ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ПЕРВАЯ ЗИМА.

1.

Зима 1804 года, первая зима Баранова и его сподвижников на острове Ситке, была, пожалуй, самой суровой и самой тяжелой за всю многолетнюю его службу в Америке. Зима наступила быстро — мокрая, дождливая и ветреная, и не дала возможности как следует обстроиться и обзавестись прочными домами. Жилища были сколочены временно, на живую нитку, чтобы хоть где-то разместиться.

И результат оказался плачевный. Крыши протекали, вода капала на головы, люди ругались, в щели дул свирепый ветер и залетали брызги — а деваться было некуда. По крайней мере над головой была какая-то крыша. Так жили рядовые русские промышленные и так же жили алеуты и креолы с Кадьяка. А главное, не лучше было и жилище самого «главного правителя американских колоний Российско-Американской компании» Баранова.

Зима подкралась неожиданно, как оказалось, значительно раньше обычного в этих широтах и, как и следовало ожидать, нарушила все планы Баранова по устройству нового селения на Ситке.

Как-то уж завелось так у Баранова в Америке, что природа насторожилась, настроилась против него и нет-нет да вдруг, исподтишка, наносила ему удар, и удар в такое время, когда он свалил бы любого. Не таков был Баранов. Невысокий, коренастый и… упрямый, как дьявол. Пошатнется Баранов от свирепого удара, крякнет, оправится, да еще злее бросит вызов — покажет кукиш, видали, дескать, и не такое!

Но… трудно, ох как трудно бывало иногда. И в эту зиму стало еще труднее. Натянулась тетива до предела, вот-вот лопнет. Стали валиться люди от цинги вскоре после Нового года. Опять то же самое — не хватало продуктов и вдруг исчезла рыба. Опять перешли на коренья да на ракушки всякие. А тут и индейцы оправились, почувствовали, что слабеют русские в Новоархангельске, осмелели и стали показываться все ближе и ближе к русскому селению. Видно, готовились повторить разорение крепости, как это было два года тому назад. А холод, голод и цинга вершили свое дело. Число колонистов стало угрожающе сокращаться.

Баранов послал одно из своих судов на Кадьяк с требованием о помощи провизией. Корабль ушел и не вернулся. Что с ним случилось, никто не знал. Люди продолжали валиться с ног.

Большую моральную поддержку Баранову оказывали его главный помощник Кусков, а также старший охотник Тараканов. Словно каменная стена стояли за спиной правителя оба его сподвижника и, казалось, Ничто не могло пошатнуть в них уверенности в Баранове и в том, что он их всех вызволит из беды.

Чем больше наблюдал за ними правитель, тем больше убеждался, что само провидение послало ему таких помощников, что и Тараканов избежал страшной участи своих приятелей в Михайловском только потому, что самому Господу нужно было сохранить его для Баранова.

— Пошлем еще одно судно на Кадьяк, — в один из февральских дней сказал он Кускову.

Тот в недоумении поднял брови:

— А с чем же мы останемся? Ведь скоро рыба пойдет. Нужен нам корабль тут.

— А еще нужнее хлеб да овощи, — нетерпеливо оборвал его Баранов. — Надо сил набраться людям для ловли рыбы, а для этого нужна срочная помощь с Кадьяка.

На этот раз посланный корабль вернулся, правда, не скоро, но пришел в самое критическое время и привез небольшие запасы провизии. На судне прибыло и письмо Баранову от Баннера, в котором он просил извинения, что посылал не так много провизии, но «мы сами пухнем от голода», писал Баннер.

Тем не менее провизия помогла людям как-то дотянуть до апреля, немного набраться сил, а там и рыба опять пошла — и жизнь сразу переменилась. С рыбой подошло и теплое время года. Сразу повеселели люди, застучали топоры, раздались песни — и селение стало быстро расти, расширяться.

Баранов стал более или менее регулярно посылать одно из своих суденышек на Кадьяк, больше за новостями из России, а еще чтобы чаще получать сведения о своих детях. В последнем письме, полученном в конце апреля 1805 года, писал ему Баннер, что со дня на день ожидает прибытия в Кадьяк с инспекцией американских колоний высокой особы из Петербурга, царского камергера в генеральском чине.

Усмехнулся Баранов: они здесь с голоду пухнут, а им генерала с инспекцией посылают вместо обещанного хлеба. Ну-ну, посмотрим на их превосходительство… может, удастся на этот раз и отставку себе выпросить!..

Последнее время стал Баранов переписываться со своим старым приятелем, руководившим делами компании на Крысьих островах, Куликаловым. Ему обычно как человеку одинакового происхождения и мышления изливал свою горечь Баранов. Напишет, пожалуется, смотришь, и полегчало на душе. Так и сегодня — было это 29 апреля — сел и написал Куликалову длинное письмо с подробным описанием событий, происходивших за последние полгода, начиная со дня захвата индейской крепости. Пишет Баранов, как всегда, коряво:

«Къщастию нашему нашли здесь экспедицное судно фрегат Неву напомощ с Кадьяка пришедшее и наших два Александр и Екатерина… соединясь приняли решительные меры атаковать варваров неприятелей наших засевших въбесподобном неприступном месте крепости куда и пошли 19-го а понебольшом переговоре съгорделивыми злодеями 20-го сентября иприступ судами подту учинили»… — пишет Баранов при свете свечи, а сверху, через дырявую крышу, нет-нет да капнет капля… кап… кап…

Не обращает внимания он на такие мелочи. Крепко сжал пальцами перо и продолжает выводить…

«Но отмелость воды далеко недопустила судов апотому ядра наши и картечи исъпушек стреляемые безъвредно почти для неприятелей имели действие, ибо кроме тово, что обнесена была крепость бревнами листвиничными въохват ивъ 2-ва лежащими истоячими стояла наувале приречке, авнутри где барабары (избы) стояли вырыты вовсякой ямы так што свободно укрываться могли отьядер ипуль а тем куражась нимало нидумали опримирении пока мы невысадили десанту… ибыли вжарком ноотьважном приступе сражении ипотеряли из русских промышленных съматросами до 8-ми кадъяцких 4-ре апереранено очюнь много где имне самому въблизи самой крепостной стены простреляна правая рука насквозь икак уже темнота ночная наступила принуждены были отступить… оставя приступ для других дней… велели делать плоты събатареями чтоб на оных подойти ближее»…

Приостановился Баранов, задумался., в мыслях ярко прошли события тех дней… ужас, охвативший их, когда увидели в захваченной крепости тела заколотых младенцев… все это подробно описал он своему приятелю и потом добавил, как индейцы ушли далеко в леса…

«… принуждены и из крепости и из соседственных ближних мест удалиться иудалились подлинно идалеко верст за 150»…

Кончил описание боя, вспомнил о скором инспекционном визите генерала…

«… рука моя бездействия 5-ть месяцев итаперь небеструдности работаю… нужно бы удалиться къпокою некогда получю уволнение Бог весть ежели доверенная откомпании особа генерал неуволит то покончить здесь жизнь мою предвижу необходимость»…

Страшно гордился Баранов своим новым чином, пожалованным ему недавно, и поэтому всегда теперь подписывался, даже в письмах к приятелю, не забывая своего чина. Так и теперь, макнул перо в чернила и энергично расписался… «коллежский советник А. Баранов»…

2.

Наступило лето. Не покладая рук работал Баранов со своими помощниками… отстраивал новое селение. Радовалась душа уже стареющего правителя, как росли новые избы, дома… да и крепость ширилась. Крепостные стены раздались в стороны — стали прочнее, увесистее, да и угловые башни посолиднее.

Лето на этот раз выдалось хорошее, дождей выпало мало — и работа спорилась. Обо всех заботился Баранов, всех своих людей старался обеспечить добротным жилищем, а сам все еще по-прежнему прозябает в худом домишке с дырявой крышей.

Когда Кусков и Тараканов журят его:

— Что же ты, Александр Андреич, в такой хибаре живешь?.. Прикажи начать новый дом строить…

Он только отшучивается:

— Куда торопиться… Погода, вишь, какая хорошая… без дождей, и крыша не течет… Вот кончим казармы, так и за мою избу примемся. Время еще не ушло… до зимы-то далеко.

Только качают головами его верные соратники, но ослушаться не смеют.

В ясный, солнечный июньский день в бухте Новоархангельска появился силуэт знакомого корабля.

— Никак фрегат «Нева» пожаловал! — недоверчиво присмотрелся к кораблю Баранов. — «Нева» и есть… А ну, Иван, айда на берег встречать дорогих гостей. Вот угодили старику… спасибо Юрию Федоровичу, сдержал обещание, пожаловал к нам еще раз.

Баранов поспешил к берегу, слегка прихрамывая на больную ногу. Вдруг повернул голову к Кускову:

— Впрочем, Иван, беги на работы, объяви шабаш на сегодня… праздник назначаю сегодня по случаю приезда дорогих гостей… гулянье народное устроим.

На берегу, где Баранов ожидал шлюпку с «Невы», собралась толпа в несколько десятков человек. Слухи уже распространились, что Баранов приказал остановить все работы.

В радостном ожидании, весело переговариваясь, промышленные смотрели, как отвалившая от «Невы» шлюпка быстрым ходом приближалась к берегу.

— Никак их благородие, сам капитан жалует к нам с визитом, — с гордостью сказал кто-то, узнав Лисянского, сидевшего в шлюпке в полной парадной форме.

— Все, как полагается, по артикулу. Капитан едет отдать честь господину правителю…

Шлюпка подошла к берегу, и Лисянский, поддерживая рукой ножны своей шпаги, подошел к Баранову и церемонно отдал ему честь.

Баранов так же официально, насколько ему это казалось, поклонился с достоинством, а потом, забыв о формальности, схватил руку Лисянского обеими своими руками и крепко и радостно затряс ее.

— Страшно рады видеть вас опять, Юрий Федорович. Милости просим! Ублажили старика… Зашли все же к нам, как обещали. Ах как же мы рады!..

И он опять затряс руку Лисянского.

Если Баранов был обрадован приезду Лисянского, то и капитан «Невы» был поражен увиденным. Он просто не верил своим глазам: его взору предстало большое селение с новыми, крепко сколоченными избами и массивными стенами крепости.

В своем дневнике он позже записал:

«23 июня… сошел на берег и к величайшему моему удовольствию увидел удивительные плоды неустанного трудолюбия Баранова. Во время нашего краткого отсутствия он успел построить восемь зданий, которые по своему виду и величине могут считаться красивыми даже и в Европе. Кроме того, он развел 15 огородов вблизи селения. Теперь у него находится 4 коровы, 2 телки, 3 быка, овца с бараном, 3 козы и довольно большое количество свиней и кур»…

Больше двух месяцев пробыл Лисянский в Новоархангельске и все это время был свидетелем не только титанической работы в селении по постройке новых зданий и усиления крепости, но он еще больше убедился в исключительных дипломатических способностях Баранова. С изумлением видел Лисянский, как у Баранова стали устанавливаться дружественные отношения с его недавними злейшими врагами — колошами и как он даже примирился со своим самым злейшим неприятелем, вождем Котлеаном, который три года тому назад разорил Михайловский форт и предал мучительной смерти его защитников.

Вскоре после приезда Лисянского в Новоархангельск, вернее, в первую же неделю, они вместе с Барановым и офицерами «Невы» совершили поездку на пепелище сожженного и разграбленного Михайловского форта.

С тяжелым сердцем ходили Лисянский и Баранов среди обгоревших руин.

— Вы не можете себе представить, Юрий Федорович, как тяжело мне бродить по развалинам форта, который я сам, вот этими руками строил. Здесь вместе с погибшими моими друзьями-соратниками осталась часть моего сердца!..

— Я вас понимаю, Александр Андреевич.

Баранов осмотрелся, взглянул на приливные волны набегавшего океана…

— Хорошо здесь, красиво, — добавил он, — но… сознаюсь, сделал ошибку, когда решил строить форт на этом месте… Это была большая ошибка… слишком уязвимое здесь место… Надо было сразу строиться на том холме, где сейчас стоит Новоархангельский форт, — ничего бы с ним не случилось. Да не хотелось мне раздражать индейцев тогда, отбирать у них землю… Знаю теперь, что так было бы лучше и безопаснее, но тогда я думал по-иному… и за свою ошибку заплатил страшную цену…

— Ну полно, Александр Андреевич. Так всегда, когда время проходит, кажется, что можно было лучше сделать, а главное, не надо мучить себя — что толку после драки кулаками махать. Да и форт, может быть, и до сих пор стоял бы, если б защитники строго следовали вашим инструкциям.

— Ну, да что старое поминать! — сменил Баранов тон. — Давайте-ка расположимся здесь, на пепелище, да закусим, благо и время подошло…

Лисянский махнул рукой матросу у шлюпки и тот быстро принес и разложил на скатерти, прямо на земле, привезенную ими провизию.

Пунктуальный Лисянский тем же вечером на корабле аккуратно записал в своем дневнике:

«Вместе с Барановым и со своими офицерами я ездил на то место, где некогда существовала наша крепость Михайловская… Там же нашли остатки строений, которые уцелели от пламени. Отобедав на этих развалинах и пожалев об участи тех, кто под ними лишились жизни, к вечеру мы возвратились домой».

3.

Прошло несколько дней. Лисянский с интересом наблюдал, как Баранов не только руководил постройкой новых зданий, посылал людей в океан ловить рыбу и бить морского зверя, но и одновременно делал попытки установить дружественные отношения со своими недавними врагами — колошами. В середине июля он послал к вождю колошей переводчика с инструкциями пригласить Котлеана приехать с визитом, обещал оказать ему прием, достойный вождя крупного племени индейцев.

Прошло дней пять в ожидании вестей от переводчика, и вдруг, это было 16 июля, у берега, недалеко от форта, показались две большие индейские лодки, до отказу наполненные индейцами, разукрашенными в самые невероятные краски и разодетыми в свои экзотические одежды. Индейцы издали походили на красочных павлинов.

Баранов хорошо знал их обычаи. Он приказал приготовить недалеко от ворот форта небольшое место на возвышении, на котором он и остался стоять в ожидании индейского вождя.

— Иди, Иван, на берег, встречай вождя, да проводