ГЛАВА ШЕСТАЯ: В ТИХОМ ОКЕАНЕ.

1.

В первый раз в истории русского мореходства два русских корабля обогнули бурный мыс Горн и перешли из Атлантического в Тихий океан. Эта дата, 3 марта 1804 года, навсегда записана в анналы русского морского флота вместе с названиями кораблей «Надежда» и «Нева» и именами обоих капитанов — Крузенштерна и Лисянского.

Труден был переход. Суровый океан с яростью встретил два утлых судна; волны, горами подымавшиеся над палубами кораблей, с грохотом обрушивались и, казалось, в щепки разбивали их, но они, как пробка, опять вскакивали на гребень волны и упрямо двигались вперед. Насколько тяжел был этот переход можно судить по тому, что корабли вышли на широту мыса Горн еще 26 февраля, но беспрерывные штормы точно задались целью помешать их историческому плаванию. Комиссионер компании Коробицын позже писал, что в результате яростных штормов корабли претерпели довольно серьезные повреждения. Коробицын, однако, был скуп на слова и довольно сухо описал эти события, добавив в конце следующее: «А в рассуждении суровости климата оное казалось скучным, как-то: крепкий ветер, град, снег и дождь — всио вместе. Но все оное матросы наши презирая, отправляли свою должность с бодростью духа, коим на сей случай для подкрепления сверх положенного выдавалось еще в день порцыя водки».

Две недели боролись корабли с непогодой теперь уже в Тихом океане, часто с трудом различая друг друга сквозь сетку дождя и часто скрываясь в провалах громадные волн. Ночью 24 марта корабли разметало в разные стороны. Утром Лисянский тщетно старался найти на горизонте «Надежду» — ее нигде не было видно, точно в воду канула.

Два дня лавировала «Нева», стараясь разыскать «Надежду». Через два дня погода вдруг прояснилась. Оставаться на одном месте не было смысла, и Лисянский с тяжелым сердцем отдал приказ держать курс на северо-запад, к острову Пасхи. Здесь, согласно первоначальной инструкции, корабли должны были встретиться в случае, если они потеряют друг друга в море. Если в течение нескольких дней встречи не произойдет, то тогда было условлено встретиться Дальше на север, у экватора, на Маркизовых островах.

Лисянский не знал того, что Крузенштерн, видя, что штормы задержали его корабль, решил идти прямо на Маркизовы острова, не заходя на остров Пасхи. «Надежда» под командой Крузенштерна 6 мая утром подошла к одному из Маркизовых островов и стала медленно обходить эту группу, чтобы приблизиться к острову Нукагива, где было назначено свидание с «Невой». Только 8 мая «Надежда» вошла в гавань Анны-Марии, небольшого порта на Нукагиве.

В это время «Нева», как и планировалось, направилась к острову Пасхи и достигла его утром 16 апреля. Пять дней ходила «Нева» вокруг острова в поисках «Надежды». Наконец 21 апреля Лисянский решил, что ждать больше нет смысла и отдал приказ направиться на Нукагиву.

Шла Страстная неделя, и священник, отец Гедеон, каждый день совершал богослужения. Вся команда говела и причащалась в святую пасхальную ночь 6 мая. Погода выдалась, как по заказу, — солнечная, теплая и только к вечеру в день Святой Пасхи небо затянуло облаками и стало пасмурно. На следующий день, в понедельник 7 мая, увидели один из Маркизовых островов, а утром 9 мая, наконец, подошли к острову Нукагива.

Сразу же к «Неве» направился ялик с «Надежды», на котором находился лейтенант Головачев с четырьмя матросами: он-то и сообщил Лисянскому, что «Надежда» пришла на Нукагиву три дня тому назад.

2.

Страшно удивлены были русские моряки, когда, сойдя на берег, они нашли там, среди туземцев, двух белых — англичанина Робертса и француза Ле-Кабри. Оба они жили на острове Нукагива с 1789 года, сбежав со своих кораблей во время посещения ими Маркизовых островов. Они совершенно одичали за пятнадцать лет пребывания на острове, не имея возможности разговаривать на своем родном языке. Ле-Кабри, правда, еще прилично объяснялся по-французски, но англичанин Робертс страшно коверкал английские слова, когда пытался разговаривать по-английски с Крузенштерном и Лисянским, те совершенно свободно говорили по-английски еще со времен их службы в королевском английском флоте. Комиссионер компании Коробицын позже в своих воспоминаниях писал, что оба белых «женясь на островитянках, по привычке к островитянским народам во всех обрядах жизни ничем от оных уже не отличны, также, не имея никакой одежды, ходят наги»…

Жили оба не дружно, друг на друга наговаривали не только королю острова, но и офицерам русских кораблей. Ле-Кабри все время стоянки кораблей в гавани почти не сходил с «Надежды». Ему доставляло громадное удовольствие разговаривать с офицерами по-французски.

