ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: В ДАЛЕКИЙ ПУТЬ.

1.

Под грохот крепостных орудий Кронштадта и ответных залпов «Надежды» и «Невы» оба корабля, подгоняемые свежим ветром, медленно стали выходить в открытое море. Резанов стоял рядом с Крузенштерном и с грустью смотрел на медленно удалявшиеся силуэты зданий кронштадтской крепости. Он снял шляпу и перекрестился:

— Прощай, Россия! — проговорил он. — Только Господь Бог знает, как скоро мы вернемся к родным берегам.

Крузенштерн хмуро посмотрел на посланника и, ничего не сказав, повернулся и отошел прочь. Резанов тогда еще не знал, что гложет сердце Крузенштерна, — и поэтому с некоторым изумлением посмотрел на капитана корабля — какие плохие манеры!

Инцидент был сразу же забыт им. Он вспоминал о своих детях, оставленных на попечение бабушки — Натальи Алексеевны Шелиховой.

Почти весь день Резанов молча ходил по палубе — все обдумывал детали своего предстоящего визита в Японию и долгого перехода по безграничным морям. В своих мыслях он нет-нет да возвращался к лихорадочным приготовлениям к отъезду. Нет сомнения, отъезд Резанова произвел фурор в петербургском обществе. Ему завидовали как человеку, завоевавшему необычайное доверие молодого императора, а также как человеку, которому было поручено такое большое И ответственное дело. Завидовали Резанову и за его быстрое продвижение по служебной лестнице, и за получение орденов «вне Очереди».

Завистников, однако, было немного, и большинство людей радовалось его назначению. По Петербургу ходили по рукам размноженные хвалебные стихотворения. Одно из них, довольно пространное, посвящалось «Его превосходительству Николаю Петровичу Резанову — на отъезд кругом света». Поэт писал:

… и се с полей Ефирных снишел к нему Великий Петр: — «в небесных я жилищах мирных защитник твой был» — тако рек: «Твой меч я зрел и восхищался: — в тебе стократно возвышался: — А ныне новый подвиг сей, хвалы достойной от вселенной Тобой да будет совершенной Для славы в вечности твоей!» Резанов! Славы сей бессмертной Причастным кто не хочет быть? А бодрость, смелость, дух бесстрастный Чего не в силах покорить? Пусть там валы стремятся льдисты, Дымятся горы каменисты И пышет яростный Эол: — Но Росс в тебе образованный, Измерит океан пространный, Украсит Александров трон!

2.

Весь день ходил по палубе Резанов, думая о чем-то своем и не замечая, что море становилось все более и более бурным, и стоять и ходить по палубе уже можно было с большим трудом. Его камердинер Иван, которого Резанов звал Жаном, с беспокойством следил за ним и наконец осмелился прервать его мысли:

— Вам пора бы в каюту, барин. Вон как бушует Море-то, можно и отдохнуть!

Резанов очнулся:

— Да-да, конечно, пойдем в каюту!

…Командир судна Крузенштерн тоже весь день не уходил с палубы. Он внимательно следил за морем, хотел убедиться, что корабль далеко отошел от берегов, изобиловавших мелями и скалами. Он также, как и Резанов, ходил взад и вперед, заложив руки за спину, и тоже думал.

Нет-нет да вдруг, как ножом по сердцу, резанет: «Почему, за что обидели меня и послали этого штатского, какого-то прокуроришку, начальником экспедиции. Подумаешь, большая персона — камергер двора!».

Но иногда мысли его перескакивали на более приятные предметы, и тогда суровые черты его лица смягчались, и можно было подумать даже, что он улыбался. Он вспомнил опять, как милостиво отнесся К нему государь перед самым отъездом и сказал, что позаботится о его семье. Крузенштерн невольно улыбнулся и сам себе прошептал: «Сам, государь, благоволил пожаловать жене моей на двенадцать лет с одной деревни доходы, а это ведь ежегодно около полутора тысяч рублей…».

Крузенштерн был доволен. Он знал, что жена будет обеспечена на все время его отсутствия. Ему льстило внимание царя.

День и ночь прошли без каких-либо происшествий. Судно шло вперед, тяжело переваливаясь на все более и более растущих волнах, поднималось на высокие гребни, а затем проваливалось далеко вниз. Многие из свиты Резанова уже мучительно страдали от морской болезни. Резанов словно не замечал свирепой качки — настолько его голова, мысли были заняты постоянными думами и планами на будущее.

Часто, прогуливаясь по палубе, он встречал степенного доверенного Российско-Американской компании Шемелина, одетого в строгий сюртук, наглухо застегнутой на все пуговицы. Стар уже Шемелин, волосы давно поседели, седая окладистая борода — но крепок еще этот кряжистый старик и зорко следит за делами компании.

Приметил Крузенштерн, как приветливо разговаривает Резанов с Шемелиным, и сразу же свою неприязнь перенес и на Шемелина.

Старик Шемелин каждый вечер удаляется в каюту и что-то старательно пишет в большой книге… обещал директорам компаний вести записи — что-то вроде дневника — и честно исполняет свое обещание… пишет о людях, о команде, о капитане, о погоде, о бурном море и, зорким глазом приметив ненормальность отношений между капитаном и начальником, скрупулезно отражает все это в своих писаниях.

3.

На восьмой день пути, 14 августа по новому стилю, в 9 часов утра, корабль проходил мимо шведского острова Готланда. За два часа до этого — ранним утром — произошел несчастный случай, который сильно переживали все. С бизань-мачты свалился прямо в бурные воды моря матрос Усов и камнем пошел на дно. Из-за сильного ветра невозможно было спустить спасательную шлюпку, и матрос погиб — первая жертва долгого кругосветного путешествия, погиб в самом начале путешествия, так близко от родных берегов.

А море все бушевало и бушевало. В проливе Скагеррак разыгрался настоящий шторм, который так образно отобразил в своих записях Шемелин: «Рыканье львов, рев тигров, шипение змий и вой волков, в мрачной здесь атмосфере отражались от ударов волн, разбивающихся об стены страдающего корабля, которые стонали и произносили скрип несносный слуху»…

Еще несколько дней прошло, и, наконец, 17 августа к вечеру показались огни рейда Копенгагена. Здесь начались уже серьезные разногласия между Резановым и Крузенштерном. Капитан корабля сразу же дал понять Резанову, что он, Крузенштерн, возглавляет экспедицию, а Резанов — только пассажир, и поэтому просил его не вмешиваться в капитанские распоряжения.

— А кроме того, — заявил Резанову Крузенштерн в первый же вечер в Копенгагене, — я считаю, что Шемелину нечего делать на нашем корабле; не откажите списать его из списков вашей свиты и, если так нужно, то возьмите другого человека. По-моему, Шемелин ничем другим не занимается, а только шпионит за всеми нами…

— Я поражен слышать такие слова от вас, Иван Федорович! Господин Шемелин — доверенное лицо дирекции Российско-Американской компании, которому поручено смотреть за делами и товарами компании, доставляемыми нами в Русскую Америку. Я не хочу больше слышать ничего оскорбительного об этом почитаемом и почтенном человеке.

В Копенгагене стояли долго. Только 7 сентября, через три недели, оба корабля, нагрузившись провизией, главным образом солониной и бурдовской водкой, вышли в плавание. Все это время дня не проходило без попреканий и уколов со стороны Крузенштерна. Серьезный конфликт до этого произошел на второй день стоянки в Копенгагене, когда к Резанову вдруг явился юркий, пронырливый, болезненного типа щупленький доктор Лангсдорф, умолявший Резанова взять его с собой.

Тот категорически отказался зачислить его в свою свиту, но Лангсдорф не отставал и все умолял посланника принять его в состав экспедиции. Неожиданно его сторону принял Крузенштерн, и тут между ними снова произошел крупный разговор.

— Я являюсь начальником экспедиции по воле его величества, и я решаю, кого брать с собой и кого не брать, Иван Федорович! — резко заявил капитану Резанов.

Крузенштерн на это грубо ответил, что только капитан имеет право решать, что делать и кого брать в плавание.

После продолжительных препирательств, Резанов, не желая дальше усугублять и без того сложную ситуацию, уступил и принял Лангсдорфа в состав своего посольства.

На следующий день в Петербург пошли две депеши с жалобами. Резанов писал морскому министру, что поведение Крузенштерна становится совершенно невозможным — он не считается ни с положением, ни с рангом Резанова, который как генерал стоял выше морского офицера в чине капитан-лейтенанта, и более того — был начальником экспедиции, поставленным на этот пост по государевой воле.

Крузенштерн же писал в своем донесении в главное правление компании, что он, Крузенштерн, «призван по высочайшему повелению командовать над экспедицией, и что оная вверена Резанову без его ведения, на что он никогда бы не согласился», что «должность его не состоит только в том, чтобы смотреть за парусами»…

4.

Путь в Англию был по-прежнему тяжелым. Море бушевало. Только 3 сентября корабли вошли в Английский канал, направляясь к Фальмуту. Оба корабля потеряли друг друга еще в Немецком море, но капитанами заранее было уговорено встретиться в Фальмуте.

Вечером 24 сентября «Надежду» нагнал английский фрегат «Виргиния», который заподозрил, что «Надежда» была враждебным французским кораблем. По выяснении недоразумения, Резанов решил перейти на борт «Виргинии», капитан которой Бересфор, узнав, что Резанов намерен посетить Лондон, обещал доставить его туда быстрее «Надежды».

Интересно, что Крузенштерн усиленно уговаривал Резанова идти на английском фрегате. Как выяснилось позже, он хотел войти в английский порт Фальмут без Резанова, чтобы его встретили там как главу русской кругосветной экспедиции.

Опять в Фальмуте корабли запаслись добавочной провизией: набрали воды, взяли 150 пудов ирландской солонины и несколько бочек пива. Резанов вернулся из Лондона на корабль 4 октябрям, и в тот же день оба корабля снялись с якорей и вышли в открытый Атлантический океан. Курс держали на юг, чтобы воспользоваться поясом попутных ветров в низких широтах и пересечь океан в направлении к Бразилии.

Сразу же после Фальмута их интересы снова столкнулись. У Резанова были инструкции зайти в порт Санта-Крус на Тенерифе, а Крузенштерн вдруг заявил, что ему удобнее выйти на остров Мадеру. С большим трудом смог уговорить его Резанов, мотивируя это тем, что у него есть поручение к губернатору Тенерифа. А кроме того, там же необходимо произвести кое-какие банковские операции.

20 октября корабли «Надежда» и «Нева» вошли на рейд Санта-Круса и остановились на якорных стоянках, указанных Крузенштерну комендантом порта. Город этот расположен в красивом месте у подножия гор — весь остров гористый, — и во время стоянки кораблей в порту офицерам удалось даже съездить в горы.

В первый же день часть команды была отпущена на берег погулять и отдохнуть после тяжелого морского пути. С матросами на берег поехал и приказчик компании Коробицын с корабля «Нева». Коробицын скоро отстал от матросов, которых больше интересовали здешние кабачки, и отправился осматривать город. Он так увлекся осмотром города, который поразил его своей красотой, а также огромным количеством церквей, что не заметил, как прошло время и стало темнеть. Надо было торопиться обратно на пристань, где шлюпка должна была вернуть его на корабль.

Можно себе представить его растерянность, когда, придя на пристань, он увидел, что шлюпки там уже не было — все матросы вернулись на корабль! Бедному Коробицыну ничего не оставалось делать, как в наступившей темноте бродить по опустевшей пристани, присаживаться для отдыха, бродить опять, чтобы как-то скоротать ночь до утра. Иногда он выходил на улицы города недалеко от пристани и потом опять возвращался на берег в надежде, что капитан Крузенштерн пришлет за ним шлюпку. Крузенштерн даже в случае с Коробицыным показал свою мелочность. Свою ненависть к Резанову он перенес на компанию, где тот состоял директором, и поэтому был рад, что ему представился случай как-то досадить Резанову. Он прекрасно знал, что приказчик отстал от своей группы:

— Пусть торчит в городе до утра, раз ослушался моих приказаний быть на корабле дотемна, — сказал он офицеру, вернувшемуся с матросами с берега и сообщившему, что они потеряли Коробицына.

Часов в 12 ночи Коробицын вдруг увидел, что его окружает шайка оборванцев. В отчаянии оглядевшись вокруг, он понял, что находится совершенно один на опустевшей пристани. Шайка подошла ближе. Высокий молодой оборванец подошел к Коробицыну и одним быстрым рывком сорвал с него шейный платок.

Тот запротестовал:

— В чем дело! Давай платок обратно! Что это за порядки… Я заявлю в полицию.

Не понимавшие его русского языка бродяги захохотали. Глава шайки указал пальцем на кафтан Коробицына и сказал что-то, что могло означать только одно — «снимай кафтан!».

Коробицын опять запротестовал, но тут же почувствовал прикосновение холодного лезвия ножа к горлу. В результате такого «уговаривания» бродяги освободили Коробицына и от кафтана, и от жилета, а заодно взяли его шляпу, деньги, шейный и карманный платки. Как потом писал Шемелин язвительно в своем дневнике, бродяги «пожелав ему удовольствия наслаждаться чистым воздухом их острова, оставили его полунагим. Такое обидное гостеприимство, оказанное гишпанцами россианам, осталось безгласным и ненаказанным; обидимый рассудил умолчать и не объявил о том начальнику, который узнал о том уже в походе»! Очевидно, Коробицыну было стыдно сознаться в том, что с ним случилось на острове.

Простояв в Санта-Крусе неделю, корабли, обменявшись салютами с крепостью, 27 октября вышли опять в море и отправились к далеким берегам Бразилии.