толки среди пожилых блюстительниц местных правил.

Впервые за многие годы Резанов танцевал с искренним удовольствием, хотя вообще он был довольно равнодушен к танцам, и в Петербурге на светских вечерах и балах всегда старался избежать необходимости заниматься, как он считал этими «детскими развлечениями». На этот раз ему доставляло удовольствие не только самому танцевать с Кончитой, но даже наблюдать за ней, когда она танцевала с другими. Она была настолько непосредственна, оживлена и весела, что он невольно любовался и втайне восхищался ею.

3.

Во время перерыва в танцах, когда усталые музыканты отдыхали, подкреплялись вином и всякими яствами, Резанов вышел с Кончей на веранду, где они присели на скамью.

Погода была необыкновенно теплой для этого времени года, хотя легкий прохладный бриз тянул с Тихого океана. Конча накинула на плечи теплую шаль. Вначале они сидели молча. Резанов наблюдал, как ветерок тихонько шевелил ее волнистые темные волосы, ласкал своим дуновением ее гордое лицо и нежно целовал теплые пухлые, полудетские губы.

— Как я завидую этому смелому бризу, что он имеет возможность ласкать вас, — прошептал Резанов.

— Сеньор, вы опять нарушили свое обещание. Разве я вам не сказала, что говорить подобные вещи не полагается девушке, которую вы так мало знаете! — Конча улыбнулась, однако, не очень протестуя против признаний Резанова.

— Боюсь, что я болен неизлечимой болезнью, а кроме того, не забывайте, что я не такой уж незнакомец… Я вас знаю уже три дня. И скажу вам правду, мне кажется, что я вас знаю не три дня, а тысячу лет, — признался Резанов.

— Вы хотите сказать, что маленькая Конча — для вас открытая книга, что вы изучили меня так хорошо, точно знали тысячу лет? — поддразнила его девушка.

— Конечно, нет… Я не смею говорить подобное. Наоборот, хотя я будто бы знаю вас хорошо — по крайней мере мне хочется так думать, — тем не менее вы для меня остаетесь загадкой, как и в день нашей первой встречи, — снова признался Резанов. Сегодня, видимо, был день его признаний. — Иногда мне кажется, что вы еще совсем ребенок, красивая, избалованная вниманием девочка, а потом — вы вдруг поражаете меня своими замечаниями, достойными весьма опытного государственного деятеля, заострившего свой ум в ежедневных словесных турнирах, — добавил Резанов, смотря в ее темно-синие глаза. — Где вы только набрались этого опыта? Или это ваша прирожденная особенность, сеньорита?

Конча улыбнулась:

— Не знаю, сеньор, может быть, то, о чем вы говорите, развилось у меня от того, что я часто слушаю о чем говорят мои отец и губернатор Ариллага. Когда они о чем-либо совещаются, я просто сижу позади кресла моего отца и прислушиваюсь к их разговорам и спорам. Вполне возможно, что это развило во мне способность логического мышления. Но, конечно, вы мне льстите, когда говорите, что у меня чувствуется большой опыт в политике и государственных делах, или когда вы сравниваете меня с опытными государственными деятелями, искусными в лабиринте европейских политических интриг.

Она помолчала немного и потом продолжала:

— Нет, сеньор, я думаю, что обладаю простым здравым смыслом, и он позволяет мне разбираться в запутанных делах, в которых вы, опытные политики, теряетесь и не находите выхода, потому что вы ищете сложных ответов, в то время как все, что нужно, это найти самый простой выход…

— Вы меня просто поражаете, — все, что мог сказать Резанов. — Иногда я забываю, что вы еще так молоды, непростительно молоды!

Они замолчали. Каждый, видимо, думал о своем. Конче вдруг пришла в голову какая-то мысль. Она подняла голову и посмотрела на Резанова:

— Сеньор, — несколько неуверенно обратилась она к нему, — я хотела бы спросить вас… — она опять заколебалась.

— Что такое? — заинтересовался Резанов.

— Я не знаю… может быть, вы рассердитесь на меня за мое любопытство, но я хотела бы знать, почему вы всегда так серьезны, всегда чем-то озадачены… Мне кажется, что за вашим приездом к нам кроется какая-то тайная миссия, и вы зашли в наш порт не просто потому, что вашей команде грозил голод… Что-то есть за всем этим, кроме того, чтобы запастись свежей водой и продуктами. Что? — быстро выпалила Конча, прежде чем Резанов мог остановить ее.

Он посмотрел на нее озадаченный. Кто подтолкнул ее задать этот вопрос? Была ли она невинным орудием ее брата дона Луиса или это монахи спровоцировали ее на эти вопросы.

— Откуда такие мысли в вашей очаровательной головке? — он вдруг отрезвел, отбросил все теплые чувства, которые до сих пор питал к ней, и холодно, даже официально задал ей вопрос.

Конча мгновенно поняла, какое впечатление на него произвели ее слова. Она прекрасно знала, какие мысли заворошились у него в голове, и без колебания сказала ему об этом. Тот факт, что она буквально прочла его мысли, еще более поразил Резанова.

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство. Никто меня не просил задавать вам вопросы. Поверьте мне, сеньор, я хочу быть вашим другом, и если вы мне доверитесь, удовлетворите мое женское любопытство, вы получите верного друга. Не забудьте, что я могу быть вам очень полезной… Даже сам губернатор выслушивает мои советы, а святые отцы из миссии просто едят у меня с рук.

Резанов невольно улыбнулся, когда представил себе картину, как Конча кормит монахов. Смелая мысль вдруг мелькнула у него: а почему бы не рискнуть и не заручиться помощью этой странной девушки! Он знал, что он произвел на нее большое впечатление и ясно сознавал, что это чувство было взаимным. Он решил играть в таинственность и довериться ей, хотя не считал, что главная причина его прибытия в Калифорнию была столь секретной. Он попросту не хотел о ней распространяться пока не увидится с губернатором. Он знал, однако, что если доверится Конче, то она никому ничего не расскажет до его свидания с губернатором,

Конча сидела молча, сознавая, что сейчас у него в душе происходила борьба. Наконец, Резанов поднял голову, посмотрел ей в глаза, взял ее руки и поцеловал их, сначала одну, потом другую.

— Вы победили, сеньорита, — сказал он тихо и опять поцеловал ей руку.

— Я вручаю вам мою тайну и надеюсь, что вы ее сохраните до определенного момента. Ничего плохого в моей миссии сюда нет. Но вы правы, когда решили, что доверенное лицо, камергер русского императора, вряд ли покинул бы свой пост в Петербурге для того, чтобы поехать в далекую Калифорнию и добиваться получения провизии для маленького суденышка. Безусловно, причины моего прибытия сюда более важные и могут иметь большое значение в отношениях между нашими обеими странами, здесь на далеком берегу Америки. Сеньорита, все что я хочу теперь и чего буду добиваться от губернатора — это убедить его во взаимных выгодах открытой торговли между нашими колониями на Севере и испанскими владениями в Калифорнии. Я знаю, что он будет противиться этому, потому что испанские законы запрещают какие бы то ни было сношения с любой другой страной на побережье Калифорнии. Мой долг требует от меня убедить губернатора, что его законы устарели и что обе стороны только выгадают от нашего взаимного товарообмена. Именно это — главная причина приезда сюда, и будущее покажет, добьюсь ли я успеха в своей миссии… Наши колонии нуждаются в продуктах из богатой Калифорнии, и мы в свою очередь сможем снабжать вас всеми необходимыми сельскохозяйственными орудиями, которых у нас в избытке.

Конча посмотрела на него и, казалось, молчаливо благодарила Резанова за доверие, оказанное ей. Она тихо пошевелила губами и потом медленно сказала:

— Большое спасибо, сеньор, за доверие. Боюсь, однако, разочаровывать вас… я уверена, что ваш прямой подход, прямое обращение к губернатору окончится неудачей и полным разочарованием…

Резанов нахмурился:

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что со всеми вашими дипломатическими способностями вам не удастся сдвинуть ни губернатора, ни моего отца с занятых ими позиций, с того, что они называют своим долгом. Никогда в жизни они не нарушали законов своей страны и никогда не нарушат, несмотря на вашу дипломатию… Если вы доверяетесь мне, то доверьтесь до конца. Мой вам совет — действовать в другом направлении. Сосредоточьте ваши усилия на отцах миссии — в этом направлении есть надежда на успех. Не забудьте того, что нашим падре нужны ваши скобяные товары, а не губернатору. Более того, у них довольно большое влияние в официальных кругах, и если они захотят, то могут причинить немало неприятностей губернатору. Расскажите отцам, какое количество топоров, пил и гвоздей у вас есть. И не только это — у вас, вероятно, много рулонов материи для нарядов, которые могут заинтересовать наших дам. В ваших руках, в ваших силах привлечь их на свою сторону, сделать их вашими союзниками. Дайте им знать, что у вас на борту прекрасные шерстяные и хлопчатобумажные ткани, что у вас есть ленты и бархат — а я знаю, это так и есть, судя по тем подаркам, что вы привезли нашим падре в миссию. Дамы начнут тогда нажимать со всех сторон на губернатора, будут просить разрешения покупать все эти красивые вещи, и в результате начнется торговля!

— Сеньорита, вы просто прелесть! — Резанов посмотрел на нее с нескрываемым восхищением и удивлением. — Я слов не нахожу, как благодарить вас за советы.

— Доверьтесь мне, и я для вас сделаю больше, чем вы ожидаете от маленькой глупенькой Кончиты, — сказала она с улыбкой, потом оглянулась, — я думаю, что мне нужно вернуться в залу, а то мое отсутствие заметят…

Резанов поднялся со скамьи следом за ней.

— Значит… Теперь мы союзники? — спросил он.

— Да, и вот вам моя рука в подкрепление нашего союза, — и она протянула свою руку для поцелуя. Ей, видимо, нравилось, когда он касался ее руки своими губами. В этот момент она чувствовала себя совсем взрослой, настоящей гранд-дамой…

4.

Когда Резанов вошел в залу, там уже приготовились танцевать новый модный танец, под названием контрданс, который к этому времени распространился по всему свету, но, видимо, был еще не известен в Новой Калифорнии. Хвостов, Давыдов и Лангсдорф старались объяснить и показать местной молодежи, как надо танцевать этот новый модный танец. Резанов решил больше не танцевать, а только наблюдать за танцующими со стороны.

Музыка грянула, и молодежь весело закружилась в танце. Мимо Резанова проносились танцующие пары, но его глаза видели только одну девушку — Кончу. Она заметила, что он следил за ней, и каждый раз, когда проносилась мимо него, кокетливо помахивала ему рукой. Этот полудетский жест, как ни странно, заставлял сильнее биться его сердце. Он чувствовал себя школьником, полным мальчишеских чувств, увлечения и энтузиазма от того, что молоденькая девушка заметила его и он ей даже понравился.

Был уже поздний час, бал заканчивался, когда вдруг в зале все затихло. Танцующие освободили центр залы и там, в середине, осталась только Конча. Она подала знак музыкантам, и те заиграли веселый, бравурный испанский танец. Конча топнула ножкой, щелкнула кастаньетами и быстро закружилась, отбивая такт высокими каблуками своих красных туфелек. Было что-то магическое в ее танце, дикое, первозданное, необузданное. Только испанки, у кого в крови эти зажигательные ритмы, могли так танцевать.

Быстрее и быстрее играет оркестр, и все быстрее кружится Конча, и также ускоряет темп дробный стрекот ее каблуков. Танец наэлектризовал публику, и в такт барабанных переплетов красных каблуков раздалось хлопанье в ладоши, также ускорявшееся с темпом музыки.

Кто-то из экзальтированной молодежи не выдержал и завопил: «Ла фаворита… наша красавица Кончита!»…

А красные каблучки продолжают свой бешеный танец… пышные юбки взлетают выше, показывая изящные, тонкие щиколотки девушки… В изнеможении Конча наконец падает на стул.

Этим танцем был закончен бал, и гости стали разъезжаться, на прощание выпив по бокалу золотистого калифорнийского вина. Один Лангсдорф только посмаковал вино и оставил бокал недопитым. Вечером в своем дневнике, аккуратно описывая события дня и веселый бал, он тем не менее довольно кисло отозвался о качестве вина, заметив, что оно было «низкопробного» сорта!

…Было уже очень поздно, когда Резанов с офицерами и доктором вернулись на корабль. Усталые, подвыпившие офицеры сразу же ретировались в свои каюты. Резанов же не мог спать. Он сел в каюте за свой стол и стал вспоминать все события дня. Наконец, достал бумагу и начал писать письмо своему покровителю, графу Румянцеву. Писал он ему почти каждый день и, в сущности, это были не письма, а записи в дневник, которые он намеревался переслать Румянцеву по возвращении в Новоархангельск.

В каюту тихо вошел его камердинер Жан со свечой в руке.

— Не пора ли спать, барин! — пробормотал он, — ведь поздний час уже.

Резанов нетерпеливо махнул рукой и отослал его прочь.

«Милостивый государь, граф Николай Петрович», — он остановился, точно стараясь собраться с мыслями. Казалось бы, так много нужно написать, и в то же время писать было нечего — в сущности, ничего еще не сделано. На его письмо, посланное губернатору в Монтерей в день приезда, ответа он не получил. Нечего было писать, кроме того, что у него появился союзник… молодая девушка, которой не было еще и шестнадцати лет… «Большое достижение», — усмехнулся он.

Мысли не связывались… а в голове все время переплетаются воспоминания о музыке, о задорном, кокетливом смехе Кончи… Он закрыл глаза, и ему вдруг ясно явилась картина последнего зажигательного танца Кончи, и он увидел прямо перед собой, на столе, ее красные, дробно пристукивающие каблучки. Он не мог глаз отвести от этих маленьких красных туфелек… Потом видение исчезло, и он увидел глубокие темно-синие насмешливые глаза, опушенные густыми черными ресницами, увидел ее полные ярко-красные губы… Он вдруг почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, и он захотел, страстно захотел прильнуть губами к этим пухлым красным губам, захотел обнять ее тело, прикоснуться к нему, осыпать ее поцелуями.

Дверь позади тихо заскрипела. Верный Жан опять появился в дверях. Он знал, что Резанов еще не совсем оправился от всего, что испытал во время путешествия, знал, что ему нужен сон…

И опять Резанов отослал его прочь:

— Иди, ложись спать, Жан, я сам лягу, не жди меня!

«Милостивый государь, граф Николай Петрович!» Он вдруг решил, что нужно как-то объяснить своему покровителю, что время не было потеряно, что он приобрел союзника и что это совсем не было его увлечением молоденькой девушкой, а скорее политическим шагом для пользы дела… Знал, что если будет так писать, то покривит душой, но тем не менее обмакнул перо в чернила и быстро застрочил:

«Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ея, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцати летнем ея возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ея неприятною. Всегда в шутках отзывалась она об ней, "прекрасная земля, теплой климат, хлеба и скота много и больше ничего"».

Описывая первые дни пребывания в Сан-Франциско, писал Резанов:

«… проводили мы всякой день в доме гостеприимных Аргуелло и довольно коротко ознакомились. Из прекрасных сестер коменданта, Донна Консепсия слывет красотою Калифорнии».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ: СБЛИЖЕНИЕ.

1.

Прошло три дня. Утром 2 апреля в каюту Резанова постучали. Это был лейтенант Хвостов.

— На берегу дон Луис, Николай Петрович. Сигнализирует, просит разрешения явиться на борт.

— Ага, — обрадовался Резанов, — вероятно, получены новости из Монтерея… Пошлите, пожалуйста, шлюпку за ним!

Резанов вышел на палубу встретить молодого коменданта. Дон Луис ловко поднялся по трапу и отдал честь Резанову.

— Срочная депеша для вашего превосходительства из Монтерея, — отрапортовал он, передавая камергеру большой пакет. Резанов быстро вскрыл его — что-то пишет ему губернатор?

В письме, написанном по-французски, губернатор Ариллага писал, что он даже не может помыслить, чтобы чрезвычайный посол русского императора подвергался тягостям пути в Монтерей. Он почтет за честь самому прибыть в Сан-Франциско и лично приветствовать высокого гостя президио Святого Франциска, посему выезжает из Монтерея немедленно.

Настроение Резанова поднялось. По крайней мере тон письма был весьма любезным и, самое главное, в письме не было отказа… Резанов, однако, сразу же понял, что губернатор не хочет, чтобы посол совершил путешествие в Монтерей не потому, что он беспокоился о его комфорте, а просто не хотел, чтобы Резанов произвел рекогносцировку по территории, закрытой для иностранцев. Главное, Ариллага не хотел, чтобы Резанов знал о состоянии военной подготовки и распределении воинских сил. Вернее, он не хотел показать Резанову состояние полной военной неподготовленности испанцев.

Тем не менее Резанов счел эти новости хорошими.

— Очень рад слышать, дорогой дон Луис, что его превосходительство губернатор Ариллага прибудет сюда через несколько дней… А пока пользуясь вашим присутствием, я покажу вам документы, удостоверяющие мое официальное положение и мою миссию. Прошу, — указал он на свою каюту.

Дон Луис не особенно внимательно просмотрел бумаги. Ему, видно, было неудобно, — точно этим оказывалось недоверие Резанову. Взглянув поверхностно на документы, он почтительно вернул их Резанову, который предложил показать ему корабль. Чистота и порядок на корабле необычайно поразили испанца.

— Я просто не верю своим глазам, — сказал он Резанову, — мне не верится, что ваш корабль совершил такой тяжелый путь. Все так чисто, на месте, все аккуратно прибрано.

Резанов довольно улыбнулся:

— Ничего удивительного в этом нет, дон Луис. Не забывайте, что оба офицера корабля — из военного морского флота. Порядки и дисциплина у нас флотские… Ничего не запускается, и, конечно, чистота поддерживается, приличествующая военному судну.

2.

После отъезда дона Луиса Резанов удалился к себе в каюту поработать над бумагами. Каждый день, хотя бы час или два, он сидел над своими проектами. Видно, таков был его характер, что он должен был что-то делать, искать что-то новое, разрабатывать новые планы. Даже здесь, в Калифорнии, он продолжал работать над составлением грамматики и словаря японского языка, и в то же время довольно сильно преуспел над подобным же словарем алеутского языка.

Через некоторое время вновь раздался осторожный стук в дверь. Это опять был Хвостов.

— Извините, Николай Петрович, но я должен доложить вам кое-что.

Резанов заметил беспокойство в его голосе.

— Произошло что-то неприятное? Может быть, наш медик пристает к вам со своими претензиями? — спросил он саркастически.

— Нет, по такому поводу я бы не стал отвлекать вас от работы. Меня тревожит другое, более серьезное, — настроение команды. Сегодня утром пять матросов заявили, что хотят списаться с корабля и остаться в Калифорнии, не желают идти обратно в Новоархангельск.

— Что за бессмыслица! С каких это пор русский человек не хочет возвращаться домой, на родину! Я думаю, что вам не доставит большого труда переубедить их, Николай Александрович! Вы флотский офицер и знаете флотские порядки, знаете, как поддерживать дисциплину. Немного порки да карцер быстро прочистят им мозги!

— Беда в том, что не русские это матросы, а те пять пруссаков из Бостона, которых нам всучил Вульф. Заявляют, что они вольные матросы, а не рабы, поступили по вольному найму и желают списаться здесь, чтобы вернуться на родину сухопутным образом.

— Ну и головы сложат… индейцы с ними церемониться не будут. Не слыхивал я, чтоб кто-либо когда пересек этот континент сухим путем…

— Главное, что меня беспокоит, Николай Петрович, это то, что команда у нас на корабле и так недостаточная, а лишимся пятерых матросов, так нам и с парусами не управиться, останемся здесь на мели на милость гишпанцев! Если б было довольно своих моряков, то Бог с ними, с бостонцами, — одно беспокойство от них только… работники никудышные, ленивые, только жрать мастаки, да и то придираются, наша русская матросская пища им не нравится. Но не можем мы, никак не можем потерять пять человек. Мы и так с мичманом держим ухо востро, приглядываем и за своими матросиками… заметил я и у них новый дух, отъелись здесь на добрых хлебах за эти несколько дней, набили брюхо… говорят, все им здесь нравится, и воздух теплый, климат благодатный и жратвы вдоволь, да и жизнь привольная, не чета угрюмому Северу. Чувствую, начинается брожение… все может случиться… Как здесь ни хорошо, но хотел бы я поднять паруса да поскорее в обратный путь! Главные бунтари, бостонские пруссаки, видимо, подговаривают их…

Резанов поднял брови, задумался:

— Так вы опасаетесь бунта?

— Да нет, не думаю, до этого не дойдет, а вот некоторым может прийти мысль сбежать с корабля… это вполне возможно.

— Нам нельзя терять ни одного человека, Николай Александрович. Сегодня же попрошу дона Луиса распорядиться ловить беглецов, если такое случится, и доставлять их обратно к нам. А с пруссаками надо сразу же принять меры — изолировать их.

— Да как изолировать на таком маленьком кораблике?

— Средство, я думаю, есть хорошее. На время нашего пребывания в этом порту мы без них можем обойтись. Они нам нужны только в пути. Мне кажется, есть хороший способ… Пойдемте, лейтенант, на палубу… я вам покажу!

На палубе Резанов подвел Хвостова к борту.

— Посмотрите-ка в том направлении… Видите скалистый остров, покрытый деревьями… видите, как быстрое течение бьется бурунами о его скалы! Это же природная тюрьма. Сегодня же высадите бунтарей на этот остров, оставьте им провизии на несколько дней, и мы будем избавлены от этой заразы Снимем их с острова, когда подойдет время к отплытию домой, в Новоархангельск… Сбежать с острова они не смогут… я наблюдал за течением, течение там стремительное, и если попытаются вплавь добраться до берега, их унесет в открытое море, а потом эти острые скалы и страшные буруны — как я сказал, это природная тюрьма, где не нужно держать охраны Объясните пруссакам, что всякая попытка к бегству будет равносильна самоубийству… Остров — довольно далеко от берега и потом — это сильное течение… Люди нам нужны, как вы сказали, для возвращения в Новоархангельск. Скажите им, что там они будут списаны с корабля и смогут вернуться домой, в Бостон, на любом иностранном корабле, который зайдет в Новоархангельск. С сегодняшнего дня сократите команде отпуска на берег. Разрешение давайте маленьким группам в два-три человека.

3.

Перевозка пятерых бостонцев в «ссылку» на остров — Хвостов назвал его островом Смирения — не обошлась без инцидента, виновником которого оказался все тот же эскулап Лангсдорф. Возбужденный доктор подбежал к Резанову:

— Этого нельзя позволить, барон, — он по-прежнему продолжал называть его бароном, — как можно посылать людей на пустынный остров, подвергать их жизни опасности… там ничего нет, нет крыши над головой… ведь это не русские ди… — он опомнился, хотел сказать «дикари», да во время остановился. — Русские привыкли к лишениям, а эти пять человек, представители цивилизованной германской нации…

Резанов насмешливо посмотрел на доктора:

— Вот мы этих «цивилизованных» пруссаков и научим хорошим манерам, которых и вам, почтенный доктор, я вижу, недостает! В следующий раз, когда посмеете повысить голос в моем присутствии, посажу вас под домашний арест… вам будет запрещено сходить на берег.

Резанов резко повернулся и ушел в свою каюту.

Лангсдорф, чувствуя свое бессилие, только яростно прошептал себе под нос: «Я вам этого никогда не прощу, барон фон Резанофф!».

Хвостов, делая вечером записи в судовой журнал, записал: «Свезено на остров пять человек английских матросов за дурное их поведение и за намерение к побегу, который открытый остров назвали "островом Смирения"».

С «ссылкой» пятерых бостонцев на «остров Смирения» разговоры среди матросов о привольной жизни в Калифорнии не прекратились. Верные люди доносили Хвостову о том, что матросы часто и охотно обсуждают прекрасный климат Калифорнии, сравнивают здешнюю жизнь с полуголодным существованием на Ситке, — эти опасные разговоры чреваты большими неприятностями. Если даже половина команды сбежит, то судно окажется не в состоянии отправиться в Новоархангельск.

Утром следующего дня после отправления бостонцев на остров отпросились два матроса, Кальянин и Полканов, пойти на речку постирать белье. Подошел полдень, матросы не вернулись. Встревоженный Хвостов послал патруль под командой мичмана Давыдова пойти на речку поискать матросов. Вернулись ни с чем. Матросы исчезли бесследно, точно их ветром сдуло с лица земли. Просьбы к испанцам о помощи в поисках дезертиров ни к чему не привели. Или матросы заранее сделали приготовления к побегу и с чьей-то помощью скрылись, или испанцы, несмотря на их заверения, что дезертиров будут ловить и возвращать на корабль, на самом деле, вероятно, даже не пытались их искать. Может быть, даже в их интересах было, чтобы матросы разбежались с судна.

В своем очередном письме вечером того же дня Резанов записал:

«Прекрасный климат Калифорнии, богатство хлеба, сравнение избытков ея с нашими недостатками и голодная опять впереди перспектива были повсечасно предметами разговоров у людей наших. Мы заметили наклонность их совсем здесь остаться и взяли меры свои. На третий день прихода, четверо бостонцев и один пруссак объявили мне, что желают остаться здесь… Велел я их свезти на один голой остров, где они во все время пребывания нашего до самого отбытия, содержались бы… Поставили мы на берегу пикет, а Гишпанцы дали конные объезды… но двое из матросов, Михаило Кальянин и Петр Полканов пошед на речку мыть платье бежали»…

4.

Конча встала поздно на следующее утро после бала. Она долго не могла заснуть накануне, думая о событиях бала. В ее голове теснились мысли… в своих мечтах она видела себя вдали от берегов дикой Калифорнии, представляла себя в окружении высшего общества в столицах Европы. Она даже не думала о городе Мехико — городе-мечте большинства калифорнийцев. Мехико ей представлялся захудалым провинциальным городом. Сейчас она думала только о Резанове, человеке из другого мира, блестящего мира красивых женщин и блестящих людей типа Резанова. Она с некоторым внутренним удовлетворением вспоминала, как он не сводил с нее глаз, когда она танцевала с другими, видела, как его холодные, серо-стальные глаза внезапно теплели и выдавали его чувства, когда она поворачивалась к нему с улыбкой.

Утром, проснувшись, она опять стала мечтать о Резанове, мечтала о том, что она уже вышла за него замуж и вместе с ним поехала путешествовать в далекую Европу и потом поселилась в такой далекой-далекой, но уже милой ее сердцу России. В ее ушах все еще раздавались звуки его голоса, говорившего с ней с таким странным, экзотическим акцентом. Но уже в следующий момент она испуганно отогнала грешные мысли, выскочила из постели, бросилась на колени перед небольшой статуей Девы Марии и горячо просила простить ее за такие грешные мысли и мечты.

В ожидании приезда коменданта и губернатора Резанов с офицерами и доктором каждый день проводил в доме Аргуэльо. И каждый день непреодолимая сила сближала их с Кончей, хотя оба они боролись против этого притяжения по разным причинам. Резанову даже в голову не приходила мысль о женитьбе. Он знал, что был много старше ее — на целых 25 лет. И, конечно, большим препятствием было различие в их вероисповеданиях, православном и католическом. Часто, вернувшись на корабль и вспоминая Кончу, он старался отбросить мысли о возможности увлечения ею. Конечно, ничего серьезного не было в том, что он видел ее ежедневно.

Конча тоже боролась со своими сомнениями. Смешно, думала она, даже думать о том, что столь важный, высокопоставленный человек может увлечься ею, человек, все время которого так занято важными государственными делами.

И несмотря на все эти сомнения, они оба искали встречи друг с другом, с нетерпением ждали ставших теперь регулярными встреч за утренней чашкой шоколада. У них появилась возможность больше времени проводить вместе, когда Резанов попросил ее помочь ему в совершенствовании испанского языка. Он довольно сносно говорил по-испански, но хотел иметь больше практики в разговорном языке, и ему казалось логичным, что она помогала ему в этом. Каждое утро после завтрака они проводили время вместе в оживленных разговорах по-испански на самые разнообразные темы, смотря друг другу в глаза.

Время проходило быстро и незаметно. Нужно было возвращаться на корабль, и Конча смотрела на него своими яркими, живыми глазами, когда он на прощание склонялся и целовал ей руку.

— Сеньор всегда чем-то занят, — заметила она, когда он прощался с ней.

Резанов улыбнулся:

— Вы правы, сеньорита. У меня очень много забот и главная — это результаты встречи с губернатором Ариллага.

— О вам не нужно беспокоиться. Я об этом позабочусь и все устрою, — сказала она, всерьез веря в свои способности.

Резанов, не совсем принимая ее слова всерьез, с улыбкой сказал:

— Вы замечательная девушка, Кончита, самая необыкновенная девушка, которую я когда-либо видел и встречал и… самая красивая, — добавил он.

Конча улыбнулась:

— Я вам нравлюсь?

— Бесконечно!

Конча посмотрела на него и потом, сменив тему разговора, сказала:

— Знаете, сеньор, все те подарки, которыми вы одарили мою мать и здешних дам, были вашей самой крупной дипломатической победой. Все дамы в этом районе только и говорят, если не сказать мечтают, о том, какие богатства находятся в трюмах вашего корабля. Их свели с ума шали, материалы, ленты, гребни и все эти безделушки… Больше того, наши падре только и грезят о том дне, когда они смогут получить все эти железные штуки, образцы которых вы им показали. Помните — женщины и монахи на вашей стороне.

— За все это я должен благодарить только вас, очаровательная сеньорита. Вы гораздо более способный дипломат, чем я, — сказал он, затем встал и поцеловал ей руку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ: ВСТРЕЧА С ГУБЕРНАТОРОМ.

1.

Утром 7 апреля со стороны президио вдруг раздались глухие удары пушек — форт встречал салютом в девять выстрелов губернатора обеих Калифорний дона Хосе де Ариллага, только что прибывшего из Монтерея вместе с комендантом президио Аргуэльо.

Резанов, услышав салют, вышел на палубу. Прогремело девять выстрелов, и вдруг совершенно неожиданно из-за мыса, позади «Юноны» раздался пушечный выстрел, заставивший Резанова вздрогнуть. Он многозначительно посмотрел на Хвостова, начавшего считать выстрелы.

— Скрытая батарея, ваше превосходительство, мы о ней ничего не знали. Хорошо было бы на корабле или еще лучше на шлюпках объехать вокруг залива, нанести все на карту, да и проверить, нет ли каких других сюрпризов!

— Вполне согласен с вами, Николай Александрович… обследуем береговую линию, как только представится возможность. Все будет зависеть от моего свидания с губернатором.

Через несколько минут мичман Давыдов отправился на берег с письмом Резанова к губернатору, где он приветствовал его с благополучным прибытием и просил аудиенции с целью представить губернатору грамоты и прочие документы, удостоверяющие личность Резанова и объясняющие цель его приезда.

Давыдов довольно скоро вернулся и сообщил, что губернатор принял его очень любезно, просил Резанова простить его за то, что он не может принять посла сегодня, так как очень утомился от длинного путешествия из Монтерея. Губернатор сам намеревался нанести визит на корабль, чтобы выразить свое удовольствие по поводу прибытия такого высокопоставленного сановника, и только приступ подагры заставил его отказаться от своего намерения. Он надеется, однако, видеть его превосходительство завтра. Резанову показалось странным, что губернатор не выразил желания видеть его сегодня же. Его это несколько обеспокоило, но потом он решил, что, может быть, губернатор, страдающий подагрой, действительно устал от трудного пути.

Давыдов также сообщил хорошую новость, что губернатор прекрасно говорит по-французски, чему Резанов был очень рад. Несмотря на то, что он сносно объяснялся по-испански, французский язык для него был таким же родным, как и русский, и он чувствовал себя более уверенно, когда ему нужно было вести переговоры по-французски.

«Что-то сулит нам завтрашний день, когда я встречусь с губернатором?» — подумал он.

2.

На следующее утро, 8 апреля, с корабля заметили двух монахов, подъехавших к берегу в сопровождении нескольких солдат. Монахи были немедленно же доставлены на корабль. Один из них был все тот же веселый, добродушный падре Урия, а другой новый — падре Педро, которого Резанов еще не встречал. Оказывается, он приехал из другой миссии, Святого Иосифа, находившейся к югу от Сан-Франциско. Резанов недовольно нахмурился, когда оба монаха вошли в его каюту и сообщили, что они явились к нему по предписанию его превосходительства губернатора Ариллага.

Падре Педро был очень похож на своего коллегу падре Урия. Тоже склонный к полноте и такой же веселый и добродушный, он был только несколько ниже ростом своего собрата и поэтому казался толще. Педро заразительно смеялся даже по самому пустяшному поводу. Казалось, покажи ему палец, и он рассмеется, да так, что его складной подбородок и не менее складной живот вдруг заходят ходуном, как прибрежные волны, набегающие на пологий берег.

Падре Педро весело отрекомендовался, что он из миссии Святого Иосифа в Сан-Хосе, где он прослышал о богатых товарах на борту «Юноны», и ему очень захотелось повидать эти предметы, так необходимые для его миссии. И так, между прочим, он добавил, что губернатор Ариллага передает приветствия его превосходительству и просит его пожаловать в президио для встречи.

Резанов нахмурился с явным неудовольствием, и ледяным тоном заметил, что его шокировало такое нарушение дипломатического этикета. Если губернатор сам не мог явиться к нему, он по крайней мере мог послать на корабль кого-либо из своих офицеров, а не монахов.

Падре Педро опять залился смехом:

— А чем мы вас не устраиваем? Что мы хуже офицеров? Здесь, в Америке, все делается с меньшей формальностью, ваше превосходительство. Губернатор счел совершенно нормальным послать нас с дипломатической миссией к вам.

Резанов только пожал плечами и холодно добавил, что подобный этикет ему кажется странным и неподобающим. Тем не менее он сказал монахам, что с удовольствием сойдет на берег и побывает в президио, чтобы встретиться с губернатором.

Падре Урия также сообщил Резанову, что приехавший с губернатором комендант президио дон Хосе де Аргуэльо просит его отобедать с его семейством. Резанов сначала отказался. Ему казалось, что он уже слишком много пользовался гостеприимством семьи Аргуэльо, но монахи запротестовали:

— Что вы, как можно отказаться!.. Все уже в президио оделись в парадные мундиры, чтобы достойно принять вас… Вы их обидите, если не приедете на обед!

Резанову пришлось согласиться, дабы не испортить хороших отношений с семейством Аргуэльо. Он быстро собрался и отправился на берег с монахами. Там их уже ждали верховые лошади, и вся группа, не мешкая, направилась к президио.

Резанов, ехавший рядом с падре Педро, как будто невзначай спросил его:

— Слышал я, что у вас амбары ломятся от хлеба. Что ж, давайте торговать — вы мне хлеб, а я вам топоры, лопаты да гвозди…

Он думал, что монах радостно ухватится за эту мысль. Педро, однако, промолчал. Ему, видно, было неловко… Потом, нехотя, сознался:

— Слышали мы в миссиях плохие вести, ваше превосходительство… Ходят упорные слухи, что может произойти война между нашими странами, а вчера было получено сообщение, что война якобы началась.

Резанов в недоумении посмотрел на него:

— Откуда у вас такие новости? Неужели вы думаете, что я прибыл бы сюда, если бы отношения между нашими странами были на грани разрыва?.. Все это вздор… простые слухи… сплетни…

Однако он был обеспокоен, хотя старался этого не показать. Прошло еще минут пять или десять. Резанов вдруг стал что-то искать…

— Вот ведь какая рассеянность. Я свой платок оставил на корабле.

Он повернулся к мичману Давыдову и попросил его съездить на корабль якобы за платком.

— И передайте, пожалуйста, Николаю Александровичу, чтоб никого из людей на берег не спускал… держать судно в боевой готовности…

К своим инструкциям добавил, что в случае, если он будет задержан, то корабль ни в коем случае не сдавать и с боем выйти из залива в открытый океан.

Его беспокойство, однако, было приглушено, когда группа подъехала к воротам президио. У ворот Резанов был торжественно встречен офицерами монтерейского гарнизона, почетный караул отчетливо взял на караул. Сойдя с лошади, Резанов подошел к крыльцу комендантского дома, откуда спешил к нему навстречу слегка прихрамывавший губернатор Ариллага в парадном мундире. Встреча была действительно торжественная, и все опасения Резанова улетучились, когда он заметил на веранде веселые, оживленные лица Кончиты и ее сестер. В тот вечер, сидя в своей каюте, Резанов записал в дневнике: «Приметя веселые лица гишпанских красавиц исзчезло мое подозрение»…

Губернатор неплохо знал французский, уже довольно скоро оба они оживленно разговаривали. Разговор велся главным образом о последних политических событиях в Европе и, конечно, об этом выскочке-корсиканце Бонапарте. Тут же на дворе губернатор представил Резанову бравого коменданта президио, отца Кончи, дона Аргуэльо, а также свою свиту, прибывшую с ним из Монтерея. Резанов слегка насторожился, когда губернатор произнес фамилию коменданта президио в Монтерее, дон Хосе Нурриега де ля Гуерра, а также подвел к нему молодого артиллерийского офицера и нескольких юных кадетов.

«К чему такая большая свита? — подумал Резанов. — Может быть, в том, что сказал монах, есть доля правды?».

3.

Обед в честь Резанова и губернатора Ариллага превзошел все ожидания. Семья Аргуэльо просто сияла от такой чести — иметь возможность принимать в своем доме двух высоких сановников.

— Если ваше превосходительство не устал, — обратился к губернатору Резанов после обеда, — мне хотелось бы побеседовать с вами о делах…

— Что за спешка, — поразился губернатор, — почему сегодня? Давайте отдохнем, повеселимся, а завтра — за дела!

Резанов однако настаивал:

— Мы здесь стоим уже несколько дней. Нам пора собираться в обратный путь. А так как вопрос, который я хочу обсудить с вами, весьма важен для нас, для наших колоний, я надеюсь, что вы соблаговолите со мной побеседовать сегодня.

Губернатор не стал спорить.

— Как угодно, сеньор.

Совещание происходило в кабинете коменданта и продолжалось довольно долго. На совещании, кроме Резанова и Ариллага, также присутствовал комендант Аргуэльо. Резанов прямо и откровенно сказал губернатору, что он надеется на установление нормальных торговых отношений между Новоархангельском и Сан-Франциско, которые могут выражаться в простом обмене товаров, имеющихся в Русской Америке, на продукты — главным образом хлеб, — выращиваемые в Калифорнии.

— Если в принципе будет получено согласие вашего превосходительства на подобный обмен, то детали обмена мы можем обсудить позже. У меня сейчас имеется более насущная проблема — это нагрузить корабль хлебом и прочими продуктами и в срочном порядке доставить продукты в Новоархангельск, где население сейчас страдает от недостатка в провизии…

Резанов сделал небольшую паузу и посмотрел на губернатора… Он видел, что надо сильнее нажимать:

— Я вполне понимаю, сеньор Ариллага, что ваши действия связаны законами страны, запрещающими торговлю с другими странами, но почему бы нам не посмотреть на нашу проблему с практической точки зрения. Вполне очевидно, и вы не можете скрывать того факта, что ваши богатые миссии имеют обилие пищевых продуктов, израсходовать которых они не могут, и эти продукты только забивают ваши амбары. Чем дольше, тем больше амбары будут заполняться хлебом, и что же дальше? — сократить посевы или начать жечь хлеба! Так почему же не продать излишки нам, в наши колонии? Мы, с другой стороны, имеем массу топоров, лопат и прочих скобяных товаров, в чем так сильно нуждаются миссии. Почему же не заняться обменом, к нашему обоюдному удовлетворению и выгоде? Если мы начнем обмен теперь, пока я здесь, и он окажется взаимно выгодным и полезным, почему бы нам не прийти к соглашению и не продолжать такие же сделки и в будущем?

Ариллага покачал головой.

— Нет, мы этого делать не можем. Нам даны строгие инструкции не вступать ни в какие торговые соглашения… и мы должны подчиняться этим распоряжениям, этим законам нашей страны.

Совещание продолжалось еще долгое время и несмотря на все логические доводы Резанова губернатор стоял на своем:

— Я солдат, старый солдат, и не могу на старости лет начать нарушать законы моей страны…

Переговоры пришлось прервать, и хотя соглашения достигнуто не было, обе стороны разошлись в самых лучших отношениях друг с другом. Резанов распрощался со своими хозяевами и вышел на двор, где его уже ожидали лошади.

Вдруг он заметил Кончу на портике, скрытом кустами роз.

— Свидание сеньора не было успешным? — с усмешкой поддразнила она, точно уже знала, что он потерпел неудачу. — Я вам говорила, не так ли?

Она подошла к нему:

— Передайте это дело в мои руки, и я все устрою.

Резанов посмотрел на нее с улыбкой:

— Я не думаю, что. вы сможете переделать старого солдата, сеньорита. Он настаивает на том, что это его долг по отношению к своей стране, — и я глубоко уважаю его за это. И он также сказал, что законы страны были созданы не для того чтобы их нарушать.

Конча опять загадочно улыбнулась:

— Может быть, вы, мужчины, не можете менять законов, а в наших женских руках они подобны воску — мы можем с ними делать все, что хотим… Завтра утром, за завтраком, я вам сообщу все, что будет сказано и будет обсуждаться губернатором и моим отцом… Немножко терпения, сеньор! — Она повернулась и убежала в дом.

4.

На следующее утро, когда Резанов приехал в президио на чашку шоколада с семьей Аргуэльо, Конча улучила минутку, чтобы поговорить с ним. Она рассказала, что подслушала вчерашний разговор между губернатором и ее отцом. Судя по этому разговору, Резанов произвел очень хорошее впечатление на губернатора Ариллага. Кроме того, на совещании присутствовали и оба монаха, падре Урия и падре Педро. Как комендант, так и монахи энергично отстаивали точку зрения Резанова и считали, что губернатор должен был распорядиться об открытии торговли. И лучше всего было бы, настаивали монахи, послать в Мехико список товаров, находящихся на борту «Юноны», и просить разрешения приобрести их для блага колонии в Калифорнии. Губернатор, однако, несмотря на свои симпатии к Резанову, отстаивал букву закона: нельзя!

Таким образом, благодаря Конче Резанов был прекрасно осведомлен о том, что происходило на секретном совещании. Он видел, что Конча сдержала свое слово и честно помогала ему.

— Как я могу отблагодарить вас? — прошептал он, склонившись и ее руке.

Глаза Кончи заблестели:

— Вы видите, сеньор, я говорила вам правду!.. И, пожалуйста, не беспокойтесь. Время работает на вас. Немножко терпения. Знайте — не только наши святые отцы на вашей стороне, но уже и женщины требуют торговли с вашим кораблем.

Получив эти сведения от Кончи, Резанов с большей уверенностью направился на следующее свидание с губернатором. Его уверенность базировалась на том, что у него теперь был союзник, вернее, союзница — маленькая худенькая девушка, которая оказалась искусным дипломатом.

На этот раз их встреча с губернатором оказалась более успешной. После долгих разговоров и обсуждений «за» и «против» тот наконец согласился с Резановым по крайней мере по одному пункту. Он разрешил камергеру приобрести продукты, чтобы загрузить трюмы корабля, но эта сделка должна быть не обменом, а покупкой за наличные. Ни одного топора продать испанцам он не мог, несмотря на мольбы монахов.

Даже такая частичная победа была приятна Резанову. Теперь он точно знал, что, приобретя продукты и доставив их Баранову, сможет спасти колонию в Новоархангельске. Что касается товаров, находившихся на корабле, он пришел к убеждению, что если нужно будет освободить трюмы для погрузки зерна и других продуктов, он отдаст распоряжение очистить трюмы и выбросить все за борт.

— Чтобы даром не терять времени… я хотел бы выйти в обратное плавание как можно скорее, может быть, вы, ваше превосходительство, прикажете миссиям начать доставку хлеба на корабль? — обратился он к губернатору.

— Да, да, конечно, нужные распоряжения будут отданы!

Комендант Аргуэльо также был очень рад заключенному соглашению и в душе желал ему успеха. Услышав слова губернатора, он подозвал слугу-индейца и приказал принести лучшего вина.

— Давайте отпразднуем это знаменательное событие, — сказал он.

Губернатору, видимо, церемония этакого простака-солдата не понравилась. Меньше всего он хотел, чтобы об этой сделке говорили… Как-никак, для него это была сделка с совестью. Однако он постарался не подать вида и весело чокнулся бокалами с Резановым.

Губернатор Ариллага пригубил вина, а потом, как будто невзначай, заметил, что он обратил внимание на приведение «Юноны» в боевую готовность.

— Пожалуйста, не обращайте на это внимания, — постарался успокоить его Резанов. — Капитан судна решил провести обычное учение. Ведь наш корабль военный, и все учения и подготовка на нем ведутся по правилам военно-морского флота. Никакой опасности эти маневры ни форту, ни испанским владениям в Калифорнии не представляют. Если пожелаете, я немедленно же отдам распоряжение капитану судна свезти порох на берег для хранения в ваших пороховых складах на время погрузки продуктов… Надеюсь, что этим актом мы рассеем ваши сомнения.

Когда Резанов вернулся на корабль, то был очень удивлен, увидев на борту тех же двух монахов, с которыми он встречался каждый день. Монахи уже знали, что губернатор разрешил Резанову купить провизию, главным образом зерно. Оставалось только поражаться, насколько хорошо действовала система информации в испанских миссиях. Соглашение было достигнуто несколько часов тому назад… никому об этом еще не было сказано, а монахи уже тут как тут. Самое забавное было то, что они не только интересовались доставкой зерна на корабль, но даже стали прицениваться и торговаться насчет приобретения товаров с «Юноны», в полной уверенности, что разрешение на это будет вскоре получено.

Резанов торопился. Время шло, а ничего еще не было сделано. Каждый потерянный день, возможно, означал потерю одного человека в Новоархангельске. Он немедленно условился с обоими падре, что они начнут доставлять зерно с завтрашнего утра. Если погрузка начнется завтра, то, по всей вероятности, «Юнона» через несколько дней сможет отправиться в обратный путь.

Резанов понимал, что он не добился здесь самого главного — открытия нормальных торговых отношений между Новоархангельском и Калифорнией, но по крайней мере скромное начало было положено, и жители Ситки будут накормлены. И все же в глубине души он чувствовал, что потерпел неудачу в своей миссии здесь так же, как и в Японии. Он отбросил от себя неприятные мысли. Пора возвращаться в Новоархангельск, да и домой, в Петербург, и чем скорей, тем лучше!

Вдруг его словно обожгло, — Конча! Ведь он так привык к ее обществу, к их ежедневным разговорам.

Расставание с ней будет тяжелым… и чем больше он думал о ней, тем более стал сознавать, что эта разлука страшит его — неужели он так привык к ней и так увлекся ею! Кончита целиком перешла на его сторону. В президио теперь не было секретов от него, благодаря Конче. Как же он может подорвать это доверие и уехать! Но что делать… Впервые он подумал, а почему бы не взять ее с собой… Как же это не пришло ему в голову раньше — жениться и увезти ее с собой в Петербург!

И в тот же момент он отбросил эту дикую мысль. Он, сорокалетний, уже поживший и все повидавший камергер, и юная девушка, которой еще не исполнилось и шестнадцати лет!

Наступил вечер, а Резанов все продолжал думать о своих отношениях с Кончей. Он то садился за стол и сидел прямо, смотря перед собой, то вставал и начинал ходить взад и вперед Несколько раз Жан заглядывал в каюту, смотрел на него и тихо удалялся, покачивая головой.

Резанов решил выйти на палубу и подышать свежим морским воздухом. Погода была типичная для Сан-Франциско, и он к ней уже привык. С моря валил тяжелый туман, который уже закутал, заволок своими клубами, подобными густым облакам, и весь залив, и холмы на обеих сторонах пролива, и даже близлежащий берег. На берегу — ни огонька! В президио тоже не видно огней. Резанов поежился, плотнее закутался и стал ходить от борта к борту, все еще переполненный своими, казалось бы, неразрешимыми проблемами.

Откуда-то из темноты появился Жан и робко сказал:

— Барин, вам бы лучше пойти в каюту, не дай Бог простудитесь… а вы еще не совсем оправились от своих немочей… Видите, как сыростью тянет с моря… Я вам и постель уже приготовил!..

«А может быть, это любовь!» — и с этой мыслью он заснул.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ: НЕОЖИДАННЫЙ ОБОРОТ ДЕЛА.

1.

С раннего утра 12 апреля в доме Аргуэльо царило оживление. Из комнаты в комнату метались слуги. Вся огромная семья Аргуэльо готовилась к большому событию в их жизни. Сегодня камергер Резанов устраивал парадный обед на борту «Юноны» в честь коменданта Аргуэльо, его супруги, доньи Игнасии, их трех сыновей и четырех дочерей. Наряжались они долго. Туалеты швырялись налево и направо, пока не был выбран подходящий. Служанки с ног сбились, стараясь услужить своим госпожам. И когда пришло время к отъезду из президио, донья Игнасия и ее четыре дочери представляли собой красочное зрелище, напоминающий веселую клумбу, полную ярких цветов. Не менее красочно выглядели комендант и его старший сын дон Луис в своей экзотической военной форме и столь же невероятных огромных шпорах, которыми они особенно гордились, хотя, видимо, ходить с такими шпорами по земле было нелегким делом.

Их возбуждение было вполне понятным: как-никак, в первый раз в жизни семья Аргуэльо была приглашена на парадный обед, устроенный на борту иностранного корабля.

На борту «Юноны» беготни и приготовлений было тоже не меньше. Резанов хотел показать корабль с самой лучшей стороны, и понятно, что командир корабля Хвостов и его помощник Давыдов стремились продемонстрировать традиционную чистоту и порядок на борту российского военного судна. Нелегко досталось команде корабля, которую подгоняли оба офицера и боцман, чтобы на судне все было, как говорится: без сучка и задоринки.

Резанов решил пригласить семью Аргуэльо на обед на корабле по двум причинам: ему хотелось прежде всего отблагодарить их всех за радушие и гостеприимство, оказанное ему этой семьей, а во-вторых — у него была и некая задняя мысль, — он решил как бы невзначай показать им огромные запасы товаров в трюмах «Юноны». И, конечно, никто из его окружения и не подозревал, что главной, скрытой причиной приглашения было то, что этот строгий, холодный сановник, дипломат, который казался человеком абсолютно бесчувственным, на самом деле, возможно бессознательно, хотел показать, по-мальчишески похвалиться своим судном только одному человеку — маленькой худенькой пятнадцатилетней красавице Кончите. Ему хотелось видеть и слышать, как она будет восхищаться его судном, по-детски хлопать в ладоши и удивляться богатству и обилию всевозможных красивых товаров, как она будет радостно восклицать… ему хотелось слышать звуки ее возбужденного голоса… В последнее время не было такой минуты, когда бы он не думал о Конче!

2.

Шлюпки подошли к трапу «Юноны», и гости поднялись на корабль. У трапа и на борту их ожидали приодетые подтянутые матросы, в чистых и наутюженных формах. Мичман Давыдов встретил почетных гостей на берегу и затем сопровождал их на шлюпках на корабль. На палубе коменданта и его семью торжественно встретил командир судна лейтенант Хвостов в своей великолепной парадной форме. Он подошел к коменданту, отдал честь и громко отчеканил:

— Имею честь приветствовать ваше превосходительство и донью Игнасию на борту Императорского Российского флота корабля «Юнона». Прошу в каюту господина посланника, который уже ожидает вас.

На старого солдата произвели большое впечатление почести, оказанные ему, и он, как петух, выпятил грудь вперед и важно последовал за Хвостовым. Донна Игнасия с Кончей следовали за ним, потом дон Луис и, наконец, остальные члены многочисленного семейства. Конча с большим интересом разглядывала все по сторонам. Вот каков корабль, на котором живет.

Резанов; корабль, на котором он, вероятно, скоро отправится домой.

В каюте их радушно приветствовал хозяин:

— Сеньор Аргуэльо… Донья Игнасия… и прекрасный цветок Калифорнии, сеньорита…

— У сеньора очень милая каюта, хотя и маленькая, — заметила Конча, — вы проводите все свое время здесь… работаете и думаете?

— Да, сеньорита, все свое время, кроме тех часов, которые я провожу среди вашей милой семьи, да вечерних прогулок по палубе, когда я имею возможность подышать свежим воздухом… А что, вам каюта не нравится?

— Нет, почему, она очень уютная, но… такая маленькая и темная. Неудивительно, что сеньор так бледен!

Несмотря на размеры каюты, в ней стоял большой стол, за которым свободно уместились гости и хозяева. Кроме девяти гостей, за столом было четверо хозяев: Резанов, Хвостов, Давыдов и доктор Лангсдорф. Резанов посмеялся, когда кто-то заметил, что за столом сидели тринадцать человек — несчастливое число!

— Я надеюсь, господа, что вы не суеверны и вас не беспокоит это число — чертова дюжина!

— А что, в вашей стране оно тоже считается несчастливым? — боязливо спросила его Конча.

— Да, суеверные люди говорят, что это число приносит несчастье кому-нибудь из тринадцати, — небрежно ответил ей Резанов. Потом он шутливо решил припугнуть ее, сам придумав суеверие:

— Говорят, сеньорита, что один из тринадцати умрет в течение года… чтобы снова была настоящая дюжина, — засмеялся он.

Конча испуганно посмотрела на него:

— Матерь Божия, какие ужасы вы говорите! — Она набожно перекрестилась: — Нельзя шутить такими вещами, сеньор.

— Простите меня, пожалуйста, я не хотел вас пугать!

После обеда Резанов предложил гостям пройти в другую каюту, где аккуратными рядами лежали образцы товаров, имевшихся в трюмах корабля.

— Боже мой! — воскликнула донья Игнасия. — Какое богатство! И это только образцы! Да вы можете купить всю Новую Калифорнию.

И действительно, на столах и полках можно было найти все то, в чем особенно нуждалась Калифорния. Ряд за рядом лежали топоры, лопаты, молотки, бочонки с гвоздями, наковальни кузнецов и молоты, а с другой стороны — рулон за рулоном — материалы самых разнообразных рисунков. Там были бумажные и шерстяные материалы, и на что особенно обратили внимание гости — несколько рулонов роскошного бархата. Ах, какие же бальные платья можно было сшить из них! Дон Луис тоже с интересом ощупывал великолепный бархат, мысленно представляя себе, что он смог бы сшить из него необыкновенную форму, которой он поразил бы не только всех красавиц Калифорнии, но и своих молодых сверстников гидальго!

Конча молча разглядывала товары, и только горящие глаза, сверкавшие искорками звезд, красноречиво выдавали ее возбуждение. Резанов исподтишка поглядывал на нее. Он видел, что она вдруг стала серьезной. Наверное, снова какая-то новая мысль или новый план появились в ее голове.

Он подошел к ней:

— Что это вы задумали, сеньорита?.. — спросил ее, улыбаясь. — Опять что-то планируете?

— Нет… Я только подумала, какие разговоры пойдут по всей Новой Калифорнии, когда новости о том, что мы видели сегодня, распространятся по миссиям!.. Сеньор, все женщины будут умолять губернатора дать разрешение купить эти роскошные материалы, и я, откровенно говоря, не знаю, как он сможет противиться всему этому…

— Сеньорита, дорогая… пожалуйста, не думайте, забудьте все ваши политические планы. Я хочу, чтобы вы хорошо провели здесь время, весело и беззаботно, а не хмурили свои красивые брови. Пойдемте на палубу и полюбуемся закатом. Сегодня, не как в другие дни, — нет тумана и погода просто идеальная. Я побывал во многих частях света, но, думаю, что самое красивое, самое необычайное зрелище — это закат солнца в заливе Святого Франциска!..

На палубе они подошли к перилам и некоторое время молча смотрели на запад, любуясь заходящим солнцем.

— Да, красиво здесь, — согласилась Конча, — закат особенно красив отсюда, с борта корабля… Я так привыкла к этому, даже перестала обращать внимание… Но теперь я вижу, что эта никогда не меняющаяся картина заката на самом деле имеет много разных, часто совершенно неожиданных форм… И теперь я вижу закат, совсем не похожий на тот, что видела из нашего дома… Посмотрите на яркое освещение вон тех скал, с двух сторон охраняющих вход в наш залив… В первый раз я вижу такое зрелище с борта корабля… И я должна благодарить вас, сеньор, за это, такое новое и необыкновенное удовольствие, которое вы доставили мне, пригласив нас на корабль.

— Не благодарите меня, сеньорита… Это я должен благодарить вас за оказанную мне честь. Я горжусь тем, что ваши маленькие ножки касались этой палубы.

Резанов начал было терять голову; но перед ним снова стояла Конча, которая спустила его с облаков на землю.

— Вы надо мной смеетесь, — пожурила она его, — говорите мне опять комплименты, которых я не должна слышать. Вы сами знаете, что я просто-напросто деревенская девушка!

— Эта «деревенская девушка» могла бы быть жемчужиной в короне любого европейского королевского двора… Как хотел бы я видеть вас там и гордиться тем, что это именно я нашел вас в пустынной Калифорнии.

— Сеньор, пожалуйста, не будите во мне неисполнимых желаний.».

— Почему неисполнимых?.. Держу пари, — серьезно сказал Резанов, — что пройдет совсем немного времени, и вы будете… царить в самом высшем столичном обществе…

Конча посмотрела на него и так же серьезно сказала:

— Хорошо… я принимаю ваше пари… вы не представляете себе… я отдала бы все на свете за то, чтобы оказаться там…

Конча мечтательно посмотрела в сторону пролива, где солнце уже почти опустилось за горизонт. Деревья на скалах с правой стороны пролива еще золотились последними лучами заходящего солнца, которое также освещало и белые домики президио слева, на невысоком холме… Стало прохладно, и Конча зябко закуталась в теплую шаль.

— Как прекрасен и чудесен Божий мир! — тихо прошептала она.

Позади послышались шаги, и к ним подошла донья Игнасия.

— А, вы здесь? Любуетесь нашим закатом, сеньор? Не правда ли, эти минуты заката — самое необыкновенное зрелище? Я уверена, что вы этих закатов солнца никогда не забудете, когда вернетесь домой.

— Да, сеньора… Здесь, в Сан-Франциско, я как-то особенно почувствовал величие нашего мира — как творения Бога. Только здесь я осознал всю красоту нашей Земли.

— Не пора ли нам возвращаться домой, Кончита? Становится поздно и прохладно.

— Да, пожалуй, мама.

Она повернулась к Резанову и протянула ему руку:

— Надеюсь увидеть вас завтра утром, как всегда, в нашем доме. Нам нужно приналечь на ваши испанские уроки. И… не засиживайтесь слишком долго сегодня вечером. Вы ведь очень поздно ложитесь спать, сеньор. — Она кокетливо погрозила ему пальчиком. — Берегите свое здоровье.

Подошел дон Хосе.

— Очень вам благодарен, сеньор, за ваше чудное гостеприимство и за то, что вы дали нам возможность посмотреть образцы товаров. Завтра весь наш форт и соседняя миссия не будут ни о чем другом говорить, как о богатых товарах на борту вашего корабля… не без помощи наших дам, — со смехом заметил он.

После отъезда гостей Резанов переоделся и долго, допоздна стоял на палубе, иногда медленно прогуливаясь от борта к борту, глубоко занятый своими мыслями.

Взошла луна, и все вдруг осветилось голубоватым светом ночного светила. Резанов стоял неподвижно и смотрел на залив, на холмы, окружающие его, романтически освещенные мистическим лунным светом. Это голубоватое свечение так гармонировало с теми чувствами, которыми он был полон в сегодняшний вечер. Был очень поздний час, а Резанов все продолжал тихо ходить по палубе.

«Да спит ли он когда-нибудь?» — подумали вахтенные матросы, на расстоянии наблюдавшие за ним. Он будто даже не слышал звуков корабельных склянок, каждые полчаса регулярно отбивавших время.

3.

На следующее утро Резанов, как обычно, прибыл в дом Аргуэльо на завтрак, и тут Конча сообщила ему новость, которая его страшно поразила.

После завтрака, когда он уединился с Кончей, чтобы заняться уроком испанского языка, он заметил, что она была как-то необычно серьезна и задумчива.

— Что с вами, сеньорита? Вы сегодня не похожи на себя. Что вас беспокоит?

Она посмотрела на него:

— Скажите, сеньор, а вам уже начали доставлять зерно и другие продукты?

— Нет… И это меня не только удивляет, но и беспокоит. Ваши падре еще пять дней тому назад обещали начать немедленную доставку продуктов, но до сего дня ни одного зернышка не привезено. Я посылал своего офицера в миссию… узнать, в чем задержка, и тот вернулся с какими-то пустыми извинениями. Откровенно говоря, эти извинения кажутся мне простыми отговорками.

— Я думаю, что я теперь знаю причину, сеньор, — с каким-то оттенком грусти сказала Конча, — вчера вечером я невольно подслушала разговор и узнала, что губернатор распорядился перевести часть монтерейского гарнизона в наш район. Двести солдат уже прибыли в близлежащую миссию Санта-Клара, которая находится отсюда на расстоянии каких-нибудь пяти или шести часов езды на лошадях. Эти солдаты находятся в непосредственном подчинении сеньора де ля Гуерра.

Конча печально посмотрела на Резанова:

— Ходят упорные слухи о войне между Испанией и Россией. Война может быть объявлена в любой момент, если она уже не началась.

— Я не могу этому поверить, — горячо возразил Резанов, — это совершенная бессмыслица! И потом губернатор всегда так мил и любезен со мной.

— Слухи ходят очень упорные. И я должна вам сказать, что эти сведения о передвижении монтерейского гарнизона очень секретные. О них никто ничего не знает, кроме губернатора, моего отца и сеньора де ля Гуерра, который, как вы знаете, занимает пост коменданта монтерейского гарнизона. И знаете, сеньор, у меня есть сильные подозрения, что наши падре пронюхали об этом. Они большие специалисты в этих делах и часто знают новости, которых не знает даже мой отец. Может быть, поэтому они медлят с доставкой продуктов. Если слухи о войне подтвердятся — а они уверены, что ваш корабль будет захвачен и все товары будут конфискованы, — они получат все, что им нужно, не заплатив ни одного песо. Мало того, мне кажется, что я слышала мельком, будто из Старой Калифорнии сюда уже направляется испанский фрегат. Не знаю, насколько правдивы эти слухи, и, очевидно, губернатор им верит, — иначе зачем бы ему понадобилось вызывать сюда двести конных солдат!..

— Конча, дорогая… Я надеюсь, вы разрешите называть вас этим уменьшительным именем… Вы не представляете себе, какую огромную услугу вы оказали мне тем, что сообщили эти конфиденциальные сведения. Я вижу, что мне ничего больше не остается как поспешить с выходом из залива, если я не хочу, чтобы наш корабль и все мы были захвачены, — если, конечно, те сведения, которые вы сообщили мне, верны. Однако я не хотел бы делать этого шага, не узнав сначала, действительно ли война объявлена?.. Как ужасно,

Конча, не знать, что творится в Европе, быть оторванным от своей страны, от правительства, не знать, что творится дома, в России… Конча, — он посмотрел ей в глаза, — меня теперь страшит мысль, что я должен уехать… — Резанов несколько заколебался, но потом, видно, решился и тихо сказал: — Вы как-то мне говорили, что хотели бы поехать за границу, посмотреть Мадрид и Париж… Вы все еще думаете, мечтаете о том, чтобы покинуть Калифорнию?

Конча вдруг как-то притихла и ничего не сказала. Она потупила взор и стала упорно разглядывать носок своей туфельки. Потом она подняла голову:

— Почему вы спрашиваете это? Вы же знаете, что мучаете меня этими вопросами, нарушаете мой покой!..

— Конча, я хочу, чтобы вы поехали со мной… чтобы мы поехали вместе в Мадрид, в Париж, а потом в Петербург… Конча, вы понимаете, что меня изводит мысль о разлуке с вами, что я должен уехать и не видеть вас больше! Я не могу с этим примириться… Согласитесь ли вы быть моей женой, Конча?

Кончита побледнела и судорожно прижала обе руки к сердцу:

— Сеньор, я не знаю, что вам сказать… Все это так неожиданно… Я никогда не думала, не смела и мечтать стать вашей женой когда-либо… я… бедная маленькая девочка из дикой Калифорнии… когда у вас в столице так много красавиц… Вы не шутите, сеньор… не смеетесь над маленькой глупенькой девочкой, которая так много болтала лишнего, болтала о своих мечтах убежать из Калифорнии в далекие страны… вы пошутили, правда?.. — и глаза Кончи наполнились слезами.

— Кончита, дорогая, неужели вы думаете, что я мог позволить себе такую глупую шутку? Все, что я хочу сейчас знать, услышать от вас — есть ли у вас хоть немного чувства ко мне, думаете ли вы, что захотели бы быть моей… быть со мной навсегда, до конца наших дней?

Резанов взял ее руки и покрыл их поцелуями.

— Хочу ли я?! — вскрикнула Конча. — Да я почту себя счастливейшей девушкой в мире, которой выпала честь стать вашей женой. Я поеду с вами в самые удаленные места на Земле, куда вы захотите, только скажите мне честно, что я действительно нравлюсь вам, что вы меня немножечко любите… — и она вопросительно посмотрела на него.

— Спасибо, Конча. Это все, что я хотел знать. Я буду помнить этот час, эту минуту, как самый счастливый момент в моей жизни. Я пойду к вашему отцу сейчас же и сообщу ему о нашей помолвке, скажу ему, что мы любим друг друга и что мы хотим венчаться в самое кратчайшее время. Не думаете ли вы, что это будет самым правильным шагом теперь? Я думаю, что надо спешить, если я хочу увезти с собой свою молодую жену и не оказаться пленником в Монтерее… Постараюсь закончить переговоры с губернатором сегодня или завтра, а там — и домой!

Резанов притянул к себе ее руки и поцеловал их опять:

— Может быть, сейчас, раз мы помолвлены, не будет нарушением ваших обычаев, если я поцелую вас!..

Он притянул Кончу к себе, тело которой вдруг стало податливым, послушным, и поцеловал ее в губы. Она не сопротивлялась сначала, но потом вдруг отпрянула от него.

— Нет, не надо, сеньор. Это против обычаев нашей страны. Нехорошо делать это!..

Резанов засмеялся:

— Как всегда, подчиняюсь вам, больше не буду пытаться целовать вас… сегодня!

— Все это так неожиданно, сеньор Резанов… — она счастливо улыбнулась, — подумать только, что я стану вашей женой… что я поеду с вами в Россию, увижу так много стран…

— Конча, дорогая, пожалуйста, не зовите меня сеньором, или сеньор Резановым. Мы с вами помолвлены, и у меня есть имя… христианское имя… я хочу, чтоб вы с этого времени меня звали по имени — Николай! Пожалуйста, скажи — Николай!.. Я хочу слышать, как ты произносишь мое имя.

— Николай!.. Любовь моя!..

— Конча… жемчужина Калифорнии… Красивейшая из красивейших… как я счастлив теперь!

— Николай, — вдруг сказала Конча, — а что если мои родители не согласятся на брак, тогда что? Я страшусь думать — вдруг, это случится после тех нескольких блаженных минут, когда я узнала, что ты любишь меня! Что мы будем делать тогда?

— Мы найдем способы убедить их. А потом, что они могут иметь против меня? Не думают же Они, что я более низкого происхождения, чем ваша семья!

— Нет, конечно, нет… Есть другое — не забудь, что ты другой национальности, из другой страны, а главное — твоя религия другая. Для них ты еретик!

— Ну мы увидим, что будет дальше, а пока что не будем портить эти минуты разными домыслами. Лучше подумаем о нашем счастье, о нашем совместном счастливом будущем.

— Николай, — Конча вспомнила вдруг, что Резанов еще не добился разрешения от губернатора продать свои товары, — я приму все меры к тому, чтобы убедить губернатора. А теперь, — и она лукаво посмотрела на него, — так как мы теперь помолвлены, ты должен быть со мною совершенно откровенен, должен доверять мне полностью, чтобы мы могли вместе, сообща разрабатывать «наши» планы. И прежде всего я хочу знать, какие у тебя были истинные, наверняка более грандиозные планы, когда ты решил приехать в Калифорнию… ведь не приехал же ты сюда, чтобы торговать… ты не торговец, а камергер!.. Что у тебя за планы? Я маленькая деревенская девочка, но я не такая уж дурочка!..

Резанов с улыбкой посмотрел на нее:

— Я вижу, что от тебя не может быть секретов… Ты читаешь мои мысли, как открытую книгу. Ничто не может скрыться от твоих любознательных, проницательных глаз. Твои догадки недалеки от правды. Когда я решился отправиться на юг, в Калифорнию, то, кроме желания добыть провизию, я хотел также обследовать побережье от Ситки до Сан-Франциско. И должен тебе сказать, что я серьезно намереваюсь перенести нашу главную квартиру с холодного острова Ситки на юг, в более теплые места… может быть, в устье реки Колумбии… Ты знаешь, где находится эта река… Я тебе о ней говорил… Правда, это место не очень-то теплое, но все же лучше, чем Ситка. Если мы переберемся туда, то сможем выжить, пережить суровые зимы, а главное, сможем заняться земледелием. Кто знает… в будущем можем продвинуться и дальше на юг… — заметил он осторожно, наблюдая за реакцией Кончи на эти слова.

Конча радостно посмотрела на него, точно хотела поблагодарить Резанова за его откровенность.

— Я тебя вполне понимаю, Николай. Понимаю твое желание помочь своим соотечественникам. Места на Севере, должно быть, ужасные, со всеми этими холодными ветрами и дождями, да к тому же и дикие индейцы только и ждут случая напасть на вас и уничтожить молодое селение. Насколько же велика разница между вашими владениями на Севере и здешними землями. Нас здесь ничто не беспокоит… приятный климат, обильные урожаи, изобилие плодов… Я думаю, что все это сделало всех нас ленивыми… Нет у нас той энергии, которую мы замечаем у вас. Ваши люди в постоянной борьбе за существование закалились и не боятся никаких невзгод…

— Знаешь, Конча… смотрю я на тебя и не перестаю удивляться. Слушая тебя я забываю, что тебе еще нет и шестнадцати лет. Так как ты говоришь и рассуждаешь, можно подумать, что ты старше, много старше!

Она о чем-то задумалась… может быть, не слышала даже его последних слов… Казалось, она прислушивалась к своему внутреннему голосу, который что-то шептал ей. Потом кивнула головой, точно согласившись с этим внутренним голосом, подняла глаза на Резанова и медленно сказала:

— Николай… я думала… то, что ты сказал о необходимости продвижения на юг… поселиться в устье реки Колумбии. Я подумала… почему останавливаться на полдороге… почему удовлетворяться полумерами?.. А что ты скажешь о Калифорнии, о заливе Сан-Франциско, даже о Санта-Барбаре — разве ты не хотел бы приобрести эти места. Места эти богатые, еще не достаточно разработанные. Они ждут энергичных людей…

— Конча! — поразился Резанов, — Надеюсь, ты не думаешь об этом серьезно?.. Ведь если я говорил о землях на север от Сан-Франциско, то только потому, что они совершенно необитаемы… они только, может быть, формально принадлежат испанской короне… Я мог бы легко занять те земли, но говорить о занятии этого форта, и земель, и миссий на юге — это же враждебные действия!..

— А почему бы и нет? — возразила Конча. — Если вы не возьмете этих земель, другие придут и возьмут — англичане или янки… так почему бы им не достаться моему нареченному?.. Испания все равно их потеряет в недалеком будущем.

— Конча… мои планы никогда так далеко не заходили… у меня просто нет слов — не знаю, что и сказать! Мне нужно хорошо продумать твой план, взвесить все стороны, обдумать различные неожиданные осложнения… Нет, конечно, так сразу решиться на такой план нельзя… Но, с другой стороны… твоя идея мне начинает нравиться… Пожалуй, ты права — это смелая и вполне достижимая идея.

— И если это случится, Николай, — радостно оживилась Конча, довольная тем, что ее план Резанову понравился, — то мы с тобой вернемся сюда из Петербурга… ты вернешься как вице-король, личный представитель русского императора, и я буду здесь вместе с тобой. Мы будем править этими землями так, как ими надо править. Ты, Николай, построишь здесь прекрасные новые города, страна зацветет… Здесь на песчаных дюнах Святого Франциска вырастет большой, чудесный город с тысячами людей; залив здесь будет самым оживленным во всем мире. Город в Сан-Франциско будет больше и богаче Мадрида, и ты будешь первым человеком на этих землях… вице-король Калифорнии…

Мечты Кончи унесли ее далеко вперед, в будущее, и она говорила точно была в состоянии транса… изрекала пророчества!

Резанов осторожно коснулся ее руки и сказал тихо:

— В первый раз в жизни я потерял дар речи благодаря твоим неограниченным амбициям. Конечно,

Конча, мы вместе можем добиться головокружительных высот — было бы желание, — а этого у тебя вдоволь…

— Да, Николай, прекрасное будущее, но мы не знаем, никто не знает, как далеко оно впереди… Ну хорошо, я думаю, что наши занятия «испанским языком» сегодня закончились… Я думаю, что пора идти.

— Конечно, пора идти, но я пойду прямо к твоим родителям, просить твоей руки…

— Не завидую тебе, Николай. Родители будут страшно расстроены… Они ведь набожные католики, и я боюсь, что им будет трудно согласиться на брак дочери с «еретиком», — засмеялась Конча.

— Ну, посмотрим… Я твердо решил, что не поеду обратно без тебя… ты поедешь со мной в Петербург.

— Ну, желаю тебе счастья.

Конча стояла у двери, скрестив руки на груди, и долго смотрела вслед Резанову, отправившемуся для переговоров с комендантом и его женой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ: ОБРУЧЕНИЕ.

1.

Сообщение о помолвке Резанова с Кончей было для ее родителей подобно удару грома средь ясного неба… Как обычно, камергер поделился со всеми событиями дня в очередном письме своему покровителю графу Румянцеву. В его шкатулке накопилось уже несколько писем, которые он намеревался отправить из Новоархангельска в Петербург. Закончив письмо, он отложил его в сторону и потом долго сидел, обдумывая и мысленно переживая все, что произошло в течение дня.

Что и говорить, решение Резанова жениться на Конче поразило всех его окружающих, а главное — серьезно потрепало его нервы. Такие большие нервные потрясения обычно отражались на его здоровье, и сегодня к вечеру, вернувшись из президио на корабль, он вновь почувствовал гастрические боли. Боли вернулись с такой же силой, как они были на «Надежде» во время его путешествия с Крузенштерном. Пришлось вызывать доктора Лангсдорфа, хотя ему и не хотелось его видеть. Доктор стал сильно действовать ему на нервы. Резанов не скрывал своей антипатии к доктору, и это только еще больше настраивало и возбуждало Лангсдорфа против него. Нужно отметить, что возобновлений гастрических болей произошло в первый раз по приезде в Калифорнию. С самого первого дня прихода «Юноны» в Сан-Франциско Резанов чувствовал себя прекрасно. Был ли этому «виной» приятный, мягкий климат или благотворное влияние красавицы Кончиты, а может быть, и оба этих фактора, но Резанов никогда, до сегодняшнего дня, не чувствовал себя так хорошо.

Закончив письмо Румянцеву, он отложил его в сторону и задумался. Как всегда, мыслями он был опять с Кончей. «Бедная Конча, — подумал он, — ведь на нее теперь нажимают со всех сторон… и родители, и монахи… Сможет ли она противиться такой атаке со всех сторон?!».

Он пододвинул к себе письмо и решил добавить несколько строк:

«Нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что либо посериознее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие. Предложение мое сразило воспитанных в фанатизме ея родителей, разность религий и впереди разлука с дочерью были для них громовым ударом»…

В письме Резанова не было преувеличения. События после того как родители Аргуэльо услышали о предложении Резанова, закружились с 'калейдоскопической быстротой. Все вокруг, завертелось, закружилось… Сейчас, сидя у стола, Резанов вдруг вспомнил картину в кабинете Аргуэльо, который только что узнал о решении Кончи и Резанова. Тот враз окаменел и лишился дара речи. Он просто не мог осознать всей важности этого решения. Аргуэльо ясно представлял себе, что Резанов — важный вельможа, доверенное лицо императора, камергер, а также и полномочный посол, но представить себе Резанова мужем своей дочери Кончи он не мог — ведь тому уже за сорок, а ей еще нет и шестнадцати! А самое главное, хотя он и особа высокого ранга, но тем не менее еретик. Согласиться на свадьбу Кончи с ним, значит умыть руки и ввергнуть свою дочь на вечные времена в геенну огненную, где поджаривают еретиков.

Все это было неразрешимой проблемой для некогда бедного простого парня, который сам выбрался из рядов мексиканских солдат и стал офицером, а позже и комендантом президио Сан-Франциско только благодаря женитьбе на представительнице благородной кастильской аристократической фамилии Морага. Наконец, комендант поднялся со стула и попросил Резанова оставить его наедине с доньей Игнасией для совещания, пообещав дать ответ завтра. Самое главное, ему хотелось посовещаться с монахами миссии, особенно еще и потому, что в этот вопрос были вплетены религиозные мотивы.

— Я вас вполне понимаю, — ответил ему Резанов, — и немедленно возвращаюсь на корабль, где буду ждать вашего ответа…

После отъезда Резанова Аргуэльо бросился к своей жене и сообщил ей новость, которая поразила ее еще больше, чем ее мужа. Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Немедленно к ним в комнату была вызвана Конча, на которую они оба сразу же набросились. Бедняжка, сжавшись в комок, молчаливо выслушивала бурные нападки отца и матери, которые стали угрожать ей, что она никогда больше не увидит Резанова, а если посмеет ослушаться их, то земля разверзнется под ее ногами, и она будет поглощена бездной. Довели в конце концов бедную Кончу до слез, и когда потребовали от нее ответа, то она непреклонно заявила, что ничто не изменит ее решения, и она твердо решила выйти замуж за Николая… А если родители откажут ей в своем благословении, то она вообще откажется выходить замуж за кого-то бы ни было и пойдет в монастырь и станет монахиней.

Донья Игнасия в отчаянии вскинула руки кверху и с мольбой посмотрела на потолок…

— Немедленно же запрягать лошадей, отец, повезем безумную к святым падре в миссию, пусть проведет время в молитвах да поисповедуется… может быть, отцы святые снимут с нее наваждение… Ах, страсти-то какие!..

Конча утерла слезы и посмотрела на мать:

— А ты забыла, мама, как твои родные противились твоему желанию выйти замуж за папу — выходцу из Мексики! Гордые Морага, которые так гордились своей чистой кастильской кровью, не могли позволить своему отпрыску выйти замуж за человека не голубой крови!.. Однако ничто не смогло изменить твоего решения!..

— Молчи, Кончита! Это было совсем другое дело. В нашем браке не было религиозной розни. Мы оба были испанцами и добрыми католиками.

Не прошло много времени, как к веранде подкатила громыхающая деревянными колесами двухколесная повозка, куда взобрались обе женщины. Рядом с отправившейся в миссию повозкой, где ехали донья Игнасия и Конча, обе с заплаканными глазами, гарцевал на великолепном коне дон Хосе… Остальные члены семьи ничего не понимали и в недоумении смотрели вслед кавалькаде, вскоре скрывшейся за поворотом.

2.

Если дон Хосе и донья Игнасия думали, что монахи смогут сломить волю Кончи, то они плохо знали свою дочь. Никакие увещевания падре не помогали. Конча упорно повторяла, что она любит своего Николая и он единственный человек, за кого она выйдет замуж… Для острастки Кончу одну заперли в церкви миссии, приказав прочесть установленное количество молитв, в то время как падре и ее родители уединились для совещания в одну из келий.

Конча усердно молилась перед изображением Девы Марии, молилась исступленно, но просила помощи не в том, чтобы дать ей силы отказаться от Резанова, а наоборот — дать ей силы добиться согласия родителей на брак.

Совещание с монахами ничего определенного не принесло. Монахи знали, что Резанов, занимавший высокий правительственный пост в России, не захочет и не сможет отказаться от своей религии, и, конечно, нечего было и думать о том, чтобы Конча отказалась от своей. А потом, если оба останутся в лоне своих религий, что станется с их будущими детьми.

Уже стемнело, когда скрипучая повозка с доньей Игнасией и Кончей, сопровождаемая доном Хосе, въехала во двор президио. Лица у всех трех были угрюмые. Аргуэльо сразу же удалился в покои губернатора Ариллага, посоветоваться с ним, и оставался там до самого позднего часа.

Рано утром следующего дня два падре из миссии вместе с комендантом доном Хосе Аргуэльо подъехали к берегу, служившему пристанью для «Юноны». С корабля немедленно была подана шлюпка, и гостей доставили на корабль, где их без промедления провели в каюту Резанова.

Войдя в каюту, Аргуэльо и оба монаха торжественно остановились посреди комнаты. Лица у них были серьезны и даже скорее суровы. Комендант отказался сесть, когда Резанов предложил ему стул.

— Ваше превосходительство! — сухо проговорил Аргуэльо, — несмотря на все наши убеждения, наша дочь Кончепчион настаивает на том, что она хочет сочетаться с вами законным браком. Нам обоим — моей жене и мне — ничего не остается, как дать наше согласие, но… — поднял он палец, прежде чем Резанов мог промолвить слово, — вы и Кончита исповедуете различные веры, и поэтому Кончите необходимо получить разрешение высших церковных властей. Этого разрешения не имеют полномочий давать ни наши падре, ни церковная администрация в городе Мехико… Разрешение должно прийти из Рима!.. — веско закончил комендант и сжал губы.

Резанов в недоумении посмотрел на него:

— Это же никак невозможно, сеньор Аргуэльо! — разгорячился он. — Я намеревался сочетаться браком с сеньоритой и вместе с ней отправиться на корабле домой, в Россию.

— Боюсь, сеньор, что вопрос о браке придется отложить, — опять несколько официально заявил Аргуэльо… — Все мы, кто имеет отношение к этой проблеме, пришли к убеждению, что даже если нами будет дано разрешение на брак, на это потребуется санкция церковных властей в Риме…

— Сеньор Аргуэльо, вы, понимаете, конечно, сколько времени при современных способах сообщения потребуется на такое разрешение… Пройдут годы…

— Это время можно ускорить, сеньор, если вы по возвращении в Петербург обратитесь с петицией к вашему императору и попросите разрешения на брак, а кроме того, попросите его употребить все его влияние на то, чтобы получить разрешение от его святейшества папы.

Резанов нахмурил брови:

— Да, конечно, на это уйдет время… много времени… После того как я получу разрешение от своего августейшего покровителя, мне, вероятно, нужно будет поехать в Мадрид, просить его католическое величество посодействовать мне в получении разрешения от его святейшества. На путешествие из Калифорнии через океан и Сибирь в Петербург и затем в Мадрид и Рим, а потом обратно в Калифорнию уйдет, сеньор, по самым скромным расчетам не меньше двух лет!.. Вы от меня требуете невозможного…

— Только на этих условиях мы сможем дать согласие на брак нашей дочери с вами, сеньор!

— Хорошо… если другого выхода нет… я согласен, но… два года — очень большой срок, и не только для меня, но и для Кончиты. За это время многое может случиться — возможно, у вас и даже у Кончи появятся сомнения — вернусь ли я?

— Что же вы можете предложить, сеньор?

— Наше формальное обручение до моего отъезда. Обручение будет гарантией того, что я вернусь и потребую руки сеньориты Кончепчион, потребую, чтоб она стала моей женой.

Лицо Аргуэльо просветлело.

— Я вас вполне понимаю, сеньор, — и он тепло охватил его руку своими большими руками. — Ничего не имею против подобного решения.

Он повеселел, видя, что Резанов нашел выход из тяжелого положения, устраивавший старого вояку.

— Не думаете ли вы, сеньор камергер, что самым лучшим временем для церемонии обручения будет день накануне вашего отъезда?

— Предоставляю выбор дня на ваше усмотрение, сеньор комендант.

Настроение у всех присутствующих сразу же поднялось.

— Я полагаю, что наше соглашение нужно отметить и отпраздновать бокалом шампанского… — весело добавил Резанов. — Жан, — позвал он своего слугу, — откупорь бутылку шампанского.

Через полчаса вся группа вместе с Резановым отправилась на берег. Резанов сам хотел сообщить своей возлюбленной о принятом решении. Когда они приехали в президио, дон Хосе разрешил Конче уединиться на веранду со своим нареченным, чтобы Резанов смог поделиться с ней радостной вестью. Хотя Конча и осознавала, что были серьезные препятствия со стороны как ее родителей, так и монахов на их брак с Резановым, и понимая также, что Резанов должен был согласиться на какие-то условия, но какие именно эти условия — она не знала, пока Резанов не сообщил их ей.

— Наша разлука будет долгая, дорогая Кончита, — сказал он, когда она присела на скамью,. — но это было единственным условием на пути к нашей свадьбе!

— Я знаю, — притихла Конча, — ожидание будет долгим и ужасным… Я буду считать дни и ночи до твоего возвращения, Николай…

Глаза ее, вдруг повеселели:

— А знаешь… ведь это значит, что если ничего за это время не произойдет, то мы через два года будем вместе, будем принадлежать друг другу…

Она совсем развеселилась… Да и что в сущности два года для шестнадцатилетней девушки!.. Вернется Резанов, ей будет только восемнадцать лет…

3.

Губернатор Ариллага, вероятно, больше всех остальных был рад, когда ему сообщили о предстоящем обручении Резанова с Кончитой. Несмотря на свою подагру, он распорядился отпраздновать помолвку шампанским. Вся его осторожность и подозрительность по поводу посещения Калифорнии высокопоставленным русским гостем улетучились с первым же бокалом шипучего вина.

Он сразу помягчел и заявил Резанову, что все ограничения к обмену товарами между кораблем Резанова и миссией отменяются, и монахи получают разрешение приобретать нужные им скобяные и прочие товары на те пиастры, что они получат от Резанова за нужный ему хлеб. Проформы ради он распорядился, чтобы монахи подали ему письменную петицию о разрешении обмена товарами. Резанов наконец-то добился всего, что хотел, благодаря его помолвке с дочерью коменданта.

Язвительный доктор Лангсдорф не преминул вечером на борту корабля записать в свой дневник, что живые глаза донны Кончепчии произвели большое впечатление на сердце камергера, «брачный союз с дочерью коменданта Сан-Франциско явится первым шагом к достижениям его политических целей, которых он старается добиться во что бы то ни стало». Дальше он приписал: «Он поэтому пришел к решению пожертвовать собой, связав себя браком ради благополучия обеих стран — Испании и России».

И, действительно, благодаря своей помолвке с Кончей, Резанов сделался почти членом семьи Аргуэльо. От него теперь ничего не скрывалось. На следующее утро встретившись в президио с губернатором Ариллага, Резанов, как бы вскользь заметил ему:

— Одну вещь я хотел бы знать, ваше превосходительство… Хотя вы и распорядились, чтобы падре из миссии начали поставлять хлеб на корабль, но до сих пор монахи не доставили нам еще ни одного зернышка!

— Не понимаю, в чем тут дело, — удивленно посмотрел на него губернатор, — очевидно, здесь кроется какая-то тайна.

Резанов решил разрубить узел сразу:

— Я думаю, что знаю причину, сеньор Ариллага. По-моему, присутствие большей части монтерейского гарнизона в миссии Санта-Клара, что неподалеку отсюда, вызывает всякие слухи… Падре, предполагая, что вот-вот начнутся военные действия между Испанией и Россией, выжидают, надеясь получить все товары бесплатно.

Губернатор в изумлении посмотрел на камергера:

— Я поражен, сеньор Резанов, каким образом, вы могли знать о тайных передвижениях наших войск!..

В его глазах появилась насмешливая искорка:

— Я начинаю подозревать, где находится источник всех ваших сведений…

— Мне кажется, ваше превосходительство, — заметил Резанов, — что мы смогли бы скорее начать и закончить погрузку провианта на наш корабль и ускорить наш отъезд из Калифорнии, если бы вы отдали распоряжение своему военному отряду вернуться в Монтерей!

— Я распоряжусь незамедлительно еще и потому, что от вас теперь здесь нет тайн.

В тот же день губернатор вызвал командира отряда и отдал приказ немедленно отвести части в Монтерей.

Как только монахи миссии узнали об уходе отряда из Санта-Клары, громоздкие повозки с зерном потянулись к берегу залива, откуда тут же началась погрузка на «Юнону». Лейтенант Хвостов аккуратно вносил в свой судовой журнал количество грузов, доставляемых на корабль каждый день.

Через несколько дней, ко времени отплытия, трюмы корабля были очищены от всех привезенных товаров и забиты продуктами, подученными от монахов. Грузить было больше некуда. Всего было погружено 4500 пудов хлеба, 470 пудов сала и масла, да 100 пудов соли. Кроме того, миссия доставила большие запасы ячменя, гороха, бобов и сушеного мяса…

Миссия Резанова в Калифорнии была закончена, и пора было собираться в обратный путь. Но Резанов медлил. Его мучила мысль о разлуке с Кончей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ: ОТЪЕЗД.

1.

Со дня помолвки семья Аргуэльо стала считать Резанова членом своей семьи. От него не было никаких секретов. Все, что происходило в президио немедленно же становилось известным ему. Самым интересным было то, что с этого времени Резанов стал присутствовать на всех совещаниях губернатора с комендантом форта. Довольный таким оборотом дела, Резанов аккуратно писал письма своему патрону, графу Румянцеву. В его шкатулке уже накопилось несколько писем, которые он намеревался отправить в Петербург по возвращении в Новоархангельск. В одном из них он откровенно сообщал Румянцеву: «…теперь ни малейших от меня секретов. Я болтал час от часу более по гишпански, был с утра до вечера в доме Аргуэльо, и офицеры их приметили, что я ополугишпанился, предваряли меня наперерыв всеми сведениями так что никакой уже грозной курьер их для меня страшен не был».

Резанов пользовался полной свободой. Главное, он теперь имел возможность больше времени проводить со своей юной возлюбленной. Эти последние дни в Калифорнии были самыми незабываемыми днями в его жизни, когда ничто не омрачало их счастья, кроме, может быть, сознания о приближающейся разлуке. А разлука заметно подходила! Президио кипело оживлением… офицеры «Юноны» подгоняли команду, чтобы скорее закончить погрузку продуктов, которые с утра до вечера подвозились к берегу из миссии.

Несомненно, что помолвка преобразила и Кончиту. Все такая же веселая, живая, жизнерадостная и смешливая, Конча все же изменилась. Она вдруг возмужала, и из юной девочки превратилась во взрослую женщину. По-прежнему жизнь в президио концентрировалась вокруг нее, только теперь она стала связующим звеном между губернатором с ее отцом-комендантом, с одной стороны, и посланником Резановым, с другой. Сознание этого заставляло ее чувствовать себя более важной и необходимой, а кроме того заставляло чувствовать себя старше своих лет.

Те часы, что она каждый день проводила со своим Николаем, были настоящим блаженством, и она с нетерпением ждала следующего дня, чтобы вновь провести время со своим нареченным. Казалось, все ее мечты претворились в жизнь, стали явью. Бедная маленькая Золушка из далекой Калифорнии встретила своего принца, который готов был увезти ее с собой в свое королевство.

Конча редко думала о предстоящем расставании, вероятно, не до конца сознавая его. Правда, два года ожидания были немалым сроком, но… перед ней была еще такая долгая жизнь, что она легко могла перенести два года разлуки.

Тем временем погрузка провианта приближалась к концу, и Резанов отдал приказ грузить на корабль порох и боевые припасы, которые были свезены на берег для хранения еще в самом начале пребывания «Юноны» в порту. Это распоряжение ясно означало скорый отъезд, и до чинов команды вдруг дошло, что в скором времени они должны будут покинуть эти благодатные берега и вернуться в суровую Ситку. Вероятно, впервые в своей жизни люди увидели, как легко и беззаботно живется в условиях калифорнийского климата. Меньше всего им хотелось теперь отказаться от общества молодых испанских сеньорит и сеньор, которые были так не похожи на женщин в Новоархангельске — индианок и алеуток. Что больше всего манило их в Сан-Франциско — это обилие пищи, нескончаемые запасы хлеба и овощей.

Резанов заметил эти настроения и отдал приказ офицерам зорко следить за своими подчиненными; не дай Бог сбегут — что они тогда будут делать с кораблем без команды!

2.

24 апреля на «Юноне» было большое торжество. Резанов устроил парадный обед в честь почетного гостя, его превосходительства губернатора Новой Калифорнии Ариллага, который прибыл на корабль в сопровождении коменданта Аргуэльо с доньей Игнасией и двумя старшими детьми — Кончитой и доном Луисом. Как только губернатор ступил на палубу корабля, «Юнона» загрохотала салютом из семи пушек. В тот же момент крепость президио ответила салютом в девять выстрелов.

Как Резанов, так и его гость, губернатор, были великолепны в своих необыкновенных красочных парадных мундирах, точно каждый из них старался превзойти другого золотом мундиров и количеством орденов на груди.

Дон Луис и офицеры корабля не отставали от них в красочности мундиров. Донья Игнасия для такого специального случая надела свое парадное платье, выписанное из Мадрида несколько лет тому назад. Она выглядела очень импозантно в темном кружевном туалете. Конча была в прелестном легком белом платье, но мало кто из мужчин обратил на него внимание. Центром внимания была сама Конча, со своими темными волосами, темно-синими глазами и длинными ресницами. Все в ней притягивало взоры присутствующих — и нежные точеные руки, и заразительный смех, и ровные белоснежные зубы. Даже здесь, в присутствии высоких особ и офицеров и их блестящих мундирах, она заметно выделялась.

На палубе был установлен большой стол, полностью заставленный всякими яствами и бутылками вина. И надо отдать должное коку корабля, который с помощью повара семьи Аргуэльо, превзошел себя.

Губернатор Ариллага поднял бокал с вином и торжественно провозгласил тост за здоровье его императорского величества императора всея России, к которому шумно присоединились все присутствующие. Раздались громоподобные звуки выстрелов корабельной артиллерии — салют в тринадцать залпов, на который пушки крепости немедленно же ответили пятнадцатью выстрелами.

Резанов поспешил ответить тостом в честь его католического величества короля Испании. Опять раздалось тринадцать выстрелов с корабля и пятнадцать из крепости Сан-Франциско.

— Мне просто не верится, Николай, — прошептала ему Конча, — как здесь все изменилось с твоим приездом… Как здесь было скучно и неинтересно раньше!».

Резанов незаметно пожал ей руку.

— Не я изменил твою жизнь, а ты изменила все во мне… я приехал сюда с опустошенным сердцем, а ты возродила во мне необычайный интерес к жизни и ее благам, моя дорогая!..

Ариллага подошел к Резанову:

— Сеньор, я только что вспомнил, глядя на залив, что вы до сих пор не вернули двух своих дезертиров… прошло уже несколько дней, и их нигде в Калифорнии не видели… Если бы они появились в любом индейском селении, мы бы их захватили и доставили вам на корабль.

Он окинул взором очертания громадного залива…

— Остается подозревать, что они прячутся где-то в зарослях, недалеко от берега залива, но искать их здесь… как иголку в стоге сена… Не думаю, что они смогут долго прятаться, однако, я уверен, они вынуждены будут выйти на поиски пищи, если… еще живы!

— Я полагаю, ваше превосходительство, что они ждут того дня, когда наш корабль уйдет обратно в Новоархангельск, и тогда выйдут и сдадутся… Надеюсь, однако, что вы их немедленно отправите в Вера-Круз, откуда их будет легко переотправить или в Россию, или в Новоархангельск.

Резанов замолчал на минуту… подумал… и потом, как бы невзначай, заметил:

— Хорошо было бы, сеньор Ариллага, послать шлюпку вокруг залива, проверить все места, где дезертиры могут укрываться!

Ариллага покачал головой:

— Это невозможно, потому что, насколько мне известно, в президио нет шлюпок…

Резанов помолчал опять немного и потом сказал:

— Конечно, есть другой способ — мы можем послать шлюпку с нашего корабля с отборной командой, которой можно доверять, и под командой одного из офицеров «Юноны». Я не знаю, что вы думаете о такой возможности, сеньор Ариллага?

— Дорогой сеньор Резанов, вы же знаете, что вас здесь считают теперь членом семейства Аргуэльо и я, конечно, с удовольствием дам разрешение> Делайте так, как вы считаете нужным. Я знаю, что отсутствие двух опытных моряков — большая потеря для вашего корабля. Поступайте так, как сочтете нужным. Препятствовать вам я не могу и, даже если и хотел бы, должен признаться, что в этих местах со мной мало считаются. Здесь слово Кончиты — закон, а она теперь с вами заодно.

— Весьма вам благодарен… Завтра же распоряжусь отправить шлюпку на поиски беглецов и я более чем уверен, что наш энергичный капитан постарается их найти, — и Резанов многозначительно посмотрел на Хвостова. Тот понял, что задумал Резанов, и слегка наклонил голову.

Еще несколько часов провели гости на борту корабля. Хвостов даже умудрился устроить импровизированный концерт своих корабельных песенников, после которого испанские солдаты, которых вызвал комендант, приехали с гитарами, и над тихими водами залива полились задушевные испанские мелодии. Офицеры не стерпели и решили закончить вечер веселыми танцами, к общему удовольствию всех, а особенно Кончи и доньи Игнасии.

Около семи часов вечера губернатор, наконец, поднялся и сказал, что пора и честь знать, да и устал он, так как все еще не чувствует себя здоровым.

После отъезда гостей Резанов удалился в свою каюту, вынул письменные принадлежности и написал, как обычно, короткий рапорт графу Румянцеву. И на этот раз он подробно осветил все события этого дня, закончив письмо описанием обеда в честь губернатора: «Губернатор в доказательство искренности и с слабыми ногами танцовал у меня и мы нещадили пороху ни на судне, ни на крепости; гишпанские гитары смешивались с рускими песельниками и при всех недостатках моих калифорнцы думаю долго приход одаривших их Россиян вспоминать будут»…

3.

На рассвете следующего дня от «Юноны» отошли две шлюпки, которые отправились в обход залива под предлогом поисков бежавших матросов. Экспедиция состояла из восьми матросов под командой лейтенанта Хвостова и подштурмана Ильина. Шлюпки отсутствовали три дня, и за это время Хвостов с Ильиным тщательно обследовали и обмерили берега залива, осмотрели острова и особенно детально изучили северный берег.

По возвращении Хвостов, уединившись с Резановым в каюте, представил ему подробный доклад, и на основании своего обследования сообщил камергеру, что бухта и ее северный берег в настоящее время необитаемы и могли бы стать логической целью дальнейшего продвижения русских на юг.

В тот же вечер Хвостов записал в судовой журнал: «Под видом поисков бежавших матросов камергер Резанов получил разрешение послать два гребных судна по заливу. Поехали лейтенант Хвостов, подштурман Ильин и восемь человек… Искали три дня и сделали карту берега против крепости… два мыса… можно поставить крепость — вредить гишпанцам, сама неподвержена выстрелам — возвышенный северный берег, крупный лес неизвестный… Исследовали бухту вдоль северного берега… вероятно Бодега близко, поселиться в Бодеге и выбраться на северный берег залива… вернулись обратно 29 апреля»…

Нет никакого сомнения в том, что Резанов лелеял грандиозные планы в отношении Калифорнии, возможно, не без участия своей невесты. Пользуясь гостеприимством испанцев, предоставивших ему и команде русского корабля полную свободу в районе форта Сан-Франциско, он не терял времени и тщательно изучал как положение форта, так и залива с его северным берегом. Недаром он устроил экспедицию лейтенанта Хвостова по берегам залива с определенной целью — нанести на карты конфигурацию северного берега залива. С сожалением, пишет Резанов в своем очередном рапорте, что русскими упущена возможность продвижения в Южную Калифорнию, уже занятую испанцами. Есть еще время, пишет он, сделать нужный шаг в область Калифорнии, на север от Сан-Франциско, район еще никем незанятый. Вечером того дня, когда Хвостов вернулся из трехдневного путешествия, Резанов записал:

«Ежели б ранее мыслило правительство о сей части света, ежели б уважало его как должно, ежели б безпрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого при малых тогдашних способах Берингову експедицию для чего нибудь начертавшего, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда б не была гишпанскою принадлежностью, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей путчей кряж земли навсегда себе упрочили. Теперь остается еще не занятой интервал столько же выгодной и весьма нужной нам и так ежели и его пропустим, то что скажет потомство?..».

Прошло еще десять дней в лихорадочной погрузке продуктов в трюмы «Юноны». Резанов торопился. Он не знал, что творилось в Европе, кроме того что там свободно бесчинствовал маленький корсиканец Наполеон Бонапарт… В любой момент могут прийти известия о возможном начале военных действий между Россией и Испанией, и тогда он окажется в ловушке.

Эти десять дней беспокойства в то же время были днями счастья и блаженства для Резанова и Кончи… десять дней ежедневных свиданий и мечтаний о будущем. День разлуки неудержимо приближался, и Резанов, оставшись один в своей каюте, чувствовал невыразимую тяжесть на сердце. Неужели что-нибудь помешает его возвращению?! Нет, он не позволит ничему и никому встать на его дороге. Он тщательно обдумывал все, что и когда ему нужно сделать в предстоящие два года… и уже видел себя счастливого, возвращавшегося в Калифорнию за своей Кончей… Но, какой-то подсознательный страх одолевал его душу, страх, что он может потерять Кончу, что она может через два года передумать и найти себе другого. Эти мысли мучили его, и он страшился скорого приближения дня отъезда.

Наконец, последний мешок зерна погружен, за продукты заплачено сполна, и 8 мая лейтенант Хвостов записал в судовой журнал: «закончили погрузку хлеба — 4250 пудов… перевели судно».

«Юнона» перешла на новую стоянку, подальше от берега, откуда можно было сразу, подняв паруса, выйти в открытый океан. 10 мая Резанов отдал приказ Хвостову быть готовым для немедленного отплытия, которое было назначено на завтра.

Весь следующий день Резанов провел с Кончей. Это был последний день перед его отъездом, и родители Кончи не слишком настаивали на сохранении правил приличий, продиктованных испанскими обычаями. Резанову разрешили провести весь день с Кончей наедине.

Большую часть времени они провели, гуляя в саду и вдыхая приятный аромат кастильских роз или сидя на веранде, где никто их не беспокоил. Церемония их формального обручения была назначена на следующее утро в миссии Святого Франциска, за несколько часов до отплытия корабля.

Как Конча, так и Резанов были довольно молчаливыми в этот день. Им хотелось сказать так много, а слов не находилось, хотелось наговориться на два года вперед, чтобы потом вспоминать все сказанное сегодня… О предстоящей разлуке они не говорили.

— Завтра, дорогая, мы обручимся, — сказал ей Резанов, — и завтра ты будешь моей…

— Да, Николай… и помни одну вещь — никогда, ни один день нашей разлуки не думай, что ты можешь потерять меня. Все это время, пока ты будешь отсутствовать, я буду думать о тебе день и ночь, буду ждать твоего приезда, чтобы ты мог увезти меня отсюда… буду каждый день молиться о тебе…

— Кончита, моя дорогая, не знаю, смогу ли я все это время думать о чем-либо другом, кроме тебя.

Знаю одно — жизнь без тебя будет пустой. Завтрашнее обручение дает нам обоим силы, чтобы выстоять в долгие дни разлуки…

4.

На следующее утро форт и миссия Сан-Франциско гудели от оживления, точно улей деловых пчел. Несмотря на то, что никаких приглашений на обряд обручения не посылалось, вся испанская колония форта намеревалась присутствовать в церкви миссии. Мало того, новость о предстоящем обручении разнеслась по всей Новой Калифорнии, и к утру 11 мая к миссии стали подъезжать гости из других миссий и из Монтерея. Всем хотелось присутствовать на обручении «красавицы Калифорнии» с русским дипломатом.

Маленькая церковь миссии была переполнена людьми, когда Резанов взял руку Кончи и остановился с ней перед алтарем, где их ожидал отец Ландаета. Это не был обряд венчания, а только церемония обручения. Резанов стоял прямо, в нем чувствовалась военная выправка, стоял рядом с девушкой, которой суждено принадлежать ему через… два года. Падре прочитал по-латински молитвы, подобающие моменту, но они оба почти не слышали его слов. Они скорее слышали тихий шепот легкого весеннего бриза с океана, который шептал им, что они опять будут вместе через два года и что тогда они никогда не расстанутся… никогда!

— Теперь ты моя, — с улыбкой сказал Конче Резанов, когда падре кончил читать молитвы. — Не поддавайся слабости, будь смелой и… жди меня!

После небольшой остановки в столовой миссии, где монахи предложили Резанову и Конче и ее родным по бокалу вина, которое доктору Лангсдорфу опять не понравилось, вся группа, включая всех Аргуэльо и всех Морага, также как и близких друзей, отправилась в президио, где им был приготовлен ранний легкий обед перед отплытием корабля.

Время прошло быстро. Отъезд, назначенный на шесть часов вечера, неумолимо приближается, и Резанов с тяжелым сердцем увидел, что уже пора расставаться с его нареченной. Наступили последние минуты…

— Ну что ж, Конча… время пришло… мне надо ехать, — и Резанов посмотрел в ее глаза, которые сегодня ему казались более прекрасными, чем обычно. Эти глаза теперь были полны слез. — Смелее, дорогая… будь смелой… не сдавайся и жди меня!

— Я буду ждать и считать каждый день, каждый час и каждую минуту!..

Она помолчала и потом добавила:

— Николай… я надеюсь, что ничего с тобой не случится и ты вернешься. Иначе мое сердце не выдержит.

— Не говори таких вещей, золотко, никто нас не разлучит…

— А вдруг ты не получишь разрешения от русского императора или испанского короля!

— Об этом не беспокойся. Я все устрою. Меня этот вопрос не беспокоит. Больше всего я волнуюсь и беспокоюсь о том, будешь ли ты меня ждать эти долгие два года? В конце концов два года — это долгий срок! Ты можешь найти другого, кто тебе понравится…

Конча прикрыла своей маленькой ручкой его рот:

— Молчи… Я своего обещания не нарушу… и буду ждать тебя.

— Пожалуйста, Конча, запомни одну вещь — если почему-либо я не вернусь через два года, это будет означать, что со мной случилось что-то ужасное. Я тебе уже говорил, что только смерть разлучит нас… если я не вернусь в срок, это значит, что меня нет в живых. Помни, что через два года ты свободна от своего обещания. Может быть, годы пройдут, прежде чем ты получишь доказательства того, что меня уже нет на свете — не жди этого… ты свободна через два года!

Слезы полились из глаз Кончи:

— Ничего с тобой не случится… Я буду все время молиться о твоем благополучном возвращении и я знаю, что ты вернешься даже прежде, чем пройдет два года. Я буду ждать тебя, если нужно — всю жизнь. Я обещаю тебе перед Богом и Святой Девой Марией, что ничто нас не разлучит… никогда!

5.

Было почти восемь часов вечера, когда маленькая «Юнона», набрав паруса, быстро стала приближаться к выходу из залива. Кораблю помогали течение и свежий ветер.

На высоком утесе, недалеко от президио, виднелась небольшая группа людей. Резанов стоял на палубе с подзорной трубой, которой он не отрывал от своих глаз. Он мог ясно видеть всю семью Аргуэльо и хорошо видел Кончу в ее белом платье. Он видел, что она махала ему платком или шарфом. Могло показаться, что ей хотелось быть ближе к кораблю и она стояла на самом краю утеса. Резанов со страхом смотрел на нее — не оступилась бы!..

Корабль быстро прошел через пролив и вышел на широкий простор Тихого океана, но еще долгое время Резанов мог различать постепенно удалявшуюся фигурку своей нареченной, Кончи…

В горле Резанова встал большой ком, и невольно две слезы скатились по его щекам.

«Увижу ли я тебя, моя Кончита?» — прошептал он.

Корабль на прощание салютовал крепости семью выстрелами, на которые президио ответило девятью… Это было последнее «прости» Калифорнии.

Конча долго еще стояла на площадке утеса и махала платком, хотя корабль уже скрылся вдали… ей все еще казалось, что Николай видит ее и машет ей рукой.

Резанов тоже долго не уходил с палубы, пока наконец очертания форта и берега не скрылись в сумерках наступавшего вечера, и корабль остался один на широких просторах океана.

Только тогда Резанов удалился в свою каюту.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ.

1.

Почти месяц потребовалось маленькой «Юноне», чтобы добраться до острова Ситки. Путешествие было нелегким, корабль порядочно потрепало и свирепыми штормами, и бурными волнами.

Только под вечер 8 июня корабль подошел к входу в бухту Новоархангельска. Наступил штиль, и корабль стал на якорь. Резанов распорядился дать несколько пушечных выстрелов, чтобы Баранов узнал об их прибытии. Он и офицеры корабля долго прислушивались, ожидая ответного салюта крепости, — но в ответ было гробовое молчание.

Что случилось в Новоархангельске? Может быть, все население вымерло от голода? Или больных людей перебили индейцы? — задавали они себе вопросы, ответа на которые не было. На всякий случай, если придется вступить в схватку с колошами, был отдан приказ изготовить к бою десять пушек на корабле. Стало темнеть, и решили переждать ночь в проливе, а завтра рано утром осторожно направиться к порту.

Перед рассветом часовые вдруг заметили несколько байдар, бесшумно приближавшихся к кораблю. Вызванные на палубу Хвостов и Резанов настороженно вглядывались в подходящие лодки… ожидая неминуемой индейской атаки. Их сомнения, однако, рассеялись, когда они увидели на байдарках своих русских промышленных и алеутов… но как они выглядели! Это были полуживые скелеты.

И как же были обрадованы приехавшие, когда, поднявшись на палубу, узнали, что трюмы корабля полны продуктами. Это было чудесное спасение в самый последний момент, потому что вся колония находилась на грани гибели от голода. Возвращение «Юноны» спасло жизнь всем оставшимся жителям Новоархангельска.

Немедленно был поднят якорь «Юноны», и байдарки отбуксировали корабль на место его стоянки в порту. Подходя к крепости, «Юнона» опять произвела надлежащий салют в семь пушечных выстрелов, на которые после некоторого ожидания крепость, как бы нехотя, ответила редкими выстрелами — их было тоже семь.

Невозможно описать чувства Резанова, офицеров, доктора Лангсдорфа и сытой команды корабля, когда, сойдя на берег, они увидели жителей — беззубых, тощих… Люди едва стояли на ногах. Казалось, смерть подстерегала их за углом! Страшен был вид Баранова, выглядевшего не лучше других. Правитель тем не менее вышел из крепости и приветствовал камергера, встретив его на полпути к пристани.

— Как ужасно выглядят люди, Александр Андреевич…, — тихо заметил Резанов, — но мы привезли продуктов, много провизии, люди быстро поправятся!.. Наша экспедиция была успешной, даже успешнее, чем мы могли мечтать.

Баранов скептически посмотрел на него и сначала ничего не сказал, но потом, когда узнал, что «Юнона» привезла более четырех тысяч пудов провизии, глаза его засверкали, и он повеселел:

— Вот это хорошо!.. Пришли вы в последнюю минуту, когда мы потеряли надежду на спасение… Чудо… истинное чудо спасения…

Баранов провел гостя в свои «покои», где они долго беседовали, как о том, что произошло в Калифорнии, так и о жизни в Новоархангельске и на Кадьяке. Узнал Резанов, что за время его отсутствия цинга косила людей налево и направо. Умерли семнадцать промышленных, не считая нескольких десятков алеутов… Мало того, еще шестьдесят русских лежали без движения на койках, ожидая неминуемой смерти. Только в конце марта в море появилась сельдь, которая поддержала силы людей настолько, что теперь оставалось только шесть тяжелобольных.

Самой же главной опасностью было ожидание неминуемого нападения индейцев. Колоши прекрасно знали о состоянии здоровья защитников Новоархангельска, и по сведениям, полученным Барановым, подтянули к крепости большие силы. Каждую минуту можно было ожидать атаки и полного разгрома крепости. Защитников ожидала судьба разгромленного Михайловского форта.

— Очевидно, индейцы ожидают только моего отъезда в Кадьяк, чтобы расправиться с крепостью, — сказал Баранов. — Я предполагал съездить туда, посмотреть, как они там живут, но остался, полагая, что мне нужно быть здесь со своими соратниками во время нападения варваров… Врасплох они нас здесь не поймают… Мы готовы… орудия стоят заряжены день и ночь… все промышленные имеют свое оружие при себе и никогда с ним не расстаются.

Вечером после ужина Баранов с Резановым опять уединились в конторке, где обсуждали дела колонии. Тяжелое положение Ситки и Кадьяка довело терпение Баранова до предела, и он опять настоятельно просил Резанова освободить его от обязанностей правителя.

— Я устал от этой работы, а главное — разочаровался во всем. Как я могу заставлять людей под моим началом работать, если они не получают самого необходимого для жизни. Компания больше интересуется барышами, не беспокоясь о том, как эти барыши добываются. Нет, Николай Петрович, моему терпению пришел конец, и я надеюсь, что это мой последний год в этом Богом забытом месте. Следующей весной поеду в Бостон, меня зовут бостонские торговцы. Они считают, что там я буду им полезен, да и по дороге побываю на Сандвичевых островах, повидаю своего друга, короля Камехамеха…

— Весьма сожалею, что у вас такое настроение, — сказал Резанов, — а я разработал большие планы по расширению деятельности компании. Я планирую переместить главную колонию на юг, в устье реки Колумбии, где не будет чувствоваться недостаток в продуктах… Страна там девственная и исключительно богатая.

— Да… да… Все это я уже слышал не раз. Планы и планы из Петербурга… все эти планы разработаны на далекое будущее, а пока что люди мрут, как мухи, от цинги. Кто будет осваивать эти земли, кто пойдет на юг, когда у нас не хватает людей для защиты этой крепости? — с горечью возразил ему правитель.

— Александр Андреевич, я еду в Петербург тотчас и лично приму там меры к разрешению вопросов, поднятых вами. Будут приняты немедленные меры к улучшению вашего положения… даю вам мое честное слово…

— Очень вам благодарен, ваше превосходительство, но чувствую, что здесь на моем месте нужен человек помоложе. Однако я рад, что вы нас поддерживаете в Петербурге. И тем не менее настаиваю на своем желании выйти в отставку и уехать в Бостон…

— Не могу вам противиться, Александр Андреевич, если вы на этом настаиваете, — сухо ответил Резанов.

Баранов посмотрел на него через прищуренные щелки глаз:

— Считаю необходимым доложить вам, Николай Петрович, — добавил Баранов, — что за время вашего отсутствия нашу колонию постигло большое несчастье. 26 апреля прибыл из Кадьяка корабль «Александр» с известием, что наше селение на Якутате со всеми поселенными там крестьянами-землепашцами снесено с лица земли враждебными индейцами. Селение было захвачено еще в октябре, полгода тому назад. Из всех людей там спаслись только восемь мужчин, две женщины и три мальчика, и только потому, что они были на покосе. Эти люди скрывались в лесу некоторое время, пока их не переловили индейцы. Сейчас они в плену, и индейцы требуют за них выкуп. Мы потеряли на Якутате также пять пушек и пять пудов пороху…

— Это ужасно, — только и смог промолвить Резанов. — Я понимаю ваши чувства.

Расставшись с Барановым, камергер уединился в свей комнате, где долго сидел за столом, описывая все происшедшие события графу Румянцеву. В своем письме он открыл Румянцеву свои заветные планы продвижения на юг, в Калифорнию. Надо понемногу и незаметно начать двигаться из Ситки на юг, в направлении Сан-Франциско. Прежде всего следует основать селение в устье реки Колумбии. Дальше он предполагал, что через десять лет колония настолько окрепнет, что можно будет включить.

Калифорнию в состав русских владений. Испанцы там очень слабы, докладывал он, приписав ниже свои сожаления, что в 1798 году, когда Россия была в состоянии войны с Испанией, Шелиховская компания, которая была единственной реальной силой в этих частях земного шара, могла легко захватить Калифорнию от 34 градуса северной широты до миссии Санта-Барбара и удержать ее в своих руках навсегда. Местные испанцы вряд ли смогли бы получить военную поддержку из Мексики…

Все написанное говорило о том, что Резанов всерьез подумывал о захвате Калифорнии.

2.

Следующий и все другие дни до отъезда из Новоархангельска Резанов лихорадочно разрабатывал планы еще одного срочного проекта. Резанов не мог простить японцам того унижения, которому они подвергли посланника российского императора. Их нужно было проучить. Зазнавшиеся сыны Японии не могли и не должны были остаться безнаказанными. Оскорбление должно быть смыто кровью.

Как-то вечером, в теплый июньский день, Резанов пригласил обоих морских офицеров — Хвостова и Давыдова к себе на совещание. Когда офицеры вошли в его комнату, там уже сидел правитель Баранов. После обмена обычными любезностями, Резанов сразу приступил к делу:

— Господа, — заявил он, — я разработал план наказания Японии за то оскорбление, которое этой империей было нанесено мне, личному и чрезвычайному посланнику российского императора. Я предписываю вам, лейтенант Хвостов, отправиться немедленно на «Юноне» в Охотск, куда вы отвезете накопившуюся у меня почту для Петербурга. Главное же, в Охотске вы произведете генеральный ремонт судна, установите добавочные орудия, получите амуницию и будете ждать моего прибытия, когда получите добавочные и последние инструкции для этой секретной военной экспедиции. Ко времени моего прибытия в Охотск я, вероятно, получу инструкции от высших властей из Петербурга. Мичман Давыдов, вы останетесь здесь со мной; мы будем ждать окончания постройки тендера «Авось». Как только «Авось» будет готов, мы немедленно отправимся на нем в Охотск, где вы с вашим кораблем присоединитесь к «Юноне» лейтенанта Хвостова. Там я назначу день, когда оба корабля выйдут в море и направятся на остров Сахалин, где вашей миссией будет уничтожение каждого японского селения, каждой деревушки. Этот акт будет нашим ответом на оскорбление, нанесенное японцами российскому посланнику. Что касается вас, Александр Андреевич, — обратился он к Баранову, — я буду благодарен, если вы распорядитесь назначить один из островов Ситкинского архипелага местом заключения для японских пленников.

Баранов поднялся со своей табуретки и подошел к стене, где висела карта владений Российско-Американской компании… посмотрел… усмехнулся и сказал:

— Я думаю, что ответ на ваш вопрос находится вот здесь, — и он ткнул толстым, огрубевшим пальцем в остров, находившийся недалеко от Новоархангельска. Остров названия не имеет, поэтому назовем его Японским.

— Ну и хорошо. С этим вопросом покончено. Со временем, Александр Андреевич, японцев, привезенных сюда, после того как они обживутся, можете использовать как рабочую силу, пополнить ряды ваших промышленных…

Резанову не терпелось закончить все приготовления и отправиться в обратный путь. Он торопился покинуть Новоархангельск, чтобы скорее попасть в Охотск, а оттуда сразу же выехать в Петербург. Время было дорого, и ему еще так много нужно было сделать, прежде чем он сможет вернуться к своей Кончите.

Он еще раз посмотрел на офицеров:

— Есть вопросы?

— Никак нет… все понятно!

— Ну тогда вы свободны.

Офицеры вытянулись, щелкнули каблуками и вышли.

Снаружи Давыдов хмуро посмотрел на Хвостова и смачно выругался. Хвостов насмешливо оглянулся на него:

— Ну и дела, — сказал он, — выходит так, что наши два суденышка готовы начать войну против Японии!

— А, что нам остается, — кивнул головой Давыдов, — приказ есть приказ. Он же наш начальник.

— Да, действительно, заварил он кашу, которую нам придется расхлебывать. А попробуй не исполнить приказания — бунт… конец карьеры! Мы не можем не исполнять приказаний старшего по чину. А главное, ведь Резанов — действительный камергер государя императора.

Обоим офицерам, как видно, не очень улыбалась перспектива отправиться в военную экспедицию против Японии, с которой Россия не находилась в состоянии войны. Им казалось, что Резанов отправляет их в пиратскую операцию, не будучи уверенным, имеет ли он полномочия для подобных действий несмотря на всю широту данных ему прав и его высокий пост. Им ничего другого не оставалось, как начать немедленные приготовления к отъезду в Охотск.

«Юнона» была готова к отплытию через несколько дней, о чем Хвостов и доложил Резанову.

Резанов был очень удивлен, когда к нему явился доктор Лангсдорф, затянутый в сюртук, и очень официально заявил, что явился получить разрешение отправиться в Охотск на корабле «Юнона». Отъезд Лангсдорфа означал, что Резанов лишался доктора, но ничего возразить он не мог.

Лангсдорф, поджав губы и сердито глядя на камергера, категорически заявил ему, что он больше не считает себя состоящим на службе его превосходительства. Господин «барон» чинил ему препятствия на каждом шагу, не давал возможности полностью отдаться научным исследованиям в области ботаники.

Птичье лицо эскулапа покраснело и даже побагровело, когда Резанов равнодушно пожал плечами и сказал:

— Если вам так угодно, вы свободны. А каковы ваши планы в Охотске? Поедете дальше в Петербург?

— Нет, господин барон, я намереваюсь немедленно же выехать на Камчатку и в течение года заняться научными исследованиями, и надеюсь, что на этот раз препятствий не будет… — и он опять с обидой поджал губы.

Резонов улыбнулся:

— Лично я ничего против вас не имею; как доктор вы делали все, что было в ваших силах для оказания мне помощи. Я вам напишу рекомендательные письма высшим чиновным лицам как в Сибири, так и в Петербурге.

Планы Лангсдорфа переменились к лучшему, когда в порту неожиданно появился маленький «Ростислав» под командой де Вульфа, вернувшегося из Охотска. Вульф на этот раз намеревался идти в Петропавловск-на-Камчатке, что очень устраивало Лангсдорфа, и он сразу же перебрался в каюту капитана на «Ростиславе». 19 июня «Ростислав» ушел, а следом за ним вышла и «Юнона».

С отъездом Хвостова и Лангсдорфа Резанов, не покладая рук, стал готовиться к отъезду. Каждый день он бывал на верфи, наблюдая за тем, как идет постройка тендера «Авось». Давыдов уверял его, что судно будет построено гораздо раньше назначенного срока. Резанов с сожалением думал о приближающемся отъезде, настолько он привык к колонии и сжился с ее людьми и с их интересами. Но в то же время, особенно вечерами, оставшись наедине со своими мыслями, он вдруг мучительно вспоминал Сан-Франциско и свою нареченную, Кончу. Каждый раз ему казалось, что он слышит веселый, колдовской смех Кончиты, и тогда ему хотелось скорее мчаться в Петербург, чтобы, не теряя времени, опять вернуться в Калифорнию и сжать Кончу в своих объятиях.

Наконец маленькое судно спустили на воду, и все работы на палубе были закончены. Мичман Давыдов доложил, что судно готово к путешествию.

— Ну, с Богом!… Проверьте запасы провизии и пойдем на Охотск, — обрадовано сказал Резанов.

Отъезд был назначен на 25 июля и вечером, накануне отъезда Резанов с Барановым опять уединились и долго обсуждали дальнейшие планы компании. Энтузиазм камергера заразил Баранова, и тот опять загорелся. Снова стал он мечтать о дальнейшей экспансии на юг. Планы отъезда в Бостон испарились, и Баранов опять превратился в прежнего энергичного конкистадора.

Он знал и верил, что с поддержкой влиятельного Резанова в Петербурге теперь сможет горы двигать. Резанов не только понимал и одобрял его планы, но и думал о более грандиозных перспективах и, конечно, солнечная Калифорния занимала не последнее место в этих планах.

На прощание Резанов встал, крепко пожал руку Баранову и сказал:

— Александр Андреевич, помните, что очень скоро вы услышите от меня определенные новости об утверждении наших планов… Эти новости будут для вас сигналом — полный ход вперед!

Утром 25 июля под звуки пушечных выстрелов новенький «Авось», подняв паруса, вышел из бухты Новоархангельска и направил путь на Охотск. Резанов долго стоял на палубе и с грустью смотрел на постепенно удалявшуюся в белесой туманной дымке крепость…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: В ОБРАТНЫЙ ПУТЬ.

1.

В то время как Резанов знакомился с положением дел в Русской Америке, испытав на себе всю тяжесть жизни среди промышленных в этих удаленных владениях, и, наконец, совершил удачное и интересное путешествие в Калифорнию, закончившееся его романом с очаровательной Кончитой Аргуэльо, оба фрегата российской кругосветной экспедиции заканчивали свой путь.

Напомню читателю, что 10 июня 1804 года корабли разлучились, покинув Сандвичевы острова, и направились выполнять назначенные им задания. «Надежда» под командованием капитан-лейтенанта Крузенштерна держала путь в порт Петропавловск на Камчатке. На борту судна находился действительный камергер Резанов, которому надлежало посетить Японию с важной дипломатической миссией — установить нормальные торговые сношения с островной империей. «Нева» под командой капитан-лейтенанта Лисянского отправилась во владения Российско-Американской компании. Конечной целью путешествия «Невы» был остров Кадьяк.

В начале июня 1805 года фрегат «Надежда» вернулся из своего неудачного путешествия в Японию. Резанов немедленно же съехал с корабля, так как видел, что, несмотря на кажущееся раскаяние Крузенштерна перед поездкой в Японию, капитан за время пребывания в островной империи не скрывал своей неприязни к нему. Не было смысла возвращаться на «Надежде» в Россию, потому что обратный путь мог несомненно оказаться не менее тяжелым и унизительным. Резанов решил отправиться в американские владения Российско-Американской компании, провести там ревизию, а главное, лично повидаться с Барановым.

Крузенштерн повеселел. Наконец-то он избавился от конкуренции с посланником. Капитан энергично принялся за приготовления к обратному пути в Петербург. Еще до разлуки с «Невой» и капитаном Лисянским, он договорился с ним на обратном пути встретиться в Макао, на южном берегу Китая, в Южно-Китайском море. Времени оставалось еще много, и поэтому через месяц после возвращения из Японии Крузенштерн вышел на «Надежде» в плавание к Сахалину.

Сахалин все еще был таинственным малообследованным островом. Да, в сущности, никто точно не знал — был он островом или полуостровом. Отрывочные сведения о Сахалине не могли пролить свет на его точную конфигурацию, и поэтому Крузенштерн решил раз и навсегда разгадать загадку Сахалина.

5 июля, в хороший солнечный летний день, «Надежда» вышла из Авачинской бухты и направила свой путь к Сахалину. Путешествие продолжалось долго, почти два месяца. За это время берега Сахалина были тщательно обследованы и изучены.

К Сахалину подошли 17 июля и увидели берег у самой восточной его части, носившей название мыса Терпения. От этого пункта Крузенштерн решил, держась недалеко от берега, идти на север. Море постепенно успокоилось, и с 20 июля наступила хорошая погода, которая позволила Крузенштерну и его офицерам легко наносить на карту результаты изучения берегов Сахалина.

Через пять дней погода изменилась. Небо покрылось тучами, подул сильный ветер и судно стало сильно трепать. Вскоре поверхность моря затянуло густым туманом, как молоком. Шли в тумане неделю, стараясь обойти Сахалин с севера. Только 8 августа туман слегка рассеялся, и на расстоянии показались горы… Как только вошли в район, свободный от тумана, сразу же заметили, что поверхность моря изменила цвет и стала мутной, илистой. Крузенштерн пришел к верному заключению, что это были воды Амура. Очевидно, корабль приближался к устью этой величественной реки. В тот же день, ближе к вечеру, корабль обошел голый скалистый утес — самый северный пункт Сахалина — и направил путь вдоль западного берега, на юг. Крузенштерну хотелось выяснить окончательно, был Сахалин островом или полуостровом, а это заключение могло быть вынесено только после того, как он установит, находится «Надежда» в проливе или заливе.

Пять дней осторожно продвигался фрегат на юг. Беспрерывно измерялась глубина моря, чтобы вдруг не налететь на мель. Подошли к 53° северной широты, и пролив (или залив) настолько сузился, что ясно можно было видеть берега материка — на западе и Сахалина — на востоке. Расстояние между обоими берегами сузилось до пяти миль. Этот факт отметили тем, что обоим мысам — на материке и на Сахалине — были даны названия в честь двух лейтенантов «Надежды». Мыс на азиатском материке был назван мысом Ромберга, а мыс на Сахалине — мысом Головачева.

Несколько раз с фрегата спускали шлюпки, которые в опасных местах должны были измерять глубину моря и выяснить достоверно, отделяется ли Сахалин от материка проливом. Офицеры на шлюпках вскоре установили, что глубина быстро уменьшалась и стало настолько мелко, что не имело смысла идти дальше. Было ясно, что так называемый пролив здесь прекращался, и дальше шлюпкам пути не было, о чем и было доложено Крузенштерну по возвращении на корабль. В результате Крузенштерн занес в судовой журнал: «По окончании нашего исследования Сахалина уверился я точно, что к югу от устья Амура не может быть прохода».

И так как это ошибочное мнение Крузенштерна было принято, вскоре все морские карты как в России, так и за границей были исправлены и стали изображать Сахалин полуостровом, а пролив, теперь называющийся Татарским, на этих картах превратился в залив. Эта крупная ошибка Крузенштерна была исправлена только через пятьдесят лет, когда другой энергичный морской офицер Г. И. Невельской установил и доказал, что Сахалин — остров.

Будь Резанов на борту «Надежды» во время обследования берегов Сахалина, без сомнения, настоял бы на более обстоятельном изучении устья Амура. За пятьдесят лет до Невельского Резанов своим пытливым умом сознавал всю важность реки, что подтверждается последующими записями приказчика Российско-Американской компании Шемелина, совершившего все кругосветное путешествие с Крузенштерном. Шемелин записал: «Река Амур, как рассуждал начальник (Резанов), должна между Россией и Китаем по всей справедливости со временем непременно составить границу».

Резанов, видимо, понимал, что Охотск, расположенный далеко на севере, не являлся идеальным портом на берегах Тихого океана, и поделился своими мыслями с Шемелиным, а тот аккуратно записывал все в дневник путешествия. Так и по вопросу о важности приобретения Амура Шемелин записал: «Прозорливый начальник, будучи еще в Камчатке, весьма хорошо заметил все те неудобства, стесняющие коммерцию, как и жителей Камчатки… Он мыслил, что все сии затруднения не иначе могут быть отвращены, как токмо чрез приобретение реки Амура, которая водами своими не только может соединить отдаленную Сибирь с Камчаткой и Америкой, но приближит, или даст способы чрез мореплавание завести торговлю с Кантоном, Манилою, Батавиею, и даже с Восточной Индиею; новый порт при устье Амура воздвигнутый, привлечет предприимчивых иностранцев»…

Планы в отношении Амура у Резанова были большие, судя по записям Шемелина:

«Охотский порт, как располагал Его Превосходительство, по всем неспособностям, как место положения, так опасного входа и выхода морских судов в реку Охоту и из оной, по неудобности к оному сухого пути и к прекращению казенных немаловажных ущербов от провозов провианта и прочего претерпеваемых, должен быть перенесен в новую при берегах Амура гавань, где оградиться крепостью пристойною пограничному месту и устроить корабельную верфь, из 600 солдат Камчатского батальона, частью составить в сей крепости гарнизон, а прочих обратя в землепашцев, расселить по пристойным местам, где найдутся для хлебопашества удобные земли в верх ли подле берегов Амура, или при источниках впадающих в оную. Земледельцев сих снабдить, как пристойным орудием, так лошадьми, рогатым скотом, баранами, свиньями и домовою птицею, взяв все то из Нерчинской области»…

30 августа «Надежда» вернулась обратно в Петропавловский порт на Камчатке и сразу же после ремонта корабля началась загрузка трюмов мехами Российско-Американской компании, которые кораблю поручалось доставить в южный китайский порт Кантон, где предполагалось начать регулярную торговлю со Срединной Империей.

Наступала зима, похолодало, когда 9 октября «Надежда» с полными трюмами меховых товаров вышла из Авачинской бухты, на берегах которой раскинулась Петропавловская крепость, и, покинув азиатские владения России, отправилась в далекий обратный путь в Петербург. Погода моряков не баловала, постоянно дул сильный ветер, штормило.

Все дальше и дальше на юг уходил фрегат, точно торопился скорее покинуть неприветливый, суровый, свинцовый, холодный северный океан, чтобы поскорее окунуться в теплые бризы тропиков. Почти сорок дней понадобилось кораблю, чтобы дойти до острова Формозы, где на него вдруг обрушился свирепый шторм, отголосок только что прошедшего здесь беспощадного тайфуна. Пройдя проливом Ваши между островами Ваши и Формоза, корабль окунулся в теплый оранжерейно-влажный воздух Южно-Китайского моря, направляясь к португальской колонии Макао, что на южном берегу Китая. Макао славился среди моряков и торговцев своими игорными притонами. 20 ноября «Надежда» бросила якорь в порту Макао. Фрегата «Нева», которым командовал Лисянский, здесь еще не было, и никто не знал, скоро ли придет «Нева», и придет ли вообще!

2.

Расставшись с Крузенштерном, Лисянский направил «Неву» на Кадьяк, где ему надлежало загрузить корабль мехами. Эти меха Лисянскому было поручено отвезти в Кантон в Южном Китае, дабы начать торговлю с Китаем морем, вместо того чтобы везти меха в Охотск и оттуда сухим путем в Кяхту на китайской границе.

Фрегат «Нева» провел в Русской Америке больше времени, чем предполагалось. Он прибыл в селение Святого Павла, бывшее главной конторой Российско-Американской компании, 13 июня 1804 года. Обстоятельства заставили его задержаться там и оказать военную поддержку Баранову, отправившемуся на остров Ситка, где за два года до этого индейцы сожгли Михайловский форт и перебили его защитников.

Больше года провел Лисянский во владениях, подчиненных Баранову, и был свидетелем основания новой базы компании на острове Ситка, получившей название Новоархангельска.

1 сентября 1805 года, за несколько дней до приезда туда Резанова, «Нева» нагрузившись мехами, отправилась в далекий путь к берегам Китая, где заранее было согласовано встретиться с «Надеждой» в Макао, а оттуда вместе пойти в Кантон. Путь по безбрежным просторам величайшего в мире Тихого океана был долгим. Полтора месяца шел корабль на юг, а затем на запад, не встретив по дороге ни одного острова. 15 октября дно судна вдруг ударилось о мель, не указанную на карте. По счастью, повреждение было несерьезное, и корабль легко снялся с мели во время прилива. Это был очень низкий песчаный остров, который решили назвать островом Лисянского. Через пять дней «Нева» обнаружила еще один такой же неизвестный остров, названный теперь островом Крузенштерна.

Прошло еще двадцать пять дней пути по тропическим водам океана, и только 15 ноября на горизонте показались очертания островов Сайпан и Тиниан, принадлежавших группе Марианских островов. Команда корабля с наслаждением обозревала зеленые острова, густо покрытые лесами из кокосовых пальм. Зелень лесов приятно ласкала глаз после долгих дней, проведенных в океане. Теперь уже было недалеко до места встречи с «Надеждой». Лисянский торопился в Кантон. 23 ноября «Нева» прошла на юг между Сайпаном и Гуамом и направила путь на Формозу. К южному берегу Формозы подошли дней на тринадцать позже «Надежды», которая уже стояла на якоре в Макао.

Здесь, между Формозой и Люзоном, на «Неву» обрушился свирепый тайфун — гроза южнокитайских морей. Трудно объяснить, как удалось спастись команде «Невы». Тайфун налетел неожиданно, после сравнительного затишья, и ураганным ветром сразу же разбило ял, висевший за кормой. Нужно было срочно убирать паруса, иначе их могло унести прочь. Во время уборки парусов трое матросов сорвались и упали в бушующее море. Казалось, их гибель была неминуемой, как вдруг громадная волна обрушилась на палубу корабля и выбросила на шкафут всех трех матросов, уже считавшихся погибшими. Они смогли удержаться на шкафуте и спаслись.

Последствия, встречи с тайфуном оказались катастрофическими для товаров, что находились в трюмах «Невы». Корабль дал течь, и прежде чем ее задраили, вода проникла в трюмы и подмочила меха. Как только море успокоилось и засияло жаркое тропическое солнце, команда корабля в течение пяти дней занималась просушкой подмоченных товаров. Несмотря на все принятые меры большое количество мехов пришлось выбросить за борт. С болью в сердце смотрел с палубы приказчик компании Коробицын, как матросы бросали в море испорченные меха. Всего было выброшено тридцать тысяч шкурок морских котиков, а также большое количество шкур бобров и лисиц. Компания понесла довольно ощутимые финансовые потери.

3 декабря 1805 года «Нева» вошла на рейд Макао и стала на якорь рядом с «Надеждой». Путь от Новоархангельска до Макао занял три месяца. Продать меха, находившиеся на «Надежде» и «Неве», оказалось делом нелегким из-за формальностей и различных ограничений со стороны властей в Кантоне, куда оба судна отправились 5 декабря. Входить в порт было запрещено, и поэтому корабли остановились, не доходя до Кантона, у острова Вампоа в устье Жемчужной реки (Си-цзян).

Трудно проходили переговоры с китайскими купцами: те торговались отчаянно. Только через месяц удалось продать весь груз за 200 тысяч рублей золотом. На полученные деньги были закуплены китайские товары, главным образом чай и шелка, для доставки их на склады компании в Петербурге. Кроме того, на кораблях было оставлено также небольшое количество особенно ценных пушных товаров — бобров и чернобурых лисиц.

В последний момент, накануне ухода, кантонские власти неожиданно наложили арест на оба корабля в ожидании инструкций из Пекина. Начались бесконечные переговоры, переписка и угрозы, и только 9 февраля 1806 года оба корабля снялись с якоря и вышли в открытое море. А на следующий день губернатор Кантона получил личный приказ богдыхана захватить оба корабля, а команды арестовать и в кандалах доставить в Пекин. Однако было уже поздно.

3.

Выйдя из устья реки Жемчужной, корабли обошли большой остров и вышли в открытое Южно-Китайское море. Лисянский обратил внимание на угрюмый скалистый остров, почти лишенный растительности, и заметил стоящему рядом с ним лейтенанту Повалишину:

— Богом забытое место… Недаром не видно ни одной деревушки… Смотрите на склоны гор — ни единого ручейка. Едва ли здесь когда-нибудь поселятся люди, но, с другой стороны, этот остров мог бы стать прекрасной морской базой, вон тот узкий пролив — просто идеальное место для стоянки кораблей военно-морского флота… Однако едва ли китайцы об этом думали… у них и флота-то настоящего нет.

Он еще раз посмотрел на остров и задумчиво добавил:

— Прекрасную крепость можно поставить здесь для защиты реки Жемчужной да и самого Кантона от вражеских кораблей…

Вряд ли понимал Лисянский в то время, что его слова окажутся пророческими, и меньше чем через сорок лет Англия захватит остров и создаст на нем крепость и базу для своего флота. Остров в руках англичан стал известен под названием Гонконга и стал он поистине жемчужиной британских колониальных владений.

Направляясь на юг, в южное полушарие, суда старались держаться вместе и не терять друг друга из виду. Как Крузенштерн, так и Лисянский хотели вместе вернуться домой, в Кронштадт. На всякий случай уговорились, что если корабли потеряют друг друга, то местом встречи станет одинокий скалистый остров Святой Елены в южной части Атлантического океана. Они еще не знали того, что через каких-нибудь десять лет остров Святой Елены станет местом заключения зазнавшегося корсиканца, а пока императора Франции Наполеона.

Снова суда пересекли экватор, уже в третий раз за долгое путешествие. Экватор был пересечен 24 февраля в широком проливе между Суматрой и Борнео. Через несколько дней показался громадный остров Ява, и в марте корабли, пройдя узким Зондским проливом, вышли в Индийский океан, встретивший их густыми туманами. Появилась опасность, что они потеряют друг друга. Держаться вместе было нелегко, потому что даже если иногда не было тумана, то на них налетали внезапные шквалы и проливные дожди.

Прошло больше месяца плавания в Индийском океане, и до сих пор кораблям не удалось обнаружить ни одного острова. Утром 15 апреля корабли окунулись в густой туман, который к полудню перешел в проливной дождь, и днем корабли потеряли друг друга: Это произошло приблизительно на 29° восточной долготы. Напрасно Лисянский лавировал по широким просторам океана, стараясь найти «Надежду» в молочной густоте тумана. К концу дня он отчаялся. Они только тратили время попусту, и он отдал приказ направиться к острову Святой Елены в обход южной оконечности Африки.

На следующее утро, почти увидев мыс Доброй Надежды, Лисянский вызвал всех офицеров корабля наверх. Когда все явились, не совсем понимая причину такого вызова, Лисянский с улыбкой заявил:

— Господа, мы только что пересекли кронштадтский меридиан и, таким образом, совершили полный круг вокруг земного шара!

Враз все заговорили, зашумели. Они как-то не думали, что полный виток вокруг Земли будет завершен в Индийском океане, да еще в Южном полушарии. Конец круга до этого им мыслился дома, в Кронштадте. Им все еще предстоит длинный путь до конечного пункта, а позади остались бесконечные мили водных просторов — долгие месяцы, проведенные на воде. Океан совершенно успокоился, небо очистилось от облаков. Но было странно, что небо в тропиках и над экватором отличалось от чистого голубого или темно-синего неба северных широт. Здесь даже в самый яркий солнечный день небо какое-то белесое, серое, некрасивое. Дело в том, что в тропиках испаряется много влаги с поверхности моря, и эта влажность воздуха делает небо белесо-серым.

Через несколько дней, 24 апреля, «Нева» пересекла меридиан, отделяющий Индийский океан от Атлантического. Этот выход в Атлантический океан как-то невольно сделал психологически дом ближе, хотя «Нева» все еще находилась далеко на юге, в Южном полушарии. Погода установилась хорошая, море совершенно успокоилось, и подгоняемая попутным легким бризом «Нева», раскрыв все свои паруса, легко скользила по поверхности моря на север, к экватору. Уже близился остров Святой Елены, где было назначено рандеву с «Надеждой» Крузенштерна. Лихой моряк, Лисянский — полная противоположность осторожному, расчетливому Крузенштерну — решил изменить планы. Он проверил запасы провизии, которых оказалось вполне достаточно до самого Кронштадта. Настроение команды несмотря на все трудности пути было приподнятое. Погода благоприятствовала. Лисянский вызвал офицеров на совещание и сообщил им свой план — не заходя на остров Святой Елены, прямо идти домой, в Кронштадт:

— Подумайте только, это будет небывалое в истории достижение — путешествие из Кантона в Кронштадт, не заходя в порты по пути. Затруднений в пути не предвидится. Погода прекрасная. Единственно, где можно ожидать неблагоприятной погоды, это в Немецком море. Надеюсь, господа, возражений у вас нет…

Он посмотрел на молчавших офицеров и добавил:

— Итак, домой!

Еще несколько дней легкого стремительного плавания на север, и 11 мая «Нева» снова, уже в четвертый раз за это путешествие, пересекла экватор и вышла в Северное полушарие. Команда с нетерпением ожидала возвращения домой, к своим семьям. Последняя стадия пути была совсем не похожа на первые месяцы путешествия, когда корабли отправились в неизвестные, «нехоженые» места обширных водных пространств. Никогда не забудут моряки страшных дней пути вокруг мыса Горн на южной оконечности Америки, когда все ожидали неминуемой гибели в бурных холодных водах южного океана.

Еще месяц неудержимо направлялся корабль на север. Где-то далеко на востоке остался громадный материк Африки. Корабль был уже на широтах Португалии, недалеко от Азорских островов, когда Лисянский вдруг объявил, что он изменил решение идти прямо в Кронштадт и зайдет в один из портов на Азорских островах.

— Но у нас ведь провизии и воды достаточно, — удивились офицеры. — Зачем заходить?

Лисянский объяснил им свои сомнения:

— Не забудьте, что вот уже почти три года, как мы вышли в кругосветное плавание. Даже тогда обстановка в Европе была угрожающей. Наполеон, опьяненный успехами, готов был идти покорять весь мир. Мы не знаем, что творится в Европе. Поэтому я решил зайти на день на Азорские острова и узнать там последние новости.

Лисянский был прав в своем решении. Зайдя на остров Корво, что в группе Азорских островов, 13 июня, он узнал там о начале военных действий между Россией и Францией, и поэтому в любой момент теперь можно встретиться в море с французским фрегатом. Получив эти сведения, Лисянский, не задерживаясь, вышел в море и приготовил корабль и команду к возможным военным действиям против французских кораблей. В свете полученных новостей ему нужно было принять решение проскочить смелым броском через Английский канал или же, что было более разумным, пойти далеко на север Атлантического океана и обойти Англию с севера. Как и следовало ожидать, лихой Лисянский, возможно, неразумно, принял решение прорываться через Ла-Манш. Счастье сопутствовало безрассудству смелости, и 26 июня, войдя в пролив, в поле зрения французских берегов, «Нева» бросила якорь в большом английском порту Портсмуте, где судно простояло две недели. Лисянский решил дать команде возможность отдохнуть, набраться сил… пополнил запасы воды и свежей провизии, а главное, каждый день получал сводки о движении французских военных кораблей в Английском канале.

Как только обстановка позволила, он 13 июля покинул Англию, благополучно вышел в Северное море, не задерживаясь, пересек Балтийское море, и 5 августа 1806 года «Нева» величественно подошла к крепости Кронштадт и встала на якорь на ее рейде. Кругосветное путешествие, продолжавшееся для «Невы» без двух дней три года, закончилось триумфальным возвращением в Россию. О судьбе фрегата «Надежда» с Крузенштерном никаких сведений не было и высказывались опасения, что, может быть, «Надежда» перехвачена французским флотом.

Император Александр был страшно рад благополучному возвращению фрегата и завершению первого кругосветного плавания русских кораблей. Лисянского немедленно произвели в чин капитана 2-го ранга, и на его груди появился новый орден Св. Владимира 3-й степени. Ему также установили пожизненную пенсию и единовременную денежную награду в три тысячи рублей. Кроме того, правление Российско-Американской компании выдало ему денежную награду в сумме десяти тысяч рублей. Не забыла Лисянского и его команда, о благополучии которой он неустанно заботился во время всего трехлетнего путешествия. Команда преподнесла любимому капитану золотую шпагу с надписью «Благодарность команды корабля "Нева"».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ: ВОЗВРАЩЕНИЕ КРУЗЕНШТЕРНА.

1.

Потеряв следы корабля Лисянского, Крузенштерн, как было условлено, решил направиться к острову Св. Елены, где он предполагал опять встретиться с «Невой». Через четыре дня, 19 апреля, впереди замаячили высокие горы мыса Доброй Надежды. Обогнув южную оконечность Африки, «Надежда» повернула на север, направив путь к острову Святой Елены.

Офицеры корабля, предвидя скорое возвращение в Россию, много разговаривали о доме, о Петербурге, куда им не терпелось скорее вернуться. Только лейтенант Головачев держался в стороне и почти не принимал участия в общем веселье. Отношения у него с капитаном Крузенштерном установились строго официальные, и они редко разговаривали друг с другом. Крузенштерн не мог ему простить что тот никогда Головачу не поддержал его во всех безобразных сценах на корабле по отношению к Резанову. Головачев же почувствовал к капитану неприязнь, считая его единственным виновником беспорядков. Видно было, что его, как морского офицера, мучила мысль, что он оказался свидетелем полного отсутствия дисциплины и неподобающего поведения со стороны офицеров и особенно со стороны капитана. В своих отношениях с капитаном он был подчеркнуто вежлив и не более того. Единственным человеком, с кем его связывали хорошие, дружеские отношения, был приказчик Российско-Американской компании Шемелин, представлявший интересы компании на борту «Надежды».

Бывая с Шемелиным, Головачев много шутил, смеялся, часто подтрунивал над степенным пожилым купцом. Ему нравилось разговаривать с Шемелиным, выслушивать его суждения и советы. Шемелин обладал незаурядным умом и исключительной наблюдательностью. Это был настоящий самородок. Нередко замечал Шемелин, что стоило Головачеву остаться одному, как он задумывался… Он знал, что мучило молодого лейтенанта. Не раз Шемелин клал руку на его плечо и говорил ему:

— Не мучайте вы себя… Все уляжется и успокоится.

— Как я могу забыть, что происходило на корабле, — возражал ему Головачев, — когда посланник возглавлял нашу экспедицию. Это был позор… бунт на военном корабле Императорского Российского флота, и виновником всего этого был ни кто иной как сам капитан… Как я могу теперь вернуться в Россию?.. Ведь, вероятно, сам государь приедет на корабль приветствовать нас… мне будет стыдно смотреть ему в глаза…

— Вы сами знаете, — успокаивал его Шемелин, — что его превосходительство решил не давать делу хода… Он в Петропавловске принял извинения капитана и решил не портить ему карьеры….

— В том-то и беда, — горячо добавил Головачев, — капитан не только окажется безнаказанным, но он будет награжден за это первое кругосветное путешествие российских кораблей — как-никак, а ведь это достижение, и если бы не поведение Крузенштерна, то я бы искренне радовался завершению нашего путешествия. И, поверьте мне, благодарная Россия еще и памятник поставит Крузенштерну. Стыд, стыд… — и Головачев отошел от Шемелина.

Однажды, когда корабль был еще недалеко от мыса Доброй Надежды, Головачев вышел из своей каюты и направился к Шемелину, который в эти теплые дни проводил большую часть времени на палубе, грел руки и ноги, — он сильно страдал от ревматизма. В руках Головачев держал небольшой бюст с изображением его самого, выполненный по его заказу в Кантоне китайским скульптором.

— Возьмите, пожалуйста, этот бюст к себе, — обратился он к Шемелину, — в мою каюту часто попадает вода, и я боюсь, что он испортится.

Шемелин в изумлении посмотрел на него, но бюст взял. Через три дня Головачев снова подошел к нему и передал большой конверт, солидно запечатанный двумя именными печатями лейтенанта:

— Это те бумаги, о которых я вам говорил и просил сохранить, если со мной что-нибудь случится.

Шемелин удивленно посмотрел на него: он забыл о разговоре на эту тему, который произошел несколько дней тому назад.

— Что это вы все говорите о таких грустных вещах. Я уверен, все мы целыми и невредимыми вернемся в Кронштадт. Столько месяцев провели вместе и ничего с нами не случилось…

Головачев посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

— Пожалуйста, возьмите это, — и торопливо отошел.

Шемелин постоял на месте, несколько раз задумчиво погладил свою волнистую бороду и отправился в каюту. Прежде чем уложить конверт в солидный сундук, стоявший в углу каюты, он еще раз внимательно посмотрел на конверт. На нем было написано: «Приезд в Кронштат может разкрыть сию печать, и каждому отдастся по принадлежности».

Шемелин в недоумении повертел пакет, решив, что в нем, наверное, находится несколько писем, адресованных разным лицам. Стал читать надпись ниже: «Содержать верно и небезпечно, и в Кронштате мне отдать»… И под этим приписано: «бюст мой старшему по чину принадлежит».

Шемелин совсем растерялся. «Что за вздор, — подумал он, — то он пишет распечатать конверт и отдать содержимое, кому принадлежит, то он требует возвратить конверт ему в Кронштадте!… Ничего не понимаю».

Он вышел из каюты и пошел искать Головачева, которого нашел на шканцах.

— Я вижу, у вас прежние химеры не вышли еще из головы, — улыбнулся Шемелин, — вы все еще собираетесь умирать… Что это за премудрая надпись на конверте?

Головачев простодушно рассмеялся:

— Не смущайтесь, друг мой, это я на всякий случай. Я уже вам говорил, что мое здоровье сильно расстроилось за время путешествия, да и все эти события на корабле тоже повлияли.

Он вдруг стал серьезным и добавил:

— Мой изнемогший организм едва ли в состоянии будет перенести сей путь. Дай Бог, чтоб я жив был… но ведь все это делается на всякий случай… так что не беспокойтесь…

Шемелин и в самом деле успокоился и больше не поднимал вопроса о странной надписи на конверте.

А Головачев опять развеселился и шутливо спросил его:

— Не отгадаете ли, кому бюст мой предназначается?

Шемелин, позже записал этот разговор в свой дневник, который приблизительно звучал таким образом:

— Отгадать кому!.. Конечно, ежели случится, что вы и в самом деле умрете, то кому ж другому приличнее, как вашим родителям…

— Нет.

— Или брату?

— Нет.

— Ну так непременно какому-нибудь любезному вам предмету.

— Никак нет.

— Ну так я уже тогда ничего больше не знаю.

— Николаю Петровичу Резанову.

— Да ему на что? Что ему будет в бюсте вашем?.. Неужели вы думаете, что вы записаны уже в вельможные друзья?

— Нет, я не думаю, но Николай Петрович сам будет знать, для чего я это делаю…

Остальную часть пути Шемелин редко видел Головачева. Тот был очень занят. После вахты он обычно удалялся в свою каюту и что-то долго писал.

«Дневник свой пишет, наверное, — подумал Шемелин, — все теперь пишут свои дневники».

Приблизительно дня за два до прихода на остров Святой Елены Головачев вышел из каюты и весело сказал Шемелину, как обычно прохлаждавшемуся на палубе:

— Ну слава Богу, я все закончил…

Шемелин в недоумении посмотрел на него:

— Что такое вы закончили, писали что-нибудь?

— Да писал, но больше писать не буду…

Шемелин рассмеялся:

— Опять умирать собрались и писать больше не будете? А вы, мой молодой друг, лучше забудьте об этих разговорах… Вот почти перед глазами нашими лежит остров Св. Елены, где вы, без сомнения, найдете новые предметы, достойные вашего пера…

— Может быть, и так, — как-то безразлично и, пожалуй, бесцветно сказал Головачев.

Погода баловала русский корабль в южной части Атлантического океана — условия для плавания были идеальными. «Надежда», подгоняемая легким теплым ветерком, 3 мая подошла к острову Св. Елены. Был уже поздний вечерний час, и Крузенштерн не решился входить в гавань. Поэтому «Надежда» пролежала всю ночь в дрейфе. Только на следующее утро корабль смог войти на рейд и бросить якорь уже после полудня. С якорной стоянки открывался прекрасный вид на город.

2.

В тот же день, 4 мая, капитан Крузенштерн побывал на берегу и представился губернатору английской колонии. Он привез тревожные вести о том, что начались военные действия между Францией и Россией. Капитан, известив об этом офицеров корабля, сказал им, что в целях безопасности он предполагает не идти Английским каналом, а пойти вокруг Англии, обойдя ее с севера.

— Торопиться пока не будем, подождем «Неву». Если через несколько дней «Нева» не появится, тогда отправимся домой сами, одни!

В тот же день Крузенштерн с несколькими офицерами корабля сошел на берег и поселился в квартире английского моряка… решил хорошо отдохнуть от трудного многомесячного путешествия. Лейтенант Головачев не стал этого делать, оставшись в своей каюте. Однако он несколько раз был на берегу, прогуливался по улицам города, живо интересовался постройками, людьми. Он часто брал с собой Шемелина или кого-либо из офицеров.

5 мая Головачев, сменившись с вахты, провел весь день в городе, до позднего вечера. Его подавленное настроение, видимо, прошло, и он часто шутил со своим приятелем, степенным Шемелиным. Никаких разговоров об инциденте с Резановым он больше не поднимал.

Шемелин с удовольствием наблюдал за такой переменой своего молодого друга. 6 мая в восемь часов утра сменившись со своей вахты, Головачев был особенно весел, он все время шутил и дурачился с Шемелиным. Тот стоял на палубе корабля около астронома Горнера, зарисовавшего виды города, и только отмахивался от своего друга:

— Идите прочь… что вы ко мне пристали?.. Подите от меня… вон, играйте с молодыми…

Головачев смеялся:

— Что вы возмущаетесь! Смотрите, какой сегодня чудесный солнечный день… ведь в такой день и умирать стыдно было бы… Ну, да ладно, оставлю вас в покое… пойду в каюту, займусь кое-какими делами… а потом посплю часа два, отдохну после вахты… А позже поедем с вами в город, поболтаемся по улицам — хорошо?

Он быстро пошел в свою каюту и захлопнул дверь.

Прошло не больше получаса… было около девяти часов утра, как где-то недалеко грохнуло, как будто что-то тяжелое упало на пол в одной из кают. Шемелин в недоумении посмотрел на Горнера:

— Уж не Головачев ли уронил что-то в каюте!

Горнер встревожился:

— Нет… это звук выстрела!

Он бросил рисовать картину и поспешно направился в кают-компанию, которая была рядом с каютой лейтенанта Головачева. Шемелин пожал плечами и сел на табуретку, принявшись, как всегда, очинивать перья, потому что вечерами он много писал, отражая в своем дневнике события каждого дня.

Мимо него пробежали несколько напуганных матросов, а через минуту из каюты вышел побледневший Горнер.

— В чем дело? Что случилось? — встревожился Шемелин. — Почему у вас такой испуганный вид?

Горнер хриплым голосом сказал:

— Господин Головачев застрелился!

Сердце Шемелина, казалось, остановилось от страха. Он вскочил, несмотря на свой возраст и дородность быстро пошел, почти побежал в каюту Головачева. Дверь была распахнута настежь, и он увидел там зрелище, которое не мог потом забыть всю свою жизнь. Головачев лежал поперек постели. Изо рта его обезображенного лица струилась кровь. От выстрела в рот верхняя губа разорвалась надвое и несколько зубов было выбито. Рядом, на комоде, лежал пистолет. Не сознавая до конца случившееся, Шемелин увидел все же, что на пистолете не было курка, а вместо него там находился фитиль из тонкой тряпки. Позже, когда состоялось официальное расследование самоубийства лейтенанта Головачева, было вынесено решение, что Головачев снял курок и поставил на его место фитиль для большей уверенности, что выстрел сделает свое дело. Вечером Шемелин так записал поразившее его событие:

«В 9 часу утра, я находился на шканцах и сидел подле г. астронома Горнера, упражняющегося в то время в снимании вида города. Вдруг услышали мы необычайный гул в кают-компании, происшедший подобный (как мне послышалось) тому, как бы произведен был от чего-нибудь с большой высоты упавшего на пол или уроненного»…

Немедленно известили о случившемся Крузенштерна и других офицеров, и те сразу же приехали на корабль. Нужно было сделать все необходимое для предания тела земле. Тело лейтенанта было вынесено на шканцы, где его обмыли, одели в парадную форму и затем внесли в капитанскую каюту, где положили на стол. Крузенштерн приказал одному из офицеров произвести точную опись вещей покойного. Среди бумаг нашли несколько запечатанных писем, среди коих был конверт на имя государя. Крузенштерн взял это письмо и положил его под замок в своей каюте. Другие конверты были адресованы на имя капитана Крузенштерна, лейтенантов Ратманова и Ромберга, а также астронома Горнера и ботаника Тилезиуса.

Крузенштерн отправился в город к губернатору, чтобы заняться приготовлениями к похоронам, которые были назначены на три часа дня. Гроб с телом лейтенанта Головачева был доставлен на берег, и в три часа дня похоронная процессия направилась к местной церкви. Впереди процессии медленно шли капитан Крузенштерн и лейтенант Ратманов, а позади них по обеим сторонам гроба шли четыре других офицера с «Надежды». В процессии также принимал участие отряд английских войск и их полковой оркестр, всю дорогу до церкви игравший печальные похоронные мелодии.

Шемелин в своем дневнике очень подробно описал путь процессии к церкви. Он отметил, что «подошед к церкви, солдаты разделились на двое, и поставлены по сторонам. В сие время ружья их обращены были дулом к земле, и они имея руки на прикладе, наклонили к оным и свои головы, показывая вид печальный и, кажется, весьма к таковым церемониям приличный. Тело, наконец, было внесено в церковь и поставлено посреди оной на возвышенном месте».

После отпевания в церкви процессия, возглавляемая английским священником в белой накидке и черной шляпе, направилась к кладбищу, где у открытой могилы священник прочел несколько молитв из молитвенника. Раздались три залпа из ружей солдат, и гроб был опущен в землю.

Губернатор колонии, присутствовавший на похоронах, подошел к Крузенштерну и, пожав ему руку, сказал:

«Страшно сожалею о случившемся и сочувствую вам. Ни о чем не беспокойтесь, капитан. Мы поставим над могилой памятник с соответствующей надписью, где будет указано имя и чин покойного. Все расходы по установке памятника будут приняты на свой счет казначейством колонии»…

Никто из офицеров корабля не мог понять, что могло заставить молодого, спокойного Головачева лишить себя жизни. Никто, кроме Шемелина и капитана Крузенштерна. Никто не знает, что написал Головачев лейтенантам Ратманову и Ромбергу, а также и обоим ученым — Горнеру и Тилезиусу. Тайной осталось содержание его письма государю. Вообще неизвестно, было ли это письмо доставлено по назначению. Шемелин, часто беседовавший с Головачевым, знал, что того мучила мысль о возвращении в Россию после того как он был свидетелем безобразного поведения капитана и офицеров корабля по отношению к Резанову. Что касается капитана Крузенштерна, то Головачев, очевидно, в своем предсмертном письме к нему объяснил причины, потому что позже в своей книге, описывавшей кругосветное путешествие, он сухо написал: «на Св. Елене застрелился второй офицер корабля Головачев… Недоразумения и неприятные объяснения, случившиеся на корабле нашем в начале путешествия… были начальным к тому поводом»…

Такова была эпитафия Крузенштерна своему помощнику, лейтенанту Головачеву.

3.

Оставаться дольше на острове Святой Елены никто не хотел. Слишком сильно подействовало на всех самоубийство симпатичного Головачева, самого популярного из офицеров корабля, который пользовался особенной любовью нижних чинов — матросов. Быстро были закончены приготовления, и через два дня после похорон Головачева, 8 мая, «Надежда» вышла в море, направив свой путь к берегам России. Можно понять людей, с каким нетерпением они ожидали возвращения в родной порт Кронштадт. Многим не понравилось только решение Крузенштерна: вместо того чтобы идти Английским каналом, пойти кружным путем, обходя Англию с севера. Это решение отсрочивало возвращение домой на несколько дней. Но Крузенштерн был неумолим.

— Я не вижу причин, господа, — заявил он своим офицерам, — после почти трехлетнего кругосветного путешествия рисковать кораблем и всей экспедицией в последней стадии путешествия только потому, что мы хотим быть дома на неделю или две раньше. Нет, я на это не согласен и беру на себя полную ответственность за мое решение идти в обход Англии — я знаю, что это будет безопаснее.

Прошло больше двух месяцев безостановочного хода корабля на север от острова Святой Елены. Крузенштерн постарался обойти Азорские острова стороной, далеко на запад, чтобы не нарваться случайно на французский флот. Только 17 июля фрегат «Надежда», обогнув Ирландию и северные берега Шотландии, увидел впереди скалистые Оркнейские острова. Решено было пройти проливом между ними и Шотландскими островами на севере.

Через четыре дня с помощью попутного ветра «Надежда» подошла к берегам Норвегии и направилась к проливам между Норвегией и Данией, чтобы войти в родное Балтийское море. И здесь погода изменила им. Начались штормы, поднялись противные ветры, которые задержали движение корабля в проливах Скагеррак и Каттегат на десять дней. Крузенштерн решил дать отдых измученной команде и повернул в Копенгаген, куда корабль пришел 2 августа. Четыре дня провел фрегат «Надежда» в копенгагенском порту, ожидая перемены погоды Наконец погода установилась, и можно было продолжать путь домой, в Кронштадт, куда, наконец, корабль добрался 19 августа 1806 года, через две недели после возвращения туда же «Невы». Кругосветное путешествие «Надежды» таким образом продолжалось три года и двенадцать дней.

За все время «Надежда» потеряла трех людей — повара камергера Резанова, умершего от чахотки, лейтенанта Головачева, застрелившегося на острове Святой Елены, да матроса Усова, утонувшего в самом начале путешествия.

Командир «Надежды» Крузенштерн получил крупные денежные премии в награду за успешное первое кругосветное путешествие двух русских кораблей, был награжден медалями и повышением в чине, так же как и остальные офицеры его корабля. Самым странным было то, что император Александр ни словом не обмолвился о том, что произошло на корабле во время путешествия, хотя известно, что он получил все рапорты Резанова из Петропавловска, подробно описывавшие безобразное отношение к нему со стороны Крузенштерна и офицеров. Вероятно, слишком занят был Александр делами государственной важности, еще не оправился он от страшного Аустерлицкого сражения. А кроме того, слава бессмертного похода кораблей уже облетела весь мир, и, возможно, он решил не портить этой славы и замять дело, по крайней мере на время, до возвращения Резанова в Петербург.

И прав оказался Головачев, который предсказывал, что Крузенштерну еще и памятник поставят, потому что гораздо позже, в 1869 году, в столетнюю годовщину со дня рождения Крузенштерна, в Петербурге на добровольные, пожертвования был поставлен памятник кругосветному путешественнику на Васильевском острове — бронзовая фигура работы академика Монигетти.

* * *

Когда-нибудь настанет время, и Резанов, возглавлявший первую русскую кругосветную экспедицию, получит подобающее ему признание. Не может быть забыт человек его калибра, крупный государственный деятель, мыслями своими и планами далеко опередивший своих современников.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ: ЦЕПЬ СОБЫТИЙ.

1.

25 июля 1806 года, когда оба корабля кругосветной экспедиции находились в северных водах Атлантического океана, заканчивая свой исторический поход, Резанов выехал из Новоархангельска на крошечном тендере «Авось», направив свой путь в Охотск. Первая стадия его обратного путешествия началась.

Кораблем «Авось» командовал мичман Давыдов. Лейтенант Хвостов на «Юноне» уже давно ушел с Ситки и, вероятно, уже находился в Охотске. Доктор Лангсдорф воспользовался тем, что де Вульф на «Ростиславе» шел в Петропавловск на Камчатке и уехал с ним. Ему, как натуралисту, хотелось провести там серию исследований. В Калифорнии ему это почти не удавалось из-за их с Резановым взаимной неприязни.

Хвостов за эти дни должен был отремонтировать свое судно в Охотске, так что когда «Авось» с Резановым придет туда, то оба судна смогут вместе отправиться в военную экспедицию против японцев на Сахалине.

Путешествие до Охотска затянулось из-за того, что кораблю нужно было заходить во все селения, находившиеся на попутных островах, и только в конце сентября довольно потрепанное судно «Авось» наконец добралось до Охотска — невзрачного, грязного, непривлекательного «главного порта» империи в Тихом океане. Прибытие Резанова — крупного государственного деятеля, доверенного самого императора, особы в генеральских чинах — взбаламутило охотское болото, как обычно, летом погрязшее в грязи и беспробудном пьянстве, а зимой — в зимней спячке. Чиновные лица Охотска помылись, почистились и наперебой старались заполучить камергера на приемы местного «высшего общества». Резанов, как мог, отмахивался от этого, но тем не менее раз или два ему пришлось принять приглашение. Одно из них было от командира Охотского порта, капитана 2-го ранга Бухарина.

Резанов старался как можно скорее закончить все приготовления к отъезду из Охотска, торопился выехать до наступления зимы. В то же время ему нужно было отдать последние распоряжения Хвостову и Давыдову — им было приказано нанести удар по японским селениям на Сахалине и тем самым показать японцам, что унижения, причиненные посланнику русского императора, не останутся безнаказанными.

Вся эта напряженная работа не могла не сказаться на его здоровье, сильно пошатнувшемся за долгое путешествие. Опять появились гастрические боли, но с ним теперь не было доктора Лангсдорфа, который обычно находил средства успокаивать их. Лангсдорф был далеко на Камчатке вместе с капитаном де Вульфом. Оба они решили перезимовать в Петропавловске, чтобы не рисковать ехать зимой по сибирскому бездорожью. Свай отъезд в Петербург они отложили до весны.

Сразу же по прибытии в Охотск Резанов, выполняя свой первоначальный план, отправил тендер «Авось» с Давыдовым в бухту Анива, расположенную в южной части Сахалина. Там Давыдов должен был несколько дней дожидаться «Юнону» и потом сообща выполнять полученные Хвостовым еще в Новоархангельске инструкции. Согласно заданиям Резанова, Хвостову надлежало пойти в бухту Анива, «а буде найдутся там японские суда истребить их, людей годных и здоровых взять с собою, а неспособных отобрав дозволить им отправиться на северную оконечность Матсмая, сказав им, чтобы они Сахалина, как российского владения посещать не отваживались, иначе как приезжая для торга… в числе пленных стараться брать мастеровых и ремесленников»…

Прибыв в Охотск, Резанов к своему неудовольствию обнаружил, что судно «Юнона», которое к его приезду должно было быть отремонтировано и вооружено, все еще находилось на верфи, и работа на нем была только наполовину закончена. Лейтенант Хвостов, всегда до этого аккуратно выполнявший данные ему задания, на этот раз разочаровал Резанова. Видно было, что у него сердце не лежало к этой операции. Он чувствовал, что Резанов превысил свои полномочия и вовлекал его в самые настоящие военные действия. Особенно беспокоило Хвостова, что до сих пор из Петербурга не был получен ответ на рапорт Резанова, где он писал о своем решении начать, по существу, войну против японцев на Сахалине. Молчание государя и графа Румянцева обеспокоило также и Резанова, но тем не менее он решил принять на себя всю полноту ответственности.

Тот факт, что Хвостов не был готов выйти в море, спутал все карты Резанова. Ускорить ремонт «Юноны» было невозможно. На корабле был обнаружен перелом мачты, и она нуждалась в замене. Ждать окончания ремонта судна, чтобы затем отправить его на Сахалин, Резанов не мог. Он и так сильно задержался и теперь опасался, что в пути его застанут холода и снегопад. В то же время в бухте Анива Давыдов на тендере «Авось» бесцельно ждал прибытия туда «Юноны» для начала совместных военных действий.

Резанов наконец принял решение ехать в Якутск на лошадях, не ожидая конца ремонта «Юноны». Он видел, что к тому времени, когда «Юнона» будет отремонтирована, время для военной операции будет упущено. Нужно было менять планы, и камергер потребовал от Хвостова возвращения первоначальных инструкций, к которым накануне своего отъезда из Охотска, 24 сентября, он добавил нечто новое, что совершенно сбило с толку Хвостова. Резанов приписал: «оказавшийся перелом в фок-мачте, противные ветра плаванию вашему препятствовавшие и самое позднее осеннее время обязывают вас теперь поспешить в Америку. Время, назначенное к соединению вашему с тендером в губе Анива пропущено. Желаемых успехов по окончании уже там рыбной ловли ныне быть не может, и притом, сообразуясь со всеми обстоятельствами, нахожу лучше всего прежде предписанное ОСТАВЯ, следовать вам в Америку к подкреплению людьми порта Новоархангельска. Тендер «Авось» по предписанию и без того возвратиться должен».

Написав это, Резанов задумался… и потом, через несколько минут, взявшись за перо, стал быстро писать добавочные инструкции:

«Но ежели ветры без потери времени допустят вас зайти еще в губу Анива, то старайтесь обласкать сахалинцев подарками и медалями и взгляните в каком состоянии водворение на нем японцев находится. Довольно исполнение сего сделает вам чести, а более всего возвращение ваше в Америку, существенную пользу приносящее, должно быть ГЛАВНЫМ И ПЕРВЫМ ПРЕДМЕТОМ ВАШЕГО УСЕРДИЯ»…

В тот вечер Хвостов вернулся с гулянки очень поздно и нашел на столе письмо Резанова. Прочтя письмо, он остолбенело смотрел на него, не совсем сознавая, что же теперь от него требовалось. Первой реакцией его было отправиться немедленно к Резанову, но, взглянув на часы, он передумал — был уже очень поздний час, и Резанов, конечно, уже спал. Хвостов отложил визит к Резанову до утра.

Можно себе представить изумление лейтенанта Хвостова, когда, прибыв в резиденцию Резанова утром 25 сентября, он обнаружил, что камергер выехал на лошадях на рассвете. Хвостову теперь надлежало решить, что делать, имея на руках две противоречивых инструкции. Позже адмирал Шишков, анализируя эти события, писал: «Двусмысленность означенного дополнения поставила Хвостова в немалое затруднение. Однако, приняв в соображение, что Резанов не мог сам собой отменить экспедицию, о которой уже было доложено государю, и в дополнении не прибавил ничего, что делает эту перемену в силу полученного повеления от правительства и по-видимому не отменил ее вовсе, а только отсрочил, решился итти к Сахалину».

2.

Резанов быстро собрался, приказал уложить в мешки на седлах все важные бумаги, взял необходимые запасы провизии и рано утром 25 сентября в сопровождении только одного слуги отправился верхом в длинный путь — в город Якутск на Лене. Вместе с ним поехал его слуга, подаренный ему Барановым. Это был абориген Сандвичевых островов, которого Баранов, в свою очередь, получил в подарок от шкипера какого-то иностранного корабля. Камердинер Резанова Жан остался со всеми остальными вещами в Охотске ждать весны, когда он должен был отправиться в путь вслед за Резановым.

Воздух был необычайно чист в то раннее, сентябрьское утро, когда Резанов покинул Охотск. Остался позади грязный, пыльный город с его жителями погрязшими в своих мелких интересах и беспробудном пьянстве.

Резанов был в каком-то экзальтированном настроении, пожалуй, в первый раз со времени его приезда в Охотск. Остались позади заботы и дела. Сейчас он думал только о том, что он опять в пути и что эта поездка, хотя и удаляет его все дальше и Дальше от его возлюбленной Кончиты, в то же время и приближает его к тому дню, когда он преодолеет все препятствия и вернется к своей испанской нареченной. Мысли о Конче, чудесная, сухая, веселая, солнечная погода — все это сильно подняло его настроение, и он даже не заметил, что боли, мучившие его последние несколько дней, куда-то отступили.

Ехал он со своим гавайским слугой и двумя вьючными лошадьми на привязи довольно быстро и к полудню преодолел порядочное расстояние от Охотска. Ездили в этих местах редко, но тем не менее дорожные столбики и пометки помогали им не сбиваться с пути, даже когда они поднялись в горы и оказались в густом, девственном лесу. Горы были невысокие, и лошади без особого труда поднимались на них.

Прошло несколько часов быстрой езды, и воспоминание об Охотске как-то само собой побледнело и рассеялось. Окружающий мир, дикий и первозданный, был полной противоположностью «цивилизованному» Охотску.

Поражала энергия Резанова, старавшегося ехать быстрее и быстрее все дальше от Охотска. Здоровье его все еще желало оставлять лучшего, но его двигала вперед какая-то внутренняя сила. Путь совсем не казался утомительным или монотонным, потому что в его голове все время крутился калейдоскоп событий, происшедших с начала кругосветного путешествия. Чаще всего мысли возвращались к его нареченной.

Конча… моя маленькая любимая Кончита, что-то ты теперь поделываешь… Знай, дорогая, что я предпринимаю все, чтобы быть скорее вместе с тобой… Затем мысли его перескочили?.. «Юнона»… а да, надеюсь Хвостов закончит ремонт без промедления и сделает то, что ему было приказано… Япония… конечно, спустить им нельзя… они должны поплатиться… Надеюсь, Бог поможет мне добраться до Петербурга без промедления, а там и обратно, в Калифорнию… бедный Баранов… ничего-то у него нет… а какая чарующая улыбка у Кончи… как замечательно она смеется… и какие нежные у нее, мягкие руки… какое наслаждение, когда она нежно касалась своими руками моего лица… да… государь и граф Румянцев… Непонятно, почему не было от них ответа на мой запрос!.. Интересно, как-то встретит меня столица!..

Все выше и выше поднимаются вверх, в горы, Резанов и его слуга. Временами они с трудом пробираются сквозь густой лес… все время увертываясь от хлестких хвойных веток. Иногда на лужайке вдруг появится медведь, спокойно набивавший свою пасть спелыми, сочными ягодами. Медведи, как видно, людей и лошадей никогда не видели и спокойно смотрят на них, даже не пытаясь скрыться в густой чаще леса.

Кони мягко и бесшумно ступают по густому ковру хвои, десятками лет накапливавшейся на земле. Вверх и вниз едут всадники — вверх на горный перевал и вниз — в горную долину, где нужно вброд переходить стремительную горную речушку, где вода часто доходит до стремян. Трудно найти что-либо более красивое, чем эта строгая, суровая, величавая красота северной природы.

Остановки в путл самые короткие, главным образом для отдыха лошадей, а потом снова в седло. Первые три-четыре дня погода благоприятствовала им — было тепло, яркое солнце на безоблачном небе веселило, поднимало настроение, и Резанов не чувствовал усталости. Долго такая погода продолжаться не могла. И, действительно, к концу сентября небо затянуло сначала тонкими струистыми облаками, а потом и тяжелыми, свинцово-серыми тучами — пошел дождь, и сразу же все переменилось.

Лошадям стало трудно идти по намокшей земле; мокрые ветки неприятно хлестали, обдавали ушатами воды. Одежда намокала, набухала, и если еще днем можно было не обращать внимания на мокрую одежду, то холодные ночи стали настоящим мучением. Чем дальше, тем становилось холоднее, и по ночам лужи воды стали покрываться тонкой коркой льда. Самое неприятное было то, что негде было остановиться, обогреться и просушить одежду, кроме как у костра. Всю дорогу от Охотска Резанов не встретил ни одной избушки, ни шалаша, ни землянки — полнейшее безлюдье. И опять его здоровье стало ухудшаться. Ночью его стало трясти от лихорадки, и только днем, в беспрерывном движении, верхом на лошади, он чувствовал себя лучше. Он стал заметно.

Слабеть. Ему нужно было бы остановиться где-нибудь в деревушке на несколько дней, обсушиться, отдохнуть, набраться сил, но… но по дороге не было ничего, да и не остановился бы Резанов, не стал бы тратить времени. Одна мысль, навязчивая, неотступная сверлила его голову — скорее добраться до Петербурга, добиться разрешения и без замедления в обратный путь — нельзя заставлять Кончу ждать слишком долго. Если он опоздает, если не вернется в течение двух лет, то кто знает, что случится. Конча будет считать себя свободной.

Моросящий холодный дождь незаметно перешел в мокрый снег, а на следующий день повалил снег по-настоящему, белыми тяжелыми хлопьями. В тихий, безветренный день тяжелые хлопья снега, прямо падавшие на землю, представляли собой какое-то феерическое зрелище. Впереди ничего не видно, только сплошная белесая стена снега… Резанов понимал теперь, что было безумием с его стороны отправляться в путь по северному бездорожью Сибири в такое время года. Даже летом люди опасались ездить по этим местам, а здесь он со своим слугой отважился в путь, зная, что большую часть пути ему нужно будет проделать в суровую сибирскую стужу. Правда, он рассчитывал добраться до Якутска на Лене до наступления сильных морозов, а оттуда можно будет по замерзшей реке отправиться в Иркутск в теплой повозке на санях. Он понимал, что в случае задержки трудно будет добраться до Якутска, и поэтому торопился, пока не ударили морозы.

Иногда дорогу преграждали небольшие речки, которые нужно было переходить вброд. Разгоряченный от быстрой езды верхом, Резанов со своим верным слугой бросался в холодную воду, чтобы, не останавливаясь, продолжать свой путь. Все это, конечно же, только усугубляло его самочувствие. Вечерами он долго сидел у костра, стараясь отогреться и высушить намокшую одежду. Его слуга Томори страдал еще больше. Бедный гаваец, привыкший к теплому климату своих островов, с ужасом смотрел на снег и на появившийся тонкий лед. Встречавшиеся по пути реки были уже покрыты льдом, но он был еще слишком тонок и некрепок, чтобы выдерживать тяжесть коней и людей. В результате почти каждый день им приходилось принимать ледяную ванну.

Последние две или три ночи были особенно тяжелыми, и путешественники спали во влажной одежде, от которой шел пар из-за жаркого костра. По ночам Резанова продолжало лихорадить. Лицо его осунулось, глаза провалились. Слуга с тревогой смотрел на него, не зная, выдержит ли он до того дня, когда они наконец доберутся до Якутска.

Однажды Томори, ехавший позади Резанова, увидел, что камергер пошатнулся и вдруг повалился с лошади на замерзшую землю. Он быстро соскочил с коня и подбежал к своему барину. Тот лежал без сознания. Томори потребовалось какое-то время, прежде чем он привел Резанова в чувство. Прошло несколько минут, и Резанов, наконец, оправился настолько, что смог продолжать путь. Очевидно, приступ лихорадки вызвал у него головокружение, поэтому он и упал.

Путешественникам повезло, что они находились недалеко от величавого, многоводного Алдана. Добравшись к вечеру до реки, они обнаружили там небольшую якутскую юрту — первое жилище, встретившееся им со времени отъезда из Охотска Старый якут, вышедший из своей юрты посмотреть, что за шум снаружи, в недоумении уставился на двух путешественников, точно те с луны свалились. Никто в это время года там не путешествует, особенно в такую еще не установившуюся погоду. Несмотря на холод, реки еще не покрылись толстым слоем льда, который бы выдержал сани.

Томори жестами объяснил якуту, что Резанов нездоров, после чего они сняли его с лошади и внесли в юрту. После тринадцати дней на свежем, морозном воздухе, юрта показалась им свинарником со всеми ее невозможными запахами. Ночью Резанов стал бредить, что-то бормотать… Иногда он вдруг начинал говорить по-испански, разобрать отдельные слова было невозможно.

Томори вопросительно посмотрел на якута. Тот только покачал головой… Потом старый якут поднялся, пошел в угол, достал какие-то корни и стал варить их в воде… Этим варевом он все время поил Резанова, который двое суток был в бреду и никого не узнавал. Только на третий день, это было уже 10 октября, ослабевший Резанов очнулся.

— Где я?

Томори, сидевший все эти дни и ночи около него, наклонился и сказал:

— Мы в безопасности, в теплой якутской юрте. Вы упали с лошади и были больны два дня. Сейчас мы на берегу реки Алдан.

Резанов попытался встать.

— Ты хочешь сказать, что мы потратили целых два дня в этой вонючей юрте… два потерянных дня, идиот! Иди и седлай лошадей. Мы поедем сейчас же.

— Но вы все еще слабы!

— Иди и делай, что тебе приказано! — обрезал его Резанов.

Томори исчез.

Через несколько минут Томори появился с якутом, хозяином юрты.

— Лошади готовы? — спросил Резанов.

Якут подошел к нему и присел на корточки:

— Начальник, ты не понимаешь… Алдан — большая, глубокая река, и лед на ней еще тонкий. Ехать через реку нельзя. Надо ждать, когда лед окрепнет.

Резанов в нетерпении посмотрел на него.

— Мы поищем брод и переберемся на тот берег.

Якут покачал головой:

— На Алдане броду нет… глубокая река…

Резанов в отчаянии откинулся на что-то похожее.

На подушку.

Томори подошел к нему:

— Не отчаивайтесь, барин. За эти несколько дней вы наберетесь сил, и как только дорога затвердеет, и Алдан крепко замерзнет, мы со свежими силами поедем…

Резанов провел в юрте якута две недели. За это время ударили крепкие морозы, и Алдан сковало прочным льдом.

20 октября Резанов и Томори осторожно перебрались на другой берег Алдана и направились к другой, еще более величавой сибирской реке — таежному гиганту Лене. Еще несколько дней в пути по заснеженной дороге, несколько часов сна в небольшой палатке и опять в путь. И, наконец, перед усталыми, изможденными путешественниками показалась замерзшая Лена, и на ее берегу они увидели постройки. Это был Якутск!

Можно себе представить изумление губернатора этого заснеженного города, когда ему сообщили, что в его изолированный от всего мира город, как снег на голову, свалился важный петербургский сановник. Он предоставил Резанову лучшие комнаты своего особняка.

— Вы совершили нечто совершенно невозможное, ваше превосходительство! — в изумлении воскликнул он, когда Резанов сообщил ему, что он прибыл верхом прямо из Охотска. — Никто и никогда на моей памяти такого путешествия не совершал, когда на реках еще не окреп лед… Совершить путешествие только с одним слугой, да еще в снежную пургу… не понимаю, как вам удалось перебраться через Алдан!

На следующий день после приезда Резанова в соборе отслужили торжественный молебен по случаю благополучного прибытия действительного камергера. Губернатор немедленно разработал планы официальных приемов в честь высокого гостя, но все это пришлось сразу же отменить, так как здоровье Резанова ухудшилось, и он, по настоянию врачей, слег в постель. На самом деле он был болен уже несколько дней, и только исключительное напряжение и необыкновенная сила воли, толкавшая его вперед, держали его на ногах. Здесь, в Якутске, в теплом, комфортабельном доме, окруженный вниманием и уходом, Резанов сдал. Ему пришлось провести в постели несколько дней. Он так ослабел, что не мог даже держать в руке пера, чтобы вести дневник или писать письма.

Прошло дня четыре, прежде чем Резанов почувствовал, что немного окреп. Он написал письмо своему старому другу графу Юрию Александровичу Нелединскому-Мелецкому, который, по слухам, получил назначение возглавить посольство ко двору китайского богдыхана. Резанов писал графу: «Возвратись из пределов северо-западной Америки сентября 15 в Охотский порт, имел я удовольствие слышать, что вашему сиятельству вверены пользы торговли у Двора Пекинского»…

Дальше он описал свои испытания в пути из Охотска в Якутск:

«Оставя судно Юнону, на котором пришел я в Охотск обратно, сентября 24-го пустился я в путь мой… по хребтам гор Охотских, не выходя с седла с утра до ночи, но позднее осеннее время заставило меня проезжать в брод реки льдом покрывавшиеся; разгоряченный весь день жестоким движением должен я был проводить ночи в снегу и до того простудился, что вдруг упал с лошади, был сутки без чувств и в таком состоянии привезен 7 числа октября на реку Алдан в якутскую юрту, где опомнясь наконец… принужден был дожидаться пока станет река, что случилось 20 и я тотчас переправясь через нее прискакал сюда 23-го, но здесь жестокий рецитив поверг меня в отчаянное положение. Я боролся с смертию и другой еще день как встал с постели, теперь жду снега и тотчас лечу к вам нигде на пути не мешкав»…

Описал графу он также и планы свои относительно торговли в Америке:

«План преобразования всей торговли с которым спешу я и в который входит торговля с американскими штатами и с Новою Калифорниею, которым успел я положить начала, и в последнюю совершил сам путешествие, столько важен, что необходимо должен я вашему сиятельству дать идею о пользах его, не на гадательности, но на опытах основанных… В числе теперешних спутников моих один только житель островов Сандвичевых».

Это письмо, написанное Резановым из Якутска 5 ноября 1806 года, было последним письмом с пути. Через несколько дней, дождавшись, когда установился санный путь по Лене, он опять помчался вперед, на этот раз в Иркутск — путь длиной более чем в тысячу верст.

3.

Путешествие в возке на санях по замерзшей Лене было ничем иным как сумасшедшей гонкой. Закутавшись в тяжелые меховые шубы Резанов и Томори быстро неслись вперед. За ними следовал, не отставая, второй возок с двумя казаками, которых дал Резанову якутский губернатор не столько для охраны, сколько для престижа. Остановки в пути были короткими — несколько минут отогреться в теплой бревенчатой избе в небольшой деревушке на берегу Лены, выпить стакан или два горячего чаю — и дальше в путь. Оба казака только руками разводили. Им, всю жизнь прожившим в суровой Сибири и привыкшим к длинным поездкам в разные времена года, казалось невероятным, как важный петербургский сановник мог выдерживать такую гонку. Видимо, он не боялся ни холода, ни снежной пурги, что-то подстегивало его, и он, как завороженный, гнал себя и людей, что были с ним, вперед, все время вперед.

Внезапное появление Резанова в маленьких деревушках по пути следования наводило панику на жителей. Сановник ураганом налетал на них, пил чай, закусывал и так же молниеносно исчезал, подымая вихрь снежной пыли. После него оставались лишь воспоминания, казавшиеся сном, — их деревушку почтил своей особой не кто-нибудь, а один из ближайших советников царя. Воспоминания остались надолго, и с годами превратились в легенду.

Чем дальше двигался Резанов по Лене, тем становилось холодней. Как-никак, а наступали свирепые рождественские морозы! Замерзшая река выглядела, как бесконечная череда сказочных ледяных замков. По берегам могучей, заснувшей на полгода Лены высятся громадные ели, на ветвях которых висят пуды снега… Люди окутаны в клубы пара. Их дыхание сразу же превращается в густые клубы тумана. Морозный воздух стоит без движения. Ни одна ветка не шелохнется, нигде ни звука — гробовое молчание, и только мягкий шелест копыт лошадей, почти бесшумно бегущих по мягкому снегу, нарушает величавый зимний покой северной красавицы Лены.

Через несколько дней это ледяное спокойствие было нарушено. Пошел вдруг густой снег, сначала бесшумно, потом с северо-запада потянуло ветерком; ветер стал дуть сильнее и вскоре закружила страшная сибирская пурга, во время которой не видно ни зги. К счастью, невдалеке оказалась деревушка, и полузамерзшие путники смогли остановиться в одной избе, отогреться и провести ночь, чтобы переждать пургу. Если бы не этот вынужденный отдых, Резанов давно бы уже гнал вперед по замерзшей реке. Все, о чем он думал и что давало ему силы преодолевать препятствия, холод и голод, это были мысли о Конче и о солнечной Калифорнии.

Прошло еще несколько дней этой ужасной гонки в стужу, и перед глазами измотанных, дошедших до последней точки людей показались берега замерзшей реки Ангары, на берегу которой раскинулась столица Восточной Сибири — Иркутск. Длинный путь от Якутска, более тысячи верст езды на возке, наконец закончен. И опять, как и в Якутске, остолбенелый губернатор и высшие чиновники глазам не верили, увидя царскую придворную особу в их Богом забытом городе.

Иркутск, где он когда-то бывал и даже познакомился с девушкой, ставшей потом его женой, встретил его торжественно, так как обычно встречают особ царской семьи. Губернатор предложил ему лучшие апартаменты своего дворца для отдыха после тяжелого пути. Когда губернатор обмолвился о том, что его почетный гость пробудет в Иркутске до весны и когда установится хорошая, сухая погода, то он сможет возобновить свое прерванное путешествие, камергер вскочил, как ужаленный:

— Ваше превосходительство, — вскрикнул он, — вы, очевидно, меня не поняли! Мне необходимо, жизненно необходимо ехать дальше немедленно. Покорнейше прошу вас отменить все приемы в мою честь… Я отправляюсь дальше, как только закончу все дела, разберусь в бумагах и напишу несколько писем. Все это займет два или три дня, и дальше снова в путь, на этот раз в город Красноярск.

4.

На следующий день, когда Резанов совершал последние приготовления к отъезду в Красноярск, у него вдруг закружилась голова и он чуть не упал, если б его вовремя не подхватил Томори, который сразу же уложил хозяина в постель. Вызванный доктор только покачал головой и сказал, что и мысли быть не может о поездке в это время.

Да Резанов уже ничего и не понимал — он был в бреду. Вызванные на консилиум другие доктора несколько дней сидели у кровати камергера, который все время бредил и беспрестанно шептал какие-то непонятные слова на непонятном языке. Они ни слова не понимали из его жарких, бредовых объяснений с Кончей по-испански. Состояние здоровья петербургского вельможи их беспокоило. День за днем доктора следили за ним, не зная, чего ожидать. В те дни, когда сознание возвращалось к нему, он пытался встать с постели, одеться, приказывал Томори седлать лошадей: надо ехать скорее, кричал он, время не ждет. — И снова бред, продолжавшийся несколько дней.

Прошел студеный декабрь с его рождественскими морозами; крещенские морозы следом за ними покрыли город пеленой застывшего туманного воздуха. Люди опасались выходить на улицу, чтоб не лишиться носа или ушей. Наконец, подошел февраль… немного потеплело, и Резанов стал чувствовать себя лучше. Он заметно поправлялся и каждый день говорил о скором отъезде в Красноярск, хотя еще был очень слаб. Доктора позволили ему выходить в заснеженный сад на небольшую прогулку, чтобы набраться сил да и свежим воздухом подышать. В остальное время Резанов сидел у замерзшего окна, покрытого инеем и смотрел на оживавший город. Доктора все еще противились его отъезду и говорили, что он сможет поехать не раньше весны.

— В вашем теперешнем состоянии, — говорили они ему, — поездка в Красноярск будет равносильной самоубийству… вы никогда не доедете… подождите до весны… земля засохнет, откроется тракт, и вы, с Божьей помощью, поедете.

Резанов молча пожимал плечами и возвращался в постель. У него уже роились в голове другие планы, и он нетерпеливо отмахивался от надоедливых докторов. «Будет смешно откладывать поездку, — говорил он сам себе, когда оставался наедине, — ехать надо теперь по твердой, замерзшей земле, по которой лошадям легче бежать, чем весной, в распутицу, по мягкой, грязной дороге». Только бы ему набраться сил побольше, чтобы он смог в седло взобраться и — в путь-дорогу!

Ехать он решил верхом, оставить медленные возки позади со своим слугой Томори. В конце февраля на дворе еще были трескучие морозы. Резанов, к изумлению всех, собрался в путь и велел Томори вызвать своих спутников-казаков, которым приказал немедленно собираться в путь и седлать лошадей. Томори не решился противиться ему, но, вызвав казаков, в то же время дал знать докторам о планах Резанова. Не прошло и нескольких минут, как доктор поспешно прибыл в губернаторский дворец. Он обратился за помощью к губернатору, и они оба сделали попытку отговорить камергера от его плана. Все их попытки, однако, не увенчались успехом, так как Резанов настоял на том, что важные государственные дела требуют его немедленного отъезда в Петербург.

— В таком случае, — заявил доктор, — мой долг требует, чтобы я сопровождал вас в Красноярск. В вашем теперешнем состоянии, ваше превосходительство, при вас должен постоянно находиться доктор.

Резанов поднял глаза и хотел было ответить отказом, но потом передумал и тихо сказал:

— Я вам премного благодарен за ваше самопожертвование… ваше присутствие в пути будет для меня и для моего здоровья самым лучшим эликсиром. Могу вас заверить, доктор, что ваше внимание не останется невознагражденным.

— Я никакой награды не жду, Николай Петрович. Лучшей наградой для меня будет видеть ваш благополучный приезд в Красноярск, — и доктор поспешно вышел. Ему нужно было заехать домой, чтобы собраться в дальний путь.

К приезду доктора Резанов уже полностью собрался и приказал подать лошадей.

Снова дорога, но на этот раз это хорошо наезженный, укатанный тракт из Иркутска в Красноярск. Когда Резанов садился в седло, доктор с тревогой заметил, что делал он это с трудом, но протестовать было уже поздно. Несколько часов езды верхом заметно утомили Резанова, и когда они остановились на ночлег в большой деревне, далеко раскинувшейся вдоль сибирского тракта, доктор подошел, чтобы помочь Резанову.

— Обо мне не беспокойтесь, доктор. Я чувствую себя прекрасно. Несколько часов сна здесь, в теплой избе, восстановят мои силы. Я в этом вполне уверен… Сознаюсь, что первый день дался мне нелегко, но чувствую я себя хорошо. Завтра утром увидите, что я буду готов продолжать путь.

И, действительно, утром, после хорошего сна в теплой избе, Резанов проснулся другим человеком. Доктор не верил своим глазам. К Резанову, видимо, вернулись силы, он повеселел, шутил, смеялся, подтрунивал над страхами доктора. После короткого, быстрого завтрака, кавалькада вновь тронулась в путь. Резанова и доктора, как обычно, сопровождали два казака.

Прошло еще несколько дней сумасшедшей гонки. Изредка по дороге встречались возки или сани, но все это были местные жители, крестьяне из соседних деревень. Дальних путешественников в пути почти не встречалось. С приближением к Красноярску настроение как Резанова, так и доктора поднялось. Заканчивалась еще одна стадия длинного пути, но каков был этот путь! Только неумолимая внутренняя сила, толкавшая Резанова мчаться вперед, не обращая внимания на все препятствия, поддерживала его в пути. Трескучие морозы, страшная пурга, внезапно налетавшая на путешественников, а в начале путешествия и переходы вброд через ледяные воды многочисленных рек — ничто не могло остановить камергера. Да и теперь, на пути в Красноярск, суровые сретенские морозы — последние холода перед наступлением весны, — казалось, хотели сбить упорство неутомимых путешественников, да еще ехавших не в возках, а верхом!

Оставалось уже не больше чем полдня пути до Красноярска, когда силы Резанова сдали. Доктор, ехавший позади него, вдруг заметил, что Резанов пошатнулся и судорожно пытался ухватиться руками за седло. Прежде чем доктор успел подъехать к нему, камергер повалился вперед и тяжело упал с лошади. Он сильно ударился головой о замерзшую, твердую, как камень, землю и потерял сознание. Доктор с казаками, подскакавшими к нему, быстро соскочили с лошадей и подбежали к Резанову, лежавшему без движения. Все попытки привести его в сознание ни к чему не привели. К радости доктора, он определил, что Резанов жив, но, похоже, что у него произошло сотрясение мозга.

— Нужно скорей везти его в город, — распорядился доктор.

С трудом подняли камергера опять в седло, и бесчувственный Резанов, поддерживаемый с обеих сторон казаками, медленно направился к цели своего путешествия — Красноярску. Доктор торопился доставить больного в город, понимая, что долго везти его на лошади нельзя. Ему был необходим покой, а главное — теплая постель. Он знал, что это вопрос жизни или смерти.

Военный комендант Красноярска страшно удивился, когда к его дому подъехала необычайная кавалькада. Доктор поспешно объяснил ему, кто был его пациент, и напуганный комендант почтительно щелкнул шпорами и отдал честь бесчувственному камергеру. Со всех соседних дворов к группе бросилась ватага собак, поднявших яростный лай.

— Разогнать псов, — рявкнул комендант напуганному будочнику, стоявшему на посту у входа в комендантский дом. Выбежавшая из дома прислуга помогла внести Резанова, его положили на кровать.

День и ночь сидел доктор у постели, стараясь с помощью своего местного коллеги привести камергера в чувство. Доктор сознавал свое бессилие и только старался облегчить положение больного и оказать ему помощь в борьбе за жизнь. Вся их надежда была на то, что организм сам сможет бороться и преодолеть опасность. Улучшения, однако, не последовало и на следующий день. Все попытки докторов привести Резанова в чувство не увенчались успехом. Он был в бреду и никого не узнавал. Доктора понимали, что надежда на выздоровление таяла с каждым часом. Только чудо могло спасти его жизнь, но этого чуда не произошло.

Рано утром 1 марта 1807 года Резанов приоткрыл усталые глаза, как будто начиная приходить в сознание, но это была последняя искорка в его жизни. Он опять впал в бессознательное состояние, с трудом шевеля губами… слышались какие-то непонятные слова, которые он шепотом говорил своей возлюбленной Конче.

— Я вернусь, моя дорогая, — шептал он, — вернусь скоро… Не отчаивайся… жди меня… мы будем вместе…

Это были его последние слова, сказанные на каком-то странном музыкальном языке, слова, которые он пытался послать через тысячи верст необыкновенной девушке с задорным веселым смехом, яркими сочными губами и ослепительной улыбкой.

Возлюбленного Кончи не стало. Николай — ее надежда, ее единственная любовь — закончил свое земное существование.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ: ЭПОПЕЯ МОЛОДЫХ ОФИЦЕРОВ.

1.

С отъездом Резанова из Охотска осенью 1806 года, лейтенант Хвостов и мичман Давыдов сделались участниками невероятных, почти трагикомических событий, которые, однако, могли привести их к весьма плачевным результатам.

Все началось с того, что пока Давыдов на тендере «Авось» дожидался Хвостова в бухте Анива на Сахалине, Хвостов, не успев повидать Резанова перед его отъездом, остался с весьма противоречивыми распоряжениями, данными ему камергером. Он не знал, следовать ли ему первоначальной инструкции, согласно которой оба корабля должны были огнем и мечом пройти по японским рыбачьим селениям на Сахалине, или возвращаться обратно к Баранову, на основании приписки Резанова, сделанной в Охотске.

Хвостов склонялся к первому, хотя бы потому, что он знал: Резанов уже сообщил в Петербург об этом своем решении и менять его без санкции Петербурга он не мог. Сердце Хвостова не лежало к этой экспедиции. Если нужно было атаковать Сахалин, значит, требовалось формальное объявление войны. А так простой рейд, налет на селения и их уничтожение, ему казались ничем иным как пиратскими действиями.

С большой неохотой Хвостов вышел на «Юноне» в плавание к Сахалину. Вышел он поздно, ремонт судна занял больше времени, чем он предполагал, да и, откровенно говоря, он не очень торопился. Но приказ есть приказ, и он решился идти в Аниву на свидание с Давыдовым. Ждала его там только тихая гладь залива — ни тендера «Авось», ни одной рыбачьей лодки. Рыболовный сезон был закончен, лодки вытащены на берег, а некоторые японцы отправились домой, в Японию. Как видно, Давыдов, простояв в бухте несколько недель и не дождавшись Хвостова, ушел на зимнюю стоянку в Петропавловск на Камчатке.

Хвостов принял решение следовать первоначальной инструкции, с Давыдовым или без оного. Он перечитал письмо Резанова, который писал ему и Давыдову еще 25 августа 1805 года: «Милостивые Государи мои, Николай Александровичь и Гаврило Ивановичь — первый шаг ваш в Америку доставил мне удовольствие узнать вас лично с стороны решительной предприимчивости; возвращение ваше в Европу показало опыт искуства вашего, а вторичное путешествие в край сей удостоверило, сколь глубоко лежат в сердцах ваших благородный чувствования истинной любви к Отечеству»…

Хвостов перевернул страницу и остановился на той части письма, где Резанов непосредственно касался планов экспедиции на Сахалин, «пользуясь толь щастливою встречею нескольких умов к единой цели стремящихся решился я на будущий год произвести экспедицию, которая может быть проложит путь новой торговле, даст необходимыя силы краю сему и отвратит его недостатки».

Предписание было подробное и тщательно описывало военные действия, что надлежало принять Хвостову и Давыдову. В бухте Анива Хвостов высадил десант, разгромивший небольшую японскую рыбачью деревушку. Хвостов отобрал у японцев 1200 пудов крупы, забрал посуду, одежду и прочее барахло, а от селения остался только пепел. Жителей он не трогал, но забрал с собой в плен четырех японцев. На этом его экспедиция осенью 1806 года закончилась, и Хвостов отправился на «Юноне» в Петропавловск, пытаясь найти Давыдова.

Шел уже ноябрь, когда «Юнона», изрядно потрепанная свирепыми осенними штормами, вошла в Петропавловскую гавань. К радости Хвостова, он нашел там мирно стоящий на якоре тендер «Авось». Давыдов радостно приветствовал своего приятеля — они не виделись несколько месяцев. К еще большей радости Хвостова, он узнал, что в городе находится доктор Лангсдорф с капитаном де Вульфом. Те только что вернулись из поездки на один из камчатских горячих источников. Встреча старых друзей была достойным образом отмечена с соответствующим результатом на следующий день — свирепой головной болью с похмелья.

Оказалось, что де Вульф на своем «Ростиславе» пришел в Петропавловск 13 сентября, после почти трех месяцев плавания из Новоархангельска. Пассажиром на его корабле был Лангсдорф, окончательно порвавший с Резановым. Естественно, что встретившись в Петропавловске, вспомнили Резанова, которого оба офицера очень уважали, хотя и не могли понять, как он мог оставить им такие противоречивые инструкции. Интересно было то, что как только разговор переходил на Резанова, Лангсдорф сразу замыкался и не произносил ни слова. Человек с мелкой душой, он до сих пор не мог простить Резанову всех тех ограничений, что тот ввел во время путешествия в Калифорнию. Каждый раз при воспоминании о Резанове кровь бросалась ему в голову и он вдруг осознавал всем своим существом, что смертельно ненавидит камергера и желает ему всяких неприятностей и пакостей. Узнав от Хвостова, что Резанов отправился в опасное путешествие по Сибири, несмотря на приближение суровой зимы, он только подумал: «Хоть бы ты утонул в реке или замерз в снегу!».

2.

Прошла суровая камчатская зима и наступила теплая весна. От Резанова никаких новых инструкций! С наступлением весны оба корабля приготовились к походу — продолжать начатое Хвостовым прошлой осенью дело, и 2 мая 1807 года «Юнона» и «Авось» покинули Авачинскую бухту и направились к Сахалину.

Прежде всего подошли к острову Итурупу, где нашли четырех японцев. Японцы были взяты в плен и перевезены на суда, а селение сожжено. Закончив свое дело, Хвостов с Давыдовым направили свои корабли в обход острова. Через несколько дней они вошли в другой залив острова, на берегу которого находилось довольно большое селение. Здесь нужно было принимать военные меры для его захвата, и Хвостов отправил десант на трех шлюпках. Однако атакующим пришлось встретиться с вооруженным сопротивлением. Мало того, японцы скрыли имевшиеся у них пушки за домами селения и открыли огонь из них по тендеру «Авось», попав в него несколько раз, но не причинив ему большого вреда. В результате русским пришлось на этот раз отступить. Ночь прошла спокойно, в приготовлениях к новой атаке.

Утром следующего дня с обоих кораблей заметили, что японцы начали выбираться из своих домов и бежать к лесу, очевидно, решив, что сопротивление будет бесполезным. Мало того, японцы сами поджигали свои дома, и вскоре все селение пылало. Хвостов немедленно же отправил на берег новый десант на пяти шлюпках и при трех пушках. Селение было занято без сопротивления, но матросы вернулись на корабль практически без трофеев: почти все было уничтожено в огне горящего селения.

В следующем селении подвергнувшемся атаке, что в бухте Анива на Сахалине, команды кораблей сожгли три сарая, где японцы хранили рыбу. В заливе были замечены два небольших рыбачьих судна, оставленных японцами. Имевшиеся на судах 190 мешков пшена, рыбу и соль перевезли на «Юнону» и «Авось», а сами суда сожгли. В другом конце бухты обнаружили еще два судна, оставленные японцами. С ними и их грузами поступили таким же образом. На этом экспедиция закончилась, и оба корабля отправились в Охотск, где Хвостов с Давыдовым намеревались шумно отпраздновать свою победу над японцами. По пути была сделана короткая остановка в северной части Сахалина, где все захваченные японцы были освобождены и выпущены на берег, кроме двух, которых Хвостов решил привезти в Охотск в качестве военных трофеев.

Триумфальное возвращение в Охотск окончилось для обоих офицеров довольно печально. Хвостов по прибытии в Охотск предполагал отправить в Петербург подробный рапорт о результатах своей экспедиции на Сахалин и затем намеревался, забрав компанейские грузы для Баранова, пойти в Новоархангельск.

Как только суда вошли в порт, Хвостов отправился к начальнику порта капитану 2-го ранга Бухарину с рапортом о благополучном исполнении приказаний камергера Резанова и разорении японских селений. Бухарин, с распухшим от пьянства лицом, с изумлением воззрился на Хвостова:

— О каком распоряжении действительного камергера Резанова изволите вы говорить. Я никаких распоряжений его превосходительства не получал и полагаю, что вы совершили эти пиратские действия самочинно. Потрудитесь, милостивый государь, вернуться на ваш корабль немедленно и оставайтесь там под домашним арестом до тех пор, пока я не закончу следствия о вашем самовольном поступке.

Своими затуманенными от беспробудного пьянства мозгами Бухарин решил, что оба корабля привезли богатую добычу захваченных мехов и золота, и намеревался этой добычей воспользоваться. Отправив Хвостова под домашний арест на корабль, он решил также арестовать и Давыдова. Ему повезло, потому что в тот же день ничего не подозревавший Давыдов явился к нему и сообщил, что ему нужно дерево для замены поврежденного бушприта на тендере «Авось».

Бухарин воззрился на него своими красными, распухшими глазами и, ничего не сказав, открыл двери, позвал караульного офицера и приказал ему арестовать Давыдова и отправить его на гауптвахту.

Все грузы, находившиеся на обоих судах, были конфискованы по приказу Бухарина и свезены на склады на берегу. Каково же было его разочарование, когда он обнаружил, что все захваченные им грузы состояли из нескольких грязных мешков с рисом и вонючей рыбой, вместо богатых мехов и золота. Беда была в том, что Бухарин превысил свои полномочия, арестовав обоих офицеров в надежде воспользоваться богатыми грузами на корабле. И теперь, если освободить офицеров, то это будет означать потерю им своего насиженного поста в Охотске и, возможно, даже суд Бухарин нашел выход из положения. Он перевел Давыдова и Хвостова в отдельные изолированные камеры в тюрьме, лишил их возможности сообщаться друг с другом и, кроме того, посадил их на голодный паек, на котором несчастные пленники долго прожить не могли. Команду над захваченными кораблями он передал безработным штурманам, уволенным компанией за неумелое вождение кораблей. В частности, «Юнона» перешла под команду Карпинского, которого Баранов выгнал со службы за потерю компанейского судна «Елисавета» и за беспробудное пьянство.

3.

Сидя в тюрьме, Давыдов сумел завоевать сочувствие одного из охранников и через того 7 августа 1807 года отправил письмо Баранову. Сообщая о назначении Карпинского на «Юнону», он писал: «Карпинский — пресущий подлец; несмотря на то, что он был виновен в глупом разбитии Елизаветы и взяли на Юнону, он из благодарности ругает здесь Резанова, вас и Хвостова и рад, что дали ему Юнону и случаю нажить лишнюю тысячу рублей»…

Арестованные Хвостов и Давыдов, даже если бы и хотели, то все равно не могли писать писем, потому что не только почта, но и вся администрация Охотска находилась в руках Бухарина. Ни одно письмо не могло быть отправлено из города без его ведома и разрешения. Они отправлялись только контрабандой.

Несколько недель, проведенные в заточении, сильно подорвали здоровье обоих заключенных. Недостаток пищи и заболевания могли привести к смертельному исходу. Давыдов наконец с помощью стражников, сочувствующих им, смог списаться с Хвостовым и предложил ему побег. Стражники помогли им бежать, а жители города снабдили беглецов двумя ружьями. Те же добрые люди достали им лошадей, и в холодную ночь 17 сентября Хвостов с Давыдовым выбрались из Охотска и направились в Якутск.

Оба офицера отправились тем же путем, по которому ехал их бывший начальник, камергер Резанов, ровно год тому назад. Ни Хвостов, ни Давыдов, конечно, ничего не знали о смерти Резанова. В этот момент они испытывали единственное желание уехать как можно дальше от Охотска, чтобы Бухарин не смог их достать.

Сразу же после побега арестованных офицеров Бухарин отправил в Якутск эстафету с конным казаком, в которой доносил начальнику Якутской области о побеге Хвостова и Давыдова из-под ареста и просил задержать их, как преступников, а «имеющееся при них золото или какие ценные японские вещи отобрать». Казак, очевидно, хорошо знал дорогу, поэтому перегнал беглецов и приехал в Якутск на несколько дней раньше их.

Первые несколько дней после побега из Охотска они несмотря на все свои попытки выбраться подальше от порта, никак не могли ехать долго из-за своего физического состояния. Оба беглеца были так измождены и истощены, что с трудом сидели на лошадях. Им нужно было часто останавливаться и ложиться для отдыха на холодную землю. Молодость и свежий воздух, однако, оказали магическое, истинно чудесное действие на их здоровье и к концу пути они, сильно окрепнув, смогли каждый день покрывать все большие расстояния. Главным образом они страдали от недостатка теплой одежды, что было очень страшно в условиях сильнейших морозов и частых снежных буранов.

В Якутск Хвостов с Давыдовым добрались в середине октября и немедленно явились к местному начальнику Карташевскому с просьбой оказать им содействие добраться до Петербурга. Вид у них был ужасный — истощенные от недоедания и тяжелого пути, в рваной одежде, они совсем не походили на бравых морских офицеров, плававших с Резановым на компанейских судах.

Карташевский провел с ними два часа в своем кабинете, подробно расспрашивая об обстоятельствах ареста и содержания под стражей в Охотске. Он не сомневался в искренности их рассказа и после разговора снабдил их чистой одеждой и распорядился поместить моряков в хорошей, удобной комнате до получения дальнейших распоряжений.

— Официально, господа, вы будете находиться у меня под домашним арестом и можете пользоваться полной свободой, ходить куда угодно и делать, что угодно, но… — и он показал им эстафету капитана, — на основании донесения капитана Бухарина я обязан рапортовать иркутскому губернатору, и до получения его официального разрешения не имею права разрешить вам выехать из Якутска… Запаситесь терпением, господа, я уверен, что власти в Иркутске разберутся, и вам будет позволено продолжать путь в Петербург. А пока располагайтесь и чувствуйте себя здесь, как дома.

4.

Пользуясь полной свободой в Якутске, офицеры могли теперь писать письма в Иркутск и в Петербург. В то время как Хвостов пребывал в мрачном настроении, переживая все, что произошло с ними за последние месяцы, Давыдов не терял времени и писал в инстанции, требуя полной реабилитации не только от администрации компании, но и от высших властей военно-морского ведомства. Донося о действиях капитана Бухарина, он писал 18 октября 1807 года в главное правление компании в Петербург:

«… Бухарин говорил, что он не верит, чтобы действительный камергер Резанов мог приказать сию экспедицию, ибо обо всяком секретном препоручении он известил бы его прошлого года».

И дальше:

«…и теперь спрошу всякого: мог ли кто-нибудь спросить действительного камергера Николая Петровича Резанова о степени его уполномочия и не повиноваться ему!..».

Описывая поведение Бухарина, захватившего в свои руки всю власть в Охотске, Давыдов приписал:

«…город Охотск корыстолюбием капитана Бухарина совершенно преобращен в острог… подчинение начальству его почтовой экспедиции доставляет ему способ останавливать все жалобы на него посылаемые и утаивать даже указы… Находя поступки капитана Бухарина клонящимися только к погибели моей и будучи удостоверяем в том насилиями его чинимыми ежедневно, решились мы с лейтенантом Хвостовым бежать под ответ законов нежели быть мучимыми в Охотске без суда и ожидать неминуемой смерти… Будучи уверен в правоте своих поступков, с охотою подвергаю себя суду правосудия и прошу вас только, милостивые государи, о исходатаиствовании выслания нас в Петербург».

Злоключения Хвостова и Давыдова пришли к концу только после того как о них было доложено сибирскому генерал-губернатору, который отдал распоряжение доставить обоих в Иркутск. К их прибытию в.

Иркутск бюрократические колеса закрутились полным ходом; их письма дошли до Петербурга, и в Иркутск было послано через министра морских сил повеление государя нигде их не задерживать. Шел уже 1808 год, когда оба злополучных офицера наконец добрались до столицы.

Высшие военные власти были хорошо осведомлены о высоких боевых качествах обоих офицеров. В это время велись военные операции в Финляндии, и тамошний главнокомандующий русской армией граф Буксгевден обратился с просьбой к министру морских сил адмиралу Чичагову откомандировать Хвостова и Давыдова в его распоряжение. Оба офицера получили команду над двумя морскими судами, и вскоре реляции с фронта запестрели сообщениями об их геройских действиях. В Петербург на побывку они вернулись только в октябре 1809 года.

Судьбе было угодно, чтобы к этому времени в Петербурге появились и два других человека, побывавших в Новоархангельске. Это были капитан де Вульф, только что прибывший в Кронштадт с грузом товаров из Америки, и доктор Лангсдорф.

Последний выехал из Петропавловска весной 1807 года и решил, не торопясь, проехать через всю Сибирь. Во всех городах доктор слышал о молниеносном проезде через эти города высокого столичного гостя, камергера Резанова, за несколько месяцев до него. Началась уже зима, когда в ноябре доктор Лангсдорф добрался до Красноярска, где узнал о смерти Резанова.

Лангсдорф немедленно же отправился на кладбище, на могилу Резанова. Стоял суровый зимний день. По дороге кружила поземка, и на кладбище уныло завывал ветер между покрытыми снегом памятниками. На могиле Резанова стоял очень простой памятник, просто квадратный камень, наподобие алтаря. Никакой надписи не было… Простая каменная глыба… Это было место последнего упокоения мятущейся души Резанова. Здесь, под каменной глыбой, были разбиты надежды двух любящих сердец.

Долго стоял Лангсдорф у простого памятника над могилой человека, чья судьба была связана с его собственной в течение долгих месяцев. Здесь лежал человек, о ком у Лангсдорфа остались только горькие воспоминания, — а ведь Резанов своими рекомендательными письмами к влиятельным лицам в Петербурге открыл ему дорогу в столице. Маленький человек никак не мог забыть тех мелких уколов самолюбия, которые он испытал от Резанова во время поездки в Калифорнию. И здесь, над могилой этого человека, после первого чувства сожаления о преждевременной смерти камергера, у него снова возникло отнюдь не доброжелательное чувство к ушедшему…

Лангсдорф повернулся и медленно пошел к воротам кладбища, оставляя в глубоком снегу следы своих ног. Холодный ветер быстро заполнял эти следы сухим колючим снегом, точно никто, никогда не подходил к покинутому, безымянному памятнику Резанову.

Только через много лет, в 1842 году, когда директор знаменитой Гудзон-Бейской компании сэр Джордж Симпсон, проезжая через Сибирь, посетил Красноярск, он писал, что на могиле Резанова стоял памятник, поставленный камергеру дирекцией Российско-Американской компании.

5.

Поздней осенью 1809 года судьба вновь столкнула вместе обоих офицеров с Лангсдорфом и де Вульфом.

В холодный октябрьский день по Невскому проспекту, закутавшись от кусающегося, неприятного ветра, шли Хвостов и Давыдов; они только что побывали по делам в Морском штабе и теперь торопились забежать в какой-нибудь ресторан обогреться. Можно представить себе их изумление, когда они вдруг столкнулись на Невском с крупным полноватым капитаном де Вульфом, а рядом шел маленький востроносый доктор Лангсдорф.

— Какими судьбами, откуда?

Приятели радостно обнялись… посыпались вопросы. И, конечно, решено было отпраздновать встречу надлежащим образом… Встреча, как и следовало ожидать, затянулась в отдельном кабинете ресторана до поздней ночи. Было много выпито… пили за неожиданную встречу… пили за упокой души безвременно умершего раба Божия Николая… пили за красавицу Кончиту… за солнечную Калифорнию и туманный форт Святого Франциска…

Был уже поздний час, когда приятели решили разойтись по домам. Де Вульф и Лангсдорф пошли проводить офицеров до Исаакиевского моста на Неве. Хвостов с Давыдовым жили на Васильевском острове. Подошли к реке и в недоумении уставились на реку. Мост в этот поздний час оказался разведенным, и перейти на другую сторону было невозможно.

— Не беспокойтесь, друзья, мы переберемся по баржам и баркам… Ну, прощайте… завтра увидимся… — сказал Хвостов. И оба офицера скрылись в предрассветном тумане в направлении моста. Лангсдорф и де Вульф пошли к своей гостинице.

Хвостов с Давыдовым не совсем твердыми шагами, что было неудивительно после изрядной выпивки, подошли к пролету раздвинутого моста. Внизу медленно шла барка.

— А ну, давай, прыгнем на барку, а оттуда по баржам до другого берега, — крикнул Хвостов и, не дожидаясь ответа, перемахнув через перила, прыгнул вниз. За ним лихо прыгнул Давыдов.

В этот момент ветер и течение неожиданно повернули барку, и оба офицера угодили на полунатянутый парус, ударившись о который, они, как от трамплина, отскочили и тяжело рухнули в холодную черную Неву, моментально сомкнувшей над ними свои быстрые воды. Никто не видел и не слышал, что произошло в этот предутренний час. Быстрое течение унесло тела утонувших в Финский залив, и они никогда не были найдены.

Адмирал Шишков через год, описывая путешествие Хвостова и Давыдова в Америку, отметил их трагическую смерть такими строками сложенного им стиха:

Два храбрых воина, два быстрые орла, Которых в юности созрели уж дела, Которыми враги средь финских вод попраны, Которых мужеству дивились океаны, Переходя чрез мост, в Неве кончают век… О странная судьба! О бренный человек! Чего не отняли ни стены, ни пучины, Ни гор крутых верхи, ни страшныя стремнины, Ни звери лютые, ни сам свирепый враг… То отнял все, один… неосторожный шаг!

6.

Каким же образом судьбы главных действующих лиц первой русской кругосветной экспедиции оказались столь различными? Глава экспедиции, действительный камергер Николай Петрович Резанов — забыт, а командир «Надежды» капитан-лейтенант Крузенштерн, виновный в грубом нарушении воинской дисциплины, стал известен как кругосветный путешественник, прославивший русский флаг. Не может же быть, чтобы императору Александру не были известны события, происходившие на кораблях кругосветной экспедиции. Обо всем этом Резанов писал в своих рапортах как из Бразилии, так и из Петропавловска и Уналашки! Об этом доносилось и морскому министру, и графу Румянцеву, и самому императору, не говоря уже о докладах правлению Российско-Американской компании.

Несмотря на все это, Крузенштерн после своего возвращения был награжден почестями, повышением в карьере, денежными наградами, ему поставлен памятник и позже он стал известен как опытный и искусный администратор на посту начальника Морского училища. Умер Крузенштерн уже в адмиральских чинах.

Может быть, причины того, что никаких мер против действий Крузенштерна не было принято, нужно искать в тяжелом политическом положении, в котором оказался император Александр. В свете политических и военных событий, когда судьба империи висела на волоске, то, что происходило на кораблях экспедиции, могло казаться не столь важным и не стоящим внимания. А кроме того, император Александр, по натуре мягкий человек, мог подумать, что ко времени возвращения Резанова «все перемелется». Может быть, смерть Резанова оказалась, как это ни дико звучит, кстати в том смысле, что главный обвинитель сошел со сцены.

Энтузиазм публики по случаю успешного завершения первого русского кругосветного путешествия притупил сообщения о поведении Крузенштерна. Главное — весь мир теперь знал об успехе русских кораблей, и самым лучшим было забыть о прошлом.

Судьба империи висела на волоске. К возвращению Крузенштерна и Лисянского в Кронштадт в августе 1806 года и за все время их трехлетнего кругосветного путешествия в Европе произошло много событий. 2 декабря 1805 года, когда Резанов находился в Новоархангельске и составлял планы поездки в Калифорнию, произошло знаменитое Аустерлицкое сражение, закончившееся страшным поражением русской и австрийской армий. Дорога на восток для Наполеона была открыта. Эта битва известна в истории под именем «битвы трех императоров».

Осенью следующего, 1806 года императора Александра постиг новый удар. Наполеон наголову разбил под Йеной армию союзника Александра прусского короля Фридриха-Вильгельма и подошел к берегам Вислы. И, наконец, летом 1807 года Наполеон разбил русскую армию, вошедшую в Пруссию для помощи разбитой армии Фридриха-Вильгельма. Это поражение при Фридланде привело к заключению Тильзитского мира.

Возможно, тот факт, что император Александр был слишком занят государственными делами, когда одна за другой катастрофы постигали русские армии, и был причиной того, что Крузенштерн избежал наказания, а имя Резанова было предано забвению.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ: ПЕРЕЛИСТЫВАЯ СТРАНИЦЫ…

1.

Жизнь Резанова была тесно переплетена на закате его дней с жизнями четырех человек. Один из этих людей — Баранов, который остался руководить делами компании в Америке еще более десяти лет после отъезда камергера из Новоархангельска. Вторым человеком, так досаждавшим ему, был Крузенштерн, который, как известно, был осыпан почестями по возвращении из кругосветного путешествия.

Было еще два человека, с которыми Резанов был тесно связан в последние месяцы своей жизни, это доктор Лангсдорф и красавица сеньорита Кончепчион де Аргуэльо.

Немало крови попортил доктор Лангсдорф посланнику Резанову своими мелкими придирками и постоянными требованиями, хотя он и должен был понимать, что Резанову приходилось вести в президио Сан-Франциско тонкую дипломатическую игру. Лангсдорфу же не терпелось — он хотел без помех вести научную работу, а самое главное, прославиться своими научными открытиями. Он не понимал и возмущался ограничениями, введенными Резановым в Калифорнии, где подозрительные испанцы неодобрительно относились к требованиям любознательного доктора разъезжать по округе. Каждая подобная поездка могла закончиться скандальным обвинением доктора в шпионаже, чего Резанов намеревался избежать. Позже в своих воспоминаниях Лангсдорф горько жаловался и обвинял Резанова в том, что он свел Лангсдорфа, в сущности, к роли простого толмача, благодаря его знанию латинского языка. Мелочный Лангсдорф не мог простить этого, и на всю жизнь затаил недоброжелательное отношение к Резанову. И это несмотря на то, что Резанов так помог карьере доктора своими рекомендательными письмами. А карьеру тот сделал головокружительную. В то же время Лангсдорфа часто мучили угрызения совести, что, покинув больного Резанова, он был в какой-то степени виноват в его преждевременной смерти.

По возвращении в Петербург, Лангсдорф стал быстро продвигаться вверх по служебной лестнице. Через несколько лет — он уже заслуженный академик, автор научных трудов. В 1812 году он переходит на дипломатическую службу и назначается российским генеральным консулом в Бразилию, где разрабатывает планы научных экспедиций в дебри этой девственной страны. Для этого нужны средства, и Лангсдорф в 1820 году возвращается в Петербург. Звезда академика загорается еще ярче. К его планам относятся сочувственно, и по рекомендации Академии наук, император Александр выделяет ему крупную сумму в двести тысяч рублей на нужды его бразильских экспедиций. Мало того, он осыпан почестями. Доктор Григорий Иванович Лангсдорф становится действительным членом Академии наук, получает титул статского советника и награждается орденом Святого Владимира.

С 1822 года он опять в Бразилии, где организовывает серию экспедиций. В свою последнюю экспедицию он отправляется в июне 1826 года. В это путешествие группа Лангсдорфа отправилась на двух больших лодках и баркасе. Для пущей важности на судах были подняты бело-синие Андреевские флаги Российского военно-морского флота. Экспедиция, продолжавшаяся два года, была нелегкой. Тучи москитов атаковали путешественников. Люди страдали от разных тропических болезней, и сам Лангсдорф, изнуренный тяжелым путешествием по безлюдным джунглям экваториальной Бразилии, на пути к реке Амазонке заболевает тяжелой формой малярии. Болезнь пагубно отражается на его нервной системе. Несколько дней экспедиция провела в палатках на берегах Рио-Тапажос в надежде, что здоровье Лангсдорфа поправится. Все эти дни он метался в бреду, и с его уст все время срываются никому не известные имена: «Конча… Резанов»… Улучшения не наступило, и Лангсдорф потерял рассудок.

Остальным членам экспедиции ничего не остается, как прекратить научную работу и отправиться в обратный путь с больным руководителем. Всю дорогу до Рио-де-Жанейро Лангсдорф бредит и без конца повторяет имя «барон фон Резанофф», то обвиняя покойного камергера в придирках к нему, то прося прощения у «его сиятельства».

По возвращении экспедиции в Рио-де-Жанейро, врачи советуют отправить больного Лангсдорфа на излечение в Европу, куда он выезжает в 1830 году. Двадцать два года прожил еще Лангсдорф в Германии, но рассудок так и не вернулся к нему. Умер он в возрасте 78 лет в городе Френбурге, и последние слова, которые он прошептал на смертном одре, были «барон фон Резанофф».

2.

Заканчивая описание путешествия Резанова и всех событий, связанных с ним, нельзя пройти мимо девочки в далекой Калифорнии, связавшей свою судьбу с сорокалетним вельможей — судьбы очаровательной сеньориты, признанной красавицы всей Новой Калифорнии, едва не изменившей жизнь всего западного берега Америки. Одна и та же судьба вмешалась в жизни Резанова и Кончиты и навсегда разлучила их.

Шли месяцы… Прошел год, за ним другой — 1807-й, год его смерти… Все это время Конча ничего не знала о судьбе своего жениха и с непоколебимой верой ждала его возвращения. Прошло два года со времени его отъезда — срок, назначенный им для его приезда обратно. «Если я не вернусь в два года, значит, случилось со мной что-то ужасное — и ты свободна», — сказал он ей в день отъезда.

Все эти два года не было дня, чтобы Кончита не поднималась на холм у входа в бухту Сан-Франциско, где она просиживала часами, окидывая взором необъятный пустынный простор океана в надежде увидеть корабль своего любимого. Она хотела быть первой, которая увидит весело-напружинившиеся паруса этого корабля, чтобы радостно сообщить всему Многочисленному семейству Аргуэльо о возвращении своего дорогого Николая. Ни дождь, ни туман не останавливали ее, и Конча упорно взбиралась на холм и стояла у бойниц батареи.

В эти дни очень редкие корабли появлялись у входа в бухту. Ограничения, введенные вице-королем из Мехико, все еще были в силе, и редкие корабли смели приближаться к грозным батареям форта — разве только в случае крайней необходимости: запастись свежей питьевой водой или провизией. И каждый раз, когда Конча видела паруса приближающегося корабля, ее сердце начинало биться сильнее — не Николай ли это? Судно подходило, и Конча разочарованно читала незнакомое название. Да и корабли-то все больше были невзрачные, занимавшиеся торговлей с прибрежными индейцами на север от Сан-Франциско. Нет! Ее Николай вернется на борту мощного фрегата, с широко раскинувшимися полотнищами парусов и десятками пушек, громогласно салютующих его возлюбленной Кончите.

Прошел еще год. День за днем сидела Конча перед крепостной пушкой и смотрела на безбрежный океан. Уже три года минуло со времени отъезда Николая, а его все еще нет. В мыслях Кончи не было ни малейшего сомнения в его верности. Не мог он ее обмануть, нет… что-то его задержало… «Только смерть разлучит нас», — сказал он ей прощаясь. Но… умереть он не мог — так много планов обдумывали они вместе, планов, которые они собрались вместе претворить в жизнь. Как может он умереть, когда они были так счастливы вдвоем…

И Конча продолжала день за днем взбираться на холм, где стояла крепость, смотреть на океан и ждать появления на горизонте красавца-фрегата. А семья ее уже давно потеряла веру в возвращение Резанова.

— Он сказал, что вернется в течение двух лет. Кончита, три года уже прошло, а его нет. Сколько можно ждать? Разве ты не видишь, что он забыл тебя! Он слишком занят в своей большой столице и он забыл даже о твоем существовании, — как-то сердито сказал ей отец, — пора тебе забыть свое сумасбродство… ты теперь свободна… забудь его… он тебя не стоит…

Начинай выходить в свет, Кончита, встречайся с молодежью твоего возраста… танцуй, играй, пой, веселись… посмотри, сколько гидальго хотят встретиться с тобой… сколько их, готовых умереть за одну твою улыбку! Как долго еще можно ждать?

Конча только сжала губы:

— Я поклялась, папа, выйти замуж только за Николая, и никого другого мне не нужно. Он мой нареченный, и только ему я буду принадлежать.

— Конча, тебе только восемнадцать лет. Перед тобой вся жизнь. Как ты можешь говорить такие вещи! Предположим, ты права, и он был верен тебе и хотел вернуться за тобой, но что… если он умер? Тогда что? Что ты будешь делать тогда? Мертвые не возвращаются!

— Я буду ждать, пока не получу достоверного сообщения, что его больше нет. И даже тогда это будет означать, что моя земная жизнь с ее удовольствиями и радостями закончилась. Я никому не буду принадлежать, кроме Николая и моей святой покровительницы Девы Марии.

А годы все идут. Конча потеряла им счет. Она перестала выходить, отказывалась принимать приглашения, порвала связь со всем внешним миром, стала отшельницей, монахиней своего собственного монастыря. И день за днем она продолжала сидеть на холме в глубоких думах, тихо нашептывая слова молитв, все еще не теряя надежды на возвращение Николая. Прошло девять лет, и Конча дня не пропустила, чтобы не подняться на холм, откуда открывался изумительный вид на грозный Великий океан.

Ей скоро исполнится двадцать шесть лет, и красота ее нисколько не увяла. Даже наоборот, она еще больше похорошела, но теперь ее красота стала более строгой, духовной, внутренней. Смех, веселье, жизнерадостность исчезли, но красота новая, благородная, гордая — осталась. Она теперь напоминала скорее холодную, гордую, классически красивую греческую богиню.

В 1815 году отец Кончиты вышел в отставку и покинул свой пост. Вся семья Аргуэльо переехала в селение около миссии Санта-Барбара, славящейся своим благословенным климатом. Конча на новом месте с головой ушла в благотворительную работу.

Годы продолжали нанизываться на нитку времени. Брат Кончиты дон Луис успешно продвинулся по административной лестнице мексиканского колониального управления и в 1822 году добился высокого положения — стал губернатором Новой Калифорнии, заняв пост сеньора Ариллаги.

В 1828 и 1829 годы Конча потеряла своих родителей, а в следующем году умер и ее брат, губернатор Новой Калифорнии дон Луис. Он был похоронен в миссии Сан-Франциско (Долорес). От семьи Аргуэльо почти ничего не осталось, и Конча после трех лет отсутствия снова вернулась в свой дом при миссии Санта-Барбара.

Она все еще не теряет надежды на возвращение Резанова, хотя прошло уже двадцать два года с тех пор как его маленький корабль вышел из бухты Сан-Франциско и скрылся на севере. Конча полностью посвятила себя благотворительной деятельности и подумывала о том, чтобы стать монахиней. Останавливало ее то, что она все еще не получила доказательств смерти Резанова и считала себя обрученной с ним, а второе — в Верхней Калифорнии пока не было женского монастыря.

Пронеслись еще десять лет. Конча теперь носит одеяние монахини, хотя официально не приняла пострига. В декабре 1841 года в шумный, разросшийся город Сан-Франциско прибыл директор Гудзон-Бейской компании сэр Джон Симпсон, только что проехавший через всю Сибирь на пути в Америку.

Сан-Франциско к этому времени превратился в шумный портовый город, на рейде которого постоянно теснились десятки кораблей со всех концов мира. Город постепенно терял свой испанский облик и был переполнен толпами янки. Английская речь преобладала теперь на улицах, и оставшиеся испанцы с горечью смотрели на ускользавший от них город Святого Франциска. От прежней тихой, неторопливой жизни испанских семей Аргуэльо, Сола и других почти ничего не осталось. За пределами города, однако, почти ничего не изменилось, и живописный испанский генерал Вальехо продолжал еще играть видную роль среди испанских землевладельцев.

Недалеко от Сан-Франциско, миль девяносто на север от него, в 1812 году поселились русские с Аляски и основали форт Росс. В декабре 1841 года, однако, история форта Росс пришла к концу, и он был продан швейцарцу, капитану Суттеру.

Посетив генерала Вальехо в его имении на реке Сакраменто, сэр Джордж Симпсон заехал в Монтерей и затем отправился в Санта-Барбару, где он провел несколько дней в январе 1842 года. Епископ устроил в его честь парадный обед, на который были приглашены представители местной испанской аристократии. Гость заметил среди присутствующих красивую женщину средних лет, одетую в типичную одежду монахини. Он уже слышал о ней и знал, что это Кончепчион де Аргуэльо. Позже, описывая эту встречу в своих воспоминаниях, он отметил, что несмотря на ее пятьдесят лет она была необыкновенно хороша. Очевидно, сэр Джордж был первым человеком, который через тридцать пять лет известил Кончу о смерти Резанова.

— Вы хотите сказать, что до сих пор ничего не знали о его смерти в 1807 году? — изумился сэр Джордж.

— До меня доходили какие-то слухи, но все они были настолько разноречивого характера, что мне трудно было верить им. Все эти тридцать пять лет я молилась и надеялась, что он жив, хотя в душе и потеряла надежду на его возвращение. А вы сами уверены, есть ли у вас доказательства, что он умер?

— К сожалению, да, мадам! На пути сюда, проезжая по Сибири, я заезжал в Красноярск и там побывал на могиле камергера Резанова. Сомнений быть не может. Он умер на пути из Калифорнии в Петербург… умер, если я не ошибаюсь, первого марта 1807 года.

Кончита наклонила голову и стала тихо шептать слова молитвы о упокоении раба Божьего Николая, Первые ее молитвы об усопшем. Теперь она знала, что он умер. И она знала, что теперь ничто не связывало ее с тягостями земной жизни. Теперь она могла по-

Святить себя исключительно служению Господу Богу и Божьей Матери.

В 1851 году в Монтерее был открыт доминиканским орденом первый в Калифорнии женский монастырь, и первой послушницей в нем была Кончепчион, которой только что исполнилось шестьдесят лет. Через три года монастырь был переведен на север, в маленькое местечко на реке Сакраменто, по имени Бенишия, и там 23 декабря 1857 года сестра Мария Доминга Кончепчион Аргуэльо тихо скончалась.

* * *

Много писалось о романтической любви Кончи и Николая Резанова. Известный калифорнийский поэт Брет Гарт, в своей поэме «Кончепчион де Аргуэльо» так описал долгое ожидание Кончитой своего возлюбленного:

Шли недели, и белела дюн песчаных полоса, Шли недели, и темнела даль, одетая в леса. ……………………………… Только не приходят вести, писем из чужой земли Коменданту и невесте не привозят корабли. Иногда она в печали слышала безгласный зов. «Он придет», — цветы шептали, «Никогда», — неслось с холмов».{5}

* * *

Успокоилось страждущее сердце красавицы Кончиты, и до сих пор прохладный ветер, дующий от Золотых ворот Сан-Франциско, доносится до Бенишия, шелестит цветами вокруг могильного креста Кончиты во внутреннем дворе монастыря и шепчет ей слова любви, которые она слышала давно-давно…

ЗАВЕРШЕНИЕ ЦИКЛА.

Ушкуйникам-землепроходцам, проторившим тропы русской предприимчивости и культуры на пустынных берегах и в дебрях алеутских островов и Аляски, посвящаю. «…Баранов есть весьма оригинальное и при том счастливое произведение природы. Имя его громко по всему западному берегу до самой Калифорнии. Бостонцы почитают его и уважают, а Американские народы, боясь его из самых дальних мест, предлагают ему свою дружбу». (Н. П. Резанов)

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

1.

Опять наступило мягкое, приятное лето после суровой, ветреной, бесснежной зимы. Селение Новоархангельск на острове Ситка ожило. В море появилась рыба, и рацион промышленных стал более разнообразным. Немало еще предстоит сделать в новом селении, основанном в 1804 году, почти четыре года тому назад. С каждым днем, с каждым месяцем растет, ширится селение. На холме гордо высится форт — верный страж селения от набегов индейцев-колошей. Внутри форта, за его крепкими стенами и башнями с десятками пушек, находятся главные здания селения: дом правителя американских владений Российско-Американской компании Александра Андреевича Баранова, небольшая церковь — скорее это часовня — и различные другие административные здания.

Не хватает уже места внутри форта, и поэтому много новых зданий выросло снаружи: тут и казармы для одиноких русских промышленных, и небольшие чистенькие, все еще пахнущие свежесрубленным лесом избы для женатых, и многочисленные избы для алеутов — рыбаков и охотников. На пригорке — ветряная мельница, а внизу, у самой воды, судостроительная верфь — любимое детище Баранова. Строить корабли нужно, потому что надежд на регулярные рейсы кораблей из Охотска мало. Суда, вышедшие из Охотска в Новоархангельск, часто не доходят до места назначения и разбиваются на скалах Алеутской гряды. Поэтому Баранов решил, что самое лучшее — это пополнять флотилию компании судами, построенными на верфи Новоархангельска.

Кратковременное пребывание петербургского сановника и директора компании Резанова в Новоархангельске сильно укрепило положение Баранова. До приезда камергера у него происходили постоянные столкновения с мореходами, присланными ему в помощь из России. Резанов пробыл в Новоархангельске зиму 1805—1806 годов и на месте убедился, как нуждается новое селение. Большую часть зимы ощущался недостаток в продуктах, и к весне большинство населения страдало от цинги. Резанов весной решился побывать в Калифорнии и достать там продуктов для спасения Новоархангельска. Миссия его оказалась успешной, и он смог привести корабль, доверху загруженный провиантом. Угроза гибели колонии была отсрочена.

2.

После отъезда Резанова Баранов оставил Новоархангельск на попечение своего помощника Кускова, а сам вернулся на Кадьяк, где не был уже почти три года. Последнее время он стал сильно скучать по своим детям. Пока нужно было отвоевывать Ситку у индейцев, пока надо было строить крепость, да укреплять ее — ему было не до мыслей о доме. Но с тех пор как жизнь в новой колонии вошла в более или менее нормальное русло, Баранов заскучал.

«Теперь тут и без меня справятся, — думал он, — да еще с Иваном Кусковым. Дело теперь на мази, как хорошая телега, — знай только подмазывай оси колес!».

Баранов вернулся домой на Кадьяк, чтобы опять быть вместе с детьми, хотя открыто не хотел признаваться в этой своей человеческой слабости. Официально он объявил, что едет на Кадьяк для встречи со своим старым приятелем, бостонским шкипером О'Кейном, который должен был вернуться из Охотска на компанейском судне с запасами продуктов для северян. Страшно хотел Баранов повидать своего сына Антипатра — ведь ему уже десять лет исполнилось, и Иринку — веселую, живую черноглазую красавицу-дочурку надо повидать, пока она не забыла своего отца. Ей теперь пять лет.

Трудно описать радость Баранова и его детей, когда он неожиданно прибыл, домой на небольшом компанейском суденышке. Дети радостно бросились к нему в объятия. Баранов крепко обхватил их, прижал к груди, не замечая слез радости, струившихся по его лицу. Только мать детей, Анна Григорьевна, не выказала никаких эмоций. Она спокойно поздоровалась с мужем, точно он только что вернулся из обычного обхода алеутских жилищ в селении, и пошла на кухню, где затарахтела кастрюлями и чайником.

— Детки, мои детки! — радостно гладил детей по голове Баранов. От волнения он ничего больше сказать не мог, точно большой ком вдруг застрял в его горле.

Баранов сел на стул, и Ирина сразу же вскарабкалась ему на колени, а Антипатр стал рядом, так и не выпуская большой, сильной руки отца из своих рук. В то время как Ирина только молча сидела и смотрела на отца своими большими черными глазами, Антипатр засыпал его градом вопросов. Он хотел все знать: как была захвачена индейская крепость, как был построен новый форт и хорошо ли там… можно ли плавать на байдарке…

Правитель колонии на острове Кадьяк Иван Иванович Баннер умилился, увидев эту идиллию семейной жизни. Улыбнувшись, когда Антипатр стал опять задавать вопросы, он сказал:

— Завидую вам, Александр Андреевич, что у вас такие хорошие, благовоспитанные дети. Вы по праву можете гордиться ими, так же как гордились ими мы, когда вы были в отъезде. Наш добрейший отец Герман был счастлив, что ему довелось присматривать за ними. И я могу заверить вас, что дети отвечают ему глубокой привязанностью. Бог одарил вас чудными, прекрасными детьми, Александр Андреевич, за все труды и лишения, что вы претерпели за многие годы жизни в Америке.

— Я сам горжусь своими детками… А что вы думаете, дети… довольны ли, что ваш старый отец вернулся домой? — и он нежно поцеловал Иринку в лобик.

Ирина в ответ только крепко прижалась к его груди.

Антипатр взглянул на отца полувопросительно:

— Ты теперь останешься с нами навсегда, батюшка?.. Ты больше не поедешь в этот ужасный Новоархангельск, где всегда могут напасть на тебя индейцы?..

Баранов с улыбкой посмотрел на него:

— Ты хочешь всегда быть вместе со мной?

— Да, всегда. Ты должен остаться и никогда не уезжать от нас.

Баранов прищурил глаза, подмигнул Баннеру и сказал:

— Но мне нужно, Антипатр, вернуться в Новоархангельск. Я перевожу туда контору. Наше главное управление теперь будет там, и мне необходимо жить там же… Да и климат там лучше, мягче здешнего.

Дети испуганно посмотрели на него, и глаза бедной Ирины наполнились слезами.

— Нет, папа, не уезжай… останься с нами, — стал умолять его Антипатр, — не оставляй нас одних!

Баранов поднял руку:

— Та… та… та… подождите… я еще не кончил. Если мне нужно жить в Новоархангельске, это не значит, что мы должны расстаться… Что мешает вам поехать со мной туда? Что вы думаете об этом?

Глаза детей засверкали, и Ирина, которая была готова уже заплакать, соскочила на пол и захлопала в ладоши.

— Это правда? — не совсем веря своим ушам, спросил Антипатр. — Мы поедем с тобой?

— Да, да… конечно… поедем вместе… Я решил, что мы все будем жить в Новоархангельске. Я не хочу больше оставлять вас.

Ирина опять захлопала в ладоши, а Антипатр закружился по комнате, изображая дикий индейский танец.

Баннер, улыбаясь, заметил:

— Замечательная новость для детей, Александр Андреевич. Я очень рад, что вы пришли к этому решению. Думаю, что это будет хорошо и для детей, и для вас.

Он посмотрел в окно:

— О, я вижу, что отец Герман направляется сюда.

Дверь открылась, и в избу вошел инок Герман.

Три года почти совсем не изменили Германа, может быть, он чуть-чуть постарел. А так все то же иконописное лицо, тщательно приглаженные длинные волосы и аккуратно расчесанная не очень густая бородка. По-прежнему поражают его необыкновенные глаза, излучающие доброту и святость.

— Добро пожаловать на наши берега, — тихо проговорил Герман, смиренно поклонившись Баранову.

Тот подошел и горячо пожал ему руку:

— Очень… очень рад видеть тебя, отец… Как видишь, благодаря Богу, я вернулся домой живым и в полном здравии… счастлив видеть всех вас опять.

Баннер заметил, что Баранов стал часто со смирением поминать имя Бога, что показалось ему чем-то новым. В прошлом редко можно было услышать от него Божье имя… особенно еще и из-за вражды со служителями церкви… чаще можно было слышать слова богохульства и брани. Теперь Баранов заметно изменился, стал более религиозным. Новый Баранов был, видимо иным. Баннер не знал, что повлияло на правителя и вызвало эту перемену — возраст ли… он заметно постарел… или тот факт, что при захвате Ситки он столкнулся лицом к лицу со смертью, был ранен… было ли что другое, но только вернулся Баранов на Кадьяк совершенно другим человеком.

— Большое спасибо, отец Герман, за все ваши заботы о моих детях. Они просто обожают вас, и я знаю, что они будут сильно переживать разлуку с вами, — проговорил Баранов.

Монах вопросительно посмотрел на него:

— Вы сказали разлуку?.. Хотите сказать, Александр Андреевич, что собираетесь увезти детей от нас?

— Да, отче… Это как раз то, что я собираюсь сделать. Мне нужно жить в Новоархангельске… дела нашей компании требуют этого. И я, каюсь, не могу больше жить в разлуке с моими детьми… с моими маленькими ангелами. Я не вижу иного выхода, как взять их с собой в Новоархангельск.

Монах грустно опустил голову:

— Не могу противиться вашей воле, Александр Андреевич, вполне понимаю ваши чувства, но, сознаюсь, разлука с детьми будет очень тяжелой для меня да и для всех прочих здесь в селении, мы так привыкли к ним.

Баранов взглянул на него:

— Так в чем же дело? Почему бы вам не поехать с нами? Мы все будем счастливы, если вы переедете с нами.

Герман поднял на него свои чистые, ясные, незлобивые глаза, покачал головой:

— Нет… мое место здесь, среди всех этих людей, с которыми я прожил много лет вместе. Они нуждаются во мне, так же как я нуждаюсь в них, в их высокой нравственной силе, в их безграничной вере в Бога Единого. Нет, Александр Андреевич, вы поезжайте с вашими детьми туда, куда зовет вас ваш долг, а я останусь здесь. Мой долг быть здесь, среди моих людей, моей паствы — ведь большинство из них были крещены и приобщены к Вере Христовой с моей помощью.

Когда Баранов сообщил Анне Григорьевне о своем решении перебраться на постоянное жительство в Новоархангельск, и о том, что возьмет детей с собой, Аннушка не выказала никаких эмоций и только категорически заявила, что сама она из Кадьяка не уедет. Баранов посмотрел на ее все еще красивое, гордое лицо, ее тонкие, плотно сжатые губы, точно демонстрирующие непреклонную, несломимую волю, — и ничего больше не сказал. Так и было решено, что Баранов с детьми уедет на Ситку, а Аннушка останется и будет помогать, работать на благо духовной миссии. Он обещал, что дети изредка станут навещать ее.

Сам Баранов, в восторге от своего решения уехать с детьми, летал по селению, как на крыльях. Он часто проводил время с детьми и как-то поведал Антипатру и Ирине свои заветные мечты:

— Мы построим новый, большой двухэтажный дом в нашей крепости в Новоархангельске, привезем лучшую обстановку из Бостона. Наш дом будет не хуже любого в Петербурге… привезем книг для вас… а главное, выпишу гувернантку для вас из Петербурга. Она будет учить вас хорошим манерам, музыке, иностранным языкам…

3.

Баранов стал энергично готовиться к переезду своей главной конторы на Ситку. За семнадцать лет его пребывания на посту правителя колонии у него накопилось много бумаг и документов, которые нужно было бережно упаковать в ящики. В этих архивах была вся история деятельности Российско-Американской компании в Америке. Баранов понимал всю важность этих архивов и лично наблюдал за их упаковкой и погрузкой в трюмы корабля.

Наступила середина лета и почти все уже было готово к отъезду. Баранов ждал только прихода корабля с его старым приятелем бостонцем О'Кейном, ушедшим в плавание к японским берегам.

Неожиданно из Охотска пришло компанейское судно с новым запасом провизии и всякой всячины. Для Баранова было несколько пакетов от правления из Петербурга. Вести были неприятные. Большим ударом для Баранова стало извещение из Охотска, что там только что были получены вести о скоропостижной кончине камергера Резанова. Баранов не верил своим глазам. Он никак не мог себе представить, что Резанов, сравнительно еще молодой человек, с которым он так недавно распрощался в Новоархангельске, — умер. Человек, с кем они обсуждали планы по расширению деятельности компании, ушел из этого мира, и без его помощи в Петербурге едва ли теперь удастся что-либо предпринять. Трудно было смириться с тем, что Резанова больше нет.

Второе письмо от правления компании стало другим тяжелым ударом для Баранова. В этом письме правление сообщало ему о смерти его жены в далеком Каргополе. Баранов прочел письмо и застыл. Он никак не мог осознать его содержания, не мог представить себе, что его жена умерла. Он живо и ярко вспомнил маленькую девочку, с которой он бегал и играл в детстве на пыльных улицах Каргополя. Вспомнил, как позже, когда они подросли, то гуляли вместе по полям в окрестностях родного города, собирали цветы или бродили по прохладному лесу в поисках грибов. Потом любовь… свадьба… дети… Семейная жизнь не удалась, и Баранов покинул семью и в конце своих странствий попал в Восточную Сибирь, откуда наконец очутился в Русской Америке. Мало думал, очень редко вспоминал Баранов все эти годы свою жену и детей, оставленных в Каргополе. Новая семья появилась у него в Америке… Но сегодняшнее письмо затронуло какие-то глубокие, полузабытые струны…

Несколько минут сидел он молча, с осунувшимся лицом, крепко стиснув челюсти и сжав губы. Потом тихо произнес:

— Вечная память тебе, бедная женщина… да поселит Господь тебя в селениях праведных… воздаст тебе за всю твою тяжелую жизнь.

На следующий день Баранов написал длинное письмо главному директору Российско-Американской компании, благодарил его за сообщенные сведения. Главное, просил его содействия в том, чтобы узаконить его связь с индианкой Аннушкой и признании Антипатра и Ирины его законными детьми.

4.

Прошло еще несколько дней, прежде чем все было готово к отплытию. Единственно, что задерживало Баранова, это то, что он со дня на день ожидал возвращения бостонского шкипера О'Кейна, исследующего по его просьбе японские берега. Наконец, поступили вести из того печального разряда новостей, что приходили за последние семнадцать лет Баранову с монотонной регулярностью: корабль О'Кейна разбился на скалах. По счастью, большая часть команды уцелела, но сам капитан погиб. Спасшиеся счастливцы говорили, что видели, как О'Кейн карабкался на мокрую скалу, стараясь помочь молодой алеутке, которая плавала с ним на корабле. Трудно было цепляться и держаться на скале, все время обдаваемой дождем брызг от свирепо бьющихся о скалы волн. Вдруг на скалу обрушилась гигантская волна, совершенно скрывшая О'Кейна и девушку. Когда волна отступила, на скале никого не было. Оба были унесены в холодную пучину.

Новый удар для Баранова был тяжелым особенно еще и потому, что он очень подружился с О'Кейном и даже серьезно подумывал о том, чтобы покинуть службу в компании и переселиться в Бостон, куда его усиленно звал О'Кейн. Тот говорил ему, что человек с такими способностями, как Баранов, с успехом может основать в Бостоне большое коммерческое предприятие. Судьба опять вмешалась и лишила Баранова еще одного из его друзей.

Много раз испытывал Баранов удары судьбы. Когда он был моложе, то эти удары только ожесточали его, он не сдавался и, наоборот, еще энергичнее бросался в борьбу. Теперь, с годами, он чувствовал каждый новый удар сильнее и сильнее. Особенно этим летом, когда все обрушилось на него, как снежный ком. И в первый раз за всю свою карьеру в Америке он почувствовал, что бороться теперь стало трудно — может быть, лучше сдаться, бросить все и уехать обратно в Сибирь. Эти моменты слабости продолжались недолго, и Баранов наконец отдал приказ капитану поднять якоря и направить путь на Ситку. Администрация Российско-Американской компании в Америке вступала во вторую стадию своей исторической миссии — переезд в Новоархангельск.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПЕРЕЕЗД.

1.

Прошло еще немного времени, прежде чем Баранов был уже окончательно готов к переезду. Дни наступили осенние, хорошие, солнечные, хотя по ночам уже стало холодно.

В один из таких дней у входа в бухту появилось незнакомое судно. Раздались с корабля выстрелы положенного салюта. Немедленно же в ответ загрохотали грозные пушки крепости.

Баранов торопливо подошел к окну своей избы, где он до этого сидел у стола и разбирал бумаги. Направил подзорную трубу на красивый корабль, грациозно и медленно подходивший к поселку. На корме весело трепетал гордый Андреевский флаг Императорского Российского флота. Баранов стал пристально всматриваться. Очертания судна показались ему знакомыми. Ну конечно же, это — «Нева», фрегат, который помог ему захватить индейскую крепость на Ситке три года тому назад! На том месте теперь стоит новый русский город Новоархангельск с крепостью и большим русским поселением.

— Русский военный корабль, папа? — подбежал к нему Антипатр. — Откуда он пришел? Неужели прямо из Петербурга? Как он называется?

Баранов любовно потрепал сына по голове.

— Это «Нева», сын. Помнишь фрегат, который пришел к нам сюда в самую трудную минуту и помог захватить на Ситке индейскую крепость? Это и был вот тот корабль, под командой капитана Лисянского. Прекрасный человек Лисянский… буду очень рад опять повидаться с ним. Ну хорошо, беги куда хочешь, а мне надо переодеться, достойно встретить дорогого гостя.

Баранов быстро удалился в свою комнату, где торопливо переоделся в официальный парадный костюм, который надевал в особенно торжественных случаях. Это был черный длинный сюртук, скорее похожий на камзол, очень плохо сидевший на его плотной фигуре, блестящий шелковый жилет, а главное, парик в последнее время ставший обязательным, когда Баранов должен был выполнять официальные функции. Парик был не столько для престижа коллежского советника, как для того, чтобы скрыть его облысевшую голову, блестевшую, как бильярдный шар. На ногах — черные, умопомрачительно блестевшие туфли с огромными металлическими пряжками.

Баранов торопливо вышел из своей избы и направился к пристани, где собралась большая толпа любопытных. Фрегат уже стоял на якоре, и от него отвалила шлюпка с капитаном судна. Как только шлюпка подошла к пристани, из нее вышел высокий худощавый офицер с острыми, ястребиными глазами и такими же чертами лица. На вид ему можно было дать лет тридцать пять.

Офицер подошел к правителю, ожидавшему его на пристани…

— Разрешите представиться… капитан-лейтенант Гагемейстер Императорского Российского флота, командующий фрегатом «Нева», — и он, церемонно щелкнув каблуками, слегка поклонился.

— Считаю за честь приветствовать вас в нашем порту, капитан. Мой дом в вашем распоряжении, — и Баранов указал ему путь к своей избе. Он был разочарован, что капитаном «Невы» был не Лисянский, с которым он очень подружился и был в самых лучших отношениях. Эти отношения были скреплены боевым крещением на Ситке.

2.

К новоприбывшему капитану Гагемейстеру у Баранова как-то невольно появилось чувство недоброжелательства. Он явно был слеплен из другого теста, чем Лисянский.

«Один из этих иностранцев, опять… наверное, немец — подумал Баранов, показывая путь офицеру. —

Неужели в русском флоте больше нет русских офицеров?».

Тем не менее с подчеркнутой вежливостью он гордо провел капитана в свой дом.

Там он пригласил Гагемейстера и сопровождавших его офицеров к столу. Прежде чем сесть за стол, капитан Гагемейстер попросил у Баранова разрешения удалиться с ним в его «кабинет», для того чтобы переговорить наедине. Баранов поднял брови и, показав рукой на дверь кабинета, сказал:

— Прошу!

В кабинете Гагемейстер вынул из кармана три пакета: один был адресован Баранову, второй — Кускову, а третий… камергеру Резанову! Письма были ни от кого другого как от его сиятельства министра коммерции графа Николая Петровича Румянцева.

— Извините, капитан Гагемейстер, но письмо для его превосходительства господина камергера опоздало. Он уехал отсюда год тому назад и в пути в Сибири скончался…

Гагемейстер в изумлении посмотрел на Баранова:

— Что… что вы сказали? Я не совсем понял!

Баранов сообщил ему, что совсем недавно он получил от правления печальные вести о преждевременной смерти Резанова… «Упокой Господи его в селении праведных», — и он медленно и набожно перекрестился.

Гагемейстера, видно, поразило услышанное, но он быстро взял себя в руки.

— Сожалею о смерти его превосходительства, — сказал он, — мне было поручено как графом Румянцевым, так и государем императором обсудить много важных вопросов с ним… Но на то Божья воля… я думаю, что вам будет интересно ознакомиться с содержанием письма, адресованного лично вам, господин правитель!..

Баранов медленно поместил очки на свой нос и почтительно распечатал пакет с печатями графа Румянцева. Что мог писать ему, простолюдину Баранову, такой важный вельможа, министр коммерции… Он осторожно вынул письмо из конверта.

Письмо было написано еще в 1806 году и в очень теплых тонах. Граф Румянцев писал, что правительству прекрасно известны все затруднения, которые приходится преодолевать Баранову в этих удаленных местах Российской империи, о чем уже не раз доводилось до сведения государя императора. Румянцев писал также, что по представлению камергера Резанова государь изволил пожаловать Баранову орден Св. Анны 2-й степени. В заключение он приписал, что в пакете вложено личное письмо государя на имя Баранова.

Трясущимися руками Баранов вынул небольшое письмо из конверта и, увидев личную подпись императора Александра, благоговейно прикоснулся губами к подписи. Письмо было написано 5 октября 1806 года.

Баранов стал медленно читать: «Господин коллежский советник Баранов, усматривая с удовольствием из неоднократных донесений министра коммерции с каким успехом вы усердствуете в назидании наших в Северной Америке областей, и окончательно оказанное вами благоразумие и мужество при возвращении отпавшего было от нашей державы острова Ситхи, я жалую вас в ознаменование моего к вам за то благоволения и признательности кавалером ордена Св. Анны 2 класса, повелевая препровождаемые при сем знаки оного возложить на себя и носить по установлению»…

Баранов замолчал. Он не в состоянии был произнести ни одного слова, настолько поразила его милость государя, лично написавшего письмо тому самому Баранову, которого когда-то каргопольские купцы не хотели даже записать в сословие купцов третьей гильдии. И теперь — незабываемая царская милость!

Он сидел и не замечал, как слезы радости и благодарности струились по его щекам. А может быть, и замечал, но не стыдился их. Прошло несколько минут прежде чем он смог прийти в себя.

— Награда… царская награда, — наконец хриплым голосом прошептал он. — Награда за мою работу, за все труды и страдания, которые я претерпел за семнадцать лет… семнадцать лет борьбы за существование и сохранение этих земель… И теперь… личная награда его величества… Государь заметил мои труды…

Капитан Гагемейстер молча сидел против него. Он прекрасно понимал, какие чувства, какую волну эмоций вызвали у Баранова эти письма. Прошло еще некоторое время, прежде чем Баранов смог взять себя в руки. Он вернулся в столовую с Гагемейстером, распечатал письмо графа Румянцева, адресованное Кускову, где сообщалось, что Кусков за свои заслуги в русских владениях в Америке возводится в звание коммерции советника.

Нет ничего удивительного поэтому, что в тот день все работы остановились, и население поселка шумно праздновало царскую милость, оказанную их правителю. Конечно, посодействовал этому веселью и сам Баранов, на радости приказавший выкатить из погреба бочонок хорошей водки да и раздать ее всем.

3.

Несколько недель после получения награды Баранов летал, как на крыльях, все обдумывая, как бы особенно витиевато ответить государю и поблагодарить его за награду. Долго он собирался и только поздней осенью, в ноябре, сел, наконец, за стол и стал писать государю письмо с благодарностью за монаршую милость. Письмо было отправлено через несколько дней с первым кораблем, что шел в Охотск, для дальнейшей пересылки в Петербург.

«Всемилостивейший Государь! — писал он, — при Высочайшем рескрипте Вашего Императорского Величества от 5-го числа октября 1806 года на компанейском корабле Неве от г-на лейтенанта Гаген-Мейстера не воображаемую мною усугубленную, как и предшедшую паки милость неоцененный дар орден 2-й степени Св. Анны получить удостоился 7-го числа октября 1807 года… на острове Кадьяке»…

Баранов задумался… Ему хотелось как-то сильнее выразить чувства, охватывавшие его душу, чувства благодарности и признательности. Он взял перо:

«Но что же принесу? Или что воздам? Великий и препрославленный во всех царях земных, я же воздаде ми недоумеваю и како душевные мои из'явить тебе достойно чувствования не имею ни малейшего ко благоглаголанию способности. С живейшею только чувствительностью преданнейшей души моей возблагодарить дерзаю»…

Остановилась рука. Он снова стал обдумывать, как особенно красиво и «по-ученому» изложить на бумаге свои мысли и продолжал:

«Прими добродетельнейший великодушием и щедротами преисполненный монарх, ревностью и усердием пылающего чистого сердца верноподданного твоего сиго жертву благодарного воззвания служить тебе для польз во вверенной тебе от Всевышнего счастливой державы, готов до последнего моего издыхания в здешних ли странах, но и где не повелишь лишь бы обремененная долголетними трудностями к концу сближающаяся жизнь моя и слабые способности угодны и удостоены быть могли Величественного твоего внимания и покровительства. Чувствительность же без примерных благостей твоих на всю жизнь останется самоважнейшею в душе моей обязанностию. Незабвенно с глубочайшею преданностию пребывающий — Вашего Императорского Величества верноподданный Александр Баранов Российских в Америке областей, коллежский советник и кавалер».

Год 1808-й начался для Баранова благоприятно. Судьба, видимо, решила наконец побаловать его. Вскоре после получения царской награды, он получил в январе 1808 года письмо от правления компании, где сообщалось, что государь оформил его женитьбу на «кенайской принцессе» и что его дети Антипатр и.

Ирина считаются отныне его законными детьми и наследниками. Это известие обрадовало Баранова, пожалуй, еще больше, чем царская награда. Его дети теперь узаконены и имеют все права, пожалованные ему, их отцу.

4.

Перемены в Новоархангельске, происшедшие за время его отсутствия, превзошли все ожидания Баранова. Все выглядело по-иному. Селение теперь имело вид вполне благоустроенного маленького города с крепостью на холме и трехцветным флагом, весело трепещущим над главным зданием, с мастерскими и верфями, с людьми, делающими свое дело. Да и день приезда Баранова выдался на славу, солнечный, теплый, с легким океанским бризом.

— Ах, как хорошо здесь! — невольно вырвалось у Баранова, когда вид оживленного селения открылся перед его глазами с якорной стоянки корабля. — Ну что, Антипатр, красив наш Новоархангельск? — обратился он к сыну, жадно разглядывавшему открывшуюся перед ним картину.

— Ай да молодец, Иван, — помянул правитель Кускова. — Преобразил наш форт, истинно преобразил.

Еще большим сюрпризом для Баранова оказался новый его дом. Вместо избушки с протекавшей крышей, где он ютился с Резановым всего два года тому назад, на холме, за крепостными стенами, теперь высился огромный двухэтажный дом, откуда открывался изумительный вид на оживленную гавань, где сновали байдарки и величественно покачивались стоявшие на якорях свои и иностранные корабли. Мечта Баранова создать большой международный порт претворялась в жизнь под умелым руководством Ивана Кускова.

Нужно отдать должное Кускову — в то время как Баранов гнул спины в бараний рог, выколачивал максимум из промышленных и охотников-алеутов, часто не думая о самых минимальных удобствах не для себя, не для других — а о себе-то он заботился еще меньше, чем о других, — Кусков прежде всего старался всех хорошо устроить. Так было здесь, в Новоархангельске, где за время отсутствия Баранова он занялся постройкой добротных, хороших изб для всех промышленных и алеутов, а главное, построил настоящий дворец для Баранова, зная наперед, что сам Баранов никогда не подумает о своем комфорте. Так же было позже и в форте Росс, построенном Кусковым.

Благодаря умелому руководству Ивана Кускова Новоархангельск за короткий срок превратился в деловой порт, в который ежемесячно стали заходить десятки кораблей под самыми различными флагами. К приезду Баранова Новоархангельск по общему тоннажу посещавших его кораблей, вероятно, стоял на втором месте во всем восточном бассейне Тихого океана. Пальма первенства пока принадлежала Сандвичевым островам. Берега Калифорнии из-за политики испанских властей, запрещавших иностранным кораблям заходить в бухты и селения Калифорнии, все еще имели вид бедных, захудалых деревушек. Пожалуй, только столичный Монтерей еще мог называться портом.

Но самым важным результатом того, что в Новоархангельск стали заходить иностранные корабли, стало то, что население форта полностью избавилось от цинги. В порту завязался оживленный товарообмен с иностранными шкиперами. В обмен на меха Кусков, а позже и Баранов, стали приобретать обильные запасы провизии. Баранов, приехав в Новоархангельск, сразу же оценил мероприятия Кускова и одобрил их. Даже если компанейские суда и запаздывали, то население форта от этого не страдало. Форт снабжали теперь провизией иностранные корабельщики.

5.

Приезд Баранова с детьми стал настоящим праздником. Люди радостно приветствовали его, приходили в дом навестить правителя, вспомнить с ним о делах прошлых лет, да и просто приласкать детей. Антипатр с Ириной были на верху блаженства. У каждого из них оказалось по отдельной большой и светлой комнате. Что больше всего поразило Баранова, да и его детей, это наличие мебели. Кусков с помощью бостонских мореходов достал из Бостона прекрасную обстановку для дома. Маленькая Ирина была в восторге, увидев в гостиной пианино — подарок Кускова. Тот любил музыку, сам прекрасно пел и позже, когда он основал форт Росс в Калифорнии, то первым делом заказал для своего форта пианино из Бостона. В гостиной стоял камин — тоже иностранное нововведение, — в котором по вечерам, когда с моря тянуло свежестью, весело потрескивали большие горящие поленья.

Все в новом доме было сделано на широкую ногу. Это новое жилище не шло ни в какое сравнение с тем свинарником, в котором, по его собственным словам, Баранов жил прежде. Ему просто не верилось… как все изменилось за время его отсутствия. Как маленький ребенок, Баранов ходил из комнаты в комнату и восхищался всем увиденным…

— Поздравляю, Иван, — повернулся он к Кускову, который показывал ему дом. — Я слов не нахожу, как благодарить тебя… Одно могу сказать — горжусь тобой. Ты просто совершил чудо. Я всегда был уверен в твоих деловых, хозяйственных задатках и, скажу откровенно, вид этого оживленного поселка и довольных, счастливых людей — самое лучшее доказательство твоих способностей.

Баранов помолчал, посмотрел в окно на бухту и потом тихо добавил:

— Ты у меня далеко пойдешь… Давно я вынашивал в голове план, который мы обсуждали еще с Резановым. Я думаю, что пришло время провести этот план в жизнь… А для этого нужен верный человек, способный, быстрый на решения и… мой выбор пал на тебя!

Кусков посмотрел на него в изумлении. Никаких сомнений в Баранове у него никогда не было. Если Баранов что-то решил, то его не свернешь. Он быстро пришел в себя и спросил:

— Сделаю для вас все, что хотите, Александр Андреевич. Пойду в любое место, куда вы меня пошлете. А что это за план? Что мне нужно будет делать?

Баранов оглянулся.

— Поговорим об этом позже, наедине, когда все успокоится. Разговор будет важным, и я хочу, чтобы о нем никто ничего не знал, пока не придет нужное время.

— Понимаю, — спокойно без особых эмоций ответил Кусков.

Он вышел и через несколько минут опять вернулся к Баранову в сопровождении небольшого тучного человека, одетого на иностранный манер.

— Это господин Джонс из Бостона, Александр Андреевич. Привез его к нам сюда О'Кейн, когда он заходил в порт прошлый раз. Господин Джонс — человек образованный. Как изволите помнить, вы просили О'Кейна привезти сюда образованного бостонца, чтобы учить ваших детей.

— А, милости просим, господин Джонс! — Баранов обрадовано протянул ему руку. — Очень, очень рад.

Джонс ничего не понял, но когда Баранов перевел свои слова на немецкий язык — Джонс его знал, — тот обрадовано закивал головой:

— Гут, гут!

Оказалось, что дети уже «обнаружили» американца и быстро подружились с ним. Джонс оказался прекрасным воспитателем, и в течение нескольких лет, что он провел в Новоархангельске, снискал любовь и уважение со стороны своих питомцев.

Весь остаток дня Баранов провел в поселке. Ему нужно было все осмотреть, поговорить со всеми… Столько перемен произошло за короткое время его отсутствия. Он как будто вновь ожил после того периода подавленности, который его охватил на Кадьяке. Он опять стал прежним неутомимым Барановым, от которого ничего не ускользало.

Баранов останавливался у каждой мастерской, у каждой избы, разговаривал со всеми и с каждым, все время радостно потирая руки.

— Хорошо… очень хорошо!.. — не раз повторял он с довольным видом. Люди так же радостно приветствовали его, а потом, долго, удивленные, следили за ним, когда он уходил в другое место.

Это был прежний Баранов, такой же знающий свое дело, дотошный во всех мелочах, но в то же время все заметили в нем большую перемену. Тот Баранов был строг, придирчив, и от него очень редко можно было услышать похвалу. Чаще же он свирепо обрушивался на незадачливого промышленного, примешивая к своей речи большую долю непотребных слов. Теперь он как будто подобрел. Причин этому было немало — и годы прибавились, а главное, с ним были его дети.

Осмотрев селение, Баранов спустился вниз к берегу бухты и пошел на верфь, где уже заканчивалась постройка нового корабля, а также ремонтировались старые, потрепанные непогодой суда.

— Бог в помощь, — обратился он к работавшим на корабле.

— Спасибо, Александр Андреевич… с возвращением в наши края…

Баранову не терпелось. Он подходил то к одному, то к другому — то брал молоток и умело забивал гвозди, то пилил деревянную плаху, а конопатчикам показывал, как надо лучше конопатить. Он все умел и часто удивлял даже опытных людей своим знанием их ремесла. В этом не было ничего удивительного, потому что он был с самого начала душой всего дела — с постройки верфей до забивания последних гвоздей в новопостроенное судно. А кроме того, Баранов прошел суровую школу подмастерья и ученика в купеческих школах, где многое быстро выучивалось с помощью зуботычин и подзатыльников.

«Нужда заставила меня выучить все ремесла», — часто говорил он, когда люди поражались его знаниям и умению. Первые корабли строились под его непосредственным руководством, когда не было железных гвоздей и их заменяли деревянными… Вместо парусов «подштанники сшивали вместе», смеялся он.

Дети, Антипатр и Ирина, тоже не тратили времени и обегали, осмотрели весь дом. Они были в восторге от своих больших комнат, а главное, там было много игрушек, сделанных местными умельцами. В каждой комнате уже стояла полка с книгами. Эти книги были отобраны из той большой библиотеки, что привез с собой Резанов. Кусков добавил в комнаты карты и глобусы, которые достал у приезжих бостонских шкиперов. Все было готово к тому, чтобы направить детей на путь образования, чего так страстно желал Баранов, сам лишенный этого в детстве.

6.

Вечером Баранов позвал Кускова к себе в кабинет — у него теперь даже был кабинет — и, запершись там, вел с ним долгий разговор.

— Ты уже знаешь, Иван, о тех планах нашего продвижения на юг, которые обдумывал камергер Резанов. Как бы мы здесь не преуспевали, сколько бы зверя морского не били, мы всегда будем зависеть от привозных продуктов. Здесь, на Севере, выращивать хлеб и овощи трудно. Надеяться на Охотск — сам знаешь, давно бы подохли все, если б не покупали, когда возможно, продукты у иностранных шкиперов. А жить, надеясь только на эту провизию, дело накладное — придется уступать им меха на большие суммы, в ущерб нашей компании.

Он в упор посмотрел на Кускова из-под насупленных бровей.

— Выход есть — надо продвигаться на юг и основывать на хороших, теплых землях колонии наших землепашцев, которые будут снабжать нас своим хлебом, своими овощами… там на юге будет житница наших здешних владений.

Кусков оживился. Мысль Баранова, видимо, понравилась ему.

— А где вы намереваетесь поставить первую колонию? И какие обязанности там будут у меня?

Баранов улыбнулся, видя энтузиазм Кускова:

— Подожди… подожди… не торопись. Все узнаешь по порядку. Когда Резанов был здесь, мы обсуждали две возможности продвижения на юг — первое, это двигаться вдоль берега, до Калифорнии, а другое — распространить наши владения на Сандвичевы острова. Николай Петрович на время отложил этот план в сторону и говорил, что нам нужно исследовать Калифорнию и там построить наше первое поселение. Я с ним согласился, хотя сам склоняюсь скорее на наше продвижение на Сандвичевы острова, где и король ихний очень дружественно относится к нам. Но Сандвичевы острова отложим на более далекое будущее…

Калифорния ближе к нам, и мы можем сообщаться скорее с нашими тамошними колониями… Но я не отказываюсь от своих планов на заселение Сандвичевых островов… пойдем туда после того как обоснуемся в Калифорнии. Кроме того, — и Баранов многозначительно поднял вверх свой толстый палец, — путешествие Резанова в Калифорнию два года тому назад оказалось очень успешным… наша задача теперь укрепить и усилить те хорошие отношения, которые Резанов установил с гишпанцами… построить где-нибудь на север от них наше первое селение. А решать эту важную задачу я назначаю тебя, Иван. Ты доказал свои хозяйственные способности здесь, в Новоархангельске, да и в Якутате и на Кадьяке. К тому же в Калифорнии тебе нужно быть и дипломатом…

Теперь… точно… тебе будет задание обследовать берега Калифорнии от залива Сан-Франциско, то есть от территории, занятой гишпанцами, на север. В этом районе еще никого нет, и нам нужно торопиться и заселить эти необитаемые места. Найдешь там хорошую бухту да пахотные земли — так там и поставим свой первый форт. Ищи подходящее место поближе к Сан-Франциско, чтобы остановить гишпанцев, если они вздумают продвигаться на север… Так вот твое задание — найди место и строй форт. Главное, помни урок, полученный нами в Михайловском, — избежать подобного нападения. Да ты и сам помнишь, что случилось с нашим селением хлебопашцев в Якутате — никого не оставили в живых изверги. Главное, помни, от тебя зависит — носить тебе голову на плечах или потерять ее от руки индейцев. Построишь форт — поставлю тебя правителем наших владений в Калифорнии…

Будем зависеть здесь от тебя, да от твоих успехов в доставке нам хлеба..

Кусков радостно заулыбался:

— Очень вам благодарен за доверие, Александр Андреевич. Задание серьезное, сам понимаю, нелегкое, но я уверен, что с ним справлюсь.

Баранов опять поднял свой толстый палец. Он всегда так делал, когда ему нужно было что-то доказать.

— Это еще не все. Когда ты выйдешь в поход в Калифорнию, я пошлю другое судно в то же самое время обследовать земли в устье реки Колумбии… это между твоей Калифорнией и нами здесь, на Ситке. Эта партия получит такое же задание — обследовать земли и поставить там форт. Форт и селение станут нашей промежуточной станцией между тобой и нами. Начальником этой партии назначаю Тараканова… сам знаешь, парень он толковый, да и будет осторожным с индейцами, побывал ведь у них в плену. Счастливец он, видно, — живым вернулся из плена.

— Выбор ваш хорош, Александр Андреевич. Трудно найти лучшего человека для этого.

Кускову самому очень нравился молодой, исполнительный и толковый Тараканов. Он знал, что на этого человека можно положиться, как на каменную стену.

Баранов поднялся, крепко пожал Кускову руку:

— Помни одно, Иван, — сказал он, — что все, что было сказано в этой комнате, должно остаться тайной. Никому даже и намека не давать о наших планах. Малейший намек, и гишпанцы узнают об этом, встревожатся, а это значит конец — будут немедленно приняты меры против нас. Все должно быть шито-крыто. Гишпанцы узнают о наших планах слишком поздно, после того, как мы тайно построим наше селение. А выгнать-то нас, — и у Баранова хитро засверкали глаза, — у гишпанцев сил не хватит. Помнишь, что говорил Резанов о силах гишпанцев! А пока что потихоньку присматривайся к нашим людям, незаметно отбирай тех, кто подходящ для твоих планов. И главное, — никаких разговоров!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ СИТКА.

1.

Год 1808-й прошел в обычных трудах. Баранов принял все меры к тому, чтобы никаких неожиданных вылазок со стороны индейцев не было. За колошами усиленно следили и, если замечали где-нибудь скопления индейцев, Баранову об этом немедленно доносилось.

Холодная зима с ее порывистыми, ледяными ветрами кончилась, и наступила теплая весна, а потом и жаркое лето с его долгими днями. Новоархангельск расстраивался и расширялся, и Баранов беспрерывно продолжал укреплять свою крепость на холме. Устанавливались новые, более массивные стены, добавлялись сторожевые башни. Крепость действительно становилась недоступной для нападения на нее со стороны суши. Со стороны же моря, хотя она и была такой же неприступной для индейцев, однако ее стены, вероятно, едва ли бы устояли против концентрированного огня судовых батарей в случае атаки на нее военными кораблями.

Особняк Баранова стоял на самом высоком месте в центре крепости, и так как это было двухэтажное здание — из окон верхнего этажа открывался прекрасный вид на всю окружающую местность и на величавый залив.

Баранов ввел строгую, военную дисциплину, с регулярно сменяющимися часовыми у ворот крепости, с заряженными пушками, готовыми в любой момент отразить неприятеля. Часовые были отборные, многие с военной подготовкой в прошлом, — вероятно, проштрафившиеся на военной службе и угодившие в Сибирь. Они отчетливо, «по артикулу», брали ружья на караул, когда Баранов входил или выходил из крепости. Нет, о неожиданном нападении на крепость теперь не могло быть и речи.

Много нововведений и улучшений произошло во «дворце» Баранова. У него теперь была собрана громадная библиотека с тысячами книг не только на русском, но и на других языках, преимущественно на немецком, английском и французском. Ядром этой библиотеки оказалось несколько сот книг, привезенных Резановым вместе со всяческими научными аппаратами для несуществующего шелиховского фантастического «музеума». Баранов к этим книгам беспрестанно прикупал новые, главным образом иностранные. Покупал он их у капитанов кораблей, заходивших в Новоархангельск.

Сам он в чужих языках не разбирался, кроме, может быть, ограниченных знаний немецкого. Он и в русскому-то письменном языке был не силен. Эти книги он приобретал для своих детей, которые — он был уверен — смогут читать их в скором времени. Антипатр и Ирина каждый день занимались изучением трех иностранных языков, кроме всяких прочих наук на русском языке.

Их преподаватель, бостонец Джонс, оказался прекрасным педагогом, сумевшим привить детям интерес к языкам и музыке. Он был настоящим просвещенным гувернером. С приобретением такого воспитателя мечты Баранова предоставить детям самое лучшее образование, недавно казавшиеся такими несбыточными, вдруг, как по мановению волшебного жезла, стали претворяться в жизнь.

Дети привыкли быстро к своему новому дому в Новоархангельске и больше не вспоминали ту невзрачную, непривлекательную избушку, в которой жили на острове Кадьяк. Их дом был теперь здесь, и они сами росли вместе с быстрорастущим селением.

Ирине было уже шесть лет. Это был очаровательный резвый ребенок Она была необыкновенно красива даже в эти детские годы. Не было никакого сомнения, что она с годами превратится в изумительную экзотическую красавицу, прелестную принцессу этого форта. Особенно притягательными были ее большие черные глаза. Ирина обладала жизнерадостным характером, и ее веселый серебристый смех можно было слышать весь день то в обширных комнатах дома, то на дворе крепости, а иногда и на берегу залива.

Каждое утро Ирина практиковалась на фортепьяно, а за ней Антипатр. Баранов мечтал, чтоб его дети хорошо научились музыке и главным образом игре на фортепьяно. Уроки музыки им давал все тот же мистер Джонс.

Антипатр, теперь уже выросший — ему исполнилось одиннадцать лет, — большого интереса к музыке не проявлял; бесконечные упражнения его утомляли, казались скучными. Он был влюблен в море и в корабли.

Во времена его детства парусные судна были главным средством передвижения на море. На корабле можно было пересечь океаны, побывать в разных странах мира. Он слышал много разговоров о первой русской кругосветной экспедиции и всегда просил рассказать ему что-нибудь об экспедиции и о прославившихся в ней капитанах Крузенштерне и Лисянском, совершивших историческое путешествие на фрегатах «Надежда» и «Нева». Антипатр особенно увлекался рассказами о Лисянском и участии «Невы» в освобождении Ситки от индейцев. Особенно крепко запал в его детскую голову Лисянский, и он всегда помнил его. Так же хорошо он помнил и блестящего камергера Резанова, в его красивой форме с массой необычайных орденов на груди. Молниеносное путешествие Резанова, на короткое время остановившегося на Кадьяке, где тогда жил Антипатр, надолго осталось в его памяти. Резанов был для него самым большим героем.

Мальчик мечтал, когда вырастет, стать морским офицером, плавать по морям и океанам, совершать кругосветные путешествия, заниматься исследованиями и открытиями новых земель…

— Тимофей Петрович, — как-то обратился он к Тараканову, сидевшему на мягком, теплом песке на берегу бухты, — скажите, я смогу попасть в Морской корпус в Петербурге, научиться навигации… стать морским офицером, как капитаны Лисянский или Гагемейстер?

— Конечно, сможешь, — ответил Тараканов, — я не думаю, что во всей колонии здесь можно найти лучшего моряка, чем ты… ты ходишь под парусами лучше меня, несмотря на все годы, проведенные мною на парусных шлюпках и кораблях и весь мой опыт. С байдаркой ты справляешься, как индеец или алеут, и даже лучше. Я нисколько не сомневаюсь, что ты станешь хорошим моряком, и, кто знает, пройдет несколько лет и ты уедешь в Петербург, а когда вернешься, на тебе, будет красивая морская форма с золотыми эполетами морского офицера. Я только надеюсь, что, когда ты станешь офицером, ты не будешь похож на этого сухого немца Гагемейстера.

— Почему в нашем флоте так много иностранных офицеров, Тимофей Петрович?

— Не имею понятия… Может быть, наш морской флот молод еще, и у нас нет своих опытных офицеров! С другой стороны, у нас уже некоторое время существует Морской корпус, и я уверен, что из него вышло много прекрасных офицеров вроде капитана Лисянского и лейтенантов Хвостова и Давыдова, да и многих других. Недалеко то время, когда все капитаны будут русскими, и нам не нужны будут разные Крузенштерны, гагемейстеры и другие, подобные им, — с ожесточением добавил Тараканов и с усердием взялся за свою работу. Тараканов, как видно, недолюбливал людей с иностранными фамилиями, особенно с немецкими.

Он принялся обтесывать из куска дерева игрушку — модель корабля для Антипатра. Тимофей нравился Антипатру. Это был тихий, спокойный и очень способный, грамотный охотник на морского зверя. Что особенно нравилось Антипатру — Тимофей был прекрасный моряк, который многому научил мальчика. В любой день, при любой представившейся возможности Антипатр старался быть около Тимофея, слушать его рассказы о старых временах, когда люди охотились и ловили рыбу перед лицом постоянной смертельной опасности, когда занимались охотой и морскими походами всегда под угрозой нападения индейцев. Даже и теперь заниматься рыбной ловлей или охотой не было безопасным. Часто экспедиция возвращалась с постоянными, к сожалению, ставшими обыденными вестями, что столько-то людей были убиты, а столько захвачены в плен и стали рабами враждебных индейцев.

— Тимофей Петрович, расскажите, как вы спаслись из индейского плена, когда они сожгли Михайловский форт, — стал просить Тимофея мальчик.

— Да я ж тебе рассказывал уже много раз.

— А я хочу послушать еще. Каждый раз я узнаю что-нибудь новое, интересное. Что они с вами делали, когда привезли в свою деревню?

— Ну я тебе уже говорил, что меня посадили в загородку и приказали чистить рыбу. Со мной там было еще несколько других рабов. Дня не проходило, чтоб нас не били… я думаю для того, чтоб мы помнили наше положение… При мне привезли туда двух наших русских — Кочесова и Наквасина, оба были ранены, все в крови. Весь день и всю ночь индейцы мучили и глумились над несчастными. Мучили их самыми страшными пытками. А меня в это время привязали веревками к дереву, чтобы я мог видеть все их муки. Дикарям, видимо, доставляло большое удовольствие издеваться над ними.

Знаешь, Антипатр, трудно сказать, кто был более жестоким к этим несчастным — индейцы-мужчины или индианки-женщины. Они словно соревновались в жестокости — выдергивали ногти из их пальцев, резали и кололи голое тело, вырезали полосы кожи из спины. Это было так ужасно, что я не в состоянии был видеть их мучения и слышать их страшные крики и стоны… мне кажется, что я обомлел, потерял сознание. А я ведь не труслив. Многое видел в своей жизни, но такого — никогда. Такая жестокость не проходит безнаказанно. Бог милосерден, но Он накажет этих дикарей. Нет, Антипатр, я не должен тебе рассказывать таких ужасов. Это были страшные мучения, но это уже дело прошлого, а что было, то уже больше не повторится.

Ну хорошо, Антипатр, вот твой кораблик — совсем готов теперь плыть в далекое плавание, может быть, к Сандвичевым островам. А ты бы хотел побывать там и повидать старого короля Камехамеху?

Мальчик взял игрушечный корабль в руки и любовно прижал его к себе:

— Да, я очень хочу путешествовать — побывать везде и прежде всего на Сандвичевых островах.

Тимофей встал, поднялся во весь свой гигантский рост и с наслаждением потянулся, расправил мускулистое тело. Молодой гигант, красивый блондин с непокорными светлыми кудрями, свешивающимися ему на лоб, — настоящий символ мужской красоты и силы.

Они разошлись. Тараканов пошел в свой дом, где его ждала молодая привлекательная креолка Мария, на которой он только недавно женился. Антипатр лениво побрел к своему дому, где ему нужно было взяться за уроки. Он шел и крепко прижимал к груди кораблик, осторожно прикасаясь пальцами к белоснежным парусам и стараясь не запачкать их.

2.

Антипатр быстро вбежал наверх по лестнице в крепость, прошел мимо часового у ворот, которому важно отдал честь. Тот улыбнулся и так же официально ответил на его салют. Мальчик торопился в классную комнату, где его ожидал мистер Джонс. Антипатр не стерпел, однако, и на ходу забежал в кабинет отца.

Баранов сидел у письменного стола.

— Папа, смотри, что у меня! — радостно крикнул мальчик и с гордостью показал модель судна. — Смотри, что мне сделал Тимофей Петрович!

Баранов повернулся на стуле, притянул к себе сына и нарочито сердито проговорил:

— Было бы лучше, если б твой Тимофей Петрович делами занимался, а не играл с тобой. Всему свое время — и играм, и делам!

Он прищурился и посмотрел на сына, а у того глаза покраснели и наполнились слезами.

— Ну-ну… я же пошутил. Я очень рад, что вы так Дружны. Тимофей Петрович хороший человек… он тебя научит многим полезным вещам… Вишь, какой красивый кораблик тебе смастерил… Надеюсь, ты сам сможешь скоро такие же корабли строить. Ты легко схватываешь… быстро делаешь, что тебе покажут… — и он поцеловал сына, — ну, беги теперь в класс. Не пропускай своих уроков, — и он шутливо подтолкнул сына к двери.

Долгое время после этого Баранов сидел без движения и с гордостью думал, что наградил его Господь хорошими детьми. «Надеюсь жизнь их не будет такой тяжелой, как у меня!».

Не прошло много времени, как в кабинет шумно вбежала Ирина, закончившая свои уроки. Сегодня, как видно, у Баранова работа не подвинется. Ирина быстро вскарабкалась ему на колени, удобно устроилась и посмотрела на кучи бумаг на столе.

— Ты очень много работаешь, папа, — серьезно заявила она ему. — Пойдем на двор, погуляем, — и она отодвинула бумаги прочь от него.

Баранов любовно посмотрел в ее красивые глаза, на тонкий гордый носик, унаследованный от матери, индейской принцессы, прикоснулся губами к ее мягким волосам.

— Жизнь ты моя! — тихо сказал он и опять поцеловал девочку.

Ирина прижалась к его груди и стала играть' с брелком на его часовой цепочке.

— Ирочка… мне нужно закончить работу… осталось уже немного, может быть, не больше получаса, и тогда я освобожусь и пойду с тобой гулять. Пойдем в поселок, на мельницу или на берег — куда только захочешь, а сейчас — беги, поиграй у себя в комнате, хорошо?

Девочка повеселела и вприпрыжку побежала к двери. Там она повернулась и спросила:

— А тебе никто не помешает? Ты пойдешь со мной?

— Да, да, пойду… обещаю.

Позже, когда Антипатр закончил свои занятия, Баранов с обоими детьми вышел из дома и отправился с ними в поселок. Они побывали в домах промышленных, поболтали с женщинами, заглянули в мастерские. С кем-то поздоровался, кому-то отдал распоряжения. Дети были счастливы. Им так редко приходилось бывать с отцом, да еще на берегу или в поселке, ведь он всегда был так занят.

Сегодня для них был настоящий праздник, да и сам Баранов отдохнул с ними и забыл о своих нескончаемых заботах. Жизнь, видимо, вошла в нормальные рамки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ.

1.

Баранов не терял времени в своих приготовлениях к исследованию берегов Калифорнии и районов на север от нее. В конце сентября 1808 года два корабля вышли из бухты Новоархангельска и направили свой путь на юг. Кораблем «Кадьяк» командовал штурман Петров, но общее руководство экспедицией находилось в руках барановского доверенного, коммерции советника Ивана Кускова. Ему поручалось обследовать берега Калифорнии на север от президио Сан-Франциско. Если подходящее место будет найдено, тогда Кускову надлежало высадиться и начать постройку форта.

Другое судно, шхуна «Николай» под командованием штурмана Булыгина, получило задание обследовать устье реки Колумбии и основать там другое русское селение. Группа промышленных, которым надлежало основать там форт, находилась под командой приказчика Тимофея Тараканова.

Путешествие в устье Колумбии не предвещало никаких затруднений. Булыгину нужно было только доставить партию промышленных с Таракановым во главе к устью реки и, если место окажется подходящим, то высадить группу там, а самому с кораблем вернуться в Новоархангельск.

Все путешествие туда и обратно обещало занять не более месяца, и поэтому Булыгин решил взять с собой свою жену Анну Петровну, смотревшую на предстоящее путешествие как на интересную увеселительную поездку. Да и Булыгину хотелось показать жене новые земли, немного встряхнуться от монотонной, скучной жизни в Новоархангельске.

Ни промышленным, ни алеутам, однако, не было разрешено брать с собой жен, пока селение не будет построено. Баранов обещал им, что жены приедут позже, как только будут получены сообщения о постройке форта. Поехали с ними только две алеутки-поварихи.

Всего в эту экспедицию отправились тринадцать русских, включая десять промышленных, Булыгина, его жену и Тараканова, и семь алеутов — пять мужчин и две женщины. Увязался с ними и малолетний Филипп Котельников, которому только что исполнилось тринадцать лет. Мальчишке страшно хотелось путешествовать, и Булыгин уступил его просьбам.

Тяжело было Тараканову расставаться с молодой женой, красавицей-креолкой, на которой он женился только несколько недель тому назад. Единственных утешением было то, что Баранов обещал отправить Марию к Тимофею, как только будет основан форт в устье Колумбии. Ни слезы, ни причитания остающихся жен на Баранова не действовали. Он смотрел на их слезы, как на нормальные атрибуты женского сословия.

— Женские слезы — вода, — говорил он угрюмым мужьям, оставлявшим своих жен, — поплачет и перестанет; не обращайте на них внимания.

2.

Оба корабля вышли в плавание из Новоархангельска 29 сентября 1808 года и на вторую же ночь разошлись, потеряли друг друга, главным образом из-за того, что их скорость была разной.

10 октября шхуна «Николай» подошла к мысу Жуан-де-Фука, где решено было обследовать побережье и, если можно, войти в одноименный пролив, который выглядел идеальным местом для высадки и постройки там форта. Судно подошло к берегу настолько близко, что стали ясно видны группы индейцев, с интересом наблюдавших за маневрированием шхуны. Настроение индейцев было едва ли дружелюбным. Как только лавировавшая шхуна приближалась к берегу, те подымали невероятный шум и угрожающе размахивали копьями. У некоторых даже видны были ружья, Штурман Булыгин решил на берег не высаживаться, произвести измерения дна моря и береговой линии, а потом направиться дальше на юг, к Колумбии.

Ночью неожиданно налетела буря и стала трепать корабль. Три дня боролась команда «Николая», стараясь отвести судно от опасного каменистого берега. Несмотря на их усилия, ночью 31 октября судно течением и ураганным ветром поднесло совсем близко к каменной гряде, покрытой пенистыми белыми бурунами. Корабль притягивало к гряде, как магнитом. На следующее утро большая волна подхватила корабль и бросила его на вспененные бурные гряды. Повалились мачты и реи, корабль раскололся.

По счастью, берег был близко, и вся команда смогла выбраться на песчаный берег. Разбитый корабль все еще лежал на острых скалах, проткнувших его корпус. Булыгин с Таракановым во время отлива добрались до судна и решили кое-что спасти, главное — пишу и оружие… Все быстро принялись за дело и перетащили на берег не только продукты и ружья, но даже пушки и порох. Первым делом надо было приготовить заряды для пушек для отражения нападения индейцев, которые, конечно, не преминут атаковать группу русских, потерпевших крушение.

Поднялись на высокий берег и там поставили две палатки. Первым делом, промокшие, замерзшие и изможденные люди разожгли костер, чтобы обсушиться, даже если это и могло привлечь внимание индейцев.

И, конечно, тут как тут на опушке леса появилась небольшая группа индейцев. Вели себя они пока не враждебно: просто стояли в отдалении и следили за действиями русских, большинство которых находились в палатках. Снаружи сидели только двое сторожевых. В палатке Булыгина была его жена, Тараканов, мальчик Филипп и несколько алеутов. Во второй палатке — остальные. Тараканов внимательно следил за действиями индейцев, в любой момент ожидая их нападения.

Неожиданно из леса выбежали еще человек тридцать индейцев и со свирепыми криками бросились к вещам, сваленным временно между палатками. Они стали растаскивать не только продукты, но и порох. Тараканов выскочил из палатки, пытаясь остановить их. В тот же момент просвистело копье и вонзилось ему в бок. По счастью, ранение было несерьезное, и он, вырвав копье из своего тела, бросился в палатку за ружьем. С ружьем он опять выскочил наружу, где тот же индеец, который ранил его копьем, бросил в него камень. От удара камнем в голову Тараканов повалился на землю, но не упустил ружья. Он сумел сделать выстрел и убил своего противника наповал. Очевидно, звук ружейного выстрела напугал дикарей и те поспешно бросились в бегство. Раздалось несколько выстрелов, и еще два индейца были убиты.

В результате этого неожиданного нападения почти все русские, кроме четырех человек, были ранены. Штурман Булыгин был ранен копьем в спину и камнем в ухо. К счастью, никто не был убит, в то время как индейцы потеряли троих.

Наступила тревожная ночь. Обе палатки усиленно охранялись. Индейцы, видимо, не решились больше нападать, и поэтому ночь прошла без приключений.

Утром Булыгин собрал «военный совет».

— Оставаться здесь нельзя, — заявил он, — сами видите, место неблагоприятное… находится на открытом месте и окружено лесом, откуда индейцы могут скрытно наблюдать за нами. Я думаю, что нам нужно собраться и идти к бухте, которая находится отсюда верстах в шестидесяти. В этой бухте я сговорился встретиться с экипажем «Кадьяка»… Все согласны?

— Ясное дело, о чем тут говорить, — согласился пожилой Касьян Зырянов, — что ж сидеть здесь, ждать у моря погоды. Корабль-то мы потеряли… значит, надо идти на соединение с «Кадьяком». Это наше единственное спасение, если только мы доберемся до бухты. Погода, вишь, портится. Зима наступает… вот-вот снег пойдет! Не знаю, дойдем ли в такую погоду!

Тараканов посмотрел на него и сурово сказал:

— Сомневаться нечего. Раз нам надо идти к бухте, значит пойдем и… дойдем!

Нужно было решать, что брать с собой и что оставить. Всего брать нельзя было…

— А что же делать с пушками? Не оставлять же дикарям? — в недоумении задал вопрос молодой чернявый, с лицом изувеченным оспой, Савва Зуев.

— Конечно, не потащим пушки с собой, — нетерпеливо сказал Булыгин, — сбросим их в море.

Так и сделали. Пушки заклепали и скатили их с берега в море. С собой взяли главным образом ружья, надеясь находить провизию по дороге, по возможности добывать от индейцев, если не торговлей, то силой.

Вооружена была группа неплохо. Каждый нес по два ружья и по пистолету; в сумках у всех были боевые припасы, а кроме того, по очереди несли три бочонка с порохом. Со всем этим вооружением, конечно, нечего было и думать о том, чтобы взять большие запасы провизии.

3.

Путь был нелегкий. Идти надо было по буеракам, по холмам и оврагам, покрытым густой растительностью. Несмотря на все старания, в первый день прошли только три версты.

К вечеру остановились и поставили палатки.

— Если будем так медленно идти, то нам понадобится не меньше двадцати дней, чтобы добраться до бухты, — недовольно заметил Булыгин.

— Трудно идти быстрее по таким местам, — возразил Тараканов, — не пойти ли нам вдоль берега, там по крайней мере ровная местность… не так измотаемся, — предложил он.

— Ну, завтра увидим, — как-то неуверенно отозвался Булыгин.

Булыгин казался растерянным. Катастрофа с кораблем и вынужденная высадка на берегу совершенно лишили его равновесия, а главное, он чувствовал себя виновным в том, что согласился на просьбы своей жены и взял ее с собой. Путешествие обещало быть недолгим и интересным, а тут оказалось, что им придется претерпеть и голод, и холод, и долгие переходы, да к тому же существовала постоянная опасность нападения индейцев.

На следующее утро вышли на берег моря и несколько часов шли по песку на юг, в направлении той бухты, где им предстояло встретиться с компанейским судном «Кадьяк». Путь по берегу был значительно легче, но и погода была холоднее. С океана все время дул холодный, порывистый ветер. Нужно было крепко кутаться в теплые бушлаты. Небо посерело, покрылось тучами, стало свинцовым — вот-вот пойдет снег.

К вечеру нашли на берегу довольно большую пещеру. Находка была более чем своевременной, потому что начал накрапывать холодный дождь, а к нему примешался колючий снег. Вся группа разместилась в пещере, а для тепла у входа разожгли костер. Не успели удобно устроиться, как снаружи разразилась буря. Свирепые порывы ветра разметали костер; кусок парусины у входа стал хлопать со страшной силой — и разверзлись небеса. Сверху, слева и справа полились потоки воды, а потом повалил тяжелый мокрый снег. Ночь была кошмарная, но за одно благодарили Бога несчастные, — за то, что переждали бурю в пещере и по крайней мере не промокли, хотя и сильно замерзли.

Весь следующий день продолжали идти по берегу вдоль моря. Берег был узкий, справа — черное, бурное море, а слева — высокие, неприступные скалы. Вскоре усталые путешественники получили неопровержимое доказательство того, что индейцы их не забыли и следят за ними. Как только они подходили к узкому месту берега и шли около самых скал, сверху на их головы начинали сыпаться камни, которые, по счастью, никого не задели. Подобные нападения происходили не раз в течение второй половины дня.

К вечеру на широкой части берега увидели индейский шалаш, приткнувшийся к скале. Осторожно подошли. Тараканов заглянул внутрь:

— Никого нет! — изумился он. — Видно, убежали при нашем приближении… Ну, да это и к лучшему, — чем меньше мы видим индейцев, тем безопаснее. Нам, главное, раздобыть бы провизии.

— А вона сколько у них сушеных рыб, дядя Тимофей, — показал ему в угол мальчик Филипп. И в самом деле, в углу шалаша висело много сушеной рыбы.

Отобрали штук двадцать пять вяленного кижуча — из породы лососей, только размером побольше.

— Давай-ка повесим у входа сажени три бисеру, чтобы не думали, что грабители мы… честно заплатим за товар!

Отравились дальше. Путь им преградил лес, вплотную подступивший к берегу океана. Нужно было теперь идти по лесу. Стало темнеть, и решено было остановиться на ночлег. Ночевали опять в двух палатках. На этот раз было теплее, потому что в лесу меньше чувствовался ветер с моря. Все были так измучены от бесконечной ходьбы, что решили не ставить часовых, а положиться на веселую собаку Жучку, разделявшую с ними все тягости похода.

Весь следующий день шли по лесу, по-прежнему направляясь на юг. Несколько раз за это время на опушке леса появлялись враждебные индейцы. Один раз дикари бросились на группу со всех сторон. Тараканов для острастки выстрелил в воздух. Ему не хотелось убивать людей без особой необходимости. Его выстрел подействовал, и индейцы повернули обратно и так же быстро, как и появились, исчезли в лесу.

4.

День 7 ноября оказался богатым на события. Индейцы перестали их беспокоить, и путники покрыли довольно большое расстояние. К вечеру подошли к устью небольшой реки, где увидели индейскую деревушку из шести довольно больших шалашей. Для того чтобы перебраться на другой берег реки, надо было добиться лодок от индейцев. Глава группы Булыгин снова показал свою неспособность в принятии решения. За все это путешествие он все больше и больше демонстрировал полное отсутствие решимости и умения вести за собой людей. Он и сам это сознавал и больше полагался на суждения спокойного, рассудительного и волевого Тимофея Тараканова. Так было и теперь — как же достать лодки? Он вопросительно посмотрел на Тараканова.

Тараканов прищурил глаза и пристально посмотрел на деревушку, там стали собираться индейцы, заметившие группу русских. Потом он тихо, но решительно сказал:

— Наш путь — через реку. Лодки у индейцев имеются… Я считаю, что мы должны смело пойти в селение… показать дикарям, что мы к ним вражды не испытаем и попытаться сторговать у них лодки.

Так и сделали. С ружьями наготове — на случай вероломной атаки — смело вошли в селение. Посредине деревушки, между шалашами пришельцев угрюмо встретила большая группа индейцев.

Тараканов объяснил им, что русские пришли с миром, никакого вреда им причинять не хотят и только просят помочь им перебраться через реку, за что он обещал им заплатить бисером. Индейцы молча выслушали его, посовещались, и потом их старшина — тоен — заявил, что смогут перевезти группу только ночью во время прилива, когда опасные скалы будут покрыты водой. Течение было очень быстрое и теперь лодки могли разбиться на скалах…

— Перевезем ночью во время прилива, — важно повторил тоен.

Тараканов посмотрел на остальных и тихо сказал:

— Это западня… Они хотят ночью захватить нас всех. Пойдем в лес, переночуем, а завтра будет виднее. Утро вечера мудренее!..

Отошли от деревни подальше по крайней мере на версту и там заночевали в палатках, чтобы утром вернуться и попробовать уговорить индейцев переправить их на другой берег реки.

Утром, когда группа русских подошла к хижинам, их ожидал сюрприз — в деревушке было около двухсот индейцев: жители деревушки, очевидно, вызвали их из других мест. Силы оказались не равными, но индейцы тем не менее никаких враждебных действий не предпринимали, все время с опаской поглядывая на ружья русских. Они даже оказались более сговорчивыми и охотно согласились перевезти пришельцев на двух лодках, имевшихся у них. Все сразу не умещались. Поэтому в маленькую лодку посадили индианку, которая должна была перевезти на другой берег четырех человек: жену Булыгина, женщину-алеутку, мальчика Филиппа и одного алеута. В другой поместилось девять промышленных с двумя гребцами-индейцами. Остальные восемь русских остались на берегу, дожидаясь своей очереди.

Когда большая лодка достигла середины реки, индейцы показали свое коварство. Оба гребца неожиданно вырвали пробки из днища лодки и бросились в воду, Лодка стала быстро наполняться водой, и течение понесло ее вниз, мимо индейских жилищ, откуда в лодку полетел град копий и бесчисленные стрелы. Людям повезло, что посудину быстро прибило к берегу, и они смогли выскочить из нее прежде, чем она затонула.

Спасшиеся из лодки присоединились к тем, кто оставался на берегу, и все вместе бросились бежать к лесу, чтобы укрыться там. В результате нападения почти все были ранены, хотя и легко, за исключением двоих — Харитона Собачникова и Якова Петухова, получивших очень серьезные ранения.

Индейцы сначала пытались их преследовать, но отказались от своей попытки, после того как русские, открывшие по ним ружейный огонь, тоже ранили многих и убили двоих. С опушки леса, где группа остановилась, они видели, что вторую, маленькую лодку индейцы захватили. Жена Булыгина попала в плен вместе с мальчиком Филиппом и обоими алеутами. Пытаться отбивать их было безумием, потому что это значило обречь всю группу на гибель. Харитон Собачников получил страшное ранение — обломок стрелы торчал из его живота, и он невыносимо страдал. Пришлось нести его на руках, оставлять раненого на поругание и муки его товарищи не могли.

Пройдя с версту от индейских шалашей, группа остановилась. Тараканов созвал совет. Было очевидно, что руководство группой от Булыгина переходило к нему. Тот то стонал, то обливался слезами, оплакивая потерю жены. На совете было решено идти вверх по реке, пока не найдут брода, чтобы перейти на другую сторону и продолжать путь к намеченной цели. Нести Харитона было трудно. От страшной боли он несколько раз терял сознание. Было очевидно, что он умирает.

— Оставьте меня тут, — очнувшись, с трудом прошептал он, — я, видно, кончаюсь… а вам будет легче уйти из этих мест, избежать преследования.. Я живу последние минуты… Положите меня на землю…

Попрощались с Харитоном, оставили его на теплой, сухой траве и быстро направились к невысоким горам, покрытым лесом. На ночлег остановились в гористой местности. Сидя у костра, помянули Харитона:

— Надеюсь, он умер вскоре после того, как мы его оставили… Царство ему Небесное, — заметил кто-то.

— Да, кончились его страдания… — добавил другой, — первая жертва в нашей группе.

5.

Следующие три дня медленного продвижения вперед были кошмарными. Последняя рыба была съедена, и измученные люди стали страдать от голода. Много позже, через несколько лет после описываемых событий, Тараканов написал доклад о всех перенесенных испытаниях. Он писал, что им пришлось питаться древесными губками, а потом и подошвами, которые они срезали с сапог, носивших название «торбасы». Потом стали есть кишечные и горловые «камлеи» — рубахи, сшитые из медвежьих кишок и горл морских львов.

13 ноября распрощались со своим верным другом — Жучкой: ее закололи, и мясо разделили на каждого члена группы.

На следующий день опять увидели у реки два пустых индейских шалаша, где нашли вяленую рыбу — взяли с собой двадцать пять рыбин и взамен оставили несколько ниток бисера. Отсутствие в шалашах индейцев говорило о том, что те знали о приближении русских и, вероятно, все время следили за ними. Это заставило Тараканова, который теперь фактически возглавил группу, принять особые меры предосторожности. Спрятались в овраге, а Тараканов с Кузьмой Овчинниковым и алеутом поднялся на холм разведать окружающую местность и выяснить, где находятся индейцы.

Первым на вершину холма поднялся Овчинников. Не успел он выпрямиться на холме, как откуда-то прозвенела стрела и впилась ему в спину. Кузьма упал вперед. Тараканов закричал алеуту, шедшему позади Кузьмы:

— Скорей, выдерни стрелу из спины Кузьмы!

Не успел он это сказать, как на них посыпался дождь стрел, и одной из первых был ранен алеут. В то же время из кустарника выскочили человек двадцать индейцев, бросившихся к Тараканову. Он прицелился и выстрелил в первого, ранив его. Остальные индейцы подхватили раненого, двое положили его на плечи, и все быстро скрылись в густом кустарнике. Тараканов осмотрел обоих раненых. Раны оказались поверхностными, и он помог им подняться.

Спустились в овраг, где было решено остановиться для отдыха, потому что все страшно устали и измотались от долгого пути и постоянного недоедания. На следующее утро решено было задержаться в лагере еще на один день, чтобы набраться сил для дальнейшего пути. Провели они там двое суток.

Наутро снова отправились вверх по реке. Они знали, что удалялись от моря, но ничего другого не оставалось. Надо было найти или место, где река сужалась, или брод.

На следующее утро, когда группа начала сборы, в лагере вдруг появились два безоружных индейца, заявивших, что они пришли для переговоров. У них в плену находится женщина по имени Анна, и они готовы ее освободить за соответствующее вознаграждение.

Тараканов и Булыгин остолбенели… не ослышались ли они? Неужели Анну Петровну можно освободить?

Первым прервал молчание Булыгин:

— Врут они, псы собачие, — рявкнул он, — хотят выманить от нас выкуп, а потом ищи их. Гнать их в шею!

— А ты обожди, не горячись, — остановил его Тараканов, — нельзя отказывать. Кто знает, может, добьемся освобождения Анны Петровны… а насчет выкупа не беспокойся… поторгуемся еще… Главное, надо узнать — в самом ли деле она у них!

Он повернулся к индейцам и отчетливо проговорил:

— Освободишь русскую женщину, дадим выкуп… А выкуп предлагаем хороший… — он посмотрел на Булыгина и тихо спросил:

— Что дашь-то?

Тот быстро ответил:

— Шинель свою новую, теплую отдам!

Тараканов посмотрел на индейцев:

— Вот эту шинель получите… совсем новая!

Индейцы ничего не ответили, но отрицательно покачали головами.

— Прибавим еще что-нибудь, — примирительно сказал Тараканов. — А где же русская женщина? Покажи ее.

Индеец постарше повернулся к реке и резко свистнул. В ответ раздался такой же свист, и вскоре из-за излучины реки показалась лодка с двумя индейцами-гребцами. Посредине лодки сидела Анна Петровна. Увидев группу русских на берегу, она отчаянно замахала платком и стала что-то кричать, но слов ее разобрать было невозможно.

Булыгин не мог без слез смотреть на жену:

— Жива моя Аннушка, жива!

Индейцы в лодке опять скрылись за поворотом реки.

Парламентеры с торжеством посмотрели на русских:

— Что еще дашь за женщину?

Тараканов неторопливо сунул руки в карман, сделал несколько шагов по направлению к реке, посмотрел на поворот, за которым исчезла Булыгина… также неторопливо вернулся к месту, где терпеливо ждали индейцы, и тихо сказал:

— Дам свой китайчатый халат в придачу… и это все!

Индейцы заупрямились:

— Вернем женщину, если дашь еще четыре ружья!

Тараканов запротивился:

— Никаких ружей!

Другие стали предлагать кое-что из своих вещей… каждый был готов отдать все, что имел, но… не ружья!

На этом переговоры кончились и индейцы, не говоря больше ни слова, с гордо поднятыми головами удалились.

Тараканов настоял на том, что оставаться на этом месте было бесполезно, а главное, небезопасно. В любой момент можно было ожидать нападения большой группы индейцев.

— Надо идти дальше… вот-вот выпадет глубокий снег, — говорил он. — Мы должны добраться до залива, даже если «Кадьяк» уже ушел. Там всегда будет возможность обратить на себя внимание какого-нибудь иностранного судна.

— А как же Аннушка? Мы должны ее выкупить, — запротестовал Булыгин.

— Мы вполне понимаем ваши чувства, — с состраданием посмотрел на него Тараканов, — нам всем нелегко оставлять ее в руках дикарей, но положение теперь такое, что, во-первых, оставаться здесь и подвергать всю группу опасности нельзя, а во-вторых, с Анной Петровной не все еще потеряно. Мы многое предложили индейцам в обмен за нее… они подумают и, возможно, согласятся, а если нет — то мы еще услышим от них новое предложение.

Тараканов наконец уговорил Булыгина, и группа снялась с места, все еще держа направление вверх по реке.

ГЛАВА ПЯТАЯ: В ПЛЕНУ У ИНДЕЙЦЕВ.

1.

Прошло несколько дней. Как-то после ночлега — было это уже зимнее время — тяжелые темно-серые тучи вдруг разверзлись и посыпал густой, тяжелый снег. В короткое время все вокруг оказалось под глубоким снежным саваном. Было очевидно, что продолжать путь дальше невозможно и надо располагаться на зимовку.

— Бесполезно идти дальше… только измучаем себя, — сказал Тараканов, — будем строить жилище и обосновываться на зимовку. Зимы здесь недолгие, два или три месяца, а там снова в путь. Главное, надо построить хорошее жилище, где можно будет отдохнуть и набраться сил… провизию будем доставать охотой…

Лесу кругом было вдоволь… застучали топоры, и в короткий срок умелые руки возвели большую, прочную избу квадратной формы, а по углам ее даже устроили сторожевые будки для часовых. Получился хороший, прочный форт, который легко было защищать от любой атаки индейцев. Река, полная рыбы, была рядом. Мало того, в одной из приток реки нашли старую лодку. Казалось, можно теперь было переправиться через реку — была лодка, но теперь нужно было ждать до весны.

Два месяца провели люди в своей избе, занимаясь главным образом охотой и рыбной ловлей, собрали большие запасы провизии. Индейцы скрылись и не предпринимали всю зиму ни одной вылазки.

Как Тараканов и предсказывал, зима была короткая — всего два месяца. Уже в начале февраля снег начал таять, и можно было собираться в путь.

8 февраля 1809 года промышленные собрали свои пожитки, в основном ружья и порох, погрузили в одну большую лодку и направились теперь уже в обратном направлении, вниз по реке, намереваясь высадиться в ее устье, но на левом берегу, чтобы продолжать путь пешком до заветного залива. Пришлось, к сожалению, оставить большую часть заготовленной рыбы из-за неимения места.

Путешествие вниз по реке на лодке прошло, как и следовало ожидать, гораздо быстрее, чем длинный мучительный путь пешком. Причалили лодку к отмели в устье реки прямо против селения тех индейцев, которые захватили Анну Петровну с мальчиком Филиппом и двумя алеутами — Яковом и Марией.

— Поставим шалаш здесь на виду у диких, — заявил Тимофей, — и начнем торговать обратно пленных.

Индейцы не преминули появиться. Появились они на следующее утро на нескольких лодках. С ними были две молодые женщины-индианки. Вышли из лодок, сгрудились толпой на песчаном берегу.

— Будем менять пленных! — сказал им Тараканов.

— Четыре ружья за женщину, — проговорил один из индейцев.

Тараканов подмигнул своим людям. Те с ружьями бросились к индейцам, схватили молодых мужчину и женщину и подвели их к Тараканову. Толпа индейцев угрожающе загудела, появились копья. Промышленные заняли позиции и направили ружья на толпу.

— Ваши заложники останутся здесь, пока не привезете всех пленных, — решительно заявил им Тараканов, — а теперь можете идти.

Индейцам ничего не оставалось, как повиноваться, особенно когда со всех сторон на них было направлено около двух десятков заряженных ружей. Пришельцы удалились обратно на свою сторону реки.

— Связать пленных, — распорядился Тараканов. — Будем держать их в шалаше, пока не приведут наших.

2.

Прошел день… другой… — от индейцев ни весточки. Люди стали жаловаться:

— Что ж нам ждать боле… два дня прошло и никого мы не вызволили… пора продолжать путь к бухте… Мы и так задержались слишком долго.

Тараканов с Булыгиным запротестовали; Булыгин — по личной причине. Он хотел добиться освобождения своей жены, а Тараканов — по старому обычаю круговой поруки, которая заключалась в том, чтобы товарищей в беде не оставлять.

В конце концов Тараканов просто настоял, пользуясь своим положением начальника группы. Потянулись дни, полные безрезультатных ожиданий… В людях стало накипать ожесточение и озлобленность — сколько можно ждать! Взрыв мог произойти в любое время… И вдруг на восьмой день ожидания река опять оживилась — появилось много лодок и не менее двухсот индейцев. На одной из лодок с радостью узнали Булыгину.

— Жива, моя голубушка, — побежал к реке Булыгин, — мы тебя теперь выкупим, не беспокойся… вот только договоримся с извергами, — кричал он жене, чувствуя себя на седьмом небе от счастья, что она жива, здорова и выглядит неплохо.

И можно себе представить изумление Булыгина, да и всех русских, когда Анна Петровна прокричала в ответ:

— Я не хочу возвращаться к вам… идти куда-то, ноги ломать… Я здесь довольна своим положением… сыта… еды у меня вдоволь!..

Тяжелое молчание повисло над лагерем русских. Люди в оцепенении смотрели на Булыгину. Слова ее никак не укладывались в их сознании — чтобы русская женщина по своей воле отказывалась возвращаться в лагерь русских, к мужу!

Лодка подошла ближе к берегу. Булыгин крикнул жене:

— Да ты что, с ума спятила? Голубушка… Аннушка… подумай, что ты говоришь!..

Анна Петровна опять прокричала им, что лучше отдаться в руки индейцев, обращаются они с нею хорошо… а самое главное, вождь того племени, в котором она находится, говорит, что в проливе Жуан-де-Фука находятся два иностранных судна, и он всех их отправит на эти корабли.

Тараканов решил выяснить у Булыгиной положение остальных трех пленных, захваченных вместе с нею год назад:

— А где же остальные? — подозрительно задал он ей вопрос.

— Филька Котельников достался другому племени… его увезли далеко, на мыс Гренвиль… алеутка Марья тут в деревне, на берегу, а алеут Яков попал к тому племени, около селения которого наша лодка погибла…

На этом переговоры закончились, и лодка с Булыгиной скрылась. Весь остаток дня группа находилась под тяжелым впечатлением происшедшего, никак не понимая, что все-таки случилось с Анной Петровной. Начались бесконечные разговоры и споры — что делать дальше!

Булыгин прямо сказал:

— Я завтра сдаюсь тому племени, где моя жена, хочу быть с ней… а вы можете делать, что хотите…

Тараканов заколебался:

— Может быть, в самом деле, будет лучше сдаться индейцам, если они обещают передать нас на иностранный корабль!

Овчинников, все еще страдавший от ранения, и два алеута присоединились к нему. Большинство, однако, яростно воспротивились плану.

— Нет у нас веры в обещания дикарей… Если хотите сдаться — сдавайтесь, но без оружия. Мы пойдем дальше.

На следующее утро группа разделилась. Как было решено накануне, пятеро сообщили индейцам на другом берегу реки, что они сдаются. Остальные собрали свои пожитки, погрузились в лодку и отправились в открытое море, где они намеревались плыть вдоль берега до острова Дестракшион. Их путешествие морем закончилось печально уже на следующий день, когда волна бросила лодку на скалы. Весь их порох был подмочен, и индейцы без труда захватили всех.

В индейском селении, куда привезли первых пятерых, было большое торжество. В тот же день заключенных разделили среди индейских племен. Булыгин попал к тому же вождю, где была его жена. Овчинников и алеуты были разобраны «по рукам», а Тараканов угодил к вождю Ютрамаки. Конечно, никаких обещаний о том, чтобы передать своих пленников на иностранные корабли, индейцы не сдержали. Заставляли они своих новых рабов работать тяжело, кормили плохо, но что особенно действовало на психику захваченных, это их полное одиночество вдали от соотечественников.

Прошли теплые летние месяцы 1809 года, и стало прохладнее. Тараканову индейцы сообщили, что русская женщина Булыгина не выдержала тяжелой работы и жестокого обращения, заболела и в конце августа умерла. Ее хозяин даже не позволил ее похоронить, а приказал выбросить тело в лес на съедение диким зверям. Смерть жены потрясла Булыгина и, как позже описал Тараканов, «он стал сокрушаться, сохнуть и в самой жестокой чахотке испустил дух». Умер Булыгин 14 февраля 1810 года.

3.

Таков уж был характер Тимофея Тараканова, что никогда и нигде не падал он духом, в каком бы невыносимом положении не оказывался. Так было и здесь; после кораблекрушения — он был столпом морального духа и силы, поддерживавшим остальных членов группы во время их блуждания по американскому берегу. Так же было и позже в индейском плену, где он несмотря на тяжелый труд находил что-нибудь, чем занять себя, а главное, снискать себе уважение индейцев. Он сам позже в описании своих приключений писал, что «умел заставить их себя любить и даже уважать». Тимофей был одним из тех умельцев, чьи искусные руки могли творить чудеса.

Невозможно описать чувство восторга и уважения к Тимофею, охватившее индейцев, когда он смастерил из бумаги змея, к которому привязал нитки, сделанные из жил зверей. В тот день, когда змей Тимофея взвился на недосягаемую высоту, индейцы признали в нем кудесника, который, если захочет, то достанет и солнце!

Самым большим триумфом Тимофея, создавшим для него неувядаемую славу, было, когда он для своего хозяина построил «пожарную трещотку». В первый раз он страшно перепугал хозяина, когда вдруг завертел свою трещотку. За ним сразу же установилась слава, что он якшается с духами. Еще большее уважение к Тараканову со стороны хозяина было вызвано, когда он объяснил ему, что трещотки можно делать на разный тон и этими разнотонными трещотками можно пользоваться для военных целей, например, одним тоном давать сигнал для нападения, а другим — для отступления.

После этих успехов Тараканов стал пользоваться относительной свободой и с него были сняты все обязательные работы.

Шел уже сентябрь 1810 года… Прошло почти два года, как Тараканов отправился в путешествие из Новоархангельска. Племя его хозяина, стоявшее летом на мысе Жуан-де-Фука, отправилось вверх по проливу, подальше от океана, на свою зимнюю стоянку.

Тараканову было разрешено построить для себя отдельную землянку, где он мог жить один — обзавелся своим «особняком». Занимался он осенью охотой на птиц, а зимой, когда становище занесло снегом, он в теплой, уютной землянке снова проявил смекалку — стал мастерить для своего хозяина различную деревянную посуду, которую тот поставлял другим племенам в обмен за ценные меха. Конечно, никакими инструментами ни индейцы, ни Тараканов не располагали, но тут опять пришла на помощь изобретательность Тимофея. С помощью обыкновенных камней он сумел сковать из простых гвоздей нужные ему скобель и зауторник, которыми и начал изготавливать из дерева посуду.

Индейские вожди из разных племен однажды собрались на совет и решили, что такой умелец не мог быть простым смертным в России. Он, конечно же, был вождем, а не таким мямлей, как Булыгин, который не мог даже птицы подстрелить на лету и совсем не умел владеть топором.

4.

Зима 1810 года оказалась суровой и тяжелой для индейских племен и особенно для русских невольников, которых кормили только отбросами. Единственное племя, которое не нуждалось в провизии, было то, где вождем был хозяин Тимофея. Благодаря умению Тараканова, племя запасалось достаточным количеством птицы и вяленой рыбы. Конечно, и «кормилец» племени Тимофей ни в чем не нуждался.

Хозяин стал часто говорить ему: «Весной пойдем к морю… увидим иностранный корабль, отпущу тебя… Человек ты хороший… много пользы оказываешь нам… много помог нам, но держать тебя дольше не буду… Знаю, хочешь идти домой… Весной будешь дома!».

Легче стал переносить неволю Тимофей после этих слов хозяина. Видать, его умельство и здесь сослужило ему службу… «Эх, скорее бы весна… вернуться к Марии!».

Индейские племена продолжали страдать от голода. Как-то к Тараканову прибежали трое промышленных: Петухов, Шубин да Зуев. Бежали они от своих хозяев, от вечного недостатка пищи… просили защиты у Тимофея. Прослышали они, что Тараканов находится на особом положении у своего хозяина, и думали, может, он сможет их устроить там же.

Индейский вождь, хозяин Тимофея, выслушал его и важно сказал:

— Пусть живут у тебя… корми их… дальше видно будет!..

Знал он, однако, что среди индийских вождей был неписаный закон, по которому они возвращали .друг другу беглецов. Вождь знал, что если кто из его пленников убежит, он всегда получит его обратно, и, конечно, того же ожидали от него и остальные вожди.

Прошло несколько дней, и два вождя явились на стоянку с требованием выдачи своих сбежавших рабов.

К их удивлению, вождь сказал им, что лично у него нет русских беглецов, но они находятся под защитой Тараканова и, таким образом, являются теперь его собственностью.

Это объяснение не удовлетворило индейских вождей Тимофей тоже знал, что если он будет настаивать на том, чтобы держать у себя беглецов, это вызовет военное столкновение с самыми катастрофическими результатами не только для всех русских, но и для его хозяина.

Он решился выдать троих беглецов, но добился от вождей обещания, что русские не будут наказаны, с ними будут лучше обращаться и, что, главное, у них будет достаточно пищи.

Кончилась зима, и снова наступила весна… теперь уже 1811 года. Племя хозяина Тимофея в марте переселилось на летнее становище около океана. Опять Тимофей показал свое искусство, поразившее индейцев. В то время как индейцы ютились в своих ветхих шалашах, Тимофей построил для себя просторную крепкую землянку, где устроился с большим комфортом. Мало того, со стороны моря он в землянке устроил бойницы.

Прошло совсем не много времени и слава о его землянке распространилась среди всех соседних индейских племен. К его хозяину стали приезжать гости — вожди соседних племен, которые после обязательного совещания в шалаше вождя или на лужайке перед шалашом, закончив официальную часть визита, обязательно просили разрешения осмотреть чудо-землянку Тараканова.

Увидев ее, они теряли свое традиционное ледяное спокойствие, присущее индейским вождям, и, как дети, возбужденно осматривали все не только внутри землянки, но и снаружи. Нет нужды говорить, что Тараканов в эти дни находился на вершине своей славы.

5.

«Милостивый Бог внял мольбам нашим и послал нам избавление», — писал позже Тараканов. Было тихое, хорошее, ясное раннее утро 6 мая 1811 года, когда Тимофей вдруг из своей землянки увидел вдали двухмачтовое судно, медленно шедшее к берегу.

Сразу же на берегу собралось почти все население племени. Как только корабль приблизился и встал на якорь, хозяин Тимофея сказал:

— Ну брат, пришло твое освобождение… бери лодку и поедем на корабль!

Поднявшись на судно, Тараканов поздоровался со шкипером, капитаном Брауном. Его корабль «Лидия» принадлежал Соединенным Штатам, и он занимался торговыми операциями среди индейцев всего побережья.

На корабле оказался старый друг Тимофея Афанасий Валгусов, которого капитан Браун выкупил. Тимофей радостно и крепко обнялся с ним.

— Вот неожиданная встреча! — воскликнул он. — Видно, кончилась наконец наша неволя.

Тараканов немедленно рассказал капитану Брауну, что индейцы держат в плену еще нескольких русских. Браун кое-как объяснился с вождем и просил, чтобы тот договорился с другими вождями об освобождении пленных за выкуп. Вождь важно произнес:

— Завтра привезем людей.

Тараканова он оставил на корабле, а сам удалился на берег для совещания с другими вождями.

На следующее утро подошла индейская лодка, на ней, кроме индейцев, находился еще один человек, показавшийся не знакомым как Тараканову, так и Валгусову. Когда лодка подошла, обнаружилось, что это никакой не русский, а англичанин Джон Вильяме, захваченный индейцами три года тому назад. Бедный английский матрос провел все это время в отдаленной индейской деревушке, где у него не было возможности даже перекинуться с кем-то словом на родном языке. Он просто не мог остановиться и все разговаривал с капитаном Брауном, точно старался удостовериться, что его понимают. Индейцы долго его не отпускали с лодки, стараясь получить богатый выкуп. Наконец соглашение было достигнуто, и Вильяме поднялся на борт «Лидии» в обмен на пять байковых одеял, пять сажен сукна, слесарную пилу, два стальных ножа, одно зеркало, пять картузов пороху и пять мешков дроби.

Браун снова потребовал доставки русских пленных, и к вечеру индейцы привезли Касьяна Зырянова, Савву Зуева, Абрама Петрова, одного алеута и двух алеуток, за каждого из которых получили такой же выкуп, как и за Вильямса.

Другая группа индейцев, доставив к кораблю Ивана Болотова и Ивана Курмачева, потребовали за них совершенно немыслимый выкуп. Когда капитан Браун отказался платить, они сказали, что увезут их в отдаленную деревню, откуда те никогда не вернутся. Что касается Дмитрия Шубина, то, по их словам, он уже увезен далеко и его вернуть нельзя, так же как и мальчика Филиппа Котельникова, который находится в племени, кочующем где-то около Колумбии.

Капитан Браун решил попробовать старое, испытанное средство. Когда индейский вождь со своей свитой явился на корабль для переговоров, капитан дал матросам сигнал, и те схватили молодого старшину, брата вождя племени, где томились Болотов и Курмачев. Остальные индейцы были отпущены с приказом передать вождю, что его брат будет вернется только после освобождения пленников.

Мера подействовала — к вечеру привезли Болотова и Курмачева, а утром появился и Шубин. Мальчик Филипп потерялся навсегда, слишком далеко ушло племя, где он находился. Кто знает, может быть, когда он вырос, то сделался родоначальником русской ветви индейского племени, осевшего в среднем течении Колумбии.

Среди тех, кто не вернулся, были штурман Булыгин и его жена Анна Петровна, умершие в неволе, Козьма Овчинников, смертельно раненный в стычке с индейцами в самом начале, вскоре после кораблекрушения, а также умершие за эти годы Яков Петухов, Харитон Собачников и два алеута.

10 мая корабль «Лидия» вышел в океан и направил свой путь к Новоархангельску. Путешествие продолжалось долго, целый месяц, так как Браун заглядывал в каждый залив, в каждую бухту, чтобы торговать с индейцами.

Только 14 июня 1811 года двенадцать промышленных вернулись домой, словно воскресли из мертвых.

Никто за эти три года не ожидал уже их возвращения и считали погибшими.

Велика была радость Марии, у которой одной, вероятно, теплилась надежда, что ее Тимофей вернется, — и он, которого ни стрела, ни пуля не брала, ни в воде не потонул — вернулся!

6.

Экспедиция штурмана Булыгина, посланного обследовать устье Колумбии с целью возможного устройства русского поселения, закончились катастрофически. Только часть команды корабля «Николай», во главе с Тимофеем Таракановым вернулась домой после почти трехлетнего плена у индейцев. Булыгин с женой умерли в плену. Вместе с ними пришла и другая неприятная для Баранова новость. Капитан Браун сообщил, что в устье Колумбии уже появились бостонцы, которые усиленно раздают среди индейских племен медали с изображением Джорджа Вашингтона. Очевидно, попытка основать селение Российско-Американской компании на берегах реки Колумбия вызовет столкновение с бостонцами и может привести к дипломатическому конфликту с Соединенными Штатами.

…Что же случилось со вторым кораблем, с Иваном Кусковым, отправившемся с подобной же целью к берегам Северной Калифорнии? «Кадьяк» под командой штурмана Петрова с представителем компании Кусковым на борту оказался более счастливым, чем «Николай».

Корабль медленно продвигался вдоль калифорнийских берегов, где Кусков тщательно осматривал и исследовал каждую бухту и каждый залив. Шел уже январь 1809 года, когда Кусков обнаружил прекрасный залив, носящий название Бодега, находившийся милях в шестидесяти на север от залива Сан-Франциско.

Кускову очень понравился и сам залив, и окружающая его местность. Немного севернее залива Бодега он обнаружил устье реки, не имевшей названия, и решил назвать ее Славянкой. Несколько дней были проведены группой Кускова на берегу залива Бодега и реки Славянки. За все это время, они не встретили ни одного индейца. Здешняя земля казалась пригодной для земледелия, и весь участок побережья выглядел идеальным для основания там селения и базы компании.

Кусков не располагал ни людьми, ни средствами для немедленной постройки форта и селения. Он намеревался сначала сделать доклад Баранову и затем уже вернуться для формального занятия территории. Для пущей уверенности на берегу залива Бодега он закопал медную доску, на которой было выгравировано «Земля российского владения» под номером 14. До этого он оставил тринадцать других медных досок по всему побережью, знаменуя этим приоритет занятия побережья русскими. Первая доска, под номером 1, была оставлена им на берегу залива Тринидад.

Несколько недель еще «Кадьяк» совершал плавание вдоль калифорнийских берегов. Еще одно подходящее место обнаружил Кусков миль на пятнадцать севернее устья Славянки, хотя там не было удобного залива, но довольно большой кусок земли между морем и горами позади показался ему весьма подходящим для постройки форта, который мог быть неприступным как от нападения с моря, так и с земли.

Только 29 августа 1809 года Кусков наконец отправился в обратный путь, после того как еще раз посетил залив Бодега. Вполне возможно, что он задержался бы там дольше, но с корабля неожиданно ночью сбежали шестеро промышленных. Они каким-то образом смогли незаметно на лодке перебраться на берег и скрылись в лесу. Их побег расстроил все планы Кускова. Он знал, что они будут захвачены испанцами и разболтают им о планах Кускова.

Поэтому он решил немедленно вернуться в Новоархангельск, получить согласие Баранова и отправиться вновь — на этот раз для занятия берега, прежде чем испанцы смогут принять контрмеры.

Дезертирство с кораблей компании стало обычным явлением, и поэтому капитаны принимали необходимые меры для пресечения этого. Причин к дезертирству было много. После сурового климата Аляски Калифорния казалась промышленным настоящим раем: и земля хорошая, плодоносная, и климат мягкий, и множество дичи и всякого зверья. В этом благодатном климате беглецы знали, что с голоду они не помрут.

Тот факт, что шестеро промышленных сбежали с корабля — а этот пример мог оказаться заразительным и вызвать массовый побег команды, — заставил Кускова остановить исследование берегов Калифорнии и направиться обратно на Ситку.

Вернулся Кусков в Новоархангельск в конце 1809 года и там от Баранова узнал, что «Николай» со всем экипажем бесследно исчез. Баранов высказал опасение, что корабль затонул вместе с Булыгиным, Таракановым и всеми остальными, кто был на судне. Больше всего были расстроены дети Баранова, которые никак не могли поверить, что Тимофей Петрович пропал без вести.

С каждым днем все меньше и меньше оставалось надежды на возвращение Тараканова, Булыгина и других. Мария Тараканова никогда не теряла надежды, и вера ее была вознаграждена. Тимофей вернулся, проведя около трех лет в индейском плену. Он вытянул выигрышный билет в лотерее жизни опять, так же как это было несколько лет тому назад, когда он был захвачен индейцами при разорении Михайловского форта.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: ЗАГОВОР.

1.

В то время, как Кусков и Тараканов отсутствовали — один исследовал берега Калифорнии, а другой томился в плену у индейцев, Баранову, одному, без помощников, приходилось управлять подчиненными ему обширными владениями… И в это время произошли события, которые уязвили его в самое больное и жизненное место — в его гордость!

Группа промышленных, состоявшая в начале из шести человек, разработала план мятежа и побега из Новоархангельска. Группу возглавляли бывший каторжанин Наплавков, человек гориллоподобного вида, отбывший срок на каторге в Сибири несколько лет и по выходе на свободу переселившийся в Новоархангельск, и сын другого каторжанина, Попов. Попов — маленький, щупленький человечек, возглавил группу, так как он был грамотнее других в этой компании и владел даром убеждения.

План побега был прост: в назначенную ночь незаметно пробраться в дом Баранова и убить его. Решено было также убить всех его верных помощников и сотрудников. После этого заговорщики намеревались захватить судно и на нем бежать из русской колонии. Целью своего морского путешествия они избрали остров Пасхи в Тихом океане, который, по словам моряков побывавших на нем, был настоящим раем на земле. Каждый заговорщик мог взять с собой молодую женщину по своему выбору, а кроме того, они намеревались захватить еще пятнадцать женщин — будущую прислугу. На острове Пасхи, судя по их планам, сами они ничего делать не будут.

Попов и Наплавков мыслили об организации новой Запорожской Сечи. Может быть, поэтому главарь Попов стал называться атаманом, или хорунжим.

Самым поразительным было то, что Попов, благодаря своему трудолюбию, усердию и способностям, пользовался неограниченным доверием Баранова, который в отсутствие Кускова и Тараканова всецело полагался на его помощь. Он даже назначил его на пост капрала — старшего по охране крепости. В его обязанности входил развод караула и регулярная проверка часовых. Это позволило Попову сделать необходимые приготовления и разработать свой план, который состоял в том, что в нужный момент охрана крепости должна будет состоять из его сообщников.

Мысль о бунте и захвате корабля пришла Попову и Наплавкову после того как они услышали рассказы о подобном же дерзком поступке Беньевского, польского ссыльного на Камчатке, который поднял там мятеж, убил коменданта, капитана Нилова, и, захватив судно, ушел на нем со своими сообщниками в Кантон, откуда позже добрался до Абиссинии.

В течение нескольких недель Попов и Наплавков смогли привлечь в свою группу еще несколько человек, и теперь она насчитывала девять членов. Среди них было два поляка — Лещинский и Березовский, сосланные в Сибирь из Польши и позже перебравшиеся в Русскую Америку. Попов считал обоих поляков подходящими пособниками для осуществления своего плана. Поляки мечтали о побеге из Русской Америки и из России вообще. Они об этом не раз говорили своим товарищам-промышленным. Другим верным сообщником оказался Сидоров, который недавно был строго наказан розгами по распоряжению Баранова за пьянство и хулиганство. Главари считали, что у Сидорова имеется достаточно оснований для расчетов с Барановым.

2.

На следующий день, под вечер, после того как Лещинский и Березовский были формально приняты в «казачество» Попова и Наплавкова, оба поляка появились в доме Баранова и заявили, что им нужно видеть его по неотложному делу срочной государственной важности.

Баранов вышел к ним… посмотрел с подозрением — какие там дела!

— О чем хотите говорить со мной? — резко спросил он. Правитель не любил, чтобы промышленные приходили к нему в дом. Если у них имеются дела или жалобы, то они всегда могут передавать их через его помощников.

Поляки почтительно поклонились:

— Дело большой важности, Александр Андреевич… не хотим, чтобы кто-либо слышал… надо поговорить наедине.

Баранов нахмурился: что они там бормочут ерунду какую-то, — но тем не менее решил выяснить, чем они так перепуганы.

Провел их в свой кабинет и запер дверь:

— Ну, говорите!

Лещинский, интеллигентного вида поляк, прекрасно говоривший по-русски, посмотрел на Баранова и тихо сказал:

— Хотим, чтобы вы знали — в отношении вас готовится заговор, цель которого убить вас…

Баранов усмехнулся:

— Я думал, что вы пришли с чем-нибудь серьезным, а о заговорах я слышу каждый день…

Лещинский покачал головой:

— Мы не говорим о пьяных угрозах. На этот раз дело серьезное. Нам известны имена заговорщиков, и они намерены убить вас и других из администрации, а потом захватить корабль и уйти в южные воды океана…

Баранов нахмурился… как видно, дело было серьезным.

— Ну-ну, рассказывайте все… кто заговорщики-то?.. Кто заводила?

— В заговоре два заводилы: Наплавков да Попов!..

Баранов в изумлении посмотрел на них…

— Говоришь, Попов!.. Это очень серьезное обвинение… Сами знаете, я ему доверяю настолько, что поставил во главе наших караулов… Если у вас есть против него обвинение, так лучше дайте мне веские доказательства, а не говорите просто, что Попов заговорщик.

— О каких доказательствах вы говорите, Александр Андреевич? Все, что мы теперь сообщаем, говорилось устно, ничего не записывалось… но мы знаем, что они намереваются привести свой план в исполнение в очень скором времени… может быть, через день или два!.. Ваша жизнь и жизнь других людей в опасности.

— Ну хорошо… я в этом разберусь… буду держать ухо востро… а вы будьте осторожнее… смотрите, чтоб никто не знал о вашем приходе сюда… Спасибо вам за службу, я этого не забуду… А пока что уходите через черный ход… тут вас никто не увидит… А кто заговорщики-то еще, кроме этих двух?

Березовский, помоложе Лещинского, вынул из кармана аккуратно сложенную записку и молча передал ее Баранову. Это был список заговорщиков, где кроме главарей Попова и Наплавкова, числились Зеленцов, Веригин и Чернышев…-

Баранов усмехнулся:

— Ну, от этих ничего другого я и не ожидал, да и Наплавков тоже, а вот Попов — от него я не думал получить такой подлости.

— Вчера, — сказал Лещинский, — Попов добавил еще трех рекрутов, которых он считает подходящими — это мы двое да еще Сидоров… Я сомневаюсь, однако, чтоб у Сидорова было большое желание… думается, что это главари считают его обиженным…

Лещинский осторожно посмотрел на Баранова и тихо добавил:

— …после того как его высекли по вашему приказанию.

Баранов ничего не ответил и положил записку в карман:

— Можете идти… если услышите что-нибудь новое — сообщайте мне немедленно. Вы за эту службу забыты не будете.

Поляки тихо удалились.

После их ухода Баранов сел к столу и задумался. Вначале он просто отбросил мысль о возможности покушения на него — слишком невероятен был план, а главное — никакой надежды на успех. Убить правителя и захватить корабль — дело нешуточное, это пахнет государственной изменой!

Первое время он еще чувствовал определенное беспокойство, но, посидев да подумав, решил, что поляки преувеличивают, делают из мухи слона. Может быть, они слышали, что промышленные жалуются, может быть, грозятся — но все это было совершенно нормальным явлением. Скорее всего, поляки сгустили краски, решив напугать правителя в надежде получить награду.

3.

На следующий вечер, когда рабочий день закончился и селение затихло, в доме Баранова незаметно появился новый посетитель. Это был Иван Сидоров, один из упомянутых заговорщиков на жизнь Баранова. Войдя в кабинет правителя, он плотно закрыл за собой двери. Баранов с неудовольствием посмотрел на него.

— Что тебе нужно?

Сидоров подошел к нему и тихо сказал:

— Я пришел предупредить вас, Александр Андреевич… ваша жизнь в опасности!

Баранов нахмурил брови:

— Что ты там мелешь?.. В какой опасности?

— Заговор на вас… хотят вас убить, разграбить склады и захватить корабль…

Баранов, словно ничего не зная, спросил:

— Откуда ты знаешь о заговоре?

Он помнил слова Лещинского, что заговорщики пригласили в свое «товарищество» Сидорова, и хотел услышать от него самого об участии в заговоре.

— Мне все известно о заговоре, потому что я сам один из них, — ухмыльнулся Сидоров.

— Если ты заговорщик — почему пришел ко мне?

— Да какой я заговорщик? Они думают, что я с ними… да разве ж я тать какой или разбойник?!

— Ну хорошо… что ты знаешь?

— Слышал я план такой — Наплавков и Попов, два заправилы, решили так, что когда Наплавков будет начальником вечернего караула и будет обходить посты часовых крепости, то в нужный момент он с двумя сообщниками войдет сюда, чтобы убить вас.

Все тело Баранова напряглось, напружинилось, как бывало всегда перед лицом опасности. Если он пренебрежительно отнесся к фактам, сообщенным поляками, то рассказ Сидорова теперь подтверждает предупреждение Лещинского. «Выходит, что поляки были правы, и заговор существует», — подумал он.

Он заложил руки за спину и медленно прошел до угла комнаты, потом повернул и также молча пошел через комнату в другой угол, все время обдумывая и взвешивая слова трех людей, предупредивших его об опасности… А Попов, которому он так доверял!

Повернулся опять и подошел к Сидорову, покорно стоявшему посреди комнаты.

— Садись, Иван, и рассказывай, что знаешь. Буду тебе всю жизнь обязан за твою помощь.

Иван сел и стал рассказывать все, что знал о заговоре.

— Кто главари и зачинщики? — спросил его Баранов.

— Попов и Наплавков — главные заводилы. И они оба решили поделить власть. Попов будет атаманом, а Наплавков — его помощником…

— Попов — атаман! Ничего себе хватил! — глаза Баранова сузились и стали похожи на два острых кинжала.

— Кто еще в заговоре?

Сидоров назвал имена других заговорщиков:

— Последними записаны Лещинский и Березовский да я…

Рассказ Сидорова точно совпадал с тем, что ему говорили поляки. Сомнений теперь не было, что заговор существует; но когда они собираются привести его в исполнение?

— Ты понимаешь, Иван, что твои обвинения очень серьезны, и тебя могут притянуть за ложные показания… если ты говоришь неправду, — предупредил его Баранов.

Сидоров, однако, стоял на своем:

— Я повторю свои слова, если нужно, перед Святой иконой, Александр Андреевич… Они хотят убить вас и убить всех, кто помешает им. Они зашли так далеко, что возврата нет. Их надо захватить, пока не поздно, Александр Андреевич!.. Осталось очень мало времени до дня мятежа.

— Когда? — коротко спросил его Баранов.

— Через несколько дней должны собраться и дать клятву, что никто не отступит. Для пущей важности, Попов настаивает, чтобы все подписали бумажку… письменное обещание… а потом, может быть, в тот же вечер или на следующий день они хотят выступить… Захватите их сегодня, а то будет поздно…

— Торопиться не надо, Иван… Нам нужны доказательства. Вот бумажку подпишут, тогда и хватим их по черепушкам!

— Очень уж опасно это, — с колебанием сказал Сидоров, — а кроме того…

— Что, кроме того?! — нахмурился Баранов.

Сидоров посмотрел на него с некоторым колебанием…

— Планы их, Александр Андреевич, — тихо сказал он, — не только убить вас и других, но хуже еще — порешить и детей ваших!

Баранов побледнел:

— Как детей? За что? Младенцев малых, невинных! Ах изверги!.. Ну поймаю я их!.. — вскричал он.

Потом Баранов пришел в себя и устало опустился в кресло.

— Иди, Иван… Большое тебе спасибо… Ты, может быть, спас не только мою жизнь, но и жизнь невинных людей… Этой услуги я никогда не забуду. Иди и будь осторожен…

— А вы не думаете захватить заговорщиков сегодня?

— Нет, Иван… момент не совсем подходящий.

Иван в сомнении покачал головой и тихо вышел.

Часа два сидел в своем кресле Баранов после.

Ухода Сидорова, медленно обдумывая факты, сообщенные ему. Время от времени кровь вдруг приливала к его голове, как только он вспоминал о плане заговорщиков убить также и детей. Он судорожно стискивал руки в кулаки и готов был бежать, чтобы расправиться с преступниками, но потом здравый смысл взял верх. «Надо поймать их с поличным», — решил он.

Его первой мыслью было отправить своих детей на остров Кадьяк, спасти их от надвигающейся опасности, но сразу же эта мысль была отброшена — отъезд детей будет верным признаком того, что Баранов узнал о заговоре. Нет… все должно оставаться по-старому, без изменения, точно он ничего не знает о злоумышлении, — ни одного намека на то, что ему все известно. Жаль вот только, что нет его верных помощников Кускова и Тараканова, так были бы они нужны ему. Кусков был в плавании, где-то у берегов Калифорнии, а Тараканов, вероятно, исследует побережье Колумбии. Не знал Баранов, что Тимофей Тараканов в это время томился в плену у индейцев и что много времени пройдет, прежде чем он его увидит опять.

Что-то надо сделать… надо принять немедленно меры… но какие? Задержать их теперь нет смысла… без доказательств. Нужно поймать их с поличным, когда они меньше всего ожидают этого… но действовать надо с исключительной осторожностью. Прежде всего надо принять меры к охране детей… охранять их день и ночь. О себе он не думал, он сможет постоять за себя, но дети… их теперь нельзя оставлять без надзора.

4.

Несколько дней Баранов следил за каждым шагом Наплавкова и Попова. Верные ему люди следили не только за главарями, но и за всеми рядовыми заговорщиками. Как Сидоров, так и Лещинский с Березовским регулярно сообщали ему обо всех планах мятежников. День мятежа, видимо, приближался. Попов решил собрать всех заговорщиков вместе в доме Лещинского, где они должны были дать подписку и присягу в верности «товариществу». Это было как раз то, чего ожидал Баранов. Выполнение плана должно было состояться через день после сборища у Лещинского.

А тем временем в Новоархангельске никто ничего не знал о заговоре. Жизнь шла своим чередом. Деловито стучали топоры на верфи, где под наблюдением опытного бостонского корабельного мастера Линкена, нанятого Барановым несколько месяцев тому назад, строились новые корабли. Судно «Открытие» было уже до конца построено и на нем нужно было только установить вооружение, да и «Кадьяк» был почти закончен. Трехмачтовый корабль «Открытие» — самый большой корабль, построенный в русских владениях Америки, — и именно на нем заговорщики предполагали уйти в манящие южные моря.

Ночь 7 августа (26 июля) была необычно теплая и тихая. Тяжелые ворота крепости были уже заперты, шум в селении затих, и только мерные шаги часовых, ходивших взад и вперед, нарушали ночной покой. Охрана крепости в эту ночь была под начальством капрала Наплавкова и его помощника Сидорова, которые регулярно проверяли посты часовых. Со стен крепости можно было различить в темноте бухту и американский корабль, мирно стоявший на якоре. Корабль пришел в гавань накануне. На нем можно было ясно видеть яркие сигнальные фонари. Со стороны земли на крепость надвинулся тяжелый, густой лес, готовый, казалось, поглотить маленькую крепость со всеми людьми.

Снаружи крепостных стен вдруг стали появляться отдельные людские фигуры, осторожно пробиравшиеся к дому Лещинского. Час сборища заговорщиков настал. Баранов заранее выдал Лещинскому ведро водки, чтобы как следует напоить заговорщиков. Минут за пять до назначенного времени свидания Наплавков покинул свой пост, хотя это строго запрещалось. Сидоров сразу же дал знать Баранову, что все заговорщики собрались вместе. Вокруг дома Лещинского в кустах находились заранее спрятавшиеся там верные люди Баранова. Вскоре и сам он присоединился к ним. Своих детей он оставил под усиленной охраной.

Теперь нужно было только ждать заранее условленного сигнала Лещинского.

В его доме заговорщики сначала тихо перешептывались. Лещинский не жалел водки и усиленно подливал ее в стаканы. Выпитая водка стала быстро действовать, и люди заговорили громче. Стало шумно.

— Так как же мы начнем наше дело? — заплетающимся голосом спросил Зеленцов.

Гориллоподобный Наплавков посмотрел на него своими тяжелыми свинцовыми глазами, хрустнул костяками сильных рук и раздельно сказал:

— Первое… ворвемся в дом правителя и порешим его самого вместе с его выводком. Заодно прикончим и учителя ихнего, бостонца Джонса, вместе со штурманом Васильевым. Это самый важный первый шаг, который нужно провести без сучка и задоринки… С ними расправимся — остальное будет легко. После этого пойдем по казармам и домам… сообщим, что правителя больше нет… кто согласен, примем в наше товарищество, а тех, кто откажется — прикончим… да и вообще всех людей, верных Баранову… надо прикончить. Захватим судно «Открытие», погрузим на него меха… только самые ценные… отберем тридцать лучших девок, да и айда — в поход!

Сидоров поинтересовался:

— А кто судно поведет?

— Возьмем штурмана Шихова, если нужно силой, а помощником ему — штурманского ученика Ворошилова. Если Шихов запротивится, то придется порешить его, и тогда возьмем бостонца Линкена…

Попов, до сих пор молча сидевший за столом, встал.

— Довольно нам попусту разговаривать… Дело решенное и надо действовать. Думается нам, что для крепости и взаимной поруки нам нужно всем подписать документ… Без головы мы ничего не сделаем, ничего не добьемся… Я буду вашим хорунжим и, чтобы у нас не случилось непорядка, заранее предупреждаю, что не потерплю непослушания. Наплавков будет моим помощником…

Попов сел и стал писать «список»:

«1809 г., июля 26-е число. Число нижеподписавшихся избрав в подобие яко войска Донского хорунжего Ивана Попова, — в чем и обязуемся в слушании и повиновении впредь до утверждения настоящего акта и до прибытия из партии соучастников наших, в чем хранить свято и нерушимо»…

Попов посмотрел на Зеленцова:

— На… перо, подписывайся за себя и за Карманова… ты грамотный.

Зеленцов расписался:

«К сему обязательству подписуюсь за Захара Карманова и за себя — Степан Зеленцов».

Следом за ним расписался Иван Сидоров. Наплавков взял перо и добавил:

«По сему обязательству сохранить верность подписуюсь свято и нерушимо — Василий Наплавков».

Он повернулся к двум полякам, молча наблюдавшим за церемонией:

— Подписывайтесь!

Те послушно расписались: «Федор Лещинский и Осип Березовский».

Довольный Попов подошел к столу, взял перо и приписал:

«Во свидетельство сего подписано вольным их желанием и при всем обществе означенного числа, которые объяснены в сем списке имена, в том свидетельствую и подписуюсь — будущий хорунжий Иван Попов».

На этом церемония закончилась, и все потянулись за кружками с водкой.

Наплавков сел к столу и положил на него саблю и заряженный пистолет.

— На всякий случай, — подмигнул он остальным.

Лещинский, разыгрывавший роль опьяневшего человека, затянул унылую песню, стараясь петь громче, чтобы перекричать голоса пьяных заговорщиков. Песня была заранее уговоренным сигналом для Баранова. Попов в недоумении посмотрел на Лещинского… вот опьянел поляк! Хотел сказать ему, чтобы пел потише, а то кто-нибудь обратит внимание на шум в избе… как вдруг послышался грохот ударов в двери… кто-то стал ломиться внутрь. Наплавков схватил свой пистолет в одну руку, саблю — в другую…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались вооруженные люди Баранова во главе с ним самим. Вид Баранова был страшен… казалось, он готов был задавить, задушить своими руками заговорщиков.

— Сдавайтесь, гады! — свирепо закричал он, направив свой пистолет на Наплавкова. Тот оторопело бросил оружие на пол. Попов вдруг стал быстро рвать на куски «список», который держал в руках.

Ни одного выстрела не было сделано. Заговорщики покорно сдались… Баранов приказал собрать на полу обрывки бумаги. Позже все кусочки были подклеены на большой лист — ни одного не потерялось. Это был тот обвинительный документ, который нужен Баранову.

Несколько дней продолжался допрос преступников, которым, в сущности, не было смысла запираться. «Список», подписанный всеми, был их страшным обличительным документом. Несколько дней держал их Баранов в кандалах, под усиленной охраной, а потом, с первым же кораблем, отплывающим на Большую землю, отправил их для суда на Камчатку. Посланы были два зачинщика — Попов и Наплавков и три других главных заговорщика — Зеленцов, Веригин и Чернышев. Дело их разбиралось в различных судах долго, неторопливо. Постановление местного суда в Петропавловске было послано на ревизию в Иркутскую уголовную палату и затем, по требованию сибирского генерал-губернатора, разбухшая папка с делом пятерых преступников была отправлена к нему. Он также потребовал доставить ему и преступников. К этому времени их осталось четверо. Зеленцов умер в заточении. Остальные четверо были осуждены на долгие годы каторжных работ.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ОСНОВАНИЕ ФОРТА РОСС.

1.

Нет никакого сомнения в том, что обнаружение заговора на жизнь Баранова и всей его семьи сильно потрясло его. Его не беспокоили отдельные выпады чем-то недовольных, обиженных промышленных, но в этом случае ему пришлось впервые иметь дело с организованным заговором группы людей. И в первый раз за всю его карьеру Баранов испугался. Он не боялся за себя — слишком часто он смело смотрел опасности в глаза, но на этот раз опасность угрожала его маленьким детям. Баранов не мог понять, как мог кто-нибудь даже подумать о том, чтобы решиться на убийство детей. Один заговор одной группы людей не удался… а может быть, в селении есть другая группа, которая также хотела бы отделаться от него и его детей, — кто знает!

Мысли об опасности, угрожающей его детям, были невыносимы, и Баранов решил отправить детей временно на Кадьяк, пока обстановка в Новоархангельске не выяснится.

Дети поехали на Кадьяк вместе со своим учителем, бостонцем Джонсом, которому поручено было продолжать занятия, как обычно. Расставание было тяжелым. Дети не понимали, почему отец хочет увезти их опять на Кадьяк. Они так привыкли к своему новому дому, к своим уютным комнатам. Ирина обхватила шею отца на пристани и не хотела его отпускать. Баранов чувствовал, что он сам скоро расплачется. Антипатр тоже с трудом сдерживал слезы, стараясь казаться мужчиной.

— Наша разлука будет недолгой, — обещал им Баранов. — Я сам поеду за вами на Кадьяк, как только смогу. А вы слушайтесь мистера Джонсона и вашего старого друга отца Германа, который будет приходить к вам каждый день.

Дети уехали… Остался позади их чудесный «замок» с большими, чистыми, светлыми комнатами, со всеми их вещами, а впереди… Кадьяк, низкие приземистые избушки, жизнь и самых примитивных условиях и, конечно, никаких удобств. Нет, не хотелось детям ехать на Кадьяк. Единственный человек, с кем им хотелось там увидеться, был отец Герман, предстоящая встреча с которым скрашивала горечь разлуки с отцом. Они уже мысленно представляли себе тихую, неземную улыбку подвижника-инока, его скромную, непритязательную речь и взор этих необыкновенных иконописных глаз. Странно, что о матери они думали меньше всего… к ней они были равнодушны и предстоящая встреча с ней не вызывала никаких эмоций.

2.

Тихим, пустым и безжизненным показался дом Баранову, когда он вернулся к себе вечером в день отъезда Антипатра и Ирины. И в этот вечер Баранов крепко выпил, да так, как не пил многие годы, словно хотел забыться.

И это продолжалось несколько вечеров подряд. Не только отсутствие детей, но и события последних дней тяжело давили на его сознание. Каждый день он мысленно перелистывал страницы событий, вновь переживая страшные дни заговора, и с содроганием думал, что произошло, если бы его не предупредили.

Только с возвращением Кускова из экспедиции вдоль берегов Калифорнии Баранов стал опять прежним Барановым. Энтузиазм Кускова, нашедшего по его словам, подходящие земли для поселения русских недалеко от Сан-Франциско, заразил и его, и он стал поторапливать Кускова, чтобы тот скорее подобрал подходящих людей.

Наступила зима 1809 года. Мокрая, холодная, ветреная. Баранов опять почувствовал, что к нему подбирается старость. С наступлением сырой погоды ревматизм опять стал донимать его. Он как-то вдруг почувствовал, что нет у него прежней энергии, нет прежних сил. Все больше и больше стал он передавать бразды правления в руки Кускова, хотя тот и был сильно занят приготовлениями к новому походу в Калифорнию, чтобы на этот раз прочно обосноваться там.

Баранов решил, что пора ему на покой. Свое дело он сделал, сохранил колонию во время самого трудного периода ее существования — со дня основания до теперешнего благополучия. Пора на покой! В эту зиму он опять послал письмо в правление компании с просьбой заменить его, указывая на наступившую старость и болезни. Тем не менее он с прежним воодушевлением помогал Кускову в его сборах и подборе людей.

— Наша база здесь укреплена, — говорил он, — теперь надо расширяться и идти не на север, а на юг. Нельзя успокаиваться и сидеть на месте… закоснеем… Нужно двигаться… Также как мы сдвинулись с Кадьяка и обосновались на Ситке… время пришло начать строить фактории на юге… там лежит благополучие нашей колонии.

Пришла весна… та необыкновенная, магическая весна, которая бывает только на Севере, с ее журчащими ручьями, пестрым ковром ярких весенних цветов и бесконечными стаями птиц, возвращающихся из далеких южных домов. Бесчисленные стаи гусей и уток прибывали день и ночь и сразу оживили просыпающуюся природу. А как только потеплело, над полями затрепетали крошечные колибри.

Жизнь в Новоархангельске оживилась с прибытием туда из далекого Кронштадта фрегата «Диана» под командой известного путешественника и исследователя капитана Головнина. Каждый день, пока «Диана» стояла в порту, Баранов устраивал обеды и приемы в честь Головнина и офицеров фрегата. Случалось, что Баранов на этих приемах пил не в меру, наверное, по-своему, по-простому, стараясь продемонстрировать удовольствие и гордость, что он принимает таких почетных гостей. Однако педантичный Головнин вынес из всего этого самое неблагоприятное впечатление о Баранове, позже описывая его, как пьяницу и жестокого самодура.

Мало того, считая, что подготовительный период в организации Российско-Американской компании, когда можно было пользоваться услугами людей типа.

Баранова, закончен, Головнин рекомендовал правлению, чтобы теперь все операции компании велись людьми образованными, поддерживающими ее в глазах иностранцев престиж. В частности Головнин считал, что если Баранов выйдет в отставку, то на его место было бы желательно прислать офицера военно-морского флота.

Правление компании наконец вняло мольбам Баранова об освобождении его от обязанностей правителя, потому что поздней осенью 1810 года, когда уже чувствовалось приближение промозглой, сырой зимы, получил Баранов известие, что правление решило послать ему замену и что подходящий человек выбран. Это был старый знакомый Баранова, одно время занимавший пост начальника порта Охотска, коллежский асессор Кох. Правление сообщало, что Кох сможет прибыть в Новоархангельск в начале 1811 года.

Казалось, вот и пришел конец службе Баранова, и сможет он наконец удалиться на покой. Он даже решил не перевозить детей обратно, а наоборот — сам думал переселиться на первое время на остров Кадьяк, прежде чем отправиться в обратный путь, домой в Россию, которую он покинул много лет тому назад.

Судьба, однако, решила по-иному. Каждый раз, когда в Петербурге находили наконец приемника Баранову, тот фатально не добирался до места назначения. Так случилось и на этот раз. Только в октябре 1811 года пришел в Новоархангельск бриг «Мария» под командой штурмана Курицына, и Коха на нем не было! Баранов получил письмо, что по пути в Америку Кох остановился в Петропавловске, где заболел и умер 25 января 1811 года. Опять задержка… когда-то теперь правление найдет нового человека на место Коха!

3.

Весной 1811 года Кусков, наконец, собрался опять в плавание, чтобы произвести еще одну рекогносцировку на калифорнийских берегах, прежде чем окончательно выбрать место для селения. Вышел он в плавание на шхуне «Чириков», построенной на верфи в Новоархангельске. Кусков был несказанно счастлив. Давно уже он лелеял мысль о постройке форта в Калифорнии — с того самого дня, как Баранов поделился с ним планами своими и покойного Резанова. Он знал, что основание колонии на юге необходимо для дальнейшего существования и благополучия Новоархангельска. Селение в Калифорнии должно стать продуктовой базой всех колоний компании: не нужно будет привозить провиант из далекой Сибири; а главное, отпадет необходимость зависеть от бытия кораблей из Охотска, которые часто не доходили до места назначения, и колония голодала.

Выйдя из Новоархангельска, Кусков направился прямо в залив Бодега, облюбованный еще в первый его визит. «Чириков» вошел в Бодегу 4 марта. Гавань показалась Кускову идеальной для стоянки кораблей, но он считал, что нужно искать другое место для постройки форта. И снова ему очень понравилось место на высоком берегу к северу от Бодеги, на расстоянии восемнадцати морских миль. Это место впоследствии стало известно под названием «Форт Росс».

— Ну как, — обратился Кусков к капитану Бенземану, — место подходящее?

— Нельзя найти лучшего, — согласился с ним капитан, — видите, вон какой хороший лес стоит… не нужно далеко идти за лесом, строить частокол и избы… Место ровное, годное для пашни и для пастбищ…

Кусков показал рукой на ложбину, где струился ручей:

— Да и вода есть питьевая… сначала будем пользоваться ручьем, а потом и колодец выроем внутри форта — так будет вернее в случае опасности от индейцев… Между прочим, пока мы еще индейцев не видели ни здесь, ни в Бодеге — интересно, куда они девались!.. Наверное, прячутся от нас.

Несмотря на то, что Кусков остановился в выборе места для постройки форта на этом плато, он еще некоторое время плавал на «Чирикове» вдоль берегов Калифорнии. Ему хотелось проверить все бухты и заливы. В конце концов он пришел к убеждению, что лучшего места для постройки форта, чем то, которое он выбрал на север от Бодеги, не найти. Решив, что выбор им сделан, он дал распоряжение капитану Бенземану идти обратно в Новоархангельск, где ему нужно было окончательно договориться с Барановым о том, сколько людей взять с собой и кого именно.

Вернулся он в Новоархангельск 8 августа и несколько дней провел с Барановым в обсуждении планов основания новой русской колонии, на этот раз в далекой Калифорнии. Больше всего Кускова беспокоило, как воспримут испанцы этот шаг русских, если форт будет построен так близко к заливу Сан-Франциско.

Кускову не составило большого труда набрать людей, желающих перебраться в теплую Калифорнию на постоянное жительство. Слишком суров был климат северной Ситки с постоянной борьбой с силами природы, с холодами и сыростью, а особенно, с нудными, холодными, казалось, бесконечными дождями.

Кусков очень тщательно подбирал людей. Ему нужны были опытные плотники, которые могли бы построить прочные теплые избы и стены форта. Кроме того, он отобрал несколько человек, набивших руку на постройке кораблей. Кусков считал, что ему нужно начать строить корабли в Калифорнии — там корабелы меньше будут зависеть от капризов природы. Наконец, Кусков выбрал опытного человека для постройки мельницы, где предполагалось молоть муку из зерна, выращенного на полях нового форта.

Наконец, все было готово к переезду, и в начале 1812 года Кусков отбыл на шхуне «Чириков» к берегам Калифорнии, чтобы окончательно основать там первое русское селение. Для начала он взял с собой двадцать русских промышленных, и каждый из них был опытным мастеровым. Кроме того, для охоты на бобров и других морских животных он захватил сорок алеутов и байдары. Позже он намеревался довести число русских в новом селении до ста человек.

4.

Прощание с Барановым было тяжелым. Правитель постарел и заметно сдал. Он понимал, что дни его в Америке сочтены. После смерти Коха, так и не доехавшего до Новоархангельска, Баранов на днях получил извещение из Петербурга, что правление отправляло к нему новую замену, коллежского советника Борноволокова, прибытие которого в Америку можно было ожидать в начале следующего, 1813 года.

Перед отплытием корабля Баранов со слезами на глазах благословил Кускова и крепко его обнял.

— Держи, Иван, имя русское высоко и крепко. Нелегко тебе будет там… будут столкновения и с гишпанцами, и с индейцами… Но я надеюсь на тебя и на твой здравый смысл, как на каменную стену… Устроишь форт, поставишь избы да крепкие стены, пошлем тебе еще людей, чтоб с весны следующего года начал пахать земли да слать нам продукты…

— Все сделаем, как было решено… будете довольны, Александр Андреевич!

Ушел корабль с Кусковым и его людьми, и словно затих Новоархангельск. Баранов, как обычно, продолжал руководить колониями, а сам понемногу подготавливал дела к сдаче будущему правителю.

Путешествие «Чирикова» на юг оказалось приятным: и погода отменная, и настроение людей превосходное. Все были возбуждены и с нетерпением ожидали прибытия на новое место, которое может стать их постоянным домом. Нередко раздавались веселые песни, а иногда молодые промышленные вдруг пускались и в пляс. Угрюмые люди, уставшие от работы и борьбы с силами природы, здесь, под влиянием теплых солнечных лучей, изменились, повеселели.

Первую остановку сделали в заливе Бодега, переименованный русскими в залив Румянцева. Кусков указал своим плотникам на подходящие места на берегу:

— Здесь построим факторию и склады… главный порт будет в Бодеге… а наше поселение — в том месте, куда мы пойдем завтра…

На следующий день «Чириков» остановился у возвышенного берега, где предполагалось строить форт. Пока погода стояла хорошая, Кусков торопил людей, чтобы как можно скорее разгрузить корабль. Иначе, если подует свежий ветер, кораблю нельзя будет оставаться так близко от берега — слишком опасны острые прибрежные скалы.

Люди торопились, довольно скоро все привезенное уже лежало на берегу. Бенземен, попрощавшись с Кусковым, поднял паруса на своем корабле и отправился обратно в Новоархангельск. Переселенцы остались одни в чужом, незнакомом месте. В случае нападения индейцев отступать было некуда.

— В первую очередь будем строить хороший, крепкий частокол, — приказал Кусков. — В случае нападения сможем укрываться за стенами, а жилища станем строить позже…

Хорошо помнил Кусков трагедию на Ситке в 1802 году и поэтому принял меры к тому, чтобы индейцы не застали их врасплох. Немедленно в лес была отправлена большая группа людей, чтобы заготовить лес для постройки стен форта. Все были хорошо вооружены. Кроме того, на плато все время находились вооруженные часовые. Там же стояли заряженные пушки.

5.

Первые тяжелые плахи стен нового форта были поставлены 15 марта 1812 года. Кусков подгонял людей, чтобы закончить стены. И только все четыре стены были установлены, Кусков смог вздохнуть с облегчением:

— Теперь у нас есть защита, — сказал он, — можно начать строить помещения.

И, действительно, стены нового форта выглядели очень внушительно. Построены они были солидно, из тяжелых, толстых плах дюймов в восемь толщиной. Стены возвышались над землей на 12 футов. Кроме стен, на двух углах были установлены крепкие башни в два этажа, одна семиугольная, другая восьмиугольная, слегка выступающие вперед, что давало возможность в обеих башнях вести наблюдения за подходами ко всем четырем стенам форта.

Работа спорилась… люди торопились закончить главные постройки до наступления холодов. К осени все было готово. 11 сентября 1812 года, в день тезоименитства государя, произошло торжественное открытие новопостроенного форта, который был назван фортом Росс. Церемония открытия прошла очень торжественно… было предложено несколько названий, написанных на бумажках, и Кусков, вынувший одну из них, прочел название «Росс».

Внутри стен форта к этому времени уже было несколько построек. В углу стояла новенькая часовня, на задней стене которой висела большая икона Спасителя, привезенная Кусковым из Новоархангельска. Вдоль восточной стены были построены обширный дом в шесть комнат для правителя и такой же дом для русских промышленных. У другой стены стояла большая казарма; ее намеревались сделать главным складом. За стенами форта, снаружи, тоже было сооружено несколько изб — жилье для алеутов, кузница, кожевенный завод, пекарня и даже ветряная мельница, хотя использовать ее можно было только в конце следующего года. К весне 1813 года, через год после высадки на калифорнийском берегу, в форте Росс уже было девять зданий внутри форта, а кроме того, был сооружен колодец. Снаружи форта было разбросано около пятидесяти зданий. Все было построено крепко, добротно и внушительно.

Кроме крепких стен, внутри находилось двенадцать пушек. Часть из них стояла у ворот, а дула других угрожающе высовывались из амбразур угловых башен. Поистине крепость была неприступной для индейцев.

Вся жизнь форта была поставлена Кусковым на военную ногу, с регулярно сменявшимися часовыми у ворот и снаружи, зорко следившими за подходами к селению, особенно со стороны гор и леса.

Начало освоению Калифорнии было положено, и только будущее могло показать, — претворятся ли в жизнь честолюбивые планы Баранова и Резанова.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ.

1.

Забегая на много лет вперед, мы видим, что маленькое селение Росс разрослось, стало важной промежуточной станцией для захода кораблей Российско-Американской компании. Побывали здесь в гостях у Кускова и прославленные кругосветные мореплаватели — капитаны Головнин, Коцебу и другие.

Хотя форт Росс и сильно разросся и благодаря этому стал важной продуктовой базой для Новоархангельска, с течением времени и с ростом благополучия столицы Русской Америки его роль стала ослабевать. Форт Росс вырос до своих пределов и, ограниченный с одной стороны океаном, а с другой — горами, производить продуктов мог ограниченно. Для расширения его деятельности нужно было выходить на земели в районе залива Бодега и долины реки Славянки, а это могло вызвать серьезные политические осложнения на международной арене.

Когда форт Росс не смог больше полностью удовлетворять требования в продуктах, Баранова обвинили в недальновидности при выборе места еще и потому, что Росс не имел удобной гавани, и судам приходилось подходить к нему с большим риском и только при тихой погоде. Как Баранов, так и Кусков настаивали на том, что первоначально форт прекрасно выполнял свою миссию.

Не их вина, что после смерти Баранова и отъезда Кускова на родину, следующие правители компании в Америке не приняли никаких мер к расширению владений форта.

Конечно, директорам компании приходилось считаться с международной обстановкой, которая кардинально изменилась с тех пор, как Резанов совершил свое историческое путешествие в Калифорнию. Быстро меняющееся политическое положение требовало от правления компании весьма осторожного поведения.

Началось с того, что в Испании вспыхнула революция, и это движение вскоре перебросилось во все испанские колонии его католического величества. Момент был более чем подходящий для русских начать дальнейшее продвижение в Калифорнии и отвоевывать земли у испанцев. Время, однако, был пропущено, и с ослаблением испанского влияния в Калифорнии произошло усиление влияния совершенно неожиданного соседа — молодых Соединенных Штатов Америки. Соединенные Штаты уже всунули палку в колеса русской колесницы тем, что поспешно вышли к устью реки Колумбия, где компания Астор немедленно основала свою факторию. Капитаны иностранных кораблей, заходившие в Новоархангельск, рассказывали Баранову, что агенты Астора усиленно раздают индейцам медали с изображением первого своего президента Джорджа Вашингтона. Возможность для устройства селения на реке Колумбия была потеряна.

2.

После основания 11 сентября 1812 года форта Росс Кусков немедленно принял меры к закреплению своего положения, прежде всего стараясь сблизиться и подружиться с соседними индейцами. Как только индейцы поняли, что русские не пытаются распространяться дальше и мирно занимаются своими делами, они стали иногда посещать форт Росс. Кусков, хороший тактик, очень быстро установил дружеские отношения с вождями племен. Может быть, ему помогла в этом ненависть индейцев к испанцам, обращавшимся с ними с необычайной жестокостью. Кусков обещал индейцам защиту от испанцев, если индейцы формально закрепят передачу Российско-Американской компании небольшого клочка земли, где находился форт. Те охотно это сделали.

Основание форта Росс было чувствительным ударом для испанцев в Монтерее и Сан-Франциско. Об этом тут же было сообщено в столицу испанских владений в Америке город Мехико, а затем специальной депешей уведомили правительство в Мадриде.

Началась долгая дипломатическая переписка и взаимные обвинения. Каждый раз, когда Кусков получал из Монтерея требование разрушить форт и убраться обратно на Ситку, он тактически оттягивал время и писал, что он маленький человек и что испанцам нужно обращаться с подобными требованиями в высшую инстанцию — к правителю в Новоархангельск или еще лучше — в Петербург.

Пытались испанцы направлять протесты «его превосходительству» губернатору Русской Америки Баранову, но результат был все тот же. Баранов неуклонно отвечал им с большими задержками, что этот вопрос должен разбираться высшими правительственными инстанциями в Петербурге и Мадриде.

Шли не только месяцы, но и годы, пока приходил очередной ответ на протест. Все это время Кусков продолжал свою деятельность по расширению владений и влияния форта. Мало того, несмотря на натянутые отношения с испанской администрацией в Монтерее, Кусков своими искусными дипломатическими мерами сумел расположить к себе испанских миссионеров и приобрел у них скот, домашнюю птицу и семена для посевов. Это положило начало развитию сельского хозяйства в новой колонии.

В первые годы существования форта попытки Кускова развить там земледелие дали довольно незначительные результаты. В 1813 году впервые было вспахано небольшое поле, где промышленные посеяли полтора пуда семян пшеницы. Когда был собран первый урожай, то выяснилось, что собрано только четыре пуда. Кусков увидел, что больших урожаев хлеба ему не получить — причиной был чрезвычайно влажный морской климат и частые туманы, настолько частые, что люди шутили: хотя они редко видят солнце, зато часто купаются в молочном тумане. Нет никакого сомнения, что выбор места для земледелия оказался неудачным. Тем не менее усиленные меры принимались к тому, чтобы увеличить площадь посевов и получить большие урожаи — Новоархангельск нуждался в зерне. В 1816 году было посеяно 14 пудов семян, которые принесли около 50 пудов зерна. Разведение огородов оказалось более успешным делом, и форт Росс никогда не имел недостатка в овощах.

Все это привело к тому, что Кусков занялся поиском лучших пахотных мест. Он обнаружил, что на склоне горы, выше форта Росс, выращиваются более высокие урожаи, а кроме того, основал заимки у реки Славянки и в районе залива Румянцева, сразу же давшие довольно хорошие результаты.

3.

На следующий год после основания форта, весной 1813 года, к Кускову приехала из Новоархангельска его жена Екатерина Прохоровна. Тихая, спокойная, трудолюбивая женщина в Новоархангельске ничем не отличалась от других женщин колонии и ничем себя не проявила. Как видно, тамошняя обстановка не способствовала развитию ее талантов.

Только с приездом в форт перед Екатериной Прохоровной открылось широкое поле деятельности, настоящая нетронутая целина, и здесь она развернулась и показала себя достойной продолжательницей ее предшественницы Натальи Алексеевны Шелиховой. Много ярких имен, как звезды, промелькнувших на фоне Русской Америки, отметила история, — именитых и не именитых купцов, отважных мореплавателей, исключительно одаренных миссионеров, таких как скромный инок Герман или священник Веньяминов, впоследствии митрополит Московский Иннокентий. В последней стадии истории Русской Америки и владений компании в Калифорнии большой след оставили ее последние правители, офицеры военно-морского флота. Крупный вклад в дело управления колонией внесли эти люди, так же как и камергер Резанов, молниеносной кометой промчавшийся через Аляску и Калифорнию и быстро сгоревший в Сибири.

Скупа история в описании роли русской женщины в новооткрытых землях, а в достойных помощницах новооткрывателей недостатка не было. Четыре женщины оставили крупный след и неизгладимую память в истории Русской Америки, и с течением лет, удаляющих нас от тех времен, их образы и роль становятся все более яркими и привлекательными и все более значительным.

Наталья Алексеевна Шелихова была первой белой женщиной, ступившей на берега будущей Русской Америки на северо-западе американского материка. Она, может быть, даже больше, чем ее муж, «Колумб российский», способствовала успеху первой шелиховской экспедиции в Америку и дальнейшему развитию компании.

Меньше известна скромная женщина — жена Кускова Екатерина Прохоровна. Однако успех форта Росс в установлении дружественных отношений с соседними индейскими племенами был результатом не только умелых дипломатических способностей Кускова — этого у него отнимать нельзя, — но главным образом благодаря Екатерине Прохоровне.

Она быстро сошлась с индейскими женщинами, много времени без страха проводила в их селениях и в необычайно короткий срок в совершенстве изучила индейский язык и даже освоила диалекты различных племен.

Не было ни одной проблемы с индейцами, которой не разрешили бы Кусковы, он — своими организаторскими способностями, она — как умелый переводчик. Главным ее достоинством было личное обаяние и полное к ней доверие со стороны индейцев.

Удачен был выбор Баранова, когда он отправил Кускова в Калифорнию. Как Кусков, так и особенно Екатерина Прохоровна заложили семена дружбы с индейцами, и эта дружба не прерывалась не только во время пребывания Кусковых в форте Росс, где они пробыли до 1821 года, но и после них. За все 29 лет существования форта Росс на него не было совершено ни одного нападения индейцев.

Третьей русской женщиной, оставившей неизгладимый след в истории форта Росс, была жена последнего правителя форта, Елена Павловна Ротчева, урожденная княжна Гагарина. Ее имя более известно американцам, так как местные калифорнийские краеведы разузнали об ее деятельности, и о ней много писалось в журналах.

Недостаточно еще освещена роль и деятельность четвертой замечательной женщины, жены последнего главного правителя колоний князя Максутова; она была свидетельницей передачи Аляски Соединенным Штатам и спуска русского национального трехцветного флага в последний раз с флагштока крепости в Новоархангельске.

4.

Растет и ширится Форт Росс под умелым руководством Кускова. Появляются излишки продуктов, которые теперь регулярно доставляются в Новоархангельск. Размножается скот и домашняя птица. С утра выгоняется скот на склоны гор, и весь день видны там рыжие и черные пятна коров, мирно пасущихся на выгонах. Смелые планы Резанова и Баранова, мечтавших об основании продуктовой базы в Калифорнии, начинают претворяться в жизнь.

В 1815 году умер мягкий, уступчивый губернатор испанской Калифорнии Арильяго и на его пост вступил молодой, энергичный Сола, начавший усиленно бомбардировать администрацию Российско-Американской компании требованиями о немедленном закрытии форта Росс и отъезда всех русских. Кусков продолжал отсылать эти требования в Новоархангельск и по-прежнему продолжал руководить работами в своем новом, развивающемся селении. Баранов в свою очередь тянул время и отправлял депеши губернатора Сола в Петербург. Все это занимало необычайно долгое время, и благодаря этой политике Кусков имел возможность без помех заниматься сельским хозяйством. Иногда он отвечал испанцам отговорками, что Росс — не форт и не крепость, а рыбачье селение временного типа. Никаких крепостных стен там, дескать, не было, а был частокол, за которым рыбаки могли укрыться в случае нападения индейцев. Что же касается обвинений испанцев, что Кусков располагал солидной артиллерией, он отвечал, что это были небольшие пушчонки — не столько для защиты, сколько для «внушения индейцам уважения к нам».

Не всегда такие отговорки спасали, и когда раздраженные испанцы нажимали на правление компании в Петербурге через своего посланника, то правление официально извещало испанцев, что фактически земли севернее Сан-Франциско до сих пор никому не принадлежат. Земля же, где стоял форт Росс, была добровольно уступлена индейцами Кускову, у которого есть акт передачи земли, подписанный вождем соседнего индейского племени.

В Петербурге этого акта не было. Поэтому, когда в Русскую Америку отправлялся шлюп «Камчатка» под командой капитана Головнина, то ему было поручено зайти в форт Росс и получить копию акта о передаче земли русским.

Головнин, подошедший к форту Росс на шлюпе, так описывает в своих воспоминаниях встречу с Кусковым: «В 5-ем часу приехал к нам Кусков и привез с собой разные свежие съестные припасы и список (для которого единственно я сюда заходил во второй раз) с акта, по коему значится, что земля здешняя уступлена индейцами русским».

К тому времени, когда Головнин посетил Форт Росс, Кусков уже имел излишки в продуктах и смог снабдить ими шлюп «Камчатка». Головнин описал свое первое посещение колонии таким образом: «В 1-ом часу пополудни увидели берег в расстоянии от нас миль 5 или 6 и скоро после того рассмотрели крепость Росс, на которой развивался флаг Российско-Американской компании. Тогда и мы подняли свой флаг при пушечном выстреле и, приблизясь к берегу на расстояние миль двух, увидели ехавшие к нам от него три алеутских лодки: на одной из них в 2 часа пополудни приехал к нам правитель крепости коммерции советник Кусков».

На обратном пути из Монтерея Головнин остановился в заливе Румянцева (Бодега), где Кусков заготовил и доставил на борт его шлюпа двух быков, десять баранов, четырех свиней, несколько кур и большое количество овощей. К этому времени, в течение четырех или пяти лет существования Форта, Росс Кусков уже имел большие стада скота, не только коров и овец, но и прекрасных индейских лошадей.

Очевидно, что Кусков не слишком опасался репрессий со стороны испанцев, силы которых в Монтерее и Сан-Франциско были довольно мизерными, чтобы удалить русских силой. Об этом тоже писал наблюдательный Головнин: «Гарнизон состоит из 26 человек русских и 102 алеут… и с такою-то силою здешний правитель, коммерции советник Кусков не страшится испанцев и пренебрегает их угрозами».

Головнин также заметил исключительно дружественные отношения между жителями Форта Росс и индейцами соседних племен. Индейцы ненавидели испанцев и убивали их, когда встречали в лесу или в поле, а испанцы ловили их арканами и отдавали в рабство или даже убивали. Русские же, по словам Головнина, ходят на охоту по одному или по два человека, охотятся в лесу на диких коз, часто останавливаются на ночь у индейцев. Мало того, индейцы охотно отдавали своих дочерей замуж за русских и алеутов, и в крепости Росс уже было немало жен индианок.

К тому времени, когда Кусков вышел в отставку в 1821 году, на десятом году существования Форта Росс, там уже было десять хороших быстрых лошадей, 80 голов крупного рогатого скота, двести овец, более 50 свиней и много гусей и кур.

Росс преуспевал свыше всяких ожиданий. Усиленно работала корабельная верфь, где Кусков строил мореходные суда, благо недостатка в строевом лесе не было. К самым большим судам, построенным на этой верфи, относились бригантина «Румянцев» и бриг «Булдаков».

Недаром Головнин слов не жалел для похвал Кускову. Он писал: «К домашней его экономии принадлежат мельница и выделка кож на обувь. Ныне он собирается делать свое сукно и учить индианок, вышедших в замужество за алеутов, прясть шерсть». Большую помощь Кускову оказывала его жена Екатерина Прохоровна, которая сумела открыть суконный завод и сама учила индианок искусству делать сукно. И дальше у Головнина: «Словом, Кусков умеет пользоваться добрым свойством климата и плодородием земли; он такой человек, подобного едва ли компания имеет другого в службе!».

5.

Губернатор Сола продолжает посылать грозные требования, на которые Кусков, не торопясь, отвечает. Неожиданно грянули политические события, в корне изменившие обстановку и положение форта Росс. В 1820 году до Кускова дошли сведения о революции в Испании и о том, что американские колонии испанцев отделились и объявили независимость. Испанцам было не до форта Росс, и жители крепости зажили тихо и спокойно, пока не появилась новая угроза, на этот раз со стороны североамериканцев. Начиная с середины 1820-х годов, американцы стали усиливать свое влияние в Калифорнии и постепенно предъявлять свои права на испанское наследие. Толпы американцев хлынули в Калифорнию, особенно в Сан-Франциско и Монтерей. Это уже была более реальная опасность для форта Росс, чем испанцы. К этому времени в администрации форта произошли перемены. На место уехавшего Кускова прочили морского офицера Завалишина, человека с поистине фантастическими идеями. Завалишин разработал план, прежде чем американцы усилят свое влияние, воспользоваться гражданской войной в испанских колониях и захватить Калифорнию до самого Сан-Франциско на юге и расшириться на восток до снежных гор Сьерра-Невады. Во время своего посещения Калифорнии он даже заручился поддержкой испанских монахов калифорнийских миссий, принадлежавших к партии роялистов. Монахи были согласны скорее на передачу Калифорнии русским «роялистам», чем на захват ее революционерами.

Планам Завалишина не удалось сбыться. По возвращении в Россию он оказался замешанным в заговор декабристов, арестован и затем долгие годы провел в Сибири.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: С НОВОЙ ЭНЕРГИЕЙ.

1.

1812 год подходил к концу. Снова приближались праздники, которые русские поселенцы в Новоархангельске всегда старались отметить должным образом, даже если в селении ощущался недостаток в провизии.

Погода в последние дни уходящего года была неприятная, промозглая. Беспрерывные дожди с ветром яростно хлестали по окнам изб и смывали морскую соль со стен. Особенно страдали от непогоды часовые, круглосуточно охранявшие крепость от возможного нападения вероломных колошей. За время дежурства на посту часовые промокали до костей. Никакие дождевики из промасленного брезента не помогали. Ни дождь, ни снег не дают передышки охране форта. Он должен охраняться все время, так как индейцы все еще не забыли своего поражения и все еще готовы мстить за поругание своих святынь русскими.

Баранов, как обычно, все эти зимние вечера угрюмо сидел в своем кабинете, один, без детей и без своих ближайших сотрудников, и… пил. Пить он в последнее время стал много.

К концу 1812 года он получил определенные сведения, что в скором времени должен прибыть его преемник Борноволоков. Коллежский советник должен был приехать раньше, но его отъезд был несколько отложен из-за натянутых отношений между Россией и Англией. Правление компании опасалось, что англичане могут захватить компанейские суда.

Только после вторжения многотысячной армии Наполеона в Россию в июне 1812 года, изменилось положение, отношения с Англией улучшились настолько, что компания решилась отправить фрегат «Неву», который теперь находится в Охотске. Фрегатом командовал лейтенант Подушкин. В Охотске на «Неву» погрузился Борноволоков. Казалось, приближался конец службы Баранова в Америке. Предполагалось, что «Нева» прибудет в Новоархангельск в январе 1813 года.

Погода в январе еще больше ухудшилась. Стало холоднее, штормовые ветры немилосердно стегали избы промышленных снаружи форта да и сам форт. Дождь и снег вперемежку набросились на Аляску и на всю гряду Алеутских островов. Это была худшая зима за все время существования Новоархангельска.

Штормы свирепствовали в океане, и это стало сильно беспокоить Баранова. Если «Нева» вышла из Охотска, то она попала в полосу штормов. Кто знает — выдержит ли постаревшее судно штормы, погубившие уже не один корабль компании.

В январе наступила холодная погода, необычно холодная для Ситки… идет то снег, то холодный дождь со снегом, а снег колючий, ледяной, скорее похожий на крошечные, острые льдинки…

Все это время, всю зиму с нетерпением ждал Баранов прихода корабля с его преемником. Какое-то подсознательное чувство говорило ему: что-то опять случилось с этим человеком, судьба вновь вмешалась, как вмешивалась уже не раз. То ждал он самого Шелихова или письма от него с именем нового правителя, и вместо этого — пришло известие, что Шелихов умер. Ждал он возвращения епископа Иоасафа на «Фениксе», который должен был привезти новые инструкции от правления, как продолжать начатое дело и, может быть, подготовить замену. Не доехал Иоасаф, погиб где-то в море недалеко от Кадьяка. И так — длинный список людей, недобравшихся до Баранова. Точно судьба решила — быть ему в Америке и никуда не уезжать! Коллежский советник Кох совсем уже был на пути в Новоархангельск на замену Баранова… не доехал, умер! А теперь Борноволоков! Где-то он?

Может быть, заговор какой-то нечистый не допускает этих людей к нему. Какая-то цепь, которая держит и не отпускает его… «Так эту цепь ведь можно и порвать!» — думал он, сидя в своем кабинете и с ожесточением пуская клубы дыма самодельного курева.

Баранов выглянул в окно на залив. Даже в заливе вода бурлила. Над поселком нависли низкие, тяжелые, свинцово-серые тучи, которые почти касались океана на горизонте. Могучие волны, нагоняемые штормом из открытого океана, врывались в залив и яростно бросались на берег, на пристань, на верфи… и дождем брызг рассыпались далеко по поселку.

Посмотрел Баранов на бурное море, и им овладевали сомнения: как может корабль выжить в такой шторм? «Надеюсь, что им удалось укрыться на время шторма в какой-нибудь гавани, — подумал он. — Быть теперь в океане — безумие!».

2.

Во второй половине января 1813 года, когда шторм немного улегся, хотя громадные валы все еще накатывались на берег, в бухте вдруг показалась шлюпка, беспомощно болтавшаяся на волнах. Там находилось несколько человек. С берега на помощь кинулись люди на шлюпках и байдарках и помогли новоприбывшим выбраться на берег.

Ими оказались несколько истощенных и изнуренных матросов с «Невы», сообщивших Баранову, что их корабль погиб 9 января у мыса Эчком, совсем недалеко от Ситки. Когда люди обогрелись и пришли в себя, они рассказали Баранову, что корабль вышел из Охотска под командой лейтенанта Подушкина в прошлом году. На борту был заместитель Баранову, коллежский советник Борноволоков. С самого же начала путешествия погода испортилась, и корабль не дошел до Ситки. Решено было зайти в Воскресенскую гавань и там переждать шторм.

Оттуда «Нева» вышла недавно, под командой штурмана Калинина, а Подушкин остался на берегу. Недалеко от Новоархангельска судно разбилось на камнях в темную ночь 9 января. Погибли много людей и среди них — Борноволоков и сам штурман Калинин. Кроме того, утонули и пассажиры — жена и сын штурмана Неродова. По словам спасшихся, погибли также боцман, штурманский ученик, приказчик компании, 27 промышленных и четыре женщины — жены промышленных.

Судьба снова распорядилась, чтобы Баранов на 67-м году жизни, уже проживший 23 года в американских колониях, оставался на своем посту. Очередной преемник опять не добрался до него!

От тех же спасшихся матросов Баранов узнал, что вышедший из Новоархангельска в июне 1812 года бриг «Александр», под командой штурмана Петрова, нагрузился в Охотске и на обратном пути на Ситку разбился на камнях пятого Курильского острова. К счастью, весь экипаж удалось спасти, но большая часть ценного груза погибла.

Матросы с «Невы» говорили, что часть груза с их корабля могла быть выброшена бурным океаном на берег. Как только погода наладилась и море немного успокоилось, Баранов сразу же отправил людей к мысу Эчком. Он надеялся, что хоть кое-что, заказанное им для церкви, может быть спасено. Он знал, что на «Неве» должны были послать для новой церкви в Новоархангельске особенный иконостас с иконами в серебряных оправах. И действительно, много разных грузов выбросило на берег, большей частью попорченных, но под грудой всего этого добра все же была найдена одна большая икона в тяжелой серебряной оправе, образ архангела Михаила. Баранов был несказанно счастлив. Спасение иконы для него было хорошим знаком, и он решил поместить этот образ в церкви на самом видном месте.

Тем не менее гибель Борноволокова сильно давила на него. Во всем этом он видел перст Божий. Несколько дней задумчиво сидел Баранов в своем кабинете, вспоминая события последних лет… сидел и думал, что, может быть, суждено ему до конца дней своих нести крест свой в Америке, может быть, пора перестать противиться судьбе и воле Божьей и смириться… Только теперь ему вдруг пришла в голову мысль, что напрасно он противился воле Божьей… очевидно, ему было положено безропотно делать свое дело здесь, в Америке…

С этого дня Баранов изменился, стал глубоко религиозным человеком. Имя Бога не сходило с его уст. Что бы ни случилось, он часто говорил: «на то воля Божья», «Бог судил», «все в руках Божьих»! Он стал другим человеком, а главное — к нему вернулись его прежние силы и энергия. Он теперь понял смысл своей жизни и работы.

Прежде всего он совершенно отбросил мысль об уходе на покой, хотя ему и было уже 67 лет. Мало того, решив остаться в Новоархангельске, он послал распоряжение на Кадьяк привезти обратно его детей — Антипатра и Ирину и их воспитателя, бостонца Джонса. Послал письмо Тимофею Тараканову, переселившемуся с молодой женой Марией на Кадьяк, с просьбой немедленно вернуться в Новоархангельск. Баранов снова был полон идей, и для претворения их в жизнь он нуждался в смышленом и расторопном Тараканове.

Пришло время, думал Баранов, выходить Российско-Американской компании на простор, расширять владения и расширять торговлю по всему бассейну Тихого океана. Ему нужны были люди типа Кускова и Тараканова, а главное — нужны корабли, много кораблей. Его верфи не справлялись с этой задачей, и Баранов, совершенно отбросивший чувство апатии, овладевшее было им, с головой ушел в составление планов. Своих кораблей было мало, поэтому он нашел легкий выход из положения. В том же 1813 году Баранов купил два корабля у американского капитана Беннета, пришедшего в Новоархангельск. Большой трехмачтовый корабль получил название «Беринг», а другой, поменьше, — переменил название на «Ильмень».

Капитану Беннету за оба корабля он заплатил мехами — дал двадцать тысяч котиков. А кроме того, ему удалось пополнить свои запасы провизии, купив их у Беннета за 31 тысячу пиастров. Корабли оказались хорошие, с полным вооружением. Большой проблемой, однако, было отсутствие у Баранова опытных штурманов. И опять ему на помощь пришли иностранцы. Он сумел нанять с иностранных кораблей двух шкиперов — англичанина Юнга и американца.

Вудсворта, а кроме того, и Беннет остался на своем корабле, теперь носящем название «Беринг». Вудсворту было поручено водить «Ильмень».

3.

Приблизительно в это же время жизнь Баранова сплелась с жизнью двух иностранных авантюристов, которым он доверился и деятельность которых оставила большой след в делах компании. Первым возник португалец дон Хуан Элиот Кастро, кажется, американский гражданин. Никто из приближенных Баранова не знал, как и когда Кастро появился в Новоархангельске. В то время порт становился все более и более оживленным, и в гавани все время находились иностранные корабли. Кастро сумел войти в доверие к Баранову, язык у него был хорошо подвешен, и, видно, Баранов попал под его обаяние. Другой был доктор Шеффер, тот и вовсе впоследствии обошелся компании в кругленькую сумму — около двухсот тысяч рублей. Постарел, видно, Баранов и потерял способность разбираться в людях. От его прежней интуиции не осталось и следа.

В это же время в Новоархангельск приехали Антипатр и Ирина. И их приезд придал Баранову новые силы, и, казалось, он стал опять прежним неутомимым правителем. Ирине было уже одиннадцать лет, и можно было с уверенностью сказать, что она вырастет красавицей. Даже теперь, в этом еще детском возрасте она была необыкновенно красива: с тонкими, аристократическими чертами лицами, гордым профилем, длинными черными волосами, мягко падающими на плечи, и изящными маленькими ручками и ножками. Не видавший ее почти четыре года и помнивший Ирину ребенком с болтающимися косичками, даже отец просто не узнавал ее. Антипатр, которому уже исполнилось шестнадцать лет, тоже вырос, возмужал и стал красивым, хорошо физически развитым молодым человеком. Он был немного похож на свою сестру, но, пожалуй, больше унаследовал сходство со своим отцом, чем с матерью.

С гордостью смотрит Баранов на своих детей. Глядя на их молодые лица, он сам как будто помолодел. Забылись четыре года одинокой жизни в пустом, казалось, безжизненном, суровом нахохлившемся доме. Теперь вдруг все посветлело — и солнечные лучи, пробивающиеся в окна, стали ярче, и дом ожил, повеселел. Особенно чувствовалось в доме присутствие Ирины, сразу поставившей себя в положение хозяйки дома. Антипатр же с восхода солнца и до заката проводил время, на свежем воздухе, большей частью на верфи, где опять строился корабль. Юноше нужно было видеть и знать все подробности постройки судна. Он уже мыслил себя капитаном, и кто знает, может быть, в будущем компания доверит ему большое трехмачтовое судно иностранной постройки. Он сам старался помочь на верфи, помогал во всем и плотникам с топором, и конопатчикам, и всем прочим, кто чем-то способствовал постройке. Ни Антипатр, ни Ирина, однако, не пропускали ни одного дня своих регулярных занятий с гувернером, мистером Джонсом. Баранов настоял, чтоб в занятиях не было никаких поблажек. Его дети должны были получить самое лучшее образование. Он не хотел, чтобы на них смотрели свысока, как смотрели невежественные штурмана на него, малограмотного «купчишку».

4.

Баранов не терял времени и нетерпеливо подгонял людей для выполнения своих новых планов. Он знал, что стареет и, вероятно, в недалеком будущем не сможет больше руководить делами компании. И прежде чем это произойдет, он торопился претворить в жизнь планы покойного камергера Резанова. Баранов решил отправить два новоприобретенных корабля — «Беринг» и «Ильмень» — в чужие края, чтобы установить связи и начать торговлю с остальными углами обширного бассейна Тихого океана.

Инструкции «Берингу» были — сначала отправиться в Охотск и доставить туда меха с Прибыловых островов. После этого корабль должен был отправиться на Сандвичевы острова, где ему надлежало встретиться со вторым кораблем, «Ильмень».

«Ильмень» вначале, по плану Баранова, должен был пройти вдоль берегов Южной Калифорнии, где русским промышленным и охотникам-алеутам было дано задание поохотиться на морских бобров. Капитаном «Ильменя» назначили бостонского штурмана Вудсворта. Ему в помощь Баранов послал Тимофея Тараканова, уже два раза побывавшего в индейском плену и чудом спасшегося оттуда. Своим доверенным лицом Баранов посадил на корабль Элиота Кастро. Кастро как знатоку нескольких иностранных языков, было поручено войти в сношения с испанцами в Сан-Франциско и других пунктах южнее залива и по возможности заключить с ними торговый договор.

После этого «Ильмень» должен отправиться на Сандвичевы острова для рандеву с «Берингом». Баранов поручил Кастро, чтобы тот постарался умилостивить короля Камехамеха, которого чем-то обидел лейтенант Гагемейстер, не так давно побывавший на островах. Гагемейстер не отличался большими дипломатическими способностями, был сухим, педантичным немцем и с гавайским королем обращался свысока, что почти привело к разрыву сношений между королем Камехамехой и Русской Америкой. Баранов надеялся, что Кастро сможет уладить недоразумения.

Громкими пожеланиями счастливого пути и скорого возвращения провожали ситкинцы оба корабля, выходившие в поход в дальние края. Тараканов, стоявший на борту «Ильменя», махал рукой своей жене Марии, пока мог различить ее яркий платок. Два раза уже ходил он в дальние походы, и оба раза его путешествия заканчивались пленом. На этот раз как будто все благоприятствовало и никакой особенной опасности не предвиделось, особенно еще и потому, что путешествие совершалось на прекрасном новом судне под командованием опытного морского волка, шкипера Вудсворта.

Не хотелось Тимофею оставлять жену одну в этот раз, но ослушаться приказания правителя он не мог. Он стоял на палубе пока Новоархангельск не скрылся за поворотом пролива. «Ильмень» взял курс на юг!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: ОДИССЕЯ ТАРАКАНОВА.

1.

С хорошим попутным ветром, на всех парусах, «Ильмень» быстро покинул холодные берега Русской Америки. Русские промышленные радовались, что будут иметь возможность охотиться у теплых калифорнийских берегов, а не в ледяных водах около Ситки или Алеутских островов. Капитан Вудсворт по соглашению с Барановым обязался выплачивать охотникам их заработки. В том случае, если с кем-либо из русских или алеутов произойдет несчастье, Вудсворт обещался платить семьям погибших по двести рублей. Старшим над всеми охотниками поставили Тимофея Тараканова. Как представитель Баранова, он должен был следить за тем, чтобы капитан Вудсворт в точности выполнял условия заключенного соглашения.

Первая часть пути до форта Росс прошла без сучка и задоринки. Тараканов побывал у Кускова, повидался со своим приятелем и был совершенно поражен, насколько форт Росс под управлением Кускова преуспел и разбогател. Люди жили хорошо и зажиточно, все раздобрели, обзавелись хозяйством — жизнью своей были довольны. Тараканов позже отмечал в своих воспоминаниях о полном удовлетворении жителей форта Росс и особенно о тех дружественных отношениях, что у них установились с соседними индейскими племенами. Позже он отмечал контраст в отношениях русских и испанцев к индейцам. Он писал, что испанцы обращались с индейцами с неимоверной жестокостью.

«Ильмень» провел несколько дней в районе форта Росс и залива Бодега, прежде чем опять были подняты паруса, и корабль отправился дальше на юг — к берегам теплой Южной Калифорнии. И чем дальше корабль удалялся от Ситки, тем больше капитан стал показывать свой истинный характер. Как с командой корабля, так и с алеутами, доверенными Тараканову, он обращался с нечеловечной жестокостью. Пил он много и часто, но никто никогда не видел его очень пьяным.

Из форта Росс «Ильмень» зашел в бухту Сан-Франциско, где капитан Вудсворт занялся с испанцами меновой торговлей, правда, не особенно прибыльной, а затем, как только корабль вышел в открытое море, Вудсворт отдал приказание алеутам начать промышлять морских бобров у берегов Калифорнии. Капитан знал, что занимается незаконной охотой, со злорадством поглядывал на берег, понимая, что испанцы следят за ним в полном бессилии.

Через несколько дней он решил пополнить запасы питьевой воды, которая быстро расходовалась из-за большого количества охотников на борту. Вудсворт подошел к устью небольшой речки, «Ильмень» стал на якорь, и капитан послал на шлюпке четырех алеутов на берег. Не успели те выйти с бочонками на берег, как к ним бросился из-за песчаной дюны отряд испанских солдат.

— Гишпанцы! — завопили алеуты и кинулись к шлюпке.

Им посчастливилось избежать захвата, и шлюпка вернулась на корабль с пустыми бочонками.

Полупьяный гигант Вудсворт рассвирепел:

— Ерунду вы чешете! — заревел он и сжал свои громадные кулаки. — Марш на берег, и без воды не возвращайтесь!

Испуганные алеуты снова направились на шлюпке к берегу и, как и следовало ожидать, на них опять напали испанцы, от которых им вновь пришлось бежать и возвращаться обратно на корабль, не пополнив запасов.

Капитан буквально озверел, когда увидел, что алеуты вернулись ни с чем.

— Почему вернулись без воды, сукины дети?! — заревел он.

Один из алеутов пытался объяснить что-то, но Вудсворт схватил железный прут и с размаху ударил им беднягу по голове. Алеут, как подкошенный, с разбитой головой свалился на палубу. Остальные испугано попятились назад.

Убийство алеута привело в шок остальных охотников и Тараканова. К несчастью, капитан совершенно не считался с Таракановым и вел себя на корабле, как полновластный хозяин.

Тимофей, потерявший своего лучшего охотника, пошел в каюту капитана, где нашел того по обыкновению с большой кружкой рома в руке.

— Капитан Вудсворт, — сурово заявил ему Тараканов, — вы совершили преступление, чему нет никакого оправдания, и от имени правителя колонии я протестую против подобных актов.

Вудсворт насмешливо воззрился на него, ожидая, что еще скажет ему этот смешной русский гигант, который, пожалуй, физически был не менее силен, чем сам Вудсворт, разве что помоложе.

Тимофей посмотрел на него и понял: этот лоб ничем не прошибешь, но считал, что он должен высказаться до конца, и продолжал:

— Вернуть к жизни этого человека, моего лучшего охотника, мы не можем. Так как он умер — а его убили вы, — то по условиям контракта, заключенного вами и правителем Барановым, вы обязаны уплатить мне двести рублей для передачи семье убитого, а что касается самого акта убийства, то вы сами за него будете отвечать правителю.

Вудсворт прищурил глаза и презрительно посмотрел на Тимофея:

— Протесты заявляешь, а!.. Хочешь двести рублей! Ты от меня не получишь ни копейки, а если рот еще откроешь, то вместо двухсот рублей получишь двести плетей, а потом пойдешь акулам на кормежку — понял?

Потом он усмехнулся, точно какая-то новая, дьявольская мысль родилась в его пьяном мозгу:

— Нет, пожалуй, лучше закую тебя в кандалы, да так в цепях и отвезу на берег и передам испанцам…

Ты у них там поработаешь и не за двести рублей, а за удары плетью… им нужны рабы — работники на маисовых полях, а пока… вон из моей каюты!

2.

Корабль отправился дальше на юг, потому что охота на морских бобров оказалась недостаточно успешной. Дня два пробыли недалеко от Монтерея, и это совсем не понравилось Тараканову. Меньше всего хотел он заниматься охотой на морского зверя у входа в бухту, где находилась столица Новой Калифорнии; Кусков, как и Баранов, всегда старался избегать столкновений с испанцами. Говорить об этом капитану Вудсворту было бесполезно. Он не терпел никаких указаний, и все разговоры с ним обычно оканчивались угрозами с его стороны. По приказу Вудсворта, шлюпки с охотниками были спущены для поисков морских бобров. Охота оказалась удачной — за два дня было убито около двухсот животных. Довольный капитан направился дальше на юг в поисках большего количества бобров. Следующая остановка была около Санта-Барбары, где добыча тоже оказалась удачной, так же как и около Сан-Луис Обиспо. Несколько дней лавировало судно у берегов Южной Калифорнии, то там, то здесь останавливаясь для охоты на бобров. Капитан был доволен, так как трюмы были полны мехов. Пришла пора собираться и в обратный путь.

В последний раз «Ильмень» стал на якорь у мыса Кончепчион, где капитан решил пополнить запасы провизии свежим мясом. Берег казался пустынным. Ни людей, ни строений не было видно. Кругом — песчаные дюны, поросшие травой и кустарником, и нигде ни души.

— Хорошее место для охоты, — пробурчал капитан, обращаясь к дону Элиоту Кастро. — Можно подстрелить дикого козла или барана.

Он отобрал группу охотников в одиннадцать человек — русских и алеутов — и приказал им спускать две шлюпки. Матросам-гребцам было приказано держать шлюпки наготове у берега, если охотникам придется спешно отступать от испанцев.

Когда люди были уже в шлюпках, взгляд капитана упал на Тараканова.

— А вот ты как раз и нужен! Ты очень заботишься о своих людях, так вот и поезжай с ними на охоту… смотри, чтоб с ними ничего не случилось на берегу!.. Ну, полезай в шлюпку!

Тимофей пожал плечами и, ничего не сказав, спустился в одну из шлюпок.

— Капитан, — обратился к Вудсворту дон Элиот Кастро, — насколько можно видеть отсюда, берег совершенно пустынный и там никого не видно. Я думаю, что будет вполне безопасно, если я тоже поеду на берег, — если, конечно, не будет препятствий с вашей стороны.

Вудсворт в недоумении посмотрел на него:

— Если вам хочется, пожалуйста! — как-то безразлично разрешил он.

Кастро радостно спустился следом за Таракановым.

Шлюпки быстро подошли к берегу. Тараканов и Кастро тщательно осмотрели прибрежные дюны и кусты. Испанских солдат нигде не было видно. Охотники осторожно направились к дюнам, за которыми виден был лесок, где можно было поохотиться.

Как Тараканов, так и охотники не знали, что испанцы следили за их кораблем, незаконно охотившемся за бобрами в прибрежных водах, еще с Сан-Франциско. Испанские власти были озлоблены пиратской деятельностью Вудсворта, и солдатам было наказано следить за продвижением корабля и не допускать выхода команды на берег, а если те посмеют сделать это, то доставить их в Монтерей. И нужно было, чтобы Тараканов, который обычно оставался на корабле, когда охотники уходили на охоту, в этот день был отправлен на берег. Очевидно, его обычное «счастье» сопутствовало ему.

Не успела группа войти в лесок, как их неожиданно окружил отряд испанских кавалеристов, бросившихся на перепуганных охотников с обнаженными саблями. Все тринадцать человек были захвачены, что называется, на месте преступления и обезоружены. Затем солдаты крепко связали им руки сзади сыромятными ремнями.

Пораженный всем случившимся дон Элиот запротестовал, что с ним, джентльменом, обращались подобным образом.

— Вы еще поплатитесь за такое обращение! — громко заявил он солдатам по-испански.

Один из солдат повернулся к нему и наотмашь ударил по лицу.

— Заткнись, пират! — прохрипел солдат и крепче затянул узлы ремней.

Кровь бросилась в лицо Кастро от полученного оскорбления:

— Я представитель благородного сословия и требую, чтобы со мной обращались подобающе. А что касается тебя, негодяй, — посмотрел он на солдата, ударившего его, — то я о тебе доложу его превосходительству губернатору и потребую для тебя достойного наказания.

Солдату это показалось забавным и он обратился к своим товарищам:

— Этот тщедушный цыпленок будет жаловаться губернатору! — не мог удержаться он от смеха.

По команде капрала солдаты вскочили в седла и погнали группу связанных пленников перед собой.

— Вперед, марш! — командовал капрал и для большей острастки щелкал бичом. — Вперед, скоты!

Несчастные пленники медленно поплелась куда-то вперед. Вид у всех был ужасный — руки, крепко стягивали ремни, узлы которых врезались в кожу. Но больше всего мучило нещадно палящее яркое южное солнце, немилосердно обдававшее их своими жгучими лучами.

Тринадцать пленников уныло и молча плелись по пыльной дороге, с обеих сторон которой видна была засохшая желтая трава — земля эта долгое время не видела ни капли дождя. Вокруг пленных лениво покачивались в своих седлах испанские солдаты, некоторые даже дремали. Изредка какой-нибудь солдат доставал свою фляжку, чтобы выпить из нее какую-то жидкость, скорее всего, вино.

Пленники сильно страдали от жажды и усталости после нескольких часов пути. Иногда, когда они замедляли шаг, солдат лениво взмахивал кнутом и больно стегал им по спине ближайшего пленника. Раздавался стон, и группа прибавляла шаг.

Только вечером остановились для отдыха, и солдаты стали располагаться на ночлег, не обращая никакого внимания на пленников. Они сытно поели, запили свой ужин обильным количеством вина, оставили часового следить за задержанными и завалились спать, даже не предложив воды охотникам.

3.

Рано утром солдаты встали, закусили, подняли пленников на ноги и погнали их опять, как скот на убой. Идти было еще труднее, чем накануне… связанные руки онемели, да и ноги были в ужасном состоянии от долгого пути. Опять пленникам ничего не дали — ни пищи, ни воды.

Около полудня группа остановилась на короткий отдых, после чего несколько солдат отделилось и, забрав с собой Кастро, быстро поехали на север, видимо, направляясь в Монтерей. Все остальные в конце мучительного дня добрались до испанской миссии, носившей название Санта-Барбара. Все эти два дня пути по солнцепеку Тараканов постоянно думал: почему капитан Вудсворт не пришел к ним на помощь — ведь у него было несколько пушек, которыми он мог рассеять отряд испанской кавалерии; он мог высадить десант вооруженных моряков и отбить пленников.

Ничего этого Вудсворт не сделал. Как только шлюпки вернулись, и матросы доложили ему о захвате охотников испанцами, капитан приказал поднять паруса и взять курс на Сандвичевы острова. Вероятно, он считал, что с окончанием охоты и с трюмами, полными мехов, охотники были для него обузой, ненужным балластом!

Миссия Санта-Барбара была маленькой, грязной, пыльной деревушкой, посреди которой каким-то странным, инородным явлением выглядела изумительно красивая церковь, казавшаяся здесь пришелицей из другой жизни. Тараканов заметил около церкви монахов и несколько откровенно умиравших от скуки испанских солдат.

Военный эскорт, пощелкивая бичами, загнал пленников в приземистую темную казарму без окон с настолько низким входом, что всем нужно было сгибаться, чтобы войти внутрь, даже малорослым алеутам. В казарме уже находилось несколько заключенных индейцев.

— Как видно, их здесь не очень балуют, — заметил Тараканов, увидев лежавших на простом земляном полу индейцев. — У нас свинарники лучше.

Он посмотрел вокруг.

— Ну, будем устраиваться. Постарайтесь отдохнуть, а то ведь мы не знаем, чего еще можно ожидать от этих гишпанцев.

Не успели они расположиться на полу, как вдруг распахнулась узкая дверь, и в темницу вошел молодой испанский офицер в великолепной форме с широким сомбреро и звонкими, невероятно огромными шпорами. Следом за ним вошли несколько солдат.

— Где они? — спросил он, стараясь различить фигуры людей в полумраке. Солдаты показали на Тараканова и его группу.

Офицер подошел к Тараканову, в котором он признал старшего и стал допрашивать его с высокомерным видом. Горохом сыпалась незнакомая испанская речь. Тимофей знал несколько испанских слов, но ничего не мог понять из того, что быстро лопотал офицер. Тараканов только молча посмотрел на него и показал на свои руки, связанные ремнями. Руки пленников побагровели и онемели.

Офицер посмотрел, нахмурился и что-то быстро сказал солдату, который подошел к Тараканову и развязал ему руки. Остальные одиннадцать узников также были освобождены от ремней, Тараканов пытался подняться с пола, но ноги отказали, и он повалился на землю. Офицер еще что-то сказал и с самодовольным видом покинул казарму.

Дверь закрылась, и в казарме стало почти совсем темно, пока глаза не привыкли к полумраку. Развязанные люди стали растирать затекшие руки, чтобы как-то восстановить кровообращение.

Прошло часа два, двери снова открылись и вошел солдат с большой миской вареного маиса и арбузом — это была первая пища для двенадцати голодных пленников за два дня. Моментально все было съедено до последней крупинки.

Прошло дня три, и люди понемногу пришли в себя. Отцы миссии решили, что новые рабы достаточно бездельничали, и приказали солдатам погнать их с индейцами на работу в поле, тем самым приписав их к сословию крепостных. Каждый день Тараканов с остальными узниками должен был вставать на рассвете и работать на полях под присмотром солдат и падре до самого заката солнца. Если солдатам казалось, что кто-либо замедлял работу, его тут же свирепо избивали кнутами до потери сознания, в назидание всем остальным.

Несмотря на тяжелую, адскую работу под палящими лучами солнца, несмотря на побои, у Тараканова никогда не терялась надежда на то, что правитель Баранов вызволит своих из беды, если только узнает об их пленении. Он верил в свое спасение, хотя бы потому, что уже дважды чудом спасался из индейского плена.

Почти каждый день Тараканов был свидетелем исключительно жестокого обращения испанцев с индейцами, и не только солдат, но и монахов. Нелегко жилось и русским с алеутами. Однажды тяжело заболевшего алеута навестил в казарме падре из миссии, который сказал бедняге, что если тот хочет излечиться от болезни, ему нужно принять католичество.

Тараканов, присутствовавший при этом, позже в своих воспоминаниях записал, что алеут ответил священнику на это, что он с детства был приучен креститься по православному обряду и не может позволить себе креститься по-иному — это будет противно его православной вере.

Падре рассвирепел, приказал вытащить больного на двор, и там беднягу свирепо отхлестали бичом.

4.

Прошло шесть месяцев, и в судьбе Тараканова все еще не произошло никаких перемен. Он со своими алеутами был в сущности рабом испанцев. По-прежнему они работали на полях миссии под постоянным надзором солдат, жили в том же грязном хлеве, а главное — всегда голодные.

Тараканов за шесть месяцев научился немного говорить по-испански и мог теперь довольно хорошо понимать своих тюремщиков. Все это время он старался узнать от них — не пытается ли компания добиться их освобождения. При каждом удобном случае он незаметно прислушивался к разговорам монахов — вдруг те проговорятся. Он был уверен, что и Баранов, и Кусков принимают меры к его освобождению, но он знал также, что все делается в официальных сферах медленно, не спеша. Нужно только запастись терпением. Он старался сблизиться с солдатами, оказать им хоть какую-то услугу, так же как и завязать дружбу с индейской прислугой в миссии. При каждом удобном случае он пытался переслать записку Кускову в форт Росс, дать ему знать о своем положении.

Тараканов однажды заметил, что в миссии началось необыкновенное оживление. И монахи, и солдаты находились в каком-то возбуждении. Двор миссии был подчищен. Он решил, что ожидается приезд важной особы. И, действительно, вскоре во двор миссии въехала большая кавалькада — отряд солдат и среди них какой-то пожилой военный в особенно красочной форме. Тараканов решил, что это какой-то крупный чиновник из Монтерея, а возможно, и сам губернатор.

Выбрав момент, когда никто не следил за казармой, Тимофей выбежал на площадь, подбежал к высокому гостю и закричал на ломанном испанском языке:

— Я русский… русский!..

Один из монахов быстро загородил ему дорогу и сердито закричал:

— Нет, нет… это индеец! Пошел вон… вон отсюда!

Солдаты подскочили к нему и потащили прочь со двора, подталкивая его подзатыльниками и градом ударов тростью. За свою выходку Тараканов и вся его группа охотников были наказаны дополнительной работой на полях и сокращением рациона.

Вечером, лежа на земляном полу в своей казарме, Тараканов заметил, что алеуты выглядели в этот день очень подавленными. Они о чем-то тихо перешептывались.

— Что вы там шепчете? — спросил он ближайшего алеута.

Тот замялся, но потом прямо сказал, что все алеуты потеряли надежду когда бы то ни было вернуться домой.

— Ты, Тимофей, во всем виноват, — хором заговорили все. — Ты заговоренный. Каждый раз, когда люди едут с тобой, ты попадаешь или в руки индейцев, или гишпанцев, и всегда в этих случаях много людей гибнет!

Тимофей пытался успокоить их, положиться на милосердие и помощь Бога.

— А насчет того, что я приношу несчастье, стыдно вам так говорить. Вы такими словами Бога гневите… — сердито сказал он им. — Вы не язычники, а истинные православные христиане, и не должны так думать и хулить имя Божье!

Уговорил их Тимофей да не надолго. Видно, терпению алеутов пришел конец. Через несколько дней алеут Василий подошел к Тараканову и сказал, что он решил жениться на индейской девушке и что монахи обещали дать ему землю, избу и всякий инвентарь, если он откажется от своей православной веры и станет католиком.

— Я решился на этот шаг, — сказал он. — Помощи нам ждать не от кого, а работать рабом на полях всю жизнь я не хочу.

Тараканов был в ужасе от таких слов.

— Да как ты можешь говорить такое! Как же это можно отказываться от истинной, православной веры!.. Ты с ума сошел! А потом ведь тебя жена ждет на Кадьяке!

Василий угрюмо посмотрел на него:

— Не видать мне жены никогда, Тимофей! Мы все останемся здесь навсегда. Я не хочу быть больше рабом. Посмотри на нашу одежду… истрепались мы совсем, изголодались…

Тимофей сделал еще одну попытку уговорить его:

— Ты же понимаешь, почему они хотят дать тебе индейскую девушку в жены? Да потому, что из тебя сделают индейца, а ты сам знаешь, как живут индейцы в этих миссиях. Ты их видишь каждый день, одетых в отрепья. Они рабы — работают каждый день на полях… Нет у них ни праздников, ни отдыха, а обращаются с ними хуже, чем с собаками. Да что там говорить… Сам видишь их жизнь.

Алеут потоптался на месте, но потом упрямо заявил:

— Их священник сказал, что я буду жить, как свободный человек, а если я стану католиком, то могу опять жениться!

Тараканов покачал головой и только горько добавил:

— Ты не прав, Василий, не прав! Это все, что я могу тебе сказать. Подумай, что ты услышишь от своей жены, когда вернешься домой и скажешь ей, что у тебя в Калифорнии другая жена и, мало того, — ты стал католиком!

Василий опустил голову, но, как загипнотизированный, монотонным голосом повторил:

— Мы никогда не вернемся… останемся здесь… и я хочу жить здесь лучше, чем мы живем теперь… хочу иметь жену!

В следующее воскресенье Василий женился на индианке и покинул своих товарищей — поселился где-то с молодой женой на ферме. Вскоре и остальные алеуты заколебались. Через несколько дней четыре алеута тоже изъявили свое согласие поселиться на ферме и жениться на индианках. С их уходом осталось только шесть человек, включая Тараканова.

Испанские патеры стали подвергать оставшихся постоянному нажиму, пытаясь склонить их к католичеству. Возможно, из-за того, что оставшиеся были русскими, которые не мыслили для себя никакой другой веры, кроме православной, или же высокое моральное влияние Тараканова на них подействовало, но никто из них уговорам монахов не поддался.

Однажды Тараканов был свидетелем попытки массового побега индейцев. Индейцы, работавшие в поле, подняли шум и крики. Видно было, что они были страшно возбуждены. Какой-то молодой индеец обратился к ним с речью, очевидно, призывая к мятежу и массовому побегу.

Вдруг, как по команде, все индейцы прекратили работу, побросали свои инструменты и кинулись бегом с поля по направлению к горам,

Пораженные видом убегавших индейцев два солдата, охранявшие их, сначала остолбенело смотрели им вслед. Потом один галопом поскакал в миссию за помощью. Не прошло и нескольких минут, как из миссии вылетел на конях весь его гарнизон и пустился в погоню за мятежными индейцами-рабами. Конники довольно скоро догнали беглецов и согнали их в стадо.

Индейцев привели на двор миссии, где немедленно начались экзекуции. Ни один не избежал побоев плетьми. Били всех до исступления. Главарь мятежников — молодой индеец был отделен от других, и после того как все были избиты плетьми, началась экзекуция главаря. Хлестали его тяжелыми сыромятными бичами все солдаты по очереди, пока он не превратился в бесчувственный кровавый кусок мяса. Монахи принесли затем свежую шкуру, только что снятую с убитого теленка, завернули избитого индейца в еще мягкую шкуру и зашили ее на нем. Остаток дня индеец пролежал на солнцепеке. Окровавленная шкура засохла, сузилась и, как клещами, сильно сдавила тело индейца. Прошла ночь, и когда утром разрезали ремни, которыми шкура была стянута на несчастном, он был мертв — умер ли он от зверских побоев, или же задохся в засохшей шкуре, — никто не знал. Индейцы хорошо усвоили этот урок, и за время пребывания Тараканова в плену побегов больше не было.

5.

Время шло, и Тараканов уже потерял счет дням. Видя, что на полях миссии крепостные по старинке пахали землю деревянными сохами, Тараканов как-то предложил монахам свои услуги и сказал, что он умеет делать железные плуги, которыми гораздо легче и лучше пахать. Толстый падре выслушал его и спросил, где и когда он научился этому искусству. Тимофей ответил, что и в форте Росс, и на Ситке русские уже давно делают плуги, и он долгое время работал там в кузнице.

Монах недоверчиво посмотрел на него. Ему не верилось, чтоб русские «варвары» на севере могли иметь лучшие сельскохозяйственные орудия. Однако повел его в низкую избу, похожую на свинарник Тараканова. В избе, в отличие от помещения пленников, было окно, и в ней было сравнительно светло. У окна стоял большой стол, где лежал топор и еще какие-то примитивные инструменты. Это была так называемая мастерская миссии.

— Ну, показывай, как ты можешь делать железные плуги.

Тараканов в изумлении посмотрел на него:

— Так здесь же нет никакого инструмента… мне нужна кузница, а главное — инструмент.

Монах нахмурился:

— Какой тебе инструмент?.. Видишь, здесь все есть… Ты врешь, что умеешь плуги делать… хочешь получить легкую работу!..

Он показал солдатам на Тимофея:

— Взять его обратно в поле… и удвоить ему задание!

Солдаты тычками выгнали Тимофея из «мастерской» и погнала его на работу в поле.

Так проходили недели, месяцы. Тимофей продолжал работать на полях под палящими лучами солнца, которое, казалось, никогда не скрывалось за облаками. Монахи, однако, не забыли предложения Тараканова, навели справки в миссии Сан-Франциско, в Монтерее и даже в столице страны — в городе Мехико. Узнали, что действительно нужны инструменты — плугов голыми руками не сделаешь. Приобрели необходимое, главным образом в форте Росс.

Тараканов совершенно потерял счет времени. Прошло шесть, а может быть, и семь или восемь месяцев после его разговора с толстым монахом. Неожиданно его вызвали в канцелярию миссии, где на этот раз его принял помощник, аббата, маленький, щупленький падре.

— Ты говорил, что сможешь делать железные плуги, если будут необходимые инструменты, — сказал он, сверля Тимофея своими колючими глазками, — инструмент мы достали, пойдем в мастерскую.

В мастерской Тимофей действительно нашел инструменты, но так как они приобретались неопытными людьми, то некоторых вещей не хватало, а других было больше, чем нужно. Тем не менее Тараканов сказал, что он может начать работать, если ему дадут помощника в кузницу. В помощники он взял одного из алеутов. С этого времени жизнь в заключении стала для них гораздо легче.

Обоим механикам из-за недостатка нужных инструментов потребовалось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы построить первый плуг, но тем не менее через несколько недель первый новенький железный плуг выкатили во двор к необычайному восторгу монахов и солдат. Репутация Тараканова сразу же возросла, и его больше никто не тыкал и не называл «собакой» или «свиньей», как раньше. Тараканова опять выручила его русская смекалка, как это было и в индейском плену, где он запустил самодельного змея в небо и с тех пор стал считаться чуть ли не колдуном или шаманом.

Монах, убедившись в талантах Тараканова, немедленно стал составлять планы, как развить дело, построить «фабрику» плугов и продавать их соседним миссиям. Тимофею обещали дать нужное число работников-помощников. Мало того, Тараканову даже стали платить за каждый сделанный им плуг; платили, правда, мизерную плату, но даже и таких денег он не видел уже много месяцев, со времени своего пленения.

Успехи Тараканова в изготовлении плугов привели к тому, что монахи опять стали приставать к нему с требованиями перехода в католическую веру и обещали дать ему в жены любую из индейских девушек, какую он только пожелает.

Несмотря на его протесты, что он женат и вновь жениться не собирается, что он верный сын православной веры, монахи по очереди приходили к нему и часами рассказывали о тех преимуществах и благах, которыми он будет пользоваться, если согласится стать католиком — и жену красивую обещали, и жизнь вечную в раю, и богатства на этой земле.

Отказ Тимофея от всех этих благ так разъярил монахов, что они готовы были опять отправить его на полевые работы, но потом благоразумие взяло верх — репутация искусного мастера по изготовлению железных плугов, топоров и прочих инструментов спасла его.

Несмотря на тяжелую работу, Тараканов не только не терял веры в свое спасение, но и сохранял свою природную наблюдательность. Позже, вернувшись домой, он подробно описал жизнь и нравы испанцев в миссии, где он был в заключении.

А нравы среди испанских солдат были самые низменные. Захваченных индейских девушек они превратили в наложниц, что особенно оскорбляло пуританские чувства Тимофея, хотя нечто похожее он наблюдала порой и в Русской Америке, но гораздо в меньшей степени. Обилие индейских женщин в миссии привело к большому «урожаю» незаконных детей. Этих детей в своих воспоминаниях Тараканов называл «солдатскими сиротами».

За несколько месяцев работы на своей «фабрике» Тимофей, получая мизерную плату, сумел тем не менее скопить четырнадцать пиастров. К несчастью, один из солдат видел, как Тараканов пересчитывал свои «сокровища». Он отправился к аббату миссии и сказал, что Тимофей украл у него четырнадцать пиастров. Суровый падре приказал привести Тараканова к нему на суд за кражу денег у солдата.

Тимофей клялся и божился, что это его деньги, что он их заработал. Аббат, видимо, не совсем доверял обвинениям солдата, но, с другой стороны, при обыске Тараканова была найдена точная сумма в четырнадцать пиастров. Тогда падре вынес поистине «соломоново» решение.

Он сказал, что возьмет деньги «на хранение» на год, а через год обе стороны опять получат возможность доказать свою правоту, и тогда будет вынесено окончательное решение. Излишне говорить, что Тимофей этих денег больше никогда не видел.

6.

Шли месяцы… шли годы, но Тимофей не терял надежду на свое освобождение. Он знал, что пройдет много времени, прежде чем Баранов узнает о его пленении, а затем его протест и требование об освобождении Тимофея дойдут до губернатора Новой Калифорнии. Еще несколько месяцев потребуется на получение ответа от губернатора. В те времена человек должен был обладать огромным терпением.

И вдруг… Тимофей узнал, что в бухту Сан-Франциско пришел русский военный фрегат. Это был «Рюрик» под командой лейтенанта Отто Коцебу, того самого Коцебу, который когда-то юным кадетиком принял участие в первой кругосветной экспедиции на корабле Крузенштерна.

Можно себе представить изумление Коцебу, когда ему было доложено, что у испанцев уже больше трех лет томятся русские пленные. Он потребовал их немедленного освобождения.

О том, что в его судьбе скоро произойдут изменения, Тараканов понял по тому возбуждению, которое вдруг воцарилось в миссии. Монахи стали бегать из кельи в келью, шептаться, советоваться друг с другом, солдаты немного присмирели. И как-то утром Тараканова вызвали к аббату, который смущенно заявил ему, что из Монтерея пришел приказ немедленно отправить «российского кавалера» Тараканова в Монтерей. И сразу же аббат заявил, что он предоставит «эль кабальеро руссо» самую лучшую лошадь миссии. Тараканов был плохим наездником, но быстро и лихо вскочил на спину лошади, и также быстро лошадь сбросила незадачливого всадника на землю. Тимофей при этом сильно зашиб ногу и несколько дней хромал.

Из-за этого случая он смог добраться со своими товарищами до Монтерея только дней за десять. Оттуда был доставлен в Сан-Франциско.

Стоял погожий осенний день 28 октября 1816 года, когда Тараканов, приехав в Сан-Франциско, вдруг увидел на рейде родной фрегат «Рюрик» с Андреевским флагом, весело шевелившемся от легкого дуновения ветра. Невозможно описать те чувства, которые охватили Тимофея при виде этого зрелища — неужели он свободен и наконец скоро вернется домой!

На корабле его встретил командир корабля, лейтенант Коцебу. Небольшого роста, суховатый, моложавый, с непомерно длинным носом, Коцебу произвел на Тараканова неприятное впечатление. «Опять немец», — подумал он.

Коцебу посмотрел на него, даже не подал руки… Тараканов для него был простым промышленным, человеком низшего класса… и только спросил:

— Сколько вас приехало?

— Семь человек, считая меня.

Коцебу снова взглянул на Тимофея и сказал:

— К сожалению, всех взять с собой не могу. У меня места найдется только для трех человек, да еще Элиот Кастро поедет с нами!

Тараканов остолбенело посмотрел на него:

— Так эти же люди провели три года в заключении, рвутся домой… Как же можно их здесь оставлять опять!

Коцебу смотрел мимо него… спорить и доказывать что-то Тимофею он не собирался, только добавил:

— Остальные задержатся здесь недолго. Я договорился с губернатором, за ними вскоре придет другой корабль… Можешь идти, и выбери себе двух компаньонов, которые поедут с нами.

Когда Тараканов повернулся, чтобы идти, Коцебу заметил вскользь:

— Мы не идем в Новоархангельск. Я тебя доставлю на Сандвичевы острова, а оттуда ты доберешься до дома на другом корабле.

На следующий день Коцебу отправился в Монтерей для переговоров с губернатором относительно форта Росс, который якобы был самочинно построен Кусковым в Калифорнии.

Освобожденные пленники решили воспользоваться своей свободой и отправились на охоту, закончившуюся трагически. Приятель Тараканова Иван Строганов был сильно изувечен от нечаянно загоревшегося пороха и в тот же день умер. Какая насмешка судьбы! Больше трех лет провести в неволе и в первый день своего освобождения потерять жизнь!

Через несколько дней после возвращения капитана Коцебу «Рюрик» поднял паруса и направился к Сандвичевым островам.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: АВАНТЮРА ДОКТОРА ШЕФФЕРА.

1.

Три года, проведенные Таракановым в неволе в Калифорнии, были полны событий в Русской Америке и в ее столице Новоархангельске. За эти три года селение разрослось, похорошело и стало похожим на небольшой город. Это уже не был маленький форт, торчавший на небольшом холме и ежечасно ожидавший нападения враждебных колошей. Гавань Новоархангельска стала самой оживленной на всем западном побережье Северной Америки. В порту часто стояло по нескольку кораблей и не только своих, компанейских, но и заморских, большей частью бостонских. Нередко заходили и английские суда, а иногда и французские. Дела компании в Русской Америке шли хорошо: торговля расширялась далеко за пределы русских владений. Баранов сумел привлечь иностранных шкиперов выгодной торговлей с ним и благодаря этому сам теперь перестал нуждаться в продуктах, недостаток которых в прошлом сильно тормозил дело. Теперь он мог получать из Бостона не только предметы первой необходимости, но и позволить себе даже некоторые предметы роскоши. Иностранные гости теперь шли к Баранову не только для торговли, но иногда и для защиты. Так во время войны 1813 года между Англией и Соединенными Штатами несколько американских торговых кораблей пришло в Новоархангельск, ища защиты от английских корсаров. Батареи крепости были теперь настолько внушительны, что могли противостоять бомбардировке вражеских кораблей и оказать защиту своему собственному флоту.

Возвращаясь к отправлению двух кораблей в 1813 году из Новоархангельска для осуществления планов Баранова по расширению торговли, мы теперь знаем, что «Ильмень», на котором компанию представляли Кастро и Тараканов, по приказанию капитана Вудсворта занялся незаконной охотой на морских бобров вдоль берегов Южной Калифорнии. В результате тринадцать русских промышленных и алеутов-охотников, включая Элиота Кастро и Тараканова, были захвачены испанскими солдатами и более трех лет провели в неволе. Капитан Вудсворт не принял никаких мер для освобождения пленников. Нужно полагать, что он был даже рад отделаться от лишних ртов, тем более, что охотники уже набили достаточно бобров, шкурами которых были наполнены все трюмы. Узнав, что охотники захвачены, Вудсворт поднял паруса и направился к Сандвичевым островам, где ему надлежало встретиться с «Берингом» под командой капитана Беннета.

Капитан Беннет получил задание от Баранова идти на Сандвичевы острова, для того чтобы завязать торговлю с королем Томеа-меа (Камехамеха), с которым Баранов был в хороших отношениях. Томеа-меа всегда в своих посланиях Баранову называл его «братом-королем» Севера.

Беннету не повезло. Прибыв в назначенное время на Сандвичевы острова, он стал на якорь около одного острова, правителем которого был царек Каумуалии, в это время соперничавший с королем Томеа-меа. Неожиданный шторм сорвал «Беринг» с якоря и бросил его на острые прибрежные скалы. Корабль был настолько поврежден, что нечего было и мечтать о спуске его на воду. Нужно было думать о спасении команды и ценного груза, необходимого для торговли на островах.

Каумуалии предложил услуги своих подданных, и с помощью нескольких сот туземцев Беннет смог переправить на берег все товары. Как только выгрузка с поврежденного судна закончилась, король Каумуалии вдруг заявил капитану Беннету, что и груз, и само судно переходят в его собственность, так как поврежденное судно было «покинуто» командой.

Сведения о потере «Беринга» со всем его грузом, конфискованным королем Каумуалии, которого также знали по имени Тамори, а также сообщение о захвате испанцами дона Элиота Кастро и Тараканова вместе с промышленными и охотниками, были большим ударом как по финансам компании, так и по самолюбию и престижу Баранова. Он отправил срочные инструкции Кускову в форт Росс, чтобы его доверенный в Калифорнии начал немедленные переговоры с испанскими властями в Монтерее и Сан-Франциско об освобождении Тараканова и Кастро. Попытки Кускова, однако, не увенчались успехом, хотя он несколько раз ездил на свидание с комендантом форта Сан-Франциско. Более трех лет прошло, прежде чем русские пленники были наконец освобождены и отправились на фрегате «Рюрик» на Сандвичевы острова, вместо возвращения домой.

2.

Прошло больше года со времени отправления двух неудачных экспедиций к берегам Калифорнии и на Сандвичевы острова. Все это время Баранов безуспешно изыскивал способы освобождения своих людей в Калифорнии и грузов на Сандвичевых островах. Никакой помощи из Петербурга он не получил, да оттуда вообще давно не было никаких вестей.

И вдруг поздней осенью 14 ноября 1814 года в гавань Новоархангельска величественно вошел корабль с российским Андреевским флагом. Пушки корабля загрохотали салютом крепости, на что крепость отвечала подобающим количеством выстрелов. Баранов подошел к окну и с волнением стал присматриваться к пришедшему кораблю, умело ставшему на якорную стоянку.

Антипатр вбежал в комнату с подзорной трубой:

— Это фрегат «Суворов», папа, — радостно сообщил он отцу. — Какой красавец корабль… и как ловко команда спустила паруса и стала на якорь. Вот на таком бы корабле мне поплавать!

Гордый Баранов положил руку на плечо Антипатра.

— Поплаваешь еще… и не на таких кораблях. Пошлю тебя в Петербург, в Морское училище… станешь офицером Российского военно-морского флота… выйдет время и станешь опытным капитаном. Верю, что настанет время, и будет у нас в империи третий флот — Тихоокеанский, в добавление к Балтийскому и Черноморскому. Вот тогда-то, сын, ты и понадобишься. Кто знает, может быть, станешь первым адмиралом молодого Тихоокеанского флота… Ну да не будем загадывать вперед! Пойдем встречать капитана «Суворова».

Баранов вышел на пристань, чтобы встретить капитана новоприбывшего корабля. Одет он был по-парадному, как обычно в таких случаях, со всеми регалиями. Встретил он командира «Суворова» лейтенанта Лазарева очень любезно; рад был видеть нового человека из Петербурга, услышать последние новости от правления компании.

И тут же на пристани сразу определил с неудовольствием, что Лазарев был такой же высокомерный, надутый морской офицер, с которыми он много раз встречался здесь за долгие годы пребывания в Америке.

«Эх, перевелись морские офицеры типа Лисянского, Хвостова да Давыдова», — горько подумал он, показывая путь Лазареву и двум его помощникам, лейтенантам Уньковскому и Швейковскому, в свой «дворец».

Сразу же, как только Лазарев небрежно представился ему, Баранов понял, что «его благородие» снисходительно смотрит на него, «купчишку», даже если вознагражден он был государем и высоким чином, и дворянским званием. Для Лазарева он по-прежнему был выскочкой из купеческого сословия. ».

Кроме обоих лейтенантов, Лазарев представил Баранову высокого худощавого человека в штатском, по виду немца, которого небрежно назвал — доктор Шеффер.

Баранов поморщился — опять немец, хотя у капитана и обоих лейтенантов фамилии русские. «Видно, во флоте теперь завелись и русские офицеры», — с удовлетворением подумал он.

По дороге Лазарев сообщил ему, что на «Суворове» еще есть два штурмана — Российский и Десильве и штурманский помощник Самсонов.

— Да, между прочим, Александр Андреевич, привез я вам небольшое пополнение, семь промышленных… больше взять не мог — не было места, да и кормить же их надо на корабле, а за долгий путь — так и вовсе наши запасы съедят…

— Как долго продолжалось ваше плавание?

— Больше года. Вышли мы из Кронштадта 8 октября прошлого года, а сегодня 14 ноября… выходит более тринадцати месяцев!

— Совсем неплохо… Другие корабли были в плавании даже дольше.

Вечером, сидя за столом в большой столовой «дворца» так иностранные шкипера называли дом Баранова, а его самого — губернатором, Лазарев рассказал о последних событиях в России.

— Вы, вероятно, уже слышали о вторжении многочисленной армии Наполеона Бонапарта в наши пределы два года тому назад… Дошел изувер до священной древней столицы Москвы, осквернил храмы, дворцы, перебил народ, и гнев народный не простил ему поругания святынь… запылала Москва, очистилась от нечисти, и вся его армия побежала назад, вон из России… Пришел Наполеон в нашу страну с шестьюстами тысячами солдат, а убежал с мизерными остатками своей гвардии.

— Не оставил Господь родины нашей! — перекрестился Баранов.

3.

С приездом Лазарева снова начались старые, ставшие обычными, столкновения Баранова с еще одним представителем военно-морской касты.

Несмотря на то, что корабль, приобретенный Российско-Американской компанией, официально подчинялся правителю Русской Америки Баранову, лейтенант Лазарев категорически отказался исполнять его приказания. Опять начались старые истории — морской офицер считал ниже своего достоинства выслушивать приказания «купчишки» и делал то, что он сам считал нужным.

В свою очередь Баранов был не тем человеком, который бы покорно выносил оскорбления, и в результате отношения между ними сразу же испортились настолько, что и Баранов, и его подчиненные желали только одного: чтобы «Суворов» с Лазаревым не приходил бы в Новоархангельск и скорее отправился в обратный путь, в Кронштадт.

Лазарев также «наградил» Баранова доктором Шеффером, с которым он не ладил в продолжении всего пути от Кронштадта до Новоархангельска. Доктор Шеффер был списан с корабля на берег, причем Лазарев записал в корабельном журнале, что списан он, «как лицо нетерпимое на судне». К удивлению всех, Баранову чем-то понравился Шеффер, и прошло не так много времени, как он вошел в полное доверие к стареющему правителю, и это доверие в будущем обошлось компании во много тысяч рублей. Ловкий, проворный доктор Шеффер показался Баранову идеальным человеком для дипломатических связей, благодаря его прекрасному знанию языков. Такой человек, решил Баранов, настоящая находка для него.

Корабль «Суворов» с капитаном Лазаревым простоял в бездействии на якоре в гавани Новоархангельска всю зиму. В планы Лазарева входило загрузить судно мехами и отправиться в обратный путь, а не ходить по островам, исполняя поручения Баранова. Всю зиму в ответ на приказания правителя совершить поход на тот или другой остров, Лазарев отвечал отказами или попросту игнорировал его. Баранов намеревался послать «Суворова» на Сандвичевы острова и принудить короля Тамори вернуть компанейские грузы и освободить людей, в случае необходимости даже силой.

Только на следующее лето 1815 года Лазарев решил, наконец, выполнить волю Баранова и пойти за мехами на Прибыловы острова, и то потому, что меха были нужны капитану, а он знал, что ни одной шкурки в Новоархангельске он не получит.

В августе, после его возвращения, произошел их полный и окончательный разрыв.

Баранов послал предписание Лазареву идти на Сандвичевы острова для спасения находившихся там людей и груза, на что капитан ответил категорическим отказом и заявил, что трюмы его корабля полны шкурами, и он намерен незамедлительно вернуться в Петербург.

— Судьба людей и груза на Сандвичевых островах — ваша забота, — заявил он Баранову, — а я не собираюсь впутываться в ваши авантюры.

Разъяренный Баранов, с трудом сдерживая гнев, заявил:

— Ваш корабль, Михаил Петрович, в этих американских колониях подчиняется мне, и если вы отказываетесь исполнять приказания правителя колонии, то мне ничего не останется, как сменить вас с поста и передать командование кораблем «Суворов» другому офицеру.

Лазарев вскочил со стула, как ужаленный, взял шляпу и с оскорбленным видом покинул кабинет правителя, сказав напоследок:

— Это мы еще увидим!

— Рекомендую вам, лейтенант, не пытаться уходить из гавани. Я сейчас прикажу своим бомбардирам изготовить крепостные и редутные пушки к бою… Если попытаетесь сниматься с якоря, мои пушки откроют огонь!

Уже в шлюпке, на пути на свой корабль, Лазарев заметил, что дула крепостных пушек были повернуты и взяли прицел на «Суворова». То же самое произошло на редутах, охраняющих вход в гавань.

Перед рассветом следующего утра, 6 августа 1815 года, на «Суворове» тихо подняли якорь, распустили паруса и корабль быстрым ходом направился к выходу в океан. Не ожидавшие такого поворота событий полусонные крепостные канониры произвели несколько беспорядочных выстрелов по быстро удаляющемуся кораблю. Все это было безрезультатно. «Суворов» стремительно проскочил пролив и вышел в открытый океан.

Обратное путешествие в Кронштадт тоже заняло около года, и «Суворов» пришвартовался у пристани в Кронштадте 15 июля 1816 года. Лейтенанту Лазареву пришлось объяснить специально созданной комиссии причины его самовольного решения оставить Русскую Америку. Объяснения Лазарева, видимо, были приняты, и, мало того, в результате этого расследования правление компании пришло к решению сменить Баранова на его посту. Директорам компании надоели постоянные столкновения морских офицеров с правителем. Они понимали, что эти столкновения будут продолжаться до тех пор, пока там сидит «купец» Баранов. Очевидно, пришло время назначить нового правителя, и, возможно, по совету Лазарева было решено, что следующим правителем будет морской офицер, возможно, один из тех, кто уже побывал в Новоархангельске.

Выбор пал на начальника намечавшейся новой кругосветной экспедиции капитан-лейтенанта Гагемейстера. Правление не стало настаивать на немедленной отставке Баранова. Вопрос о замене оставили на усмотрение самого Гагемейстера, который, прибыв в Новоархангельск, должен был изучить и оценить обстановку и только тогда принять должность правителя, «если он найдет это полезным».

Карьера лейтенанта Лазарева не пострадала от его столкновения с Барановым. В дальнейшем он прославился как опытный мореплаватель и флотоводец.

Всего Михаил Петрович Лазарев совершил три кругосветных плавания, и особенно прославившей его имя была экспедиция с Беллинсгаузеном в 1819—1821 годы, когда была открыта Антарктида. Закончил Лазарев свою жизнь в адмиральском чине в 1851 году.

4.

Баранов пришел в бешенство, когда, услышав беспорядочную пушечную пальбу, увидел, что «Суворов» безнаказанно скрылся из Новоархангельска. Побег «Суворова» оставил Баранова без средств к освобождению «Беринга» и его команды, не говоря уже о богатом грузе. Он так надеялся, что с помощью плавучей батареи корабля сможет «уговорить» царька Тамори вернуть и людей, и груз, и корабль.

Теперь нужно придумывать что-то другое. Баранов ломал голову, стараясь найти выход из положения — и вдруг… эврика! Как же он не подумал об этом раньше… да ведь доктор Шеффер — идеальный человек для разрешения этой задачи. Шеффер… человек, знающий языки, ученый, образованный, знающий все — вот кому можно поручить столь важное задание!

Приходится удивляться, что люди типа Шеффера как-то умеют находить путь к сердцу таких закаленных людей, каким был Баранов, людей, которые полагались только на себя и на свою сметку, которые никому не доверяли… Многие искатели счастья, умные и хитрые, пытались войти в доверие к Баранову, но безуспешно, — всегда видел их насквозь. И вот теперь самый заурядный авантюрист доктор Шеффер добился того, чего до него никто сделать не мог.

Баранову казалось, что наконец-то он нашел человека, образованного и знающего, который сможет представлять его в других странах, быть выразителем и претворителем его планов. Этому человеку, думал Баранов, можно довериться. Все его старания на дипломатическом поприще, производимые с помощью морских офицеров, ни к чему не привели, особенно когда он пытался поддерживать самые дружественные отношения с царьками на Сандвичевых островах, в частности с королем Томеа-меа.

Пытался примирить враждующих царьков Лисянский, когда побывал в этих краях на фрегате «Нева». Позже, в 1809 году, переговоры лейтенанта Гагемейстера, не имевшего никаких способностей в области дипломатии, привели к тому, что Томеа-меа почти совсем прервал сношения с Русской Америкой. Дон Элиот Кастро, которому надлежало поехать на Сандвичевы острова и устранить трещину, созданную Гагемейстером, нелепо попал в руки испанцев и до сих пор сидел у них в плену. И, наконец, Лазарев покинул его, не оказав никакой помощи.

Теперь этот высокий худой, выглядевший элегантно, доктор Шеффер должен был загладить все шероховатости и способствовать выгодным торговым связям. Баранов, готовясь послать Шеффера на Сандвичевы острова, предоставил ему неограниченный кредит в пользовании компанейскими деньгами для достижения заданной ему цели.

5.

В начале зимы 1815 года Шеффер отправился на иностранном судне «Изабелла» на Сандвичевы острова. Своих кораблей в это время у Баранова не было под рукой, и поэтому он договорился со шкипером «Изабеллы», чтоб тот доставил доктора Шеффера на остров главного властителя Сандвичевых островов Томеа-меа (Камехамеха).

Путь до островов был приятный, погода благоприятствовала путешественникам всю дорогу, и Шеффер, считая хорошую погоду добрым предзнаменованием, уже предвидел установление дружеских отношений с королем Томеа-меа. И действительно,

Шеффер обладал магическим шармом, и в течение нескольких дней после прибытия на острова совершенно очаровал короля Томеа-меа.

Он настолько понравился королю, что тот выделил Шефферу несколько прекрасных участков земли на острове, где доктор мог заняться сельским хозяйством с помощью людей, которых намеревался привезти с Ситки. Мало того, король передал в его собственность большое озеро, просто кишевшее рыбой, а через несколько дней подарил Шефферу несколько плантаций, откуда тот мог экспортировать сандаловое дерево. Как видно, акции немца пошли вверх, и он самонадеянно считал свою миссию сверхуспешной. Главным достижением Шеффера было то, что король Томеа-меа не принимал теперь никаких решений, не посоветовавшись с ним. Он стал главным советником короля. Все это вскружило ему голову, и он уже видел себя на островах в роли наместника русского императора.

И тут… Шеффер переборщил… стал относиться свысока к королю, третировать его, как своего подчиненного, грубо обращался с жителями, которых король предоставил ему для работы на плантациях.

Умный Томеа-меа очень быстро раскусил истинную натуру Шеффера. Терпению его пришел конец, и в один прекрасный день король вызвал его к себе во «дворец», накричал на него, назвал мошенником, отобрал у доктора все имения и дал ему несколько дней для того, чтобы убраться вон из своих владений.

К счастью для Шеффера, в бухту 21 апреля 1816 года вошло компанейское судно «Открытие» под командой лейтенанта Подушкина, а 30 апреля прибыл «Ильмень» с капитаном Вудсвортом, тем самым, который оставил Тараканова и Кастро в руках испанцев три года тому назад.

Велико было изумление обоих капитанов, когда вместо дружественной встречи со стороны короля и хороших с ним отношений они узнали, что Шеффер довел дело до разрыва. Обоим кораблям было приказано немедленно убраться из бухты и забрать с собой незадачливого парламентера.

Не таков был Шеффер, чтобы покорно сдаться. Он перебрался на «Открытие», договорился с капитаном Подушкиным, чтобы тот доставил его на остров Атуай, где царил соперник Томеа-меа король Тамори, человек с авантюристической жилкой и большими амбициями.

6.

Сходство натур быстро сблизило Шеффера и короля Тамори, особенно еще и потому, что каждый из них в этом союзе видел взаимную выгоду. Шеффер к тому же был искусным врачом. Он исцелил Тамори от водянки, которой тот страдал уже некоторое время, а кроме того, полностью излечил от лихорадки и любимую жену короля. С этого времени между ними был заключен неразрывный союз.

Шеффер не жалел посулов. Он сразу же пообещал королю Тамори неограниченную помощь не только правителя Баранова, но и поддержку со стороны всей Российской империи в его соперничестве и борьбе за власть против короля Томеа-меа. Это обещание он дал несмотря на то, что между Барановым и Томеа-меа существовали узы дружбы в течение нескольких лет. В своем ослеплении от ненависти к Томеа-меа за «оскорбление», нанесенное ему, Шеффер был готов обещать, что угодно. В союзе с Тамори он видел практическую возможность отомстить человеку, унизившему его.

В своих ежедневных разговорах с Тамори Шеффер все больше и больше убеждался, что в нем нашел орудие для своего благополучия и возвеличения. И опять, как и прежде на острове Сагу, в голове у Шеффера зашевелились фантастические планы. Инструкции Баранова установить регулярную торговлю с Сандвичевыми островами казалось ему теперь мелкими и несущественными по сравнению с его собственными честолюбивыми планами. Пусть Баранов потеет на своем тесном острове Ситке. Шеффер предвидит для себя широкое поле деятельности и блестящее будущее на теплых, солнцем согретых Сандвичевых островах. И он… доктор Шеффер… впишет свое имя в историю как человек, основавший здесь новую колониальную империю. Для этого нужно прежде всего объявить, что острова под покровительством не Российско-Американской компании, а самого императора Российской империи. Сандвичевы острова должны стать новой колонией империи!

Убедить в этих глобальных планах короля Тамори было нетрудно. Шеффер нарисовал ему картину благополучия и безопасности под защитой русского оружия, которым воспользуется Тамори. На островах не будет гражданских братоубийственных войн, никаких сражений и ссор между островами; все острова будут объединены под властью одного короля, и этим королем будет Тамори, который — и в этом заключался главный козырь Шеффера — будет ответствен только перед представителем русского царя на островах, генерал-губернатором островов, и этим человеком без сомнения будет он… доктор Шеффер!

Честолюбивые амбиции Шеффера этим не ограничивались. Он уже видел, что и форт Росс в Калифорнии, и даже Русская Америка Баранова подчинятся ему — будущему генерал-губернатору. Баранов будет его помощником, если он вообще останется на посту, хотя он уже стар и, скорее всего, выйдет в отставку. Шеффер не думал, что он превысил инструкции Баранова в том, что связал свою судьбу с судьбой короля-соперника. Он считал, что ставки здесь достаточно высокие, чтобы пойти ва-банк, и что сам российский император будет рад получить новую богатую колонию, добровольно и мирно подчинившуюся ему благодаря «искусной» дипломатии доктора Шеффера. Для достижения своей цели Шеффер не стеснялся в средствах, неосмотрительно предоставленных ему Барановым. Сообщение с Новоархангельском носило нечастый характер, происходило от случая к случаю, и если Баранов решит одернуть его, пройдет много времени, и к тому же Баранов окажется перед свершившимся фактом.

Подготовив короля Тамори к тому, что ему будет оказана помощь со стороны России, Шеффер добился от него главного, за чем, собственно, и был послан на Сандвичевы острова. Тамори обещал разыскать и вернуть ему все товары, которые были разграблены с разбившегося корабля «Беринг». Тамори был готов на все уступки, лишь бы унизить своего соперника и захватить власть на всех островах.

Помимо возврата товаров он обязался ежегодно доставлять на Ситку корабль, наполненный сушеной тарой, передать в распоряжение Шеффера всю добычу сандалового дерева на островах и, что особенно важно, дал русским право строить фактории во всех своих владениях Тамори.

Для помощи Тамори в захвате власти на всех островах Шеффер обещал привезти на острова пятьсот хорошо вооруженных человек, и именно с их помощью начнется завоевание империи для Тамори. Командование войсками Шеффер брал на себя. За всю помощь, оказываемую ему, Тамори соглашался перейти в подданство Российской империи. Этот факт, вероятно, был самым главным «достижением» Шеффера. Добившись согласия Тамори на принятие русского подданства, он приобретал для российской короны все обширные Сандвичевы (Гавайские) острова.

Несмотря на фантастичность своих планов, Шеффер был все же практическим человеком и решил формально закрепить факт передачи Гавайских островов под власть русского царя. Он составил акт для подписи короля Тамори, который гласил:

«Я, король Тамори Таеевич, владетель Сандвичевых островов: Атувай, Онегай, Оригоа и Тагури, урожденный принц островов Воаху, Ренай и Мове, прошу Его Величество Государя Императора Александра Павловича, самодержца Всероссийского и пр., и пр., и пр., принять помянутые острова мои в свое покровительство и обязуюсь быть навсегда российскому престолу с последниками моими верен».

Шеффер поставил в углу акта дату: «1816 года, майя 21 числа, остров Атувай», и передал акт королю Тамори. Король был неграмотен и поставил под актом крестик, под которым Шеффер подписал: «Знак короля Тамори».

Этим актом Шеффер приобрел Гавайские острова для России, и в знак подчинения русскому царю передал королю русский флаг, со словами: «с этого времени он будет всегда защищать ваше величество, ваших наследников и ваши владения».

7.

Начался год влияния Шеффера во владениях короля Тамори. Еще раньше на кораблях «Ильмень» и «Кадьяк» в помощь Шефферу из Новоархангельска были привезены шестьдесят русских промышленных и алеутов. С помощью этих людей и рабочей силы, предоставленной ему королем, Шеффер стал быстро расстраивать свои владения. На большом холме у входа в бухту он построил крепость с солидными стенами из камня и глины, длиной в триста сажен. В крепости была установлена батарея в несколько пушек. За этим первым знаком своей власти и влияния на острове, Шеффер принялся за устройство плантаций. Для дальнейшей гарантии своей власти на острове Шеффер на всякий случай на трех холмах, ограждающих большую долину с его плантациями, построил три форта, которые им были названы — Александровский, Елизаветинский и Барклаев, а долину он скромно назвал своим именем — Шефферова долина.

Все, казалось, благоприятствовало планам доктора. Он немедленно отправил доклады о достигнутых им успехах не только Баранову в Новоархангельск, но и правительству в Петербург, — ожидая получить благодарность и награды за приобретение островов.

Его доклад, полученный Барановым, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Баранов готов был волосы рвать на голове, если бы они у него были. Он целый день метался по кабинету и по крепости, как зверь. Вечером Баранов в письменном виде распорядился, чтобы Шеффер прекратил всякие сношения с королем Тамори, не усиливал антагонизма с королем Томеа-меа и вообще прекратил свои незаконные действия. Баранов считал, что приобретение Сандвичевых островов может вызвать серьезные международные осложнения для России.

Шеффер, однако, уже зашел слишком далеко в своих обещаниях Тамори и просто-напросто игнорировал приказы Баранова. Он был уверен, что получит благоприятный ответ из Петербурга, а вместе с ним придут ему награды и благодарность за передачу островов «под руку русского царя».

И нужно было вмешаться судьбе, чтобы в то же время, в конце 1816 года, Коцебу, возвращавшийся на «Рюрике» в Россию, привез на Сандвичевы острова освобожденных из плена Элиота Кастро и Тараканова и передал их доктору Шефферу. Тараканова, после трех лет пленения мечтавшего вернуться домой, к своей жене, Шеффер не отпустил. Ему нужны были рабочие руки, и он отправил его на свою плантацию. Элиота Кастро он назначил своим помощником. Таким образом, Тараканов, избавившись из испанской неволи, стал, в сущности, невольником Шеффера, а тот в своем необузданном честолюбии стал третировать и русских, и алеутов, считая их своими крепостными.

Как было с Томеа-меа, так случилось и с Тамори. К началу 1817 года он прозрел. Прежде всего он до сих пор не получил никакого подтверждения того, что русский царь принял его в свое подданство и что Сандвичевы острова теперь являются территорией Российской империи. До сих пор все, что он получил от Шеффера, — это русский флаг и обещания. Мало того, он стал с подозрением относиться к деятельности Шеффера на своем острове — все эти военные крепости и форты стали вызывать подозрения. Услышал он также и о том, что Баранов, приславший Шеффера на острова, не одобряет действий последнего.

Тамори был не так глуп, и стал усиленно нажимать на Шеффера, а тому пришлось изворачиваться изо всех сил и давать новые обещания. Чтобы успокоить короля Тамори, он заявил ему, что покупает небольшую американскую шхуну и большой корабль, за что он заплатил пушным товаром с «Кадьяка» и «Ильменя» на общую сумму в 221 тысячу рублей. Эти корабли якобы передаются в собственность королю Тамори в обмен за сандаловое дерево, которое Шеффер намерен экспортировать для продажи в Кантоне. Произведя расход на сумму более чем двести тысяч рублей, Шеффер превысил свои полномочия и, когда написал об этом Баранову, — объяснял это тем, что теперь начнется вывоз сандалового дерева в неограниченном количестве; — в ответ получил возмущенное письмо от правителя, где тот отказывался признать сделку о покупке двух судов и вообще все заключенные им условия не одобрял и был уверен, что и правление компании в Петербурге откажется их признать. В заключение он сухо заметил, что Шеффер ничего из заданных ему поручений не выполнил, а вместо этого кинулся в какие-то фантастические авантюры.

Кроме того, Баранов через одного из шкиперов иностранных кораблей неофициально передал королю Тамори, что принятие его земель под власть русского царя преждевременно, но император будет считать короля вождем гавайских земель и будет всегда поддерживать с ним дружеские отношения.

Это известие открыло королю глаза. Он вызвал Шеффера к себе во «дворец», и там произошла сцена, подобно той, что имела место на острове Сагу год тому назад. В присутствии своих приближенных и советников Тамори обругал Шеффера, обозвал его мошенником и отдал приказ покинуть остров, если он еще ценит свою жизнь.

К чести Шеффера надо сказать, что он был не трусливого десятка и категорически заявил, что уезжать никуда не собирается, останется на острове под защитой своих фортов и батарей. С этими словами он удалился со своим обычным эскортом телохранителей. У Шеффера, однако, большой надежды на защиту его жиденьких батарей не было. В основном он рассчитывал на два компанейских судна «Ильмень» и «Кадьяк», в это время стоявших в гавани. Доктор немедленно сообщил капитанам обоих кораблей о создавшейся серьезной обстановке и приказал им оказать ему поддержку своими судовыми пушками в случае атаки гавайцев. Капитаном на «Ильмене» был все тот же Вудсворт, тогда как в этом рейсе «Кадьяком» командовал английский капитан Юнг.

Капитан Вудсворт остался верен себе. Под покровом ночи он снялся с якоря, и «Ильмен» незаметно удалился из гавани, бросив Шеффера и его подчиненных — русских и алеутов — на произвол судьбы.

Утром король Тамори, увидев, что «Ильмень» ушел, и хорошо зная мизерную артиллерию «Кадьяка», повел тысячи своих подданных на штурм фортов Шеффера. Защитники фортов оказались перед лицом значительно превышавших их сил гавайцев и поспешно отступили к берегу, где вскочили в шлюпки и направились к «Кадьяку» искать спасения под защитой его батарей. Шеффер при этом едва не утонул, потому что гавайцы заранее пробили дно его шлюпки. Все имущество русских было захвачено гавайцами.

Потеря фортов явилась финальной главой авантюры Шеффера. Под угрозой атаки гавайцев на корабль, капитан Юнг приказал выйти в море. «Кадьяк» в это время находился в таком ужасном состоянии — с протекающими бортами и гнилыми мачтами, что выход его в море граничил с безумием. Но ничего другого, учитывая сложившуюся ситуацию, не оставалось.

С трудом полузатонувший «Кадьяк», с трюмами наполненными водой, добрался до острова Оагу. Подданные короля Томеа-меа встретили русских враждебно, и Шефферу было небезопасно сходить на берег. К счастью, в гавани стоял американский корабль, и его капитан Луис знал Шеффера. Он предложил доктору перебраться к нему на борт и на следующий день ушел в Кантон, откуда Шеффер намеревался уехать в Петербург, чтобы дать объяснение властям по поводу своих действий на Сандвичевых островах. Перебравшись из Кантона в Макао, Шеффер писал оттуда 20 сентября 1817 года, что «через политические обстоятельства принуждены были русские оставить Атувай».

Вернувшись в Петербург, доктор Шеффер обнаружил там, что никто в его «необыкновенных талантах» не нуждается; правительство и правление компании его игнорировали, и ему ничего другого не оставалось, как покинуть Россию, — на этот раз навсегда.

Его внимание привлекла молодая Южная Америка, где он справедливо ожидал, что сможет применить свои способности и таланты.

И, действительно, он быстро вошел в доверие к бразильскому императору Дону Педро I, который даже в воздаяние каких-то его заслуг пожаловал его титулом графа Франкентальского Бразильской империи.

Только через несколько месяцев после изгнания Шеффера король Тамори получил известие от императора Александра, что исполнение просьбы короля Тамори о принятии его в русское подданство признается неудобным в связи с международным положением. Император распорядился, чтобы правитель Баранов, «по возможности дружелюбным образом» возвратил королю Тамори акт, составленный Шеффером и подписанный Тамори. Чтобы подсластить пилюлю, государь пожаловал королю золотую медаль на ленте ордена Св. Анны, где была выбита надпись: «Владетелю Сандвичевых островов Тамори в знак дружбы его к россиянам». Кроме того, королю переслали ценный кортик в дорогой оправе.

Так закончилась история Гавайский островов как территории, принадлежавшей Российской империи. Власть России на островах продолжалась всего несколько месяцев. Эта история стоила Российско-Американской компании более двухсот тысяч рублей, истраченных Шеффером.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: ВОЗВРАЩЕНИЕ.

1.

Шум, поднятый Шеффером на Гавайях, и те международные осложнения, которые были вызваны его поступками, оставили в тени эпопею Тараканова и его друзей.

Шеффер, сбежав на американском корабле в Кантон, оставил «Кадьяк» с Таракановым и шестьюдесятью русскими и алеутами на произвол гавайцев, захвативших их в плен, — новое пленение для Тараканова в бесконечной серии в его жизни. Бедной Марии, проливавшей слезы на Кадьяке и тщетно ожидавшей его возвращения, очевидно, нужно было снова запастись терпением.

Король Томеа-меа, сердитый на Шеффера, послал всех русских пленников на принудительные работы на своих плантациях.

И опять, как прежде, Тараканов сумел объединить своих соотечественников, поднять их моральный дух, вселить надежду на спасение, а своей русской смекалкой умелец Тимофей быстро расположил к себе короля Томеа-меа настолько, что остальные восемь месяцев, проведенные в плену, не были слишком тяжелыми.

Восемь месяцев пленения прошло после бегства доктора Шеффера, прежде чем Тараканов и бывшие с ним русские и алеуты смогли, наконец, получить свободу и отправиться домой, но… опять не прямым путем. Получив разрешение короля выехать на родину, Тараканов прежде всего продал за какие-то гроши корабль «Кадьяк», совершенно уже не пригодный для морских путешествий, одному из иностранцев на Сандвичевых островах.

Нужно было подыскивать судно, которое направлялось бы в Новоархангельск, и договориться с капитаном о доставке более шестидесяти человек на остров Ситку. Таких кораблей на Гавайях в то время не было, но один из шкиперов, американец Джонс, согласился доставить их всех в Новоархангельск, правда, только после того как они поохотятся у калифорнийских берегов.

Слишком хорошо помнил Тараканов Калифорнию и сначала категорически отказался — его страшила угроза нового пленения в этих местах, где он уже пробыл в неволе более трех лет.

Джонс пожал плечами:

— А кто вас повезет? Сами видите — нет кораблей, идущих в Новоархангельск. Я предлагаю хорошие условия — после охоты доставлю вас в берлогу Баранова, а кроме того, каждый из вас подзаработает немного. Иначе будете еще долго сидеть здесь!

Тараканов согласился, и в середине лета 1818 года люди, находившиеся в подчинении Тараканова, погрузились на корабль. Как ни странно, но все они за эти долгие месяцы обжились, привыкли к гавайской жизни и даже некоторые завели себе «жен» из гавайских девушек. Пришло время поднимать якорь и отправляться в далекий путь к берегам Калифорнии. Одно только запретил король Томеа-меа — ни одна гавайская девушка не могла покинуть Сандвичевы острова. Промышленным и алеутам пришлось оставить своих подруг.

Королю очень полюбились русские, и когда те уезжали, он передал Тараканову письмо для Баранова. В весьма витиеватых тонах король объяснил пленение шестидесяти русских ошибкой, сильно расхваливал их, послал Баранову несколько ценных подарков, а самое важное — предложил заключить торговый договор на самых выгодных условиях.

2.

Путешествие на корабле капитана Джонса от Сандвичевых островов до берегов Калифорнии было не из приятных как из-за перегруженности судна, так и из-за жестокости шкипера. Переход был тяжелый, море бурное, а сидеть в тесном трюме было невыносимо — трюм был душный, вонючий, и в нем просто не хватало воздуха для шестидесяти человек. Многие предпочитали оставаться весь день на мокрой палубе, постоянно обдаваемые холодными солеными брызгами, срывавшимися с верхушек волн.

Наконец, океан пройден, и уже — правда, на большом расстоянии — можно было различить приближающийся берег Калифорнии. Корабль держал курс на Форт Росс, с приближением к которому стало заметно теплее, а главное — бурное море осталось позади.

Тараканов не мог удержаться от слез, когда корабль остановился и стал на якорь, из форта Росс на шлюпке прибыл сам правитель форта Кусков с несколькими из своих промышленных. Тараканов и Кусков встретились, как родные, крепко обнялись… Тимофей просто не мог сказать ни одного слова от охвативших его чувств.

— Пять лет в неволе… — прошептал он наконец, — пять лет не был я дома…

— Ждут тебя, Тимофей, ждут и в Новоархангельске, и на Кадьяке — измучилась жена твоя, заждалась тебя…

Едва ли нужно много говорить о том приеме, который был оказан «калифорнийцами» форта Росс группе промышленных и охотников, возвратившихся домой из долгой неволи. Кусков и его люди открыли для прибывших свои дома, склады, амбары и… сердца.

В то время, как на борт корабля грузились продукты и вода, наблюдательный Тараканов успел осмотреть все селение и первым делом побывал в небольшой часовенке в углу крепости, где помолился перед большой иконой Спасителя, — благодарил он и молился за свое спасение из плена и за то, что несмотря на все тяготы вернулся здоровым… помолился о тех, кто не выдержали неволи и непосильного труда и ушли в другой мир.

Глазам своим не верил Тимофей, увидев все то благополучие и довольство, царившие в селении Росс — в этом маленьком, но быстро разрастающемся клочке России на калифорнийских берегах. Всего здесь было вдоволь. Много скота паслось на склонах холмов, что обеспечивало обильные запасы мяса, молока и масла, огороды ломились от необыкновенных урожаев овощей. Но больше всего поразило Тараканова полное отсутствие вражды между русскими и индейцами. Обращение с ними было самое дружественное — и среди русских даже и мысли не было, чтобы эти соседи-индейцы когда бы то ни было могли напасть на них. Слишком хорошо помнил Тимофей положение индейцев в испанских миссиях, где со скотиной обращались лучше, чем с подневольными индейцами.

3.

Нагружен корабль необходимыми запасами и продуктами, сердечно распрощался Тимофей с Кусковым и снова в путь, домой в Новоархангельск.

— Передавай наш глубокий поклон Александру Андреевичу, расскажи, как мы здесь живем и работаем, — на прощание сказал Кусков, — пишем мы ему аккуратно, сообщаем о своих делах, но ты ему расскажи все, что видел своими глазами… Хотелось бы повидаться с ним… семь лет почти, как мы расстались — долгий срок…

— Все расскажу, Иван Александрович, узнает он о всех чудесах, что вы здесь натворили за такой короткий срок… Крепость настоящую поставили, да и селение разрослось… поля, тучные стада — я просто глазам не верю…

Распустил паруса корабль и грациозно направил свой путь на север. Когда судно подошло к проливу Жуан-да-Фука, погода сильно изменилась, подул штормовой ветер, и море стало бурным, черным, неприветливым. Остались позади и теперь казались сном теплые южные моря с их спокойными водами, тихо набегающими на берег и ласкающими усталое тело, так же кажутся сном и теплые южные бризы, дующие вдоль калифорнийских берегов.

Суровый Север верен себе и встречает истомившихся в неволе людей порывами пронизывающего злого ледяного ветра и брызгами холодной соленой воды. Люди ежатся на палубе, зябнут в своих легких одеждах, мокнут, чертыхаются — скорее бы домой! В трюмах места мало, да и воздух тяжелый — спускаются туда по очереди, погреться, затем снова на палубу.

Миновав пролив Жуан-да-Фука, подошли к островам, и капитан приказал Тараканову взять с собой шестнадцать алеутов и отправиться на байдарках на охоту за морскими бобрами.

Тараканов запротестовал:

— Куда же они поедут на охоту в таком состоянии? Не видите разве, что все больные и до сих пор не оправились от недоедания…

— Поменьше разговоров! — цыкнул на него капитан Джонс. — Уговор был доставить вас в Новоархангельск после охоты на бобров… Чем скорее набьете мне бобров, тем скорее будете дома… А ну, марш в байдарки! — и он угрожающе взял в руки тяжелый железный крюк.

Охота оказалась неудачной, что привело капитана в еще большее бешенство. Несмотря на все усилия Тараканова и охотников, исследовавших на своих байдарках все уголки и заливчики маленьких островков, им за весь день удалось найти и убить только двух животных.

На рассвете следующего дня капитан отправил охотников снова, напутствуя их непечатными ругательствами. И опять результаты были такие же. К полудню, когда усталые люди съехались к пологому песчаному берегу, трофеи состояли всего лишь из четырех убитых бобров. Очевидно, место для охоты капитан выбрал неудачное или их опередили охотники с других кораблей.

Настроение у людей было подавленное. Возвращаться на корабль с такими мизерными результатами значило подвергаться опять издевательствам сумасшедшего капитана. А тут еще проголодались люди. Не дал им никакой пищи капитан, и знали они, что если вернутся на корабль без трофеев, то останутся голодными до следующего дня. Нашли на берегу каких-то ракушек — все же еда, — наполнили свои пустые желудки, смотришь, веселее стало — можно опять и на охоту.

Охота закончилась трагически. У одного из островов перевернулась байдарка с алеутами, и оба охотника утонули прежде, чем товарищи смогли прийти к ним на помощь. С тяжелым сердцем Тараканов отдал приказ всем остальным повернуть обратно и вернуться на корабль.

Как и следовало ожидать, капитан Джонс, увидев только четырех бобров, встретил охотников остервенелой бранью. Меньше всего он был обеспокоен или удручен потерей двух людей — охотники подчинялись Тараканову и были предметом его заботы. Все, что интересовало капитана, это бобры, и он их достанет, даже если все до одного охотники утонут в море!

Поэтому он немедленно приказал Тараканову с его людьми снова отправляться к островам.

— Но, капитан, все устали и голодны… накормите их по крайней мере, — пытался протестовать Тараканов. Он был в ярости и со сжатыми кулаками подошел к Джонсу. Высок и здоров, как бык, капитан Джонс, но Тимофей даже рядом с ним кажется гигантом. Он был сейчас в таком состоянии, что одним ударом кулака мог убить капитана.

Джонс это понял… Он немного отступил, незаметно дал сигнал матросам подойти ближе и, когда почувствовал защиту — матросы вооружились топорами и баграми, — медленно процедил:

— Поднимешь на меня руку, Тимофей, буду считать тебя бунтовщиком. За нападение на капитана корабля будешь висеть вон там, на трех реях. Сам знаешь закон моря — мятеж карается виселицей… А теперь будешь выполнять приказания — или хочешь, чтоб я дал приказ команде вас всех сбросить с корабля в воду? Потоните там, как слепые котята.

Ничего не оставалось Тараканову и алеутам, как взбираться в свои байдары и грести обратно к островам, хотя час уже был поздний и трудно было ожидать каких-либо успехов в охоте. Однако пришлось подчиниться самодурству капитана.

— Никакой охоты сегодня! — распорядился Тараканов. — Устроимся поудобнее, потеплее на берегу, поедим ракушек да постараемся отдохнуть, поспать до утра, а там — утро вечера мудренее, — может быть, повезет нам завтра.

4.

Рано утром Тараканов был разбужен какими-то свирепыми криками. Охотники вскочили и увидели, что к ним несутся дикари-колоши, размахивая копьями. У некоторых даже были ружья. Началась дикая, беспорядочная стрельба.

— В байдарки, скорей! — закричал Тимофей.

Все бросились к лодкам. Одной из пуль на месте был убит молодой алеут Ефимка, сын алеутского старшины на Кадьяке. Испуганные алеуты стали прыгать в свои байдары, чтобы скорее отойти от берега и спастись от огня колошей. В суматохе одна байдара перевернулась, и один охотник утонул. Другой поплыл к берегу, где и он был захвачен колошами.

Остальные стали яростно грести к месту стоянки корабля, который было нелегко найти из-за предрассветного полумрака и легкого тумана. Наконец место было найдено, туман рассеялся, и удивленные и пораженные люди увидели себя на обширной поверхности океана в одиночестве — корабль ушел! Капитан Джонс, когда накануне вечером Тараканов с охотниками не вернулся, решил, что их захватили в плен индейцы, поднял якорь и ушел в Новоархангельск.

Счастье Тараканова и его людей, что из-за встречного ветра и прилива корабль Джонса прибило к месту его прежней стоянки. Здесь, в полумраке, полупьяный капитан увидел, что его судно окружено лодками с людьми, которых он принял за индейцев.

— Огонь! — завопил он.

Матросы открыли беспорядочный огонь и убили восемь человек в лодках, прежде чем опознали Тараканова, яростно размахивавшего руками и что-то кричавшего им.

Восемь человек полегли, и из этих восьми пятеро были с Таракановым все пять лет в плену у испанцев и на Сандвичевых островах. И нужно же было, чтоб за несколько дней до возвращения домой эти несчастные были убиты по прихоти самодура-капитана!

Так закончилась необыкновенная одиссея Тараканова. Он вернулся в Новоархангельск, где его тепло встретил Баранов, сильно постаревший за эти пять лет. Радостно встретили его и Антипатр, и Ирина — его большие друзья. Ирина из маленькой длинноногой девочки с густыми косами превратилась в шестнадцатилетнюю красавицу, а Антипатр совсем стал взрослым и говорил баском.

Не терпелось Тимофею, хотелось скорее домой к жене на Кадьяк. Баранов понимал это и устроил так, чтобы Тимофей мог отправиться на свой остров с первым же кораблем.

Знала Мария, что вернется ее суженый, как возвращался он и раньше из индейского плена. И ее надежды и молитвы не были напрасными. Тимофей вернулся!..

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ОБРУЧЕНИЕ.

1.

Много событий произошло в Новоархангельске за время отсутствия Тимофея Тараканова, и особенно в 1817 год. Баранов сильно постарел к этому времени и не был больше похож на прежнего «ушкуйника», всегда бывавшего впереди своих соратников сорвиголов. Он стал очень религиозным и хотя по-прежнему любил пригубить вина, но теперь от него редко можно было услышать ругательства или богохульство.

Дети Баранова выросли и стали отцовской гордостью. К концу 1817 года Антипатру уже было двадцать лет, и физически он совместил в себе все самое лучшее, что было у его родителей — силу, крепкие мускулы отца и гордую красоту матери. Антипатр чувствовал, что ему подходило время выходить на широкую дорогу, пора было распустить свои орлиные крылья. Маленьким мальчиком он любил проводить время на открытом воздухе, играя и соревнуясь со своими сверстниками, лихо бороздил морские воды на собственной байдарке или мастерски выпускал стрелы из лука, — теперь же он больше времени проводил в библиотеке отца за книгами.

Читал он с упоением, в основном описания морских путешествий, морских сражений, и, читая эти книги, уносился далеко от Ситки в разные уголки земного шара. Не было, казалось, на Земле ни одной страны, где он не побывал мысленно. Читая приключенческие книги, он в то же время занимался и серьезной литературой, подготавливая себя к заветной профессии морехода. В мечтах он уже был капитаном быстроходного корабля, стремительно несущегося вперед на всех парусах… видел себя в европейских странах, впитывающим старую европейскую культуру… бывал он в мечтах и в портах экзотического Востока — в Китае и Индии, — куда только не уносили его мечты!

Может быть, поэтому, предвидя свои будущие путешествия, Антипатр увлекся иностранными языками. Повезло Баранову с гувернером детей. Американец Джонс был на редкость образованным человеком, сумевшим многое передать Антипатру и Ирине. К счастью, кроме своего родного языка, он прекрасно владел немецким и французским и, помимо овладения другими знаниями, его способные воспитанники совершенно свободно говорили на трех иностранных языках. Для Баранова теперь не было никаких затруднений в переговорах со шкиперами иностранных кораблей. Антипатр стал его постоянным переводчиком.

Ирине в это время исполнилось пятнадцать лет, но она выглядела совсем взрослой, как яркий северный цветок, вдруг скинувший свою зимнюю одежду и в короткий срок распустившийся. Красота Ирины была необычной. Смешение русской и индейской крови создало творение редкой красоты. Сам Баранов глаз не мог отвести от своей дочурки — ему просто не верилось, что эта красавица была его дочерью.

Ирина, конечно, сознавала, что она красива. Она знала это не только потому, что видела себя в зеркале каждый день, но и по долгим томительным взглядам, которыми провожали ее люди — молодые и старые. Иностранные шкипера открыто любовались девушкой и не стеснялись говорить об этом ей и ее отцу. Молодые морские офицеры с кораблей, изредка приходивших из Петербурга, сразу же влюблялись в нее, и она спокойно, гордая сознанием своей красоты, позволяла им поклоняться ей. Сама она была еще слишком молода, чтобы серьезно увлечься кем-либо из этих вздыхателей. Ее просто забавляло наблюдать, как молодые офицеры следовали за ней, готовые исполнить любое ее приказание.

Восторги поклонников Ирину не испортили. Она поражала всех врожденным тактом, умением себя держать и вести разговор — все это было удивительно потому, что она, в сущности, была дочерью неграмотной индианки и отца, которого едва ли можно было назвать образованным человеком. Врожденный такт Ирина, конечно, унаследовала от матери, пусть и не образованной женщины, но дочери вождя, принцессы. А всем остальным Ирина была обязана своему необыкновенному гувернеру, мистеру Джонсу.

Как и Антипатр, Ирина получила основы хорошего образования от гувернера, а дальше — как и Антипатр, углубилась в мир фантазии, который обнаружила в обширной библиотеке отца. Диапазон ее чтения был несколько иным чем у брата. Она больше увлекалась произведениями изящной литературы. Вторым ее увлечением была музыка, опять-таки благодаря Джонсу, приучившему ее любить игру на фортепьяно. По своему поведению, манерам и такту Ирина ничем не отличалась от барышень аристократических семей, выросших в тепличных гостиных Петербурга и других крупных городов России. Тот факт, что в далеком Новоархангельске, на острове Ситка, приезжие вдруг встречали воспитанную, образованную светскую барышню, поражал их больше всего.

Любили Ирину все — не только ловеласы с приходивших кораблей, но боготворили ее и скромные алеуты и алеутки, не говоря уже о русских промышленных. Даже редкие гости — свирепые колоши с уважением относились к ней, может быть, потому, что знали, — она внучка большого, важного вождя с Кенайского полуострова.

Каждый раз, когда Ирина появлялась в селении, куда она ходила для прогулки или навестить больных, а часто и для того, чтобы помочь детям в преодолении трудностей русской азбуки, у всех становилось радостнее и веселее на душе. Мужчины скидывали шапки и сердечно приветствовали ее, женщины улыбались и долго провожали ее взглядом. Ирина знала, что к ней относятся с уважением и любовью, и, может быть, поэтому, несмотря на свои пятнадцать лет, держала себя с большим достоинством. Можно было подумать, что она была принцесса, дочь владетеля средневекового княжества или замка. Да иностранцы и называли жилище правителя «дворцом Баранова». Она и была принцессой, не только как дочь индейской принцессы, но и как дочь влиятельного и могущественного главного правителя американской колонии Российско-Американской компании, которого гавайский царек называл «королем Севера». Она была «хозяйкой» колонии на Ситке и хозяйкой всех селений на всех островах. И ее все признавали таковой. Но любили и уважали ее не за ее положение, а за ту необыкновенную доброту, теплоту, врожденную тактичность и отзывчивость, которые были неотделимой частью ее характера. Никто никогда не видел ее раздраженной или сердитой… никогда от нее никто не слышал раздраженного или грубого слова. Даже когда ее отец вдруг вскипал и был в ужасном настроении, для Ирины было довольно подойти к нему и положить свою маленькую ручку на его губы, и рычащий лев превращался в смирного ягненка.

2.

Баранов знал, что пришла старость. Авантюра доктора Шеффера на Сандвичевых островах, которая обошлась компании больше чем в двести тысяч рублей, казалось, прибавила с десяток лет к его годам. Вероятно, в первый раз в жизни его обошли, и эта ошибка стоила ему и компании огромных денег. Дело Шеффера теперь было закрыто, но Баранов потерял веру в свою способность выбирать и оценивать людей. Он проклинал день, когда «Суворов» с лейтенантом Лазаревым появился в гавани и оставил ему «подарок» — Шеффера, от которого команда корабля была рада отделаться. Баранов знал, что он постарел и что пора уходить на покой. Эта мысль последнее время неотступно преследовала его — нужно уйти и, наконец, добиться для себя покоя, которого у него никогда не было в Америке. Не знал Баранов насколько близки эти мысли были к действительности, не знал, что в Петербурге правление компании пришло, после возвращения Лазарева, к тому же решению — найти ему преемника. На этот раз колония должна перейти из периода боевого, организационного в период нормальной деловой активности, и для такой деятельности нужны будут не торговцы, а администраторы. Решено было, что следующим правителем будет морской офицер, желательно из тех, кто уже бывал в Новоархангельске.

В середине лета, 22 июля 1817 года, в Новоархангельск неожиданно опять пришел «Суворов» из Кронштадта, но на этот раз под командой лейтенанта Панафидина. В составе экипажа корабля было два лейтенанта — Яновский и Новосильцев, первый из которых вписал свое имя в анналы колонии, но об этом позже…

Баранов был приятно удивлен, когда увидел, что командиром судна не Лазарев, с которым у него были весьма натянутые отношения. С капитаном и офицерами корабля на этот раз установились хорошие отношения, особенно с молодым лейтенантом Яновским, — и не без причины, потому что Баранов приметил, что Яновский глаз не сводил с Ирины.

«Суворов» привез в колонию богатый груз, общей стоимостью больше миллиона рублей.

Вот и еще одна зима подошла. Сильные штормовые ветры возвестили о наступлении ветреной, холодной, дождливой зимы с частыми снегопадами. Смесь снега и дождя сделала дороги непроходимыми, люди вязли в грязи. Они старались больше времени проводить в крепких, теплых избах, где постоянно горели большие поленья дров, поддерживающие тепло в домах. Тяжело приходилось тем, кому необходимо быть на дворе, например часовым у ворот и стен крепости, день и ночь стоявшим на посту. Нелегко было и охотникам регулярно заниматься своим промыслом.

В конце ноября, когда погода действительно стала совершенно невыносимой, в порт вдруг вошел новый компанейский корабль «Кутузов» под командой старого знакомого Баранова капитан-лейтенанта Гагемейстера, когда-то на «Неве» приходившего в Русскую Америку.

Хотя Баранов недолюбливал сухого, педантичного Гагемейстера, все же он спустился к пристани, чтобы лично встретить капитана.

В тот же вечер в «замке» был устроен парадный обед в честь командиров «Суворова» и «Кутузова» и их офицеров. Баранов радостно приветствовал обоих капитанов и особенно своего любимца, лейтенанта Яновского.

— А, Семен Иванович, — затряс он руку Яновскому, — очень, очень рад вас видеть!

Лейтенант Яновский был среднего роста, худощавый, может быть, даже слишком худенький, довольно интересный блондин с длинными вьющимися волосами и серо-синими глазами, настоящий славянин.

Баранову он нравился не только как приятный, симпатичный молодой человек, но еще и потому, что представлял собой полную противоположность Гагемейстеру, сухому, педантичному немцу.

Подошел к Баранову и Гагемейстер и даже произнес неожиданный комплимент:

— Просто поразительно, Александр Андреевич, как изменилось к лучшему это селение по сравнению с тем, что было здесь несколько лет тому назад, во время моего первого посещения Новоархангельска… Куда ни посмотришь, везде новые постройки — мельница, судовая верфь, в гавани несколько кораблей, тогда как прежде это была только пустынная поверхность моря и несколько байдарок на нем.

С еще большим любопытством и восхищением смотрел Гагемейстер на Ирину, с трудом осознавая, в какую привлекательную особу превратился этот угловатый ребенок с непомерно длинными руками и ногами и большими темными глазами.

Обед был устроен по-парадному. Баранов научился сервировать стол, так что и комар носу не подточит. На большом столе — белоснежная скатерть из тонкого полотна, богатое серебро. Все теперь в «замке» было по-иному. Баранов старался поддерживать престиж и достоинство главного правителя колонии.

Позже, однако, после обильных возлияний, которые состояли из хороших французских вин, Баранов не стерпел и позвал своих верных соратников, седовласых промышленных, которым вдоволь предложил водки. У него уже вошло в обычай звать своих соратников во время званых обедов и петь с ними песни и, особенно, свою песню, которую теперь называли «Песней Баранова». Это была та песня, с которой промышленные шли в бой здесь, на горе, чтобы выбить индейцев-колошей из крепости тринадцать лет тому назад.

Баранов вышел на середину комнаты, его окружили старики-промышленные и громко, хотя и не совсем дружно, запели:

Ум российский промыслы затеял Людей вольных по морям рассеял…

Не совсем ладно сложена была песня Барановым, но близка была она сердцу этих людей… людей одного склада и мышления с правителем, вместе с ним испытавших все тягости первых лет в Америке — и холод, и голод, и стрелы индейцев.

Нам не важны чины, ни богатства, —

Мощно и торжественно выводили хриплые голоса,

Только нужно согласное братство. То, что сработали, как ни хлопотали, Ум патриотов уважит потом…

3.

На этом парадном обеде, закончившемся громогласной «Песней Баранова», Яновский, не сводивший глаз с Ирины, — а та широко раскрытыми глазами гордо смотрела на своего легендарного отца, — понял вдруг, что не может он уехать обратно и оставить ее здесь. Он так же, как и камергер Резанов, увлекшийся пятнадцатилетней Кончитой Аргуэльо в Калифорнии, понял, что не жить ему без нее.

Яновский ничего и никого не видел в тот вечер, кроме нее. Он упивался ее экзотической красотой и глаз не отводил от Ирины. Она почувствовала его взгляды и восхищение и иногда украдкой взглядывала на молодого офицера, быстро отводя глаза в сторону, если их взгляды встречались…

После этого памятного приема дня не проходило, чтобы Яновский не появлялся в «замке». Вскоре они стали часто гулять вместе, не обращая внимания на холодную погоду. Их можно было видеть весело, со смехом бродившими по песчаному берегу. Иногда они отправлялись далеко в поле, в сторону гор, хотя Баранов много раз наказывал Ирине не уходить далеко от селения — никто не знал, чего можно было ожидать от колошей.

Яновский полюбил эту очаровательную девушку. Он понял, что полюбил ее с первого взгляда, хотя вначале и не отдавал себе отчета в этом… полюбил безнадежно. И чем больше он ее видел, чем больше они бывали вместе, тем сильнее и больше он привязывался к ней. И Ирина, в первый раз в своей жизни, ответила на его чувства такой же чистой первой любовью. Впервые она ощутила это чувство, когда он вдруг горячо поцеловал ей руку. Она поняла, что любит этого молодого красивого офицера, и неожиданно для себя, подняв другую руку, медленно и ласково провела ею по его легким волнистым волосам.

Они присели вместе на камень у самой воды и долго, любовно смотрели друг другу в глаза. Она упивалась глубиной его синих глаз, отражавших синеву морских вод, а он упивался ее темными волосами, выдававшими ее происхождение индейской принцессы. Ничего чисто индейского в ней, однако, не было. Она напоминала чистый северный яркий цветок — результат смешанной культуры…

— Ирочка… какой восторг вот так просто смотреть на тебя, молча любоваться твоей красотой!..

— Молчи, Семен… — она хотела назвать его Семен Иванович… но спохватилась, — молчи, Сеня… просто смотри молча, так, как я смотрю на тебя…

Он обнял ее.

— Я не хочу никуда уезжать без тебя… я останусь здесь… — тихо прошептал он. — Все эти дни я не хотел никого видеть… не хотел ни с кем говорить… Все, что я хотел, это видеть тебя, быть с тобой все время… мечтал об этом дни и ночи!.. А что, если я возьму тебя с собой, увезу в Петербург?.. Ты бы хотела поехать со мной в далекую Россию, в Петербург? Хотела бы ты быть там со мной?

Ирина посмотрела на него и с грустной улыбкой пожала ему руку.

— Ты не смеешься, Сеня? Ведь мы же люди разных миров… Не забудь, что мы принадлежим к разному обществу. Ты офицер флота… дворянин, а мы… сам знаешь нас… мы из простой купеческой семьи…

Она помолчала, подумала немного:

— Если б не упорство отца и не его работа, жили бы мы где-нибудь в захолустье, без образования, без знания, что творится во всем мире… ведь всем здесь мы все обязаны отцу. Нет, я не думаю, что я могла бы оставить отца одного на старости лет! А ты уедешь домой, время сотрет воспоминания обо мне — и забудешь меня, забудешь дикую индианку, что живет где-то далеко на севере, в Америке…

Яновский посмотрел на нее своими добрыми глазами…

— Знаешь, Ирочка, чем больше я смотрю на тебя, чем больше слушаю, тем больше я знаю, что люблю тебя, если только возможно больше или меньше любить. А то, что ты говоришь, это не твои слова, а те французские романы, которых ты так много читала… Все, что ты говоришь, очень разумно, но где же тут любовь? Разве можно вычеркнуть любовь и подчинить ее условностям? И потом — зачем это самоуничижение? Мы любим друг друга, и это самое главное…

— Ты в самом деле любишь меня? Сильно?..

Ирина прижалась к нему.

— Хочешь, чтобы я тебе еще раз повторил… еще и еще… сто… тысячу раз?..

На следующий день Яновский явился в «замок» и попросил свидания с Барановым. У него был необыкновенно торжественный вид, и самое удивительное было то, что он был в парадной форме, со шпагой, при шляпе и белых перчатках.

Войдя в переднюю, он попросил служащего доложить «его высокоблагородию», что лейтенант флота Яновский желает видеть господина правителя по очень важному и срочному делу.

Войдя в кабинет, он увидел Баранова, который тотчас же встал из-за стола.

Яновский щелкнул каблуками и церемонно поклонился. Баранов в недоумении посмотрел на него — что это еще за театральный наряд! Потом какая-то смутная догадка шевельнулась в его голове, и он улыбнулся:

— А, Семен Иванович, что это у вас такой торжественный вид?.. Строгий взгляд и парадная форма?.. Ну садитесь и рассказывайте, — показал он ему на кресло.

Яновский опять щелкнул каблуками и сел.

— Явился я к вам, Александр Андреевич, по весьма серьезному делу… — он немного замялся, — дело очень важное, и от него будет зависеть вся моя жизнь!..

Баранов в недоумении поднял брови и вопросительно посмотрел на Яновского.

— Явился я к вам, Александр Андреевич, за разрешением… просить руки вашей дочери Ирины Александровны, — вдруг выпалил лейтенант и, произнеся эти слова, почувствовал, что ему стало легче, точно снял он тяжелую ношу со своих плеч.

Баранов выпрямился и медленно подошел к Яновскому. Тот вскочил с кресла и встал навытяжку…

Лицо Баранова расплылось, и он обнял Яновского:

— Семен Иванович!.. Да как же это?.. Большая честь… благословляю вас… как же это так неожиданно и быстро!.. Рад… несказуемо рад буду отдать свое сокровище в ваши руки…

У старика потекли слезы радости.

— Вот поразили старика… конечно, я не буду стоять на вашем пути… уверен, что будете счастливы… Все, что я хочу, это чтобы моя Ирочка была счастлива… Господь милостивый да благословит вас обоих!

И он перекрестил Яновского.

— Не думайте, что это был большой сюрприз… я подозревал… видел, как вы смотрели на мою красавицу… ну, осчастливили меня на старости лет!

Яновский стоял молча и слушал Баранова. Он совершенно обомлел и ничего не мог произнести.

— Да что же мы стоим, Семен Иванович?.. Позовем Иру… Он подошел к двери и закричал:

— Ира!.. Ирочка, иди сюда!

Не успел он позвать дочь, как дверь вдруг широко распахнулась, и в комнату ворвалась Ирина.

— Я здесь, папа! — радостно вскрикнула она. Очевидно, она была недалеко от кабинета в это время… подозрительно близко!

Баранов посмотрел на нее, нахмурился было — что за манеры… — потом широко улыбнулся и взял ее за руку:

— Вот она, Семен Иванович, мой северный американский цветочек. Ирина, этот молодой человек просит твоей руки!.. — Он озорно подмигнул ей: — Ты думаешь, что мне следует дать вам разрешение?

Ира нежно обняла отца.

— Ты уже разрешил, папа, вижу по твоему лицу, по твоим глазам!

— Вот современная молодежь, — как бы сокрушаясь, сказал Баранов, — за спиной родителей решают такие важные дела… где это видано!

Он посмотрел на обоих:

— Какие времена настали… Молодежь сама решает, без родителей, такие важные дела… Ну хорошо, становитесь оба вот тут, посредине комнаты… я сейчас принесу образ, благословлю вас.

Он пошел в угол, снял старинную икону архистратига Михаила, святого покровителя селения, и подошел к молодым людям.

Ирина с Семеном стали на колени, и Баранов торжественно поднял икону:

— Да благословит ваш союз Святой архангел Михаил на вашу совместную жизнь, дети мои, дорогие… даст вам святой покровитель счастливую, беззаботную, долгую жизнь и все остальное, что придет с этим — здоровье, счастье, благополучие и… детей!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: ПЕРЕДАЧА ВЛАСТИ.

1.

Начались оживленные и радостные приготовления к свадьбе, и вдруг среди всего этого оживления Баранову был нанесен жестокий удар, больно ранивший его самолюбие.

Капитан-лейтенант Гагемейстер, прибывший в Новоархангельск два месяца тому назад с инструкциями сменить Баранова, если сочтет это необходимым, тем не менее в течение двух месяцев не делал этого. Трудно понять, чем он руководствовался в своем решении, но как только началась предсвадебная суматоха, он 18 января 1818 года неожиданно отдал распоряжение комиссионеру корабля Хлебникову принять дела конторы в Новоархангельске.

Одновременно с этим Гагемейстер, даже не посоветовавшись с Барановым, приказал капитану «Суворова» Панифидину начать погрузку мехов на его корабль для срочной отправки судна в Петербург. Возмущенный такими действиями Баранов потребовал от Гагемейстера объяснения его поведения. Гагемейстер посмотрел на него, как на осужденного преступника, вынул из большого кармана своего мундира солидный пакет и с холодным взглядом молча передал его Баранову. Это было распоряжение правления Российско-Американской компании о том, что правление «принимает его просьбу» об отставке и назначает на его пост капитан-лейтенанта Гагемейстера, которому надлежит немедленно же начать приемку дел.

Как видно, лейтенант Лазарев, бывший здесь раньше и неполадивший с Барановым, представил правлению очень неблагоприятный отзыв о характере правителя и даже высказал сомнения в честности Баранова; он даже указал, что ходят слухи, правда, непроверенные, что Баранов присвоил громадные суммы, которые положил на свое имя в. бостонские банки.

Увидев распоряжение Гагемейстеру принять дела компании, а главное, испытав на себе весьма нетактичный шаг нового правителя, распорядившегося произвести тщательную ревизию всех имеющиеся товаров и другого имущества, а также наличных денег, Баранов с горечью понял, что его — после двадцати восьми лет службы — подозревают в присвоении чужой собственности. Ничего не сказав Гагемейстеру, он передал всю бухгалтерию и все ключи от складов и амбаров Хлебникову и молча удалился в свой кабинет. Подошел, шатаясь, к креслу, тяжело опустился в него и вдруг горько заплакал…

— Так-то отплатила мне компания за двадцать восемь лет моей верной, беспорочной службы!.. Я для них и для господина капитана ни кто иной как вор… самый простой вор!

Многие годы стремился Баранов уехать из Америки домой, в Россию. Много раз пытался он подать в отставку, но не такой отставки ожидал он от правления компании. Вместо почестей и наград — подозрения в нечестности!

Не знал Баранов, что правление меньше всего думало о такой отставке. Наоборот, давая Гагемейстеру предписание о принятии дел, правление просило сделать это так, чтобы не обидеть Баранова, чтобы отставка не была ударом по его самолюбию. Капитану было наказано тактично сообщить Баранову, что в результате его многих просьб правление с большой неохотой отпускает его и просит Гагемейстера заменить правителя на этом посту. Дипломатическими способностями Гагемейстер не обладал, и вместо того чтобы поговорить с Барановым о смене власти сразу же по приезде, выжидал два месяца и наконец выбрал момент, менее всего подходящий — приготовления к свадьбе Ирины с лейтенантом Яновским.

Рана, нанесенная Баранову, зажить не могла, и он после разговора с Гагемейстером почти не выходил из своих покоев и ни с кем не встречался, кроме Антипатра, Ирины и Яновского.

Новость об отставке Баранова поразила жителей Новоархангельска не меньше, чем она поразила его самого. Никто не мог понять, как все это могло произойти, и почти все промышленные были в страшном озлоблении на незадачливого капитана. Их настроение выражалось настолько очевидно, что Гагемейстер даже стал опасаться за свою жизнь.

Капитана совсем не прельщала мысль стать правителем колонии «каторжников», как он окрестил их, и он поспешно объявил Баранову, что в виду сложившихся обстоятельств — он не сказал каких, — он возвращается в Петербург, а на своем посту оставляет заместителем лейтенанта Яновского.

Когда раздраженные промышленные стали приходить к Баранову и говорить ему, что с его отъездом, они тоже покидают колонию, чтобы не оставаться под властью Гагемейстера, он успокаивал их тем, что правителем будет его будущий зять Яновский и что хозяйкой в «замке» останется его дочь Ирина.

Трудно было промышленным представить себе колонию без Баранова. Сознание, что правление перейдет в руки кого-то другого, а не человека, который почти тридцать лет — всю жизнь — управлял ими, никак не укладывалось в их головах. Особенно трудно было с этим смириться молодым ситкинцам — русским и креолам, родившимся в Русской Америке и не представлявшим себе Новоархангельск без правителя Баранова. Да и старшее поколение — те, кто пришли на новые земли с ним из Сибири, — не мыслило себе жизни на Ситке без него.

2.

В середине января 1818 года состоялась большая свадьба Ирины и лейтенанта Яновского. Молодые венчались в небольшой церковке, построенной Барановым не очень давно. Жизнь в Новоархангельске в течение двенадцати лет — со дня основания крепости — шла без церковных обрядов. Состарившиеся монахи из первой духовной миссии не решались отправляться в плавание по бурному морю с Кадьяка на Ситку. Так и продолжалось это «бесцерковье» двенадцать лет. Служащие компании исполняли обязанности церковных чтецов — читали по молитвенникам, когда была необходимость. Только два года назад наконец, по настоянию Баранова, в Новоархангельск был прислан молодой священник, отец Александр Соколов, который установил иконостас, собранный из икон с корабля «Нева», несколько лет назад погибшего у берегов Ситки. Довольно долгое время на берег выбрасывались иконы и свечи с разбившегося корабля. Священник смог из этих икон построить иконостас, в котором важное и почетное место занимала старинная икона архангела Михаила. И опять на помощь пришли местные умельцы, сделавшие церковные сосуды из испанского серебра, полученного из Калифорнии. Китайский шелк, привезенный из Кантона, пошел на шитье облачений для священника и на престол.

Маленькая церковь усилиями отца Александра превратилась в очень уютный храм, иконостасу которого мог бы позавидовать любой приход в России. Некоторые иконы с «Невы» были старинные, ценные — подарки богатых монастырей.

Обряд бракосочетания привлек в церковь сотни людей — простых промышленных, креолов и алеутов. Церковь вместить всех не могла, и большинство осталось снаружи, благоговейно прислушиваясь к богослужению. До них доносились только звуки пения доморощенного хора…

В самой церкви собрался весь «свет» колонии — приказчики и старшины артелей со своими женами. Особенно выделялись среди публики яркие, парадные мундиры офицеров с «Суворова» и «Кутузова».

Лейтенант Яновский, одетый в безукоризненную парадную форму морского офицера, встретил свою невесту у входа в маленький храм. Ирина в своем подвенечном платье была ангельски хороша несмотря на сильную бледность.

Свадьба молодой «принцессы» Ирины на долгие годы запомнилась жителям. Много воды утекло с тех пор, а постаревшие свидетели этого события еще долго рассказывали своим детям и внукам о роскошной свадьбе дочери легендарного Баранова.

Страшно горд был священник, отец Александр. В первый раз приходилось ему венчать таких высокопоставленных людей, и он особенно старательно произносил слова молитв.

А потом в доме Баранова и на площади перед домом состоялся большой торжественный прием и обед для молодых и гостей: ими были все жители селения. После заката солнца, когда уже совсем стемнело, на площади началось настоящее веселье. Заиграли музыкальные инструменты, люди пустились в пляс. Веселый свадебный обед, как и обряд венчания, также запомнился надолго и без конца вспоминался в рассказах старожилов о хороших былых днях.

3.

На следующий день после свадьбы нагруженный мехами на общую сумму около миллиона рублей корабль «Суворов» под командой лейтенанта Панифидина отправился в обратный путь в Петербург. С «Суворовым» было отправлено донесение Гагемейстера об отставке Баранова и принятии им, Гагемейстером, должности правителя с тем, что после его отъезда это место займет лейтенант Яновский.

В тот же день, но немного позже, небольшое компанейское судно тоже вышло в плавание, держа курс на остров Кадьяк. На нем отправились в свое свадебное путешествие молодожены. Они намеревались посетить мать Ирины, Анну Григорьевну, по-прежнему жившую на Кадьяке. Заодно Яновский хотел познакомиться с этим важным объектом, который будет под его началом после отъезда Гагемейстера.

Ирине помимо свидания с матерью очень хотелось повидаться с престарелым иноком Германом, ее духовным наставником. Много раз рассказывала она своему молодому мужу о святой жизни доброго старца, и Яновский с таким же нетерпением, как и Ирина, хотел встретиться и познакомиться с ним.

Путешествие в январе было нелегким. Море штормило. Ирина, на удивление, совсем не страдала от качки. А уж о ее муже, настоящем морском волке, и говорить было нечего.

Встреча с матерью на острове Кадьяк прошла радостно. Чуть ли не в первый раз Анна Григорьевна при виде дочери расчувствовалась:

— Ах какая же ты красивая! — невольно воскликнула она.

Сама Анна Григорьевна имела еще более суровый вид, чем в молодости. Но она по-прежнему, даже в ее годы, была необыкновенно хороша. Ни простое платье, ни цветной платок не могли скрыть от посторонних гордой красоты дочери индейских орлов.

Она несколько раз подходила к Ирине, обнимала ее, нежно глядела в глаза, как будто сама себе не веря, что это была ее дочь, да к тому же теперь и жена важного красивого морского офицера. Прошло, однако, несколько дней, она привыкла к дочери, и снова превратилась в прежнюю угрюмую, неразговорчивую Анну Григорьевну, по-прежнему верную дочь церкви, не пропускающую ни одной службы.

Неистовый инок Нектарий, привлекший индианку в лоно православной церкви, давно, еще в 1806 году, покинул Кадьяк и вернулся в Россию. Он чувствовал, что по характеру он не подходил к миссионерской работе и сам попросился на родину. На Кадьяк позже дошли сообщения, что он поселился в Киренском монастыре, где мирно скончался в 1814 году. Его преждевременная смерть была сильным ударом для Анны Григорьевны, и она долго наедине оплакивала потерю самого дорогого для нее человека. Его место настоятеля Кадьякской церкви занял иеромонах Афанасий, один из немногих из первоначальной группы миссионеров, оставшихся в Америке. Из восьми монахов этой группы трое погибли в море вместе с исчезнувшим «Фениксом» в 1799 году. Это были архимандрит Иоасаф, незадолго перед тем хиротонисанный во епископа, иеромонах Макарий и иеродиакон Стефан. Отец Ювеналий принял мученическую смерть от рук индейцев за свою слишком усердную миссионерскую работу на берегах озера Ильямна на материке Америки. Из оставшихся четырех — иеромонах Нектарий вернулся в Россию, где и умер. Таким образом, миссия теперь состояла из трех престарелых иноков: иеромонаха Афанасия, инока Германа и инока Иоасафа.

4.

В первый же день после приезда на Кадьяк Ирина поспешила повидать любимого наставника — инока Германа. Ей хотелось представить ему мужа. Монах был несказанно рад лицезреть свою духовную дочь, которую видел последний раз худенькой, тонконогой девочкой с двумя косичками за плечами. Теперь перед ним была красивая молодая женщина, ставшая женой человека, намеченного на пост правителя Русской Америки.

Герман был счастлив видеть дорогую воспитанницу, не забывшую своего наставника, посеявшего в ее душе семена любви, доброты и истинно христианского духа. Этот простой монах необычайной доброты, человек с очень малым образованием, был столпом крепости духа, имевшим такое же влияние на Ирину, как отец Нектарий на ее мать. Но на этом тождество у обоих иноков кончалось. В то время как отец Нектарий был горячим, острым, непоколебимым борцом за веру Христову, борцом типа Савонаролы, инок Герман был полной противоположностью ему — добрый, простой, чистосердечный с чистой совестью святого. Он обладал необыкновенным, магнетическим влиянием над людьми, соприкасавшимися с ним, даже не зная, не понимая и не чувствуя этого своего влияния.

Его речь и его непоколебимая вера были речью и верой не ученого богослова, а простого деревенского старца, поучавшего простых людей своими простыми словами. Обаяние святости, исходившее от него, было настолько сильным, что даже язычники-индейцы, прослышавшие о нем и приезжавшие издалека, чтобы повидать русского «шамана», послушав его, преисполнялись любовью к нему и, поцеловав ему руки, уходили в свои отдаленные селения с рассказами о святости человека на Кадьяке.

Яновский поначалу скептически слушал рассказы Ирины о необыкновенном старце. Первая долгая встреча с Германом, продолжавшаяся несколько часов, поразила офицера и разбудила, разворошила в его душе добрые, хорошие ростки, до сих пор пренебрегавшиеся им. Он покинул инока другим человеком, отбросившим свой скепсис как ненужную накипь, и с душой, звеневшей от восторга, вызванного простой философией скромного монаха. Яновский вдруг увидел религию в совершенно ином свете, ему многое стало понятно.

Перед прощанием Герман посмотрел на Яновского своими грустными глазами, взял его руки в свои, тепло пожал их и сказал:

— Семен Иванович, я чувствую, что хотя вы и намереваетесь жить в Америке долго… вы здесь будете только короткое время и потом вернетесь в Россию…

Яновский в изумлении посмотрел на него:

— У меня пока нет планов относительно возвращения в Россию… Наоборот, все уже устроено таким образом, что я списываюсь с корабля и остаюсь в Америке на сравнительно долгое время, пока сюда не пришлют из Петербурга постоянного правителя… Кто знает, может быть, это постоянное место будет предложено мне!

Монах заколебался… устремил взор куда-то вдаль, над головой Яновского:

— Не знаю… какое-то чувство говорит мне, что вы здесь долго не останетесь.

Потом он тихо добавил:

— Лучше оставайтесь здесь навсегда, не уезжайте!

Яновский, с тревогой посмотрел на старца:

— Но почему… вы говорите какими-то загадками!..

Герман поднял на него глаза и снова стал медленно говорить, точно с трудом подыскивая слова:

— Главная причина — Ирина… Вам надо остаться здесь из-за нее… Не увозите ее в Россию… Ирина родилась здесь, выросла, окрепла, вскормленная и взлелеянная этой американской землей… В ней, в ее крови — все эти дикие места, дыханье листьев деревьев на Кадьяке и Ситке — это ее родной воздух, которым она живет. Она — прекрасный цветок гор, полей и равнин Америки, и этому цветку не место в цветочных теплицах… быстроногая газель американских гор и лесов должна оставаться в этих местах. И… — добавил Герман, — пересадить этот цветок на новую землю в Россию — он завянет и погибнет… — точно смотря далеко в будущее, тихо произнес Герман.

Помолчав немного, он добавил:

— Не увозите ее отсюда. Оставайтесь здесь и живите долго и счастливо. Ваша жена, Семен Иванович, не перенесет русского климата… вы можете потерять ее, — как-то пророчески закончил он. — Оставайтесь здесь!

Через несколько дней, сердечно распрощавшись с иноком Германом и матерью, молодые поехали дальше на север, на Прибыловы острова. Яновскому хотелось побывать во всех селениях американской колонии, чтобы иметь полное представление о широко раскинувшихся владениях компании на всех наиболее важных островах. На обратном пути они посетили Уналашку, первый остров, где обосновались Шелиховы во время своего первого путешествия в Америку. Вернулись они в Новоархангельск только в середине лета.

Баранов был несказанно рад их приезду. Он чувствовал себя одиноким, покинутым. Проверка компанейской кассы и имущества еще не закончилась, и вся эта унизительная процедура заметно отразилась на нем. За те несколько недель, что Ирина отсутствовала, она заметила, что отец сильно сдал, постарел. Главной причиной всего этого, она хорошо понимала, были действия капитана Гагемейстера. Гагемейстер сам понял, что до окончательной сдачи дел ему лучше было уйти в плавание, и решил сходить на своем корабле в Калифорнию за запасами провизии. Отправился он на «Кутузове» в Калифорнию 22 июня 1818 года и отсутствовал больше трех месяцев. Вернулся он только 3 октября с грузом в 15 тысяч пудов хлеба, которого теперь должно было хватить надолго.

За время его отсутствия, проверка компанейских дел была закончена компанейским бухгалтером, который нашел все в полном порядке — до последней копейки и до последней шкурки. Законченная ревизия явилась полным оправданием Баранова. Все служащие селения вздохнули с облегчением. Люди верили Баранову, знали о его исключительной честности и опасались, что ревизия была ничем иным как попыткой со стороны Гагемейстера опорочить честное имя правителя. А проверять на складах Новоархангельска действительно было что. Хлебников в своем отчете отметил, что несмотря на большое количество мехов, отправленных полгода тому назад на «Суворове», на складах селения все еще находилось товара на солидную сумму в 928 тысяч рублей!

После возвращения корабля «Кутузов» из форта Росс, 3 октября 1818 года состоялась формальная передача дел компании, находившихся в прекрасном состоянии, капитану Гагемейстеру, который немедленно же назначил своим заместителем и временным правителем Русской Америки лейтенанта Яновского, а сам стал срочно готовиться к обратному путешествию в Петербург. Задерживаться ему в Новоархангельске не было смысла, да и торопился он домой, в столицу. Яновский был несказанно рад, что мог на несколько лет остаться в Новоархангельске.

Назначение нового молодого правителя Русской Америки явилось важной вехой в истории этой русской колонии. Закончилась гражданская администрация, сдал дела долголетний правитель — бывший купец, а теперь коллежский советник Баранов, и управление делами перешло в руки морских офицеров. Начиная с конца 1818 года, колония стала управляться не людьми, накопившими опыт в коммерческих делах, а офицерами военно-морского флота, понятия не имевшими в коммерции, и сделавшимися, в сущности, не управляющими делами компании, а правительственными чиновниками, губернаторами новоприобретенных земель. Очевидно, государственные интересы империи требовали этой перемены. Началась новая эра Русской Америки, продолжавшаяся еще сорок девять лет и закончившаяся только с продажей Аляски Соединенным Штатам Америки.

С передачей дел новому правителю был разрушен миф о том, что Баранов накопил миллионы рублей и поместил их на свое имя в банках Бостона. Все, что у Баранова было, это акции компании, данные ему еще Шелиховым.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ОТЪЕЗД.

1.

В первый раз в жизни Баранов почувствовал себя потерянным, никому не нужным человеком. Он не знал, что с собой делать, чем заняться. У него теперь оказалось много свободного времени и это его беспокоило. Рутинные колеса колониальной администрации теперь легко и без затруднений катились по хорошо наезженной дороге… колеса, хорошо смазанные им. Его услуги были больше не нужны. Другой человек, молодой, стал у штурвала — новый кормчий, его зять!

Как бывает обычно с людьми, тяжело работавшими всю жизнь и не замечавшими, как год за годом накапливались за их плечами, Баранов не стал исключением. По годам давно была пора остановиться, а крепкое, жилистое тело, казалось, забыло о времени. Острый ум все еще полностью контролирует физическую работоспособность.

И вдруг такой человек находит себя вне рабочей рутины, оказывается за бортом, один в странной, непонятной пустоте, без работы, без заботы, без ответственности, — и старые годы поспешно выходят наружу, нетерпеливо твердят — «довольно»! И сразу же десять, а то и двадцать лет прибавляется к прожитым, трудовым годам.

То же самое случилось с Барановым. Он вдруг почувствовал себя стариком. Оставшись без работы, он был похож на рыбу, выброшенную на берег. Его всегда живой, острый ум стал сдавать… он стал забывчивым! Дали себя знать вдруг и долгие годы употребления алкоголя.

Конечно, он все еще был бойцом, все еще вдруг закипал энергией, желанием дотошно докопаться до какого-нибудь дела, но эти вспышки быстро проходили, и наступала апатия, вызванная нетактичностью капитана Гагемейстера, так некрасиво, некорректно отстранившего его от дел. В первый раз в жизни Баранов почувствовал свое бессилие и, сидя у себя в кабинете, сжимал кулаки, все еще болезненно переживая оскорбление, нанесенное ему капитаном.

Он не совсем сознавал, что же ему делать на закате лет… Главное, он хотел только спокойствия; спокойно дожить свои дни где-нибудь в Ижиге со своим братом, которого он не видел целую вечность.

В хорошие дни часами сидел он на какой-нибудь скале в далеком конце песчаного берега бухты и следил за оживленной жизнью созданного им порта, того самого порта, который несколько лет тому назад был совершенно пустынным. В те годы нередко на обширной поверхности гавани не видно было ни одного корабля… То были дни, когда жители крохотного селения регулярно страдали от недоедания, голодали, страдали от цинги, умирали как мухи.

Это была та самая гавань, куда однажды вошел корабль с блестящим сановником Резановым… вспомнилась ему поездка Резанова в Калифорнию и возвращение оттуда с трюмами, набитыми доверху хлебом и другими продуктами, вернувшими селение к жизни.

Гавань теперь выглядела по-другому. Не менее десятка больших морских кораблей мерно покачивались на спокойной поверхности бухты, слегка натягивая якорные канаты… корабли под флагами разных стран — России, Соединенных Штатов, Англии…

Поток воспоминаний поглотил мысли Баранова, когда он сидел на камне, пригреваемый лучами солнца. Здесь он четырнадцать лет тому назад высадился со своими промышленными, «ушкуйниками», и с помощью матросов с «Невы» бросился на штурм индейской цитадели. Тут он был свидетелем чудесного роста его нового города — столицы Русской Америки, Новоархангельска, сделавшегося теперь самым крупным портом бассейна Тихого океана. Здесь он со своими соратниками звучно пел свою «Песню Баранова», и в бою, штурмуя крепость индейцев, и в пьяной суматохе редких веселых праздников.

Ирина с Семеном прекрасно понимали, что мучило его, окружали его вниманием, старались развлечь, но… где-то в его душе лопнула струна, и ничто его больше не радовало. Он знал, что должен уехать, убраться подальше от этого места, где все будоражило и томило душу. Ему надо было уехать, но — куда? Вначале думал он вернуться на Кадьяк к своей Аннушке, которой он не видел уже несколько лет, но будет ли там у него покой? Вряд ли… Кадьяк так же, как и Новоархангельск, навевал мысли, воспоминания о тяжелом, но таком дорогом прошлом. Может быть, лучше вернуться в Сибирь, где так давно он начинал свое собственное дело, где быстро разбогател и так же быстро разорился… надо уехать в Сибирь и доживать там свои годы.

2.

Неожиданное возвращение Тараканова и его товарищей на корабле капитана Джонса, после пяти лет пленения в Калифорнии и на Гавайях, всколыхнуло Баранова, и апатию его как ветром сдуло. Он вспомнил своего старого друга, короля Томеа-меа, которого никогда в жизни не видел. Вот куда ему надо поехать — на Сандвичевы острова к королю Томеа-меа! Ни в Бостон, где ему, старому, было не место, не в Сибирь, а на Гавайи, жить там в тиши и спокойствии, в теплом климате, среди пальмовых деревьев!

Ирина с мужем старались отговорить Александра Андреевича от поездки на Сандвичевы острова. Как новый правитель Русской Америки Яновский чувствовал, что решение Баранова переселиться на Сандвичевы острова будет принято с неодобрением как правлением компании, так и правительственными кругами. Слишком жива еще в памяти рана, нанесенная престижу компании авантюрой доктора Шеффера на Гавайях. Лучше было на некоторое время совершенно забыть о существовании Сандвичевых островов с их королями. И тут Баранов заупрямился, как ребенок, заявив, что никуда больше не поедет, как к своему другу королю Томеа-меа. Ирина была в отчаянии.

Спасло положение неожиданное прибытие в гавань шлюпа военно-морского флота «Камчатка» под командой капитана Головнина. Это был тот Головнин, который несколько лет тому назад во время плавания на корабле «Диана» у японских островов был захвачен японцами, мстившими за опустошение японских рыбачьих селений на Сахалине по распоряжению Резанова.

Головнин оказался искусным дипломатом и сумел убедить Баранова, что его уход с поста правителя совсем не означал «чистой отставки». Наоборот, его присутствие было необходимо в Петербурге, где правление компании сможет воспользоваться его громадным опытом в делах управления в Америке. Как ревизор Российско-Американской компании капитан Головнин настаивал на том, чтобы Баранов согласился поехать в Петербург. И опять счастливые обстоятельства помогли Головнину. В гавань вернулся фрегат «Кутузов», на котором капитан Гагемейстер ходил в форт Росс и другие порты Калифорнии. Гагемейстер намеревался немедленно отправиться в обратный путь в северную Пальмиру. И Головнину удалось уговорить Баранова, что в нем еще нуждаются в Петербурге, куда ему надлежит немедленно отбыть и по счастливому стечению обстоятельств есть корабль, который в скором времени отправится в Россию.

Баранов снова загорелся… его настроение поднялось, и он стал торопливо готовиться к отъезду. Если он нужен в Петербурге — нельзя мешкать. Двадцать восемь лет пробыл Александр Андреевич в Америке, и пришло ему время ехать на родину.

Со времени возвращения Гагемейстера прошло более полутора месяца. Все это время Баранов был в лихорадочном оживлении, собираясь к отъезду и ликвидируя все свои дела в Новоархангельске.

Оставалось несколько дней до отплытия. Все уже было готово и уложено в сундуки. Эти несколько последних дней Баранов провел со своими детьми. Он очень гордился своей Ириной, теперь по праву «хозяйки» Новоархангельска, и ее мужем Семеном Яновским, показавшим большие административные способности.

Дня за два до отъезда к Баранову прибежал возбужденный Антипатр, теперь взрослый, красивый молодой человек, с замечательной новостью:

— Папа, подумай только, что сказал мне капитан Головнин!

— Что такое? Что случилось?

— Он сказал, что поражен моими знаниями в области истории и географии, а главное — в искусстве навигации, и обещал, что возьмет меня на свой корабль… Это будет самой лучшей школой для меня в кораблевождении… и мало того, он сказал, что когда корабль вернется в Кронштадт, то окажет мне содействие в поступлении в Морской корпус. Просто не верится, что я смогу стать морским офицером.

Баранов прослезился, услышав эту новость:

— Богородица-заступница услышала наши молитвы и защитила нас Своим Покровом… — произнес он, — как видишь, мы оба совсем неожиданно отправляемся в Петербург на разных кораблях. Пожалуй, я буду там раньше тебя. Головнин хочет зайти еще в несколько иностранных портов… Вот только тяжело оставлять одну Иринку… ну да она не одна, с мужем теперь… А потом — разлука будет недолгая… года через два-три и она поедет с Семеном в Петербург, и там вся наша семья будет опять вместе…

3.

Накануне отъезда к Баранову вдруг явились вожди соседних индейских племен, с которыми он когда-то воевал. Пришли старые, седовласые вожди проститься с грозным «нануком», покидавшим Америку навсегда. Вожди хотели показать достойному противнику свое уважение. Много крови вначале было пролито ими, но теперь от былой вражды не осталось и следа. Даже свирепый вождь Котлеан, когда-то истребивший Михайловский форт, пришел проститься с Барановым и выразил свои самые теплые, дружеские чувства к нему.

С уважением принял вождей Баранов и сердечно с ними распрощался.

— Вечная дружба связывает нас теперь, вождь, — сказал он Котлеану, — прошлое забыто…

Котлеан молча обхватил руку Баранова своими руками, крепко сжал ее, и тихо произнес:

— Мы друзья!

Пожалуй, более тяжелым было прощание со старыми соратниками, седыми промышленными. Те просто плакали, не стыдясь своих слез!

На следующее утро, 27 ноября 1818 года, все в «замке» проснулись рано. Наступил день отъезда знаменитого Баранова. И даже до того как поднялась его семья, все население Новоархангельска уже было на ногах. А с раннего утра по дороге от ворот крепости до пристани сидели несколько десятков свирепых индейцев-колошей, явившихся в селение, чтобы проститься с уезжающим «нануком»… сидели индейцы тихо, спокойно, недвижно, не произнося ни слова.

Погода, к счастью, оказалась хорошей. Не было обычного дождя, моросившего в холодные зимние дни. В это утро даже солнце выглянуло откуда-то из-за гор материка, словно решило осветить веселыми, яркими лучами последний день пребывания в Америке бывшего правителя.

За завтраком все старались о чем-то разговаривать, чтобы хоть как-то смягчить тяжесть разлуки, но несмотря на все попытки разговор не клеился. Да и есть никому не хотелось. Наконец, Баранов встал:

— Ну что ж, пора и в путь! — довольно бодро и громче обычного сказал он.

Ирина подбежала и обняла отца. Слезы полились из ее глаз.

— Ну вот… ну вот… от тебя-то никак не ожидал этого. Успокойся, расстаемся ведь не навсегда… скоро увидимся, все вместе соберемся в Петербурге.

Он погладил Ирину по голове:

— Я радуюсь, что еду обратно на родину, и был уверен, что и ты радовалась. Так для чего же слезы?

Он поцеловал Ирину, подозвал Антипатра, обнял его и тепло попрощался с зятем.

— Теперь по старому обычаю перед длинной дорогой присядем на минутку!

Все сели.

Потом все сразу встали и, шумно переговариваясь, двинулись к выходу.

В последний раз вышел Баранов из «замка», прошел по двору крепости до массивных ворот, где стоял неизменный часовой. Сколько раз за последние годы проходил он от дома до ворот!

Вышел из крепости, и перед его взором открылся обширный залив с несколькими судами, стоявшими на якорях Ближе всех стоял «Кутузов», ярко освещенный лучами утреннего солнца. Недалеко от него покачивался шлюп «Камчатка».

Баранов медленно пошел по дороге, вниз к пристани. Дорога с обеих сторон была окружена толпами людей, пришедшими в последний раз взглянуть на своего уезжающего правителя. Какая-то женщина подняла своего ребенка вверх и громко сказала:

— Смотри, Андрюха… вон идет Александр Андреевич Баранов… смотри хорошо… запомни его. Он уезжает и больше сюда не вернется… Смотри и не забывай его, сын!

Изредка Баранов поднимал руку, приветствуя кого-нибудь словами:

— Прощайте, друзья! Прощайте!

В последний раз посмотрел он на синее северное небо и на темную линию гор на горизонте с красавицей вершиной Эчком, высившейся над ними на горизонте. Оглянулся назад на свою крепость, стоявшую на холме, с ее массивными, толстыми стенами и внушительными сторожевыми башнями. Обычно оживленный поселок, деловым шумом начинающий свой день, сегодня был тих и молчалив. Ни звука не доносилось ни из мастерских, ни с верфи или с мельницы. Все остановилось, все работы прекратились, и все население форта собралось у пристани, чтобы попрощаться с Барановым и взглянуть на него в последний раз.

У пристани Баранов вдруг от неожиданности остановился. Там, прямо на земле, сидели несколько десятков раскрашенных индейцев-колошей. Его бывшие враги пришли попрощаться с ним. Все они были старые, седые — вероятно, те, которые шестнадцать лет тому назад нападали на Михайловский форт и рубили головы защитникам. Может быть, среди них были и последние защитники индейской крепости на месте теперешнего Новоархангельска, сожженной Барановым в 1804 году. Увидев Баранова, индейцы что-то глухо загудели и затрясли руками. В их лицах не было вражды. Наверное, они давно забыли свою ненависть к этому человеку и старались теперь на прощание выразить ему свое уважение. Баранов молча поднял руки кверху, точно призывая Божье благословение на них, и пошел дальше.

Как только Баранов поднялся на борт корабля, капитан Гагемейстер отдал приказ сниматься с якоря и выходить в море. «Кутузов» медленно потянулся к выходу из гавани. Корабельные пушки загрохотали салютом крепости, откуда послышался ответный салют кораблю и уезжающему основателю Новоархангельска Баранову.

Долго еще видели жители селения, оставшиеся на берегу и на пристани, сутулую фигуру Баранова, стоявшего неподвижно у борта и смотревшего на медленно удалявшуюся от него крепость и селение, где он прожил лучшие годы своей жизни. Ирина, Семен и Антипатр махали платками до тех пор, пока они еще могли видеть отца. Вскоре судно скрылось за одним из островов, паруса исчезли, и толпа стала расходиться. Баранов уехал, и люди отправились заниматься своими делами. Жизнь в колонии должна была продолжаться, хотя теперь и с новой администрацией и по новому уставу. Но память об основателе города оставалась повсюду. Да и как могли ситкинцы забыть человека, правившего Русской Америкой двадцать восемь лет!

Океан был спокоен в этот прекрасный зимний день. Волны по-прежнему набегали на песчаный берег, как это было четырнадцать лет тому назад, когда Баранов во главе своих сорвиголов бросился на штурм индейской крепости. Много теплых летних месяцев и так же много суровых, штормовых зим пришло и ушло, но поселок Новоархангельский остался стоять, не поддаваясь атакам времени и непогоды — остался и продолжал расти, как и предсказывал Баранов.

4.

Зимние штормы сменялись тихой, приятной погодой, которую вдруг вытесняли новые злобные ветры из полярных районов, пока, наконец, корабль не вошел в полосу теплых субтропических бризов. Штурвальный на судне твердо держал курс на юг, к теплу, к Сандвичевым островам.

Организм Баранова, всю жизнь прожившего в условиях холодного, сурового, северного климата, стал пошаливать, сдавать. Как будто стало легче, теплее. Приятно было сидеть на палубе и любоваться спокойными синими, а иногда и зелеными водами тихого, тропического, а потом и экваториального океана.

Воздух стал неприятно влажным, душным и жарким даже в океане, где, казалось, морские бризы должны были приятно охлаждать разгоряченное тело. Баранов почувствовал, что ему стало трудней дышать, стали беспокоить частые приступы астмы. Как видно, теплый, благодатный юг не подходил ему, и он стал мечтать о холодной погоде Ситки. Люди, плывшие с ним, и даже обычно ничего не замечавший капитан Гагемейстер, стали беспокоиться об ухудшавшемся здоровье Баранова.

— Как-то теперь в Новоархангельске? — не раз спрашивал он штурмана Подушкина, решившего оставить Америку и отправиться с Барановым. — Ведь там теперь холодно, может, снег идет. Первую зиму в своей жизни я в этом году не увижу снега… Интересно, как там справляется Семен Иванович Яновский? Молод еще он, неопытен… хотя, должен признаться, энергии у него хоть отбавляй.

Потом мысли его перебегали на детей:

— Ирина да и Антипатр все еще в моих мыслях малые дети. Ведь оставил я их одних… Ну да что это я накуксился… большие они уже — Ирина замужем, прекрасный муж, а Антипатр на корабле, заправский моряк!

День за днем, чем дальше уходил корабль на юг, думы Баранова все чаще и чаще возвращались к его любимой Ситке. Все дни он только и думал, и мечтал о своих старых соратниках, о прошлых схватках с индейцами… о своих беспрерывных склоках с директорами компании, на расстоянии совершенно не понимавших всех проблем колонии. И ни разу за все эти дни он не вспомнил о своей жизни в России, о прошлом, о времени до того, как он поступил на службу в Шелиховскую компанию. Этот период жизни был совершенно стерт в его памяти. Он просто не хотел думать о тех «бесцельно потерянных» годах.

Прошел почти месяц, и 23 декабря «Кутузов» подошел близко к Сандвичевым островам. Баранов оживился, надеясь, что корабль зайдет туда и ему наконец удастся в первый раз в жизни встретиться с королем Томеа-меа.

У Гагемейстера были другие планы. Он торопился домой, в Кронштадт, и не собирался доставить Баранову это небольшое удовольствие. Сандвичевы острова его интересовали только с точки зрения навигации. Там дули попутные ветры на запад, и он отдал приказ положить курс на Манилу, главный город Филиппинских островов.

В это время года ветры мало благоприятствовали кораблям, и движение «Кутузова» сильно замедлилось. Стал ощущаться недостаток пресной воды, и Гагемейстер распорядился зайти на остров Гуам, где в гавани Умаша он наполнил бочки пресной водой, которой теперь должно было хватить до острова Ява. Вышли из Гуама 28 января нового 1819 года.

Более двух месяцев «Кутузов» неуклонно шел на запад, а потом круто повернул на юг и направил курс прямо на Батавию; на остров Ява, куда благополучно прибыл 7 марта. Здесь по непонятным причинам корабль простоял тридцать шесть дней Гагемейстер объяснял долгую стоянку необходимостью сделать запасы провизии и воды, для того чтобы успешно закончить путь в Кронштадт. Конечно, столько дней для этого не требовалось, но капитану нужно было также произвести основательный ремонт корабля, сильно потрепанного от долгих путешествий по океану.

Сразу же, войдя в гавань Батавии, все почувствовали «прелести» экваториального климата. Даже на расстоянии нескольких миль от Батавии ощущались тяжелые пряные запахи экзотического острова, а главное, стояла удушливая, влажная жара. Когда корабль вошел в гавань, казалось, что он вошел в цветочный парник или оранжерею. Воздух был неподвижен, тело сразу же покрывалось потом, который бежал по лицу и шее ручьями, и все время хотелось пить и пить, чтобы восполнять влагу в теле, беспрерывно выходящую потом. Было так жарко, что, казалось, даже в горячей печи или духовке было прохладнее.

Все это, конечно, только усугубило пошатнувшееся здоровье Баранова. Вероятно, если бы корабль, долго не задерживаясь в Батавии, сразу же вышел в Индийский океан, где по крайней мере по ночам становилось бы прохладнее, Баранов почувствовал бы себя лучше. Здесь же, в оранжерейном климате, он сильно страдал, его постоянно мучили приступы удушливой астмы. Жаркий воздух был наполнен миазмами тропических бактерий, бороться с которыми ослабевшему организму было трудно. Маленькая каюта Баранова накалялась так, что в ней даже ночью не было отдыха. Да и температура в Батавии ночью мало отличалась от дневной, разве что не было жарких лучей солнца.

Нужно было что-то делать — состояние Баранова становилось угрожающим. Гагемейстера это не беспокоило. Он был занят работами по ремонту корабля и вечерними развлечениями на берегу. Штурман Подушкин, который, напротив, волновался за здоровье Баранова, наконец настоял на том, чтобы Баранов был перевезен на берег, в гостиницу, в надежде, что там комнаты больше, и, может быть, ему будет легче дышать.

Переехал Баранов в третьеразрядную гостиницу с громким названием «Гранд-отель», которую биограф Баранова в своих воспоминаниях называет трактиром. При Баранове постоянно находилась обслуга — трое креолов, которых он взял с собой из Новоархангельска, и приказчик Куликалов. Штурман Подушкин старался больше бывать в гостинице, хоть и бывал с больным Барановым. Пребывание в номере гостиницы было едва ли лучше, чем в каюте. Изменить климат Батавии переменой места было невозможно. Пожалуй, на суше было даже хуже, потому что ночи не приносили никакого облегчения, тогда как на корабле можно было выбраться из Душной каюты на палубу, где хоть иногда замечалось движение воздуха.

Прошло тридцать шесть дней, и корабль был готов продолжать путешествие. К этому времени состояние Баранова настолько ухудшилось, что на корабль его перевезли уже в полубессознательном состоянии. Рано утром 12 апреля «Кутузов» вышел из гавани и направился к Зондскому проливу между Явой и Суматрой. Морской воздух в открытом море оживил всех, но Баранову лучше не стало. Очевидно, было уже поздно, губительный климат Батавии оказался фатальным для него. Он промучился еще четыре дня, и 16 апреля 1819 года жизнь легендарного пионера Аляски прервалась!

Ирония судьбы, что основатель русской колониальной империи в Америке, Александр Андреевич Баранов, так стремившийся вернуться в Россию, которую он покинул молодым человеком, умер на пути домой.

Корабль был в Зондском проливе, перед выходом в Индийский океан, когда недалеко от острова Принца на палубе собралась вся команда «Кутузова» во главе с капитаном, офицерами и служащими компании. Тело Баранова, завернутое в парусину, было положено на широкую доску у борта корабля. Капитан Гагемейстер исполнил последний обряд отпевания, прочитав соответствующие случаю слова из молитвенника. Раздались резкие звуки команды, конец доски приподнялся, и тело тихо соскользнуло в воды океана. Зондский пролив принял бренные останки правителя Русской Америки Баранова. Его единственное желание, вернуться в Россию, осталось невыполненным.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ПОСЛЕ БАРАНОВА.

1.

Яновские прожили на Ситке недолго. Молодой правитель, заместивший Баранова, пробыл там около трех лет, но его пребывание в Русской Америке оставило большой след. Наверняка причиной этому была не только его безграничная энергия, но и тот факт, что он был женат на дочери легендарного Баранова.

За это время у Яновских родилось двое детей. Ирина после рождения первенца решила поехать на Кадьяк, просить благословения старца Германа.

Герман взял мальчика на руки и посмотрел в его ясные глаза:

— Хороший, славный мальчик, — сказал он, — у вас чудный сын, Ирина Александровна.

Он поднял руку и осенил ребенка крестным знаменем:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа… Аминь!

Яновские провели с Германом весь день и только к.

Вечеру отправились на корабль для обратного путешествия в Новоархангельск. Этот день, прошедший в беседах со старцем, опять, как и в первый раз, задел какие-то глубокие корни в душе Яновского, о которых он раньше и не подозревал. В этот день он еще более осознал святость души инока и сделался его духовным сыном. Мятущаяся душа Яновского, все время искавшая чего-то, критически относившегося к религии, теперь вдруг нашла тихую пристань, и к этому тихому пристанищу привел его скромный, смиренный старец Герман.

Перед уходом Яновских на корабль, Герман благословил их и тихо произнес:

— Не уезжайте в Россию. Оставайтесь здесь, даже если вам нужно будет уйти из флота. Россия и, особенно, ее большие города не место для Ирины Александровны. Я боюсь за нее!

Слова Германа глубоко запали в души Ирины и Семена и долго беспокоили их по возвращении в Новоархангельск. Но пришло время Яновскому сдавать дела. Правление назначило ему заместителя и надо было собираться в далекий путь в Россию. В сборах и суматохе перед отъездом слова Германа несколько притупились, а к тому же и Яновский считал, что ничего не могло случиться с Ириной в России. Он попросту отбросил тяжелые мысли и забыл о предупреждении старца.

Поздней осенью 1821 года Яновские отправились на корабле в Россию со своими двумя маленькими детьми. С их отъездом последняя связь колонии с барановской «династией» прекратилась, но память о Баранове и его детях сохранилась на долгое время среди простых людей — русских, креолов и алеутов.

Старец Герман благословил их в далекий путь, прислав им на дорогу небольшую иконку.

2.

В год отъезда Яновских из Новоархангельска перевернулась и последняя страница важного первого этапа в истории форта Росс в Калифорнии. Иван Александрович Кусков, основавший форт Росс в 1812 году, стал проситься в отставку, с тех пор как узнал об отъезде Баранова. Известие о смерти Баранова на пути в Россию стало большим ударом для него. Отъезд Ирины с Антипатром послужил второй важной причиной того, что пора было удалиться на покой. С их отъездом порвалась последняя его связь с компанией, и в 1821 году, вскоре после отъезда Яновских, Кусковы тоже отправились в обратный путь, на родину. Тридцать два года провел Кусков в Америке, куда приехал совсем еще молодым человеком.

Уже с седой головой вернулся Иван Кусков в родную Тотьму, затерявшуюся в вологодских землях, вернулся на покой, доживать свой век. Кусков оказался счастливее Баранова. Ему удалось возвратиться в родные края, тогда как Баранову суждено было умереть на пути домой.

И странная вещь случилась с Кусковым. Вернувшись домой после более чем тридцатилетнего отсутствия, он увидел, что ничего на родине не привязывало его. Всех своих друзей и приятелей, своих сверстников он растерял и чувствовал себя дома чужим. И тут он стал чаще и чаще в своих воспоминаниях возвращаться к годам, проведенным на Кадьяке, на Ситке, в форте Росс. Он стал тосковать по форту Росс, где прожил самые счастливые годы своей жизни.

Тоска ли, болезни ли были тому причиной, но Кусков прожил в Тотьме недолго, и в 1823 году, через два года после возвращения, умер.

Яновские, прибыв в Петербург, первое время были заняты подыскиванием дома, а затем закружились в водовороте светской жизни столицы, где как раз к тому времени начался сезон приемов. Ирина сразу же привлекла внимание своей экзотической красотой и магическим именем ее отца. Приятно было внимание людей, и первые месяцы Яновские не отказывались от приглашений и ходили на все приемы.

Через несколько месяцев, однако, Ирина заметила, что стала уставать от этих бесконечных приемов, и уставать не потому, что эта светская жизнь ей надоела, а потому, что ее организм вдруг стал сдавать. Молодая, неутомимая женщина, которая могла на Ситке взбираться на горы, не уставая, бродить по окрестностям Новоархангельска целыми днями, вдруг почувствовала, что она изнемогает. Что-то произошло с ее здоровьем, но что — никто выяснить не мог. Яновские приглашали лучших докторов столицы, которые ничего плохого найти не могли и в то же время ничем не могли объяснить причин ухудшения здоровья пациентки. Единственно, что доктора могли посоветовать, это переменить климат и обстановку, — рекомендовали уехать из Петербурга куда-нибудь в деревню, в имение, где свежий, чистый воздух, простая здоровая пища могут оказать благотворное влияние. Это не было легким решением — ведь Янковскому для этого требовалось уйти из флота… Пока этот вопрос решался, в их семье появился третий ребенок — родилась вторая дочь.

Шли месяцы, но здоровье Ирины не улучшалось. Яновский все-таки решился уйти в отставку и переселиться в имение. Решение, казалось, было благоразумным. Ирина в деревне поправилась, повеселела, прибавила в весе. Воздух в деревне, как видно, оказался для нее целительным. Через год после переселения в имение у Ирины родился четвертый ребенок — опять дочь. Теперь у них был сын и три дочери. Все, казалось, было хорошо. И вновь здоровье Ирины пошатнулось. С каждым днем она стала чувствовать себя хуже и через несколько недель ее не стало! Предсказание инока Германа исполнилось.

Яновский был в отчаянии. Он во всем винил себя, считал себя виновным в том, что не обратил внимания на совет старца Германа. Он ясно помнил теперь предостережения монаха. И вот Ирина оставила его одного на свете с четырьмя малыми детьми. В таком тяжелом моральном состоянии Яновский обратился за помощью и утешением к религии. Он стал чаще посещать церковь, побывал во многих монастырях. Шли месяцы и годы, и Яновский все больше и больше времени проводил в посещениях монастырей и беседах со старцами. Он нанял гувернанток и возложил на них воспитание детей. У детей все было самое лучшее, что можно было найти в то время, кроме любви и ласки матери. Религиозный фанатизм Яновского заразил и его детей, и они с таким же рвением, как и их отец, аккуратно посещали все церковные службы в их маленькой деревенской церкви и часто сопровождали отца в его паломничествах по многочисленным монастырям.

С годами Яновский все больше и больше приходил к желанию покинуть этот грешный мир и поступить в монастырь. Наконец, когда дети подросли, его мечта исполнилась, и он принял постриг в Тихоновском монастыре, находившемся в Калужской губернии. Там он закончил свою жизнь простым, смиренным монахом.

Сын Яновского вскоре последовал примеру отца и тоже принял постриг в монастыре, где он позже умер под именем архимандрита Христофора. По такому же пути пошли и три дочери Ирины — они поступили в женский монастырь и приняли монашеский чин. Сын Баранова Антипатр тоже не выдержал петербургского климата и умер даже раньше Ирины, когда был еще гардемарином в Морском корпусе.

Со смертью обоих детей Баранова и принятием монашества внуком и внучками — генеалогическая ветвь Баранова и индейской «принцессы» Анны Григорьевны прекратилась.

3.

Годы идут. Растет, ширится Новоархангельск и становится известным по всему миру. Это уже не селение землепроходцев, живущих в хибарках и готовых ежеминутно схватиться за оружие и отразить нападение индейцев. Административная деятельность столицы Русской Америки функционирует без перебоев, как хорошо смазанный механизм. Новая администрация регулярно сменяется. Уходит правитель, обычно капитан военно-морского флота, на его место приходит новый морской офицер. Естественно, что и отношения теперь между правителем и жителями чисто официальные. Правитель — это петербургский чиновник, вернее, «губернатор», присланный сюда не только для того, чтобы компания постоянно получала барыши от различных ветвей своего предприятия, но и для управления краем.

Чисто дружеские, товарищеские отношения между первыми ушкуйниками, сорванцами, бунтарями, приехавшими в Америку для того чтобы быть подальше от всякого рода властей, и их руководителем Барановым исчезли в далеком, полузабытом прошлом. Если Баранов раньше был «атаманом» этой вольницы, с буйством которой только он мог справляться, так как он был «свой», плотью и кровью родственный им, то теперь управление колонией велось на чисто бюрократических началах. Для того чтобы добраться до вершины этой бюрократической лестницы, какому-нибудь промышленному нужно было обращаться с просьбами к каждому чиновнику лестницы по очереди. Часто до самого правителя ему даже и не удавалось добраться.

Закончился срок монополии компании, и правление добивается утверждения продления привилегий на новый 20-летний срок, с правом дальнейшего возобновления. С утверждением нового устава, на пост правителя колонии назначаются только офицеры военно-морского флота и только в капитанском чине. Морское министерство теперь оказывает сильное влияние на ведение дел в Америке.

В одном отношении перевод администрации на новые начала был благоприятным. Большинство офицеров, назначаемых на пост правителя, оказались опытными, искусными администраторами, которые по своему положению скорее стремились проводить великодержавную политику Российской империи, чем следить за торговыми интересами Российско-Американской компании, из средств которой выдавалось им содержание.

В торговых делах правители разбирались плохо и часто полностью полагались на знания и опыт компанейских приказчиков. Результаты такого положения дел стали постепенно сказываться — жизнь в Новоархангельске становилась все более и более светской, порт ширился, торговал со всем миром, десятки торговых кораблей из всех стран стояли на причалах — а доходы катастрофически падали. Это, вероятно, было естественным положением. Петербург стремился закрепить край, превратить его в часть империи и в то же время пренебрегал интересами компании.

Одним из самых способных правителей колонии послебарановского периода был барон Фердинанд Врангель, правивший Русской Америкой с 1831 по 1836 год. Он оказался не только искусным администратором, но и имел хорошие деловые способности, помогавшие ему следить за тем, чтобы торговые интересы компании не страдали. Это был дальновидный администратор, который так же, как и камергер Резанов за много лет до него, считал, что если колонии суждено жить, развиваться и расширяться, то это развитие интересов предприятия должно направляться на юг, если компания и Россия намеревались удержаться на Аляске и в Калифорнии. Он считал, что по крайней мере половина территории Калифорнии должна находиться в сфере русского влияния.

Судьба, казалось, благоприятствовала планам барона Врангеля. Новое мексиканское правительство, незадолго до этого добившееся независимости от Испании, нуждалось в признании себя иностранными государствами. И здесь Врангель видел редкую возможность воспользоваться благоприятными политическими отношениями. Мексика была готова на все уступки в обмен за признание. И Врангель не желал ничего иного за признание Мексики Россией как прав на Калифорнию.

Доклад Врангеля, требовавший немедленного признания Мексики на этих условиях, был отправлен в Петербург спешной эстафетой. Правительственные круги в Петербурге определенно, имевшие большее понятие о международных делах, в целом, а может быть, и слишком осторожные там, где нужна была решительность в действиях, тянули. Эти круги никак не могли прийти к решению — признать ли бунтарскую Мексику, или же продолжать поддерживать хорошие отношения с испанской короной.

Пока этот вопрос разбирался в столице и бесконечно тянулся там, вызывая припадки бешенства у Врангеля, торопившего Петербург, международная обстановка кардинально изменилась. Неожиданно правительство его британского величества признало независимость Мексики. Россия потеряла возможность быть первой великой державой, признавшей Мексику. Признание Россией теперь не было срочной необходимостью для Мексики, и мексиканское правительство стало менее сговорчиво. Ни о каких территориальных уступках теперь не могло быть и речи. Россия не только потеряла свою золотую, исключительную возможность распространить свое влияние на Калифорнию. Более того, Мексика почти сразу же стала требовать, чтобы Российско-Американская компания свернула и прекратила свою деятельность в форте Росс. Посыпалась нескончаемые требования о ликвидации форта. Теперь уже был поднят вопрос не о расширении русского влияния, а об уходе из Калифорнии.

4.

В самом Новоархангельске в это время жизнь шла своим чередом, как обычно. Единственные изменения замечались в «замке» правителя, где с приездом каждого нового владыки добавлялось больше помпы и ритуала, делающего жизнь колонии все более и более напоминающей жизнь в колониальных районах других европейских держав. Предшественник барона Врангеля, капитан Муравьев, решил, что дом, построенный Барановым, недостаточно вместителен для правителя, его семьи и их челяди, что он больше не удовлетворяет требованиям положения правителя. «Замок» был снесен, и на его месте построена новая резиденция, гораздо больше прежней, с вместительным бальным залом, где можно было устраивать торжественные приемы для приезжих гостей, большей частью офицеров русских военных кораблей, да и многих видных иностранцев. В зале также проходили ставшие довольно частыми балы.

От периода правления барона Врангеля осталось много воспоминаний и легенд, и еще долго после его отъезда жители Новоархангельска обсуждали обстоятельства смерти его младшей дочери, юной баронессы Марии Врангель. Даже после продажи Аляски жители Ситки упорно настаивали на том, что «замок» регулярно посещается духом несчастной молодой баронессы, неожиданно умершей накануне своей свадьбы. Настойчиво ходили слухи, что «дама в черном», баронесса Мария, тоскливо бродит по ночам по огромным комнатам «замка», в бесплодных поисках своего нареченного.

Имеющиеся материалы мало говорят об обстоятельствах смерти Марии, и легенды с годами все больше и шире плетут паутину событий тех дней. По этим легендам, у Марии появился молодой офицер, претендент на ее руку и сердце, у которого оказался соперник, старший по чину. Извечный треугольник любви закончился трагедией. Ранним утром, в ноябре 1831 года, тело молодого офицера Павла Буйкова было найдено в удаленном конце песчаного берега. Он умер от огнестрельной раны. Ходили упорные слухи, что между ним и соперником Борисовым произошла дуэль. Гибель Буйкова подтверждается официальными документами, потому что правитель Врангель доносил правлению в Петербург об этом 30 ноября 1831 года.

Прошло некоторое время, и боль в сердце Марии утихла. Появился новый красивый жених. Все приготовления к торжественному дню закончены. Сшито изумительное подвенечное платье и вдруг… накануне свадьбы Марию нашли мертвой в ее спальне. Что было причиной смерти молодой баронессы никогда так и не было выяснено — шок это или самоубийство, никто не знал. Все, что осталось от этого трагического события, это прозаическая запись в метрических книгах собора в Ситке, что «Мария, дочь капитана 1-го ранга и кавалера орденов барона Фердинанда Врангеля, умерла 27 августа 1832 года».

В 1837 году новый правитель колонии Куприянов снова снес резиденцию и построил новый, еще более обширный «замок». Этот замок простоял много лет и стал свидетелем финального акта русского владения Аляской — передачи территории Соединенным Штатам. Замок был уничтожен пожаром в 1894 году, и на его месте построили новый, пятый по счету, который стоит и по сей день.

Старая барановская церковь, а вернее, часовня, долго не простояла на своем месте. Ее снесли, и вместо нее построили большой, красивый собор, освящение которого епископом Иннокентием 20 ноября 1848 года стало большим событием в жизни колонии. В этом соборе до наших дней сохранились старинные иконы, спасенные с погибшего корабля «Нева», включая икону Святого архангела Михаила. Страшной потерей стал пожар в соборе, происшедший в 1966 году, в котором погибли многие исторические церковные ценности.

Подводя итоги русского владения Аляской, нельзя не отметить смиренного инока Германа, прибывшего на остров Кадьяк с первой группой миссионеров, возглавлявшихся архимандритом Иоасафом.

После отъезда своих духовных детей Семена и Ирины Яновских и Антипатра Баранова престарелый инок Герман перебрался с Кадьяка на соседний маленький пустынный Еловый остров, где и прожил в одиночестве до своей кончины в 1837 году.

Как русские, так и креолы и алеуты свято чтили и до сих пор почитают память старца Германа, и с каждым годом его имя окружается все большим и большим ореолом. Жители считали его святым, я среди потомков первых поселенцев Аляски началось движение за прославление старца и причисление его к лику святых. Этот финальный акт прославления произошел в 1970 году.

Десятки и сотни пилигримов ежегодно совершают паломничество на Еловый остров, чтобы помолиться в часовенке над могилой инока Германа, просить у него содействия и помощи, как когда-то много лет тому назад, делала это Ирина Баранова.

В конце 1841 года самый дальний пост компании форт Росс в Калифорнии был продан швейцарцу Сутлеру. Форт перестал быть русской колонией, и все его служащие во главе с правителем Ротчевым и его женой Еленой были перевезены в Новоархангельск. Этим актом была вписана последняя страница в анналы планов и притязаний Баранова и Резанова. Первый шаг в проведении этих планов в жизнь был сделан Кусковым.

На этом была поставлена точка, и через двадцать девять лет со дня основания форта русские покинули его окончательно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ: ПРОДАЖА АЛЯСКИ.

1.

Неумолимая судьба стала требовать ухода русских с Американского материка. Разумно ли было это решение или нет для великодержавной политики России Александра Второго, вероятно, навсегда останется темой бесконечных споров и неразрешимых теорий для нынешних и грядущих поколений историков.

В одном только нет сомнений — Русская Америка как коммерческое предприятие Российско-Американской компании в течение нескольких уже лет работала в убыток. Расходы по содержанию имущества и служащих в Русской Америке значительно превосходили все более и более уменьшающиеся доходы. Так продолжаться долго не могло. Стоимость акций компании стала неуклонно понижаться.

Еще более чем за десять лет до продажи Аляски в высших кругах Петербурга уже зародилась мысль как-то отделаться от этого убыточного предприятия. Особенно упорно об этом стали поговаривать во время Крымской войны, когда в любое время можно было ожидать нападения соединенной англо-французской эскадры на Новоархангельск и вообще на русские владения в Америке. Подобные опасения не были безосновательными.

И действительно, в те дни англо-французская эскадра появилась в северных водах Тихого океана и даже сделала попытку атаковать если не Аляску, то Петропавловск-на-Камчатке.

Во время попытки этой эскадры высадить десант погиб в бою молодой лейтенант военно-морского флота России князь Максутов — родной брат последнего правителя Русской Америки князя Димитрия Петровича Максутова, позже участвовавшего в церемонии передачи Аляски представителям правительства США.

Почти до самого последнего времени, даже после своего возвращения в Новоархангельск из России, князь Максутов ничего не знал о планах продажи Русской Америки, хотя в 1857 году российский посланник в Вашингтоне барон Эдуард Стекль уже конфиденциально сообщал в Петербург, что Соединенные Штаты благожелательно смотрят на возможность приобретения Аляски. Посланник писал, что он имел довольно продолжительную беседу с государственным секретарем Вильямом Лю Мэрси в присутствии сенатора от штата Калифорния Вильяма М. Гуина по вопросу о возможности продажи этой российской территории. Одной из причин выраженного желания приобрести Аляску Америкой, писал Стекль, было желание президента Бьюкенена отделаться от назойливой секты мормонов, которые якобы выражали желание переселиться на Аляску — чему президент был очень рад.

Конечно, подобные попытки американцев приобрести Аляску ни к чему бы не привели, если бы этот план не получил поддержки высокопоставленной особы в лице великого князя Константина.

Он пришел к глубокому убеждению, что Аляска была обузой русскому правительству. Он видел два выхода из создавшегося положения: либо правительству совершенно отказаться от покровительства и поддержки убыточной Российско-Американской компании и вновь, как и во времена Баранова, передать ее в руки частной компании как чисто коммерческое предприятие, либо — это было еще лучше, по его мнению, — продать всю Русскую Америку другой стране, предпочтительно Соединенным Штатам.

Этих секретных планов великий князь Константин вначале никому не открывал, кроме самых доверенных лиц, — не хотел вызывать паники раньше времени. Поэтому совершенно секретно он поручил бывшему правителю Русской Америки барону Врангелю начать приготовления к продаже Аляски и посоветовал прощупывать вашингтонские круги на предмет покупки Аляски Соединенными Штатами. Барон Врангель вскоре представил великому князю пространный доклад, где отметил, что, по его подсчетам, стоимость имущества компании исчислялась в сумме 3 721 400 рублей и что в добавление к этой сумме нужно прибавить еще такую же сумму стоимости земли, принадлежащей Российской империи. Таким образом, на основании его подсчетов, русское правительство могло требовать за Аляску не менее 7 442 800 рублей.

Великий князь Константин все больше и больше приходил к убеждению, что чем дальше, тем больше будут русские колонии работать в убыток и что это прежде всего будет сильно сказываться на российской казне. Единственным выходом из создавшегося положения, как ему казалось, была немедленная продажа Аляски, если возможно, то американскому правительству.

Правителем Русской Америки в это время, и, нужно сказать, достойным преемником легендарного Баранова, был капитан 2-го ранга князь Димитрий Петрович Максутов. В сущности, он временно исполнял обязанности правителя, ожидая каждый день вызова обратно в Петербург и приезда постоянного правителя колонии.

Подходил конец 1862 года… Наступила нудная, дождливая погода, и вдруг тяжелый удар — скоропостижно скончалась 18 декабря молодая жена правителя княгиня Аглаида Ивановна, оставив ему двух дочерей — Анну, трех лет, и Елену, которой только что исполнилось два года. Княгиня умерла совсем молодой; ей было всего только двадцать восемь лет. До сих пор путешественники, попадающие на Ситку, считают своей обязанностью побывать на старом кладбище и постоять у могилы княгини Максутовой.

Князь испросил разрешение и с тяжелым сердцем, взяв обеих дочерей, 12 мая 1863 года отплыл на корвете «Николай» в Россию. Пробыл он в Петербурге недолго. Вначале он сильно страдал от того, что его малые дети остались сиротами, остались без материнской ласки и любви. Правда, многочисленные родственники приняли в его семье большое участие — делали все возможное, чтобы как-то дать детям семейный уют. И в это время князь Максутов знакомится с Машей!

Молодая, живая, веселая красавица, дочь иркутского генерал-губернатора Мария Владимировна Александрович быстро вскружила голову блестящему морскому офицеру. Князь был счастлив — вот кого судьба послала ему в жены — новую мать детям. Случилось то, что и следовало ожидать. Любовь была обоюдная, и 2 декабря 1863 года в столице была отпразднована роскошная свадьба, собравшая блестящее петербургское общество — князь был популярен в Петербурге.

И в тот же самый день, в день свадьбы князя Максутова, 2 декабря, управляющий морским министерством делал доклад императору Александру Второму о делах Российско-Американской компании и рекомендовал царю утвердить в должности правителя колонии в Америке князя Максутова, на что последовало согласие императора.

Официально князю Максутову об этом решении было сообщено только в начале февраля 1864 года — видимо, решено было дать ему возможность удалиться от дел и уехать в свадебное путешествие. 3 февраля 1864 года князю Максутову, со специальным курьером был доставлен пакет от главного правления Российско-Американской компании, в котором сообщалось:

«…по всеподданнейшему докладу г. Управляющего Морским министерством во 2-й день декабря 1863 года, Высочайше поведено было исправление должности главного правителя возложить на Вас… в начале февраля отправиться в Новоархангельск заграничным путем через Калифорнию»…

Князь Максутов знал, что медлить нельзя… в Америке бушевала братоубийственная гражданская война… каждый день можно было ожидать войны с Англией и Францией, и тогда судьба Русской Америки будет на волоске — надо спешить, исполнять волю государя.

Со сборами не мешкали, и через пять дней после получения распоряжения от правления компании князь Максутов с молодой женой и обеими дочерьми выехал 7 февраля в Ситку. Путь в то время был долгим и утомительным, но зато оставил в памяти массу впечатлений. Долго добирались они до Ливерпуля в Англии, и только 13 марта семья Максутовых отплыла на пароходе в Нью-Йорк, куда они прибыли 25 марта. Опять тяжелый путь через всю страну в Сан-Франциско, где Максутовых ожидал корвет «Богатырь», один из кораблей Тихоокеанской эскадры адмирала Попова. Осенью 1863 года во время войны в Америке эта эскадра по театральному эффектно появилась в бухте Сан-Франциско и вместе с Балтийской эскадрой адмирала Лесовского, в это же время прибывшей в Нью-Йорк, оказала большую моральную поддержку вашингтонскому правительству президента Линкольна.

Семья Максутовых отправилась на корвете 2 мая в Новоархангельск и прибыла туда 11 мая 1864 года.

Менее чем через три года со дня возвращения князя Максутова Аляска была продана. Знал ли князь Максутов, что уже велись переговоры и что передача колонии Соединенным Штатам была неминуема? Нужно полагать, — нет! Да и как было правителю знать, если даже в 1865 году, 19 июня, департамент торговли и мануфактуры сообщал в главное правление Российско-Американской компании, что «Государственный Совет, рассмотрев внесенное представление о пересмотре устава Российско-Американской компании положил срок привилегии, правам и обязанностям компании назначается по 1 января тысяча восемьсот восемьдесят второго года!-».

Таким образом, нужно полагать, что не только правитель князь Максутов, но и главное правление компании и департамент торговли и мануфактуры ничего не знали о планах великого князя Константина. Хотя нужно полагать, что Государственный Совет был уведомлен об этом плане, тем более что Константин в это время был председателем Государственного Совета. Очевидно, по настоянию великого князя, было решено держать эти планы в полной тайне.

Прошло еще два года — оставалось меньше года до продажи Аляски, и князю Максутову посылается копия нового мнения Государственного Совета относительно пересмотра устава Российско-Американской компании. На оригинале этого мнения пометка и подпись великого князя с датой — 2 апреля 1866 года!

«Его Императорское Величество воспоследовавшее мнение в общем собрании Государственного Совета по делу о пересмотре устава Российско-Американской компании и об устройстве русских американских колоний, Высочайше утвердить соизволил и повелел исполнить. Председатель Государственного Совета Константин».

Самое интересное в этом «мнении» Государственного Совета было то, что Российско-Американской компании предоставлялось новое, двадцатилетнее продолжение ее прав и привилегий, которые иначе пришли бы к концу в 1862 году.

Князь Максутов вернулся в Новоархангельск из Петербурга и сразу же окунулся в работу. А работы по управлению колониями за время его отсутствия накопилось много. Нужен был ему и опытный, способный помощник, и в ответ на его запросы в Петербург о командировании в Новоархангельск постоянного помощника правителя и заместителя на случай отсутствия или болезни самого Максутова, правление компании известило его в августе 1864 года, что все еще нет уверенности в том, что правительство утвердит продолжение прав и привилегий, закончившихся в 1862 году, и потому сообщило, что:

«За невоспоследовавшими до ныне окончательным разрешением возобновления привилегии компании и встречающимся по сему случаю препятствиям к назначению вам установленным порядком помощника, в коем вероятно по течению дел ощущается надобность, разрешает вам употребить в этой должности состоящего на службе в колониях капитана 2 ранга Гавришева, которому во все время исправления оной предоставить все права и содержание званию этому присвоенные».

До назначения Гавришева князю Максутову приходилось самому вникать во все дела, часто настолько мелкие и не столь важные, что их следовало бы разрешать его подчиненным. Иногда вдруг он получал депеши, относящиеся к событиям многолетней давности. Одна такая совершенно неожиданно пришла из главного правления, адресованная «состоящему в должности главного правителя колонии капитану 2-го ранга князю Максутову», датированная 16 марта 1864 года и вызвавшая болезненные воспоминания о гибели любимого брата во время атаки соединенного англо-французского флота на Петропавловск-на-Камчатке десять лет тому назад. В депеше сообщалось:

«Командир портов Восточного океана контр-адмирал Казакевич от 7 декабря прошлого года обратился к главному правлению компании с просьбой об истребовании с Вас за доставление в Петропавловск памятника брату вашему лейтенанту князю Максутову и за постановку его на место всего сто шестьдесят шесть рублей восемьдесят пять и три четверти коп. серебром».

В начале 1866 года, за год до продажи Аляски, князь Максутов, может быть, уже почувствовал, что в Петербурге подумывают об этом, когда получил новый циркуляр из главного правления от 22 декабря 1865 года, где ему давалось распоряжение в срочном порядке произвести опись всего имущества компании в Америке. В циркуляре значилось:

«Для определения настоящего состояния капиталов компании необходимо очистить счеты от цифр не представляющих никакой ценности и потому главное правление покорнейше просит вас составить для этой цели особую комиссию из лиц по вашему выбору, в числе коих непременно должен быть правитель Новоархангельской конторы, и поручить ей произвести оценку по действительной стоимости в настоящее время всего имущества компании, находящегося в Новоархангельске, а для подобной же оценки имущества в отделах колонии командировать туда доверенных лиц».

С получением распоряжения правления князь Максутов приказал начать опись инвентаря во всех отделах компании в Америке, не совсем еще сознавая к чему все это клонилось. В эти же дни русский посланник в Вашингтоне Стекль так же энергично занимался приготовлениями к продаже Аляски Соединенным Штатам. Общественное мнение и высшие круги в Вашингтоне вначале довольно равнодушно относились к возможности покупки Аляски, которая им представлялась чем-то вроде гигантского ледника около Северного полюса. Стекль выехал в Петербург, для того чтобы на месте выяснить насколько серьезны планы правительственных кругов в Петербурге, и вернулся в Вашингтон только в марте 1867 года с определенным наказом великого князя Константина продать Аляску как можно скорее.

Приближался день, когда князю Максутову должны были сообщить о свершившемся факте. И в это же время предстоящая горькая пилюля была подслащена сообщением из главного правления, которое он получил 28 мая 1866 года, где говорилось о производстве его в следующий чин. Директора правления компании сообщали: «Препровождая при сем Высочайший приказ по флоту, которым вы произведены в капитаны 1-го ранга, главное правление имеет честь поздравить вас с таковою Монаршею милостью».

Наступил исторический для Аляски 1867 год. Ничего не подозревавшим о предстоящих событиях жителям Русской Америки пришлось перенести суровую зиму. Казалось, сама природа проливала слезы, предчувствуя скорую перемену, которая должна будет сорвать с насиженных мест сотни русских людей и заставить их уехать в Россию, на далекую родину, которая для многих, родившихся в Америке, была совсем незнакомой.

Вся осень на Ситке до самого нового 1867 года была дождливой и бурной. С моря беспрестанно дул назойливый, нередко ураганный ветер, срывал крыши с сараев… в воздухе часто носились пыль, сухая трава, засохшие листья, а потом вновь начинался такой же нудный, беспрерывный дождь. Люди мокли, чихали, чертыхались и проклинали злую, необыкновенную погоду. А с 1 января 1867 года вдруг грянули морозы, столь необычные для Ситки. Морозы продолжались весь январь с очень небольшими перерывами в холодной, морозной погоде. По крайней мере тогда переставали лить дожди и стояла ясная морозная погода с постоянно дувшими северными и северо-западными ветрами.

Каждый день в Новоархангельске регистрировалась температура воздуха, и показания термометра аккуратно заносились в книгу. Температура держалась низкая, по Реомюру от 12 до 6 градусов, и так продолжалось почти без перемен до самого марта.

«Весь март был ненастный, — заносилось в журнал, — «днем шел дождь, а по ночам морозы, продолжавшиеся почти до апреля». Дальше были записи за апрель: «Апрель холодный, бурный и дождливый».

Так Аляска провожала свою последнюю русскую зиму!

Интересно то, что и предыдущее лето 1866 года тоже было необыкновенным и таким же неприятным из-за постоянных дождей, лишивших поселенцев возможности запастись сеном. Сведения о погоде, занесенные в журнал, отмечали: «Лето прошедшего года было дождливое, и ненастья бывшие во время сенокоса отняли возможность запасти сена в достаточном количестве. Ход рыбы был самый скудный и начался необыкновенно поздно»…

Сама природа словно готовила русское население Аляски к предстоящим переменам.

2.

Посланник барон Стекль, вернувшийся в Вашингтон в марте 1867 года с самыми определенными инструкциями от великого князя Константина, с первого же дня после приезда повел энергичные переговоры с государственным секретарем Сьюардом, с которым в конце концов договорился о продажной цене в сумме 7,2 миллиона долларов.

Стекль срочно отправил депешу канцлеру в Петербург с запросом: последует ли согласие государя на продажу Аляски за эту сумму? Утвердительный ответ был получен немедленно — поздно вечером 29 марта, и барон Стекль тотчас поехал в особняк Сьюарда, чтобы известить его о благожелательном ответе. Сьюард понял сразу, что исторический момент наступил, медлить нельзя. Когда Стекль был уже готов откланяться, с тем чтобы на следующий день начать приготовления к составлению документа, государственный секретарь запротестовал:

— Нельзя, дорогой барон, терять ни одной минуты. Если конгресс завтра будет распущен, и все разъедутся по домам, то трудно сказать, с какими мыслями они вернутся обратно. Боюсь, что задержка дебатов о ратификации может повредить нам и даже конгресс может отказаться утвердить соглашение.

В результате барон Стекль остался в резиденции Сьюарда. В русское посольство был послан специальный чиновник с распоряжением посланника привезти секретаря Бодиско и других чинов. Сьюард, со своей стороны, вызвал своих ближайших сотрудников и секретарей из государственного департамента.

До поздней ночи горели огни в доме Сьюарда. Обе стороны писали, отшлифовывали соглашение, стараясь составить его так, чтобы безразлично или враждебно настроенные конгрессмены не могли ни к чему придраться и затормозить утверждение соглашения.

Наконец все готово. Текст документа выработан, соглашение начисто переписано обеими сторонами: со стороны России — посланником бароном Эдуардом Стеклем, со стороны Соединенных Штатов — государственным секретарем Сьюардом.

Несмотря на опасения Сьюарда и Стекля, когда соглашение о покупке Аляски поступило в сенат для его утверждения, то сенат совершенно неожиданно принял его подавляющим большинством в 37 голосов против двух. Трудно объяснить, что помогло получению такого быстрого одобрения соглашения, без каких бы то ни было продолжительных дебатов. Отчасти этому помог председатель сенатского комитета по международным отношениям сенатор Самнер, который до этого с большим сомнением относился к слухам о возможности покупки Аляски. Другой причиной могло быть то, что сенаторы были уведомлены Сьюардом, что русский император заблаговременно одобрил соглашение, и поэтому отказ в его ратификации будет равносилен оскорблению русской нации. Вся Америка все еще помнила моральною поддержку, оказанную императором Александром II северным штатам во время Гражданской войны, а кроме того, в памяти все еще были живы те незабываемые дни 1863 года, когда две русские эскадры вошли в порты Нью-Йорка и Сан-Франциско под радостное ликование населения.

Барон Стекль не терял времени и 19 апреля 1867 года отправил секретаря посольства Бодиско в Петербург с текстом соглашения для ратификации. Император Александр тоже не затягивал дела и ратифицировал договор в начале мая; и Бодиско опять отправился в Вашингтон, где тексты ратифицированного соглашения были обменены Сьюардом и Стеклем 20 июня 1867 года.

На этом дело не кончилось.

Сьюарду пришлось иметь дело с палатой представителей, которая должна была утвердить расходование суммы в 7,2 миллиона долларов в уплату за приобретение Аляски. Билль на ассигнование этой суммы был внесен в палату только 18 мая 1868 года — больше чем через полгода после формальной передачи русских владений в Америке Соединенным Штатам — председателем комитета палаты представителей по международным отношениям генералом Н. П. Банксом. Две недели велись в палате горячие дебаты; многие конгрессмены яростно нападали на комитет, на государственного секретаря Сьюарда за то, что сделка произошла в обстановке полнейшей конспирации, и палата была поставлена перед свершившемся фактом. С большим трудом генерал Банкс отстоял свой билль, который наконец был утвержден палатой большинством в 113 голосов против 43. И тот факт, что за билль было отдано такое подавляющее большинство голосов, можно объяснить личным авторитетом, престижем и влиянием лидера господствующей партии в палате Тадеуша Стивенса.

3.

Сообщение о продаже Аляски, полученное в Новоархангельске, было равносильно удару грома. Русская колония вдруг почувствовала себя бездомной. И так же тяжело переживали эту неожиданную новость князь Максутов и его молодая жена. У всех опустились руки. Было получено распоряжение начать приготовления к отъезду. Креолам был предоставлен выбор — выехать в Россию или принять американское гражданство и остаться на Аляске.

Фактический акт передачи Русской Америки произошел не сразу. Обеим сторонам понадобилось немало времени для согласования подробностей церемонии. Официальным представителем России на этой церемонии был назначен капитан Императорского Российского флота Алексей Пещуров, который был послан в Новоархангельск для того, чтобы вместе с князем Максутовым принять участие в передаче Аляски, американскому правительству.

Представителем правительства Соединенных Штатов на этой церемонии был генерал Ловел X. Руссо. Генерал американской армии Руссо и капитан Российского флота Пещуров отплыли из Нью-Йорка 31 августа в Панаму, пересекли перешеек и 22 сентября 1867 года прибыли в Сан-Франциско. Там их уже ожидал американский военный отряд под командой генерала Д. Ц. Дэвиса, состоявший из роты «Ф» Девятого пехотного полка и роты «X» Второго артиллерийского полка, которым поручено было принять участие в церемонии передачи власти в Новоархангельске и затем остаться на Аляске для несения гарнизонной службы в составе первых американских войск этой новой территории, приобретенной Америкой.

Весь отряд был уже погружен на корабли «Ossippee» «John L. Stevens», готовые отправиться в Новоархангельск. 25 сентября оба парохода вышли на север и прибыли в город Новоархангельск 18 октября. В тот же день после полудня была назначена церемония передачи.

Трудно описать чувство подавленности, которое охватило все население русской колонии — и это заметно было не только среди русских жителей, но и среди креолов и «американцев». Многие русские прочно осели на Аляске и Алеутских островах, их дети родились там и, конечно, им было трудно вдруг решиться и оторваться от своего дома. Перспектива выезда на родину, в Россию, им мало импонировала. Только те, кто приехал на службу в компании на короткое время, радовались возможности скорого возвращения домой прямым путем из Новоархангельска прямо в Кронштадт. Что касается креолов и алеутов, то их дом был на Аляске, и мало кто из них выразил желание выехать на «родину».

Однако и они были в подавленном настроении, главным образом потому, что нарушался установленный порядок их жизни, русский уклад, с которым они сжились, а главное — чувствовалась и потеря определенного заработка в Российско-Американской компании. Что их ожидало в будущем под властью американского правительства, никто ничего сказать не мог, и простые люди просто страшились перемены.

Недаром один из чинов роты «Ф» Девятого американского пехотного полка, много лет спустя вспоминавший события в Новоархангельске в октябре 1867 года, писал: «Русские в Ситке имеют такой вид, точно они делают приготовления к похоронам своего царя… бродят по городу в самом подавленном настроении, многие занимаются упаковкой своих вещей, чтобы воспользоваться обещанием правительства предоставить бесплатный проезд в Россию всем тем, кто выразит желание вернуться на родину».

* * *

В пятницу 18 октября 1867 года после полудня была назначена церемония передачи Аляски. День оказался ненастным. С утра моросил мелкий дождь, и русский флаг в последний раз поднятый на флагштоке перед резиденцией правителя Русской Америки набух от дождя и тяжело повис.

На площади стал собираться народ. Из-за угла здания вдруг появилась рота русских солдат, четко отбивавших шаг и направлявшихся к флагштоку, что на площади перед «барановским замком». Сразу же из резиденции правителя вышли капитан Пещуров и последний правитель Русской Америки капитан 1-го ранга князь Максутов. Максутов взглянул на окно своей резиденции, где стояла его жена с детьми и другими дамами «высшего общества» Новоархангельска. Княгиня с трудом улыбнулась и махнула мужу платком. Почти в тот же момент со стороны пристани показался отряд американских солдат, во главе которых шел, строго глядя вперед, представитель американского правительства генерал Руссо.

Отданы подобающие торжественному моменту почести, раздались четкие звуки команд на русском и английском языках, нарушившие вдруг тяжелую, напряженную тишину, царившую на площади. Оба отряда, стоявшие друг против друга, как марионетки… раз-два… взяли на караул! В тот же момент раздался торжественный, несколько печальный, слегка приглушенный рокот барабанов, переливчатой дробью рапортовавших о потере русскими их американских владений.

Максутов сделал незаметный жест рукой, — стоявший позади него солдат, четко подошел к флагштоку и медленно, казалось, слишком медленно, но в то же время сурово-торжественно начал опускать нахохлившийся, промокший, набухший триколор. Мокрая веревка плохо слушалась, и флаг, как бы неохотно, медленно, с остановками, опускался вниз. На полпути веревку заело, и флаг остановился, и как ни старался солдат сдернуть его — он отказался повиноваться.

Максутов настороженно посмотрел на бледного, вспотевшего солдата. Тот сильнее задергал веревку, но флаг не поддавался. В толпе зашептались, точно вдруг по хлебному полю прошелестел свежий ветер. Бой барабанов продолжался… Максутов нахмурился… коротко бросил:

— Полезай на флагшток!

Солдат стал быстро карабкаться по мокрому флагштоку. Ему, видимо, не первый раз приходилось заниматься такой гимнастикой.

Дамы, стоявшие у окна «замка», с тревогой и тоже настороженно следили за солдатом. Никто не произнес ни слова. Только молодая бледная княгиня Максутова как будто еще сильнее побледнела и сжала руки. Казалось, ее перчатки лопнут от напряжения.

Солдат наконец добрался до середины флагштока и начал освобождать флаг. Веревка вдруг выпала из его рук, и мокрый флаг тяжело упал вниз, прямо на штыки солдат, державших на караул. Княгиня Максутова ахнула, точно штык пронзил ее сердце, быстро приложила руки к груди и вдруг, потеряв сознание, стала медленно опускаться на пол. Кто-то подхватил ее и не дал упасть… Видно, не выдержала княгиня символического протеста флага, отказавшегося опуститься…

К флагштоку подошел американский сержант, привязал свой флаг и быстро поднял его. Подул свежий ветер, и звездно-полосатый флаг молодой республики радостно затрепетал, не успев еще намокнуть от дождя. Аляска стала американской!

4.

Прошло два месяца в сборах к отъезду, и, наконец, князь Максутов с семьей 31 декабря 1867 года, в канун нового 1868 года, отплыл на барке «Меншиков» в Сан-Франциско, а оттуда домой, в Россию.

Первая группа русских служащих компании и поселенцев отправилась на борту корабля «Царица» 14 декабря 1867 года. За ними на борту корабля «Суапе» 1 января 1868 года последовал отряд в 69 солдат — весь состав вооруженных сил России на Аляске. Оба эти корабля пошли прямо в Кронштадт. 24 апреля 1868 года на американском пароходе «Alexander» выехала в Николаевск-на-Амуре еще одна группа русских, и, наконец, 30 ноября 1868 года, более чем через год после передачи власти на Аляске, последняя группа русских в 309 человек выехала в Кронштадт. Все оставшиеся на Аляске сделались американскими гражданами.

Последняя глава в истории единственной русской колонии за океаном, просуществовавшей почти сто лет, была закрыта. Русские вернулись обратно к себе, в пределы своих естественных границ. Последняя страница была перевернута, но память о русском периоде в истории Аляски не забылась среди потомков промышленных, живущих и поныне в этих местах. До сих пор не забыт ни суровый Баранов, ни святители Аляски — первые русские православные иноки-миссионеры, ни последний правитель князь Максутов и его красавица-жена.

Прошло более ста лет… но многое еще на Аляске и Алеутских островах напоминает о былом, русском периоде в жизни этого далекого уголка Америки. Остались русские названия селений и островов, проливов и заливов, хотя людей, оставивших этими названиями память о себе, давно уже нет в живых. Там и остров Баранова, на котором тихо дремлет провинциальный город Ситка, сто лет тому назад носивший название Новоархангельска, оживленной столицы Русской Америки. В том же районе — город Петербург. Пролив Шелихова отделяет остров Кадьяк от полуострова Аляска. И если подняться выше, на север, по берегу Аляски, то там можно найти селения с такими названиями как Головнин, Шишмарев, Коцебу, расположенный в одноименном заливе Коцебу… И, конечно, больше всего напоминают об этом русском прошлом все еще сохранившиеся на островах и в алеутских селениях русские православные церкви. В некоторых из них до сих пор по-прежнему, со времен Баранова, ведутся богослужения.

Гордостью русских православных были старые церкви на острове Кадьяк и в городе Ситке. Обе церкви, простоявшие десятилетия, погибли совсем недавно, в наше время. Историческая церковь на Кадьяке сгорела во время Второй мировой войны, когда угроза японского нашествия нависла над Алеутскими островами. Два удаленных острова Киска и Атту уже были захвачены японцами — и в эти дни вдруг запылала старинная церковь на острове Кадьяк, в которой погибло все, что хранилось в ней. Собор Святого Михаила в Ситке сгорел относительно недавно, в 1966 году, во время большого пожара в городе, уничтожившего много зданий. Гибель этих двух храмов была большим ударом для любителей русской старины в этих краях.

Прошли годы… внешний вид Ситки и других селений и городов Аляски постепенно меняется — сглаживается, стирается, уходит в историю, исчезает из памяти прошлый русский облик этой бывшей русской колонии, но… не требуется большого воображения — особенно в тихие предвечерние часы теплого осеннего дня, сидя на холме где-нибудь на том месте, где когда-то был укрепленный форт Новоархангельск, — чтобы представить себе события и людей, когда-то создававших русскую историю Аляски. Вдруг почудится, как из-под прикрытия густого леса бросаются на форт Святого Михаила массы ожесточенных индейцев-колошей… пылают в огне стены и башни форта… индейцы, в безумном упоении победой, протыкают тела немногочисленных защитников острыми копьями, отсекают головы… А может быть, представится и другая картина, — как бесстрашный Баранов пришел со своими ушкуйниками отомстить за гибель погибших соратников… как смело кидается бесшабашная голытьба на крепость вслед за своим правителем… может, почудятся звуки «Песни Баранова», с которой шли на приступ индейской крепости промышленные вместе со своим вождем, поддерживаемые канонадой с фрегата «Нева», с которого невысокий, коренастый командир, капитан-лейтенант Лисянский зорко следит за ходом боя. Память позволяет легко перемещаться через годы и события.

Богата историческими событиями и крупными людьми история Аляски. Оставил незабываемую память о себе не только Баранов, но и просветитель Аляски, миссионер, знаток местных языков и наречий протоиерей Веньяминов, впоследствии прославленный митрополит Московский. Крупный след оставили в истории Аляски и некоторые правители Русской Америки, последовавшие по стопам своего предшественника, бывшего каргопольского мещанина, а позже коллежского советника Баранова. Не забываются и славные имена исследователей Аляски — и барона Врангеля, и Загоскина, и многих других. И, наконец, круг замыкается последним правителем Русской Америки, князем Максутовым и его женой — очаровательной княгиней Марией Владимировной, присутствовавшими на последней, официальной церемонии передачи Аляски американским властям 18 октября 1867 года!

Их славные имена — гордость России!

1.

В. Журавлев «Известный неизвестный» — «Советская культура», М 89, 2 декабря.

2.

Ирина Разгонова «Белый китаец в Белом доме». — «Россия», М., 1991, № 38(46), 25 сентября—1 октября.

3.

Л. Фомина «Я пишу для России». — «Московская правда», 1989, 12 сентября.

4.

Ирина Разгонова «Белый китаец в Белом доме». — «Россия», М., 1991, № 38(46), 25 сентября — 1 октября.

5.

Перевод с английского М. Зенкевич.