— Я так счастлив, так счастлив, — постоянно повторял он, — иметь возможность опять говорить по-французски, разговаривать на родном языке.

И действительно, у француза как будто забил словесный фонтан — настолько велика была его жажда наговориться за пятнадцать лет вынужденного молчания.

Оба корабля простояли в гавани до 17 мая, когда Крузенштерн отдал приказ готовиться к выходу, чтобы зайти на Сандвичевы острова, прежде чем идти на Камчатку.

Накануне отъезда капитан Крузенштерн на «Надежде» устроил Резанову безобразную сцену, доведшую камергера почти до нервного срыва. Еще до прихода корабля на Маркизовы острова матросы предупредили Резанова, что подпоручик Толстой, который в сущности считался состоящим в свите посланника, почти все время находившись под сильным влиянием алкоголя, грозился, что он выбросит посланника за борт. Однако офицеров корабля пьяные угрозы Толстого всего лишь забавляли, и они только смеялись.

Резанова эти новые угрозы сильно потрясли, и он стал по ночам запираться в своей каюте с заряженным пистолетом. Как-то во время стоянки корабля Резанов в очередной раз услышал пьяные угрозы.

Толстого и, встретив Крузенштерна, попросил того угомонить титулованного хулигана.

Крузенштерн вспылил:

— Кто вы такой, что указываете, как вести себя с офицерами?

У Резанова, видно, все наболело за последние недели и он тоже не стерпел:

— Вы, вероятно, забылись, господин капитан… я начальник экспедиции!..

Эти слова подействовали на Крузенштерна, как красная тряпка на быка. Он весь затрясся от ярости и даже стал «тыкать» камергеру…

— Ты начальник?.. — заревел он. — Я здесь начальник и делаю, что хочу… захочу тебя на гауптвахту посажу…

От возмущения Резанов даже потерял дар речи. Он молча повернулся и ушел к себе в каюту.

Это еще больше разозлило Крузенштерна. Он бросился с руганью вслед за Резановым. Накричавшись, капитан выбежал, приказал подать ялик и отправился к Лисянскому на «Неву», требуя от него и его офицеров прибыть на «Надежду» и устроить над Резановым суд. К счастью, офицеры «Невы» оказались более благоразумными и на «Надежду» не поехали, кроме одного молодого мичмана Верха, которому вся эта сцена показалась забавной. Впоследствии Берх стал известным историком российского военного флота.

Вернувшись на свой корабль, Крузенштерн немедленно распорядился вызвать наверх всю команду и членов посольской миссии. Никто не мог понять причин такого необычного вызова, хотя догадывались, что возбуждение капитана связано с его враждебным отношением к посланнику. Матросы, вызванные наверх, стояли молча, насупившись. Им не нравилась вся эта оскорбительная сцена, направленная против камергера, человека близкого к государю. Они знали, что ничего хорошего из этого выйти не может и что впоследствии они могут за все это поплатиться, но, с другой стороны, они не имели права не подчиниться приказу капитана.

Послали за Резановым, которому было дано понять, что если он не выйдет на палубу, то его выволокут силой. Бледный, возмущенный Резанов вышел и подошел к Крузенштерну:

— Не пора ли вам бросить ребячиться!..

Крузенштерн грубо прервал его и потребовал:

— Вы все время говорите, что вы начальник экспедиции — так извольте это доказать в присутствии господ офицеров и экипажа. Пора вам бросить ваши выдумки.

— Мне совершенно не нравится манера вашего обращения ко мне, а также и то, что вы послали за мной пьяного офицера, лейтенанта Ромберга. Что касается моего назначения, то, да будет вам известно, я назначен по воле его величества — и вам, сударь, это отлично известно. А теперь, я думаю, что мне будет уместно удалиться…

Граф Толстой вдруг зарычал и с поднятыми кулаками бросился к Резанову. По счастью, стоявший невдалеке лейтенант Головачев преградил ему дорогу и остановил пьяного подпоручика.

— Я думаю, — спокойно обратился он к Крузенштерну, — что вся эта сцена зашла слишком далеко, Иван Федорович…

— Вашего мнения никто не спрашивает, господин лейтенант. Потрудитесь удалиться в кают-компанию… А на ваши слова, — обратился он опять к Резанову, — прошу доказать, что вы назначены государем… где ваши бумаги?

Резанов видел, что дальше будет только хуже и, повернувшись, пошел в каюту, откуда вскоре вышел с бумагами. Он медленно развернул бумагу… посмотрел на Крузенштерна, который стоял в шляпе:

— Из уважения к особе его величества, прошу снять шляпу… указ подписан государем… в противном случае, читать не буду…

Крузенштерн, нехотя, снял головной убор.

Резанов медленно прочел указ государя о назначении его главой экспедиции, а также инструкцию, где говорилось, что главным начальником экспедиции являлся Резанов и что Крузенштерну представлялось только управление судами и экипажем во время путешествия, а что касается Резанова, то в дополнение к первоначальной инструкции было сказано, что главное правление «приятным себе долгом поставляет и ныне подтвердить ему свою признательность, уполномочивая его полным хозяйским лицом, не только во время вояжа, но и в Америке»…

Крузенштерн насмешливо посмотрел на Резанова. Окружавшие его офицеры стали громко смеяться.

— А кто писал-то эти инструкции? — насмешливо спросил Крузенштерн.

Резанов перевернул бумагу и показал подпись царя:

— Александр, государь ваш подписал!..

— Это мы знаем… Я хочу знать, кто писал?.. Государю только подсунь бумагу, он подпишет, что угодно…

Резанов оторопело посмотрел на капитана. В это время помощник Крузенштерна, старший лейтенант Ратманов, закричал:

— Что с ним разговаривать!.. Это беглый прокурор, штрюцкий… его, сукина сына, заколотить в каюту… — добавив к этому трехэтажную извозчичью ругань.

Резанов молча повернулся и под смех офицеров быстро ушел к себе, где в полном изнеможении от нервного напряжения без чувств повалился на кровать.

Комиссионер компании Шемелин, наблюдавший всю эту сцену, позже записал в своем дневнике относительно Резанова: «… обстоятельства, случившиеся в заливе Татио-Гое (о которых да позволено будет мне умолчать), к тому жаркий климат и грубая пища довели его до того, что дух его лишился всей бодрости… Он при малейшем шуме, стуке на шканцах или в капитанской каюте происшедших, изменялся в лице… биение сердца было беспрерывное… здоровье его в продолжении пути до Сандвичевых островов сколько за неимением свежей пищи, а больше от возмущения душевного и беспокойств разного рода, так изнурилось и изнемогло, что мы опасались лишиться его навеки»…

3.

17 мая Крузенштерн отдал приказ обоим кораблям сниматься с якоря и держать путь на Сандвичевы острова, где им надлежало разъединиться. Погода с утра была ветреная и неприветливая. Выйти из гавани оказалось делом нелегким из-за сильного течения. С девяти утра боролись корабли с ветром и течением, пытаясь выйти из залива. Пришлось спустить шлюпки для буксировки кораблей, но несмотря на титанические усилия гребцов все эти попытки не увенчались успехом.

Перед полуднем ветер затих, и «Надежда» оказалась во власти сильного течения, которое стремительно понесло корабль на большой утес. Казалось, неминуемая гибель грозила кораблю, и только поспешно сброшенный в воду якорь позволил Крузенштерну остановить судно. Лисянский оказался более искусным капитаном и с большим трудом, медленно, все же смог довести «Неву» до выхода из залива.

«Надежда» остановилась всего в каких-нибудь пяти саженях от утеса. Крузенштерн боялся, что если корабль сорвется с якоря, то спастись не удастся. Он решил просить помощи Лисянского, произведя пушечный выстрел, и Лисянский послал шлюпку с восемью матросами, которые стали буксировать корабль к выходу из залива. Работа была адски тяжелой, и только к ночи шлюпка наконец смогла подвести «Надежду» к выходу, где Крузенштерн решил бросить якорь и пережидать до утра. Лисянский, однако, был смелее, а может быть, и осторожнее. Он решил попытаться выбраться в открытое море незамедлительно. Всю ночь шлюпка выводила корабль все дальше и дальше, пока наконец «Нева» не оказалась в безопасности в открытом море.

Француз Ле-Кабри был на «Надежде» и с интересом наблюдал за попытками кораблей выйти из залива. Около шести часов утра 18 мая «Надежда», подняв паруса, стала направляться к выходу в море. Но как только был поднят якорь, течение снова понесло корабль на скалы. Подняты были добавочные паруса, и корабль наконец выскочил из залива. Не останавливаясь, он полным ходом стал уходить подальше от опасных берегов острова. Француз оторопел, бросился к капитану:

— Капитан, а как же я? Спустите шлюпку — мне же надо домой!

Крузенштерн холодно посмотрел на него:

— Мы слишком далеко отошли от берега и я не могу рисковать кораблем, чтобы вернуть вас обратно. Вам придется остаться на корабле!

— Но у меня семья там — две жены, дети!..

Ничего не могу поделать, — и капитан быстро отошел от убитого горем француза.

4.

Путь до Сандвичевых островов был, вероятно, самым тяжелым для Резанова. На корабле с ним совершенно не считались, офицеры посмеивались над ним. Хорошо еще, что его повар-курляндец снабжал его пищей, но 30 мая повар умер. Он вообще был болезненным, чахоточным… суровый переход на корабле совершенно измучил его, и повар Нуланд умер. С его смертью питание Резанова ухудшилось. Весь путь до Сандвичевых островов он был нездоров и почти не выходил на палубу из своей каюты. Доктора к нему не допускали. Позже Резанов так описывал это тяжелое время своего путешествия: «Болезнь изнуряла силы мои, ругательства все время продолжались… Матросы тихонько носили пищу мою. Доктор ни разу не был у меня, лекарства не давали. Смерть моя казалась им единым к избавлению их средством. Когда спал я, стучали над головой нарочно; когда просил ванны, обливали помоями… Один только лейтенант Головачев не участвовал в буйстве и был всегда тих и вежлив».

Единственным человеком из офицерского состава корабля «Надежда», который заходил к Резанову и разговаривал с ним, был лейтенант Головачев. Высокий, стройный блондин с голубыми глазами, примерный офицер, справедливый с матросами, их всегдашний заступник перед строгим командиром, лейтенант.

Головачев искренне страдал из-за тех оскорблений, которые ему пришлось наблюдать по отношению к камергеру Резанову.

— Николай Петрович, я искренне сочувствую вам… Не понимаю, что случилось с капитаном Крузенштерном. Он совершенно потерял голову, изменился с тех пор как узнал о вашем назначении… Так продолжаться дольше не может… Вы, вероятно, дадите ход делу и потребуете наказания за такое поведение моих соплавателей. Вероятно, в Петропавловске будет конец экспедиции, и все, что я хочу, это немедленно списаться с корабля и вернуться в Петербург. Я больше не могу выносить подобное поведение…

Резанов грустно посмотрел на него:

— Не горячитесь и не спешите… Благодарю вас за ваше сочувствие… но до Петропавловска еще далеко, и один только Бог знает, что еще может произойти впереди. Не волнуйтесь за меня. Хуже того, что есть, уже не может быть. А в Петропавловске мы еще посмотрим, как действовать. Не будем загадывать заранее… Исполняйте свой долг, работайте добросовестно, и ваша служба государю забыта не будет!

С 17 мая и до 7 июня «Надежда» и «Нева» уверенно двигались вперед. На восьмой день после ухода с Нукагивы опять был пересечен экватор и корабль вновь оказался в северном полушарии. Гавайские (Сандвичевы) острова показались на рассвете 7 июня, через двадцать дней после того, как корабли вышли с Маркизовых островов. Оба корабля медленно шли от острова к острову, не заходя в бухты Сандвичевых островов. Крузенштерн знал, что он сильно запоздал, особенно в связи с непредвиденной задержкой в Бразилии, и поэтому решил продолжать путь в Петропавловск на Камчатке, не задерживаясь на Гавайях.

10 июня корабли разделились. Команды попрощались друг с другом троекратным «ура!» «Надежда» подняла все паруса и вскоре скрылась за горизонтом. Лисянский на «Неве» не торопился со своим отплытием на Кадьяк в Русской Америке и решил провести несколько дней на Сандвичевых островах, поближе познакомиться с королем, который, как он знал, был очень дружественно расположен к Баранову. Имя Баранова уже стало легендой в бассейне Тихого океана — от Сандвичевых островов до испанской Калифорнии.

5.

Больше месяца еще держал курс на север корабль «Надежда», и, наконец, 15 июля вдали показались берега Камчатки. В час пополудни корабль бросил якорь в Петропавловской гавани. Длинное путешествие, продолжавшееся почти год, закончилось в далеком русском порту. Отсюда уже нужно было готовиться к главной миссии — поездке посольства в Японию.

Трудно описать радость как офицеров и гражданских чинов экспедиции, так и чинов команды корабля, когда они увидели русский флаг в крепости Петропавловска. Рад был и Резанов, что добрался живым до русского города. И рад за него был комиссионер Шемелин, который очень опасался за здоровье камергера. Резанов сильно сдал после той памятной сцены с Крузенштерном на Маркизовых островах. Шемелин записал в своем дневнике: «Начальник же наш имел к тому еще важнейшие причины благодарить Провидение. Он с нетерпеливостью ожидал той «щастливой» минуты, когда положены будут якоря, чтобы скорей сойти с корабля, оставить свою каюту и впредь никогда на оном не водворяться»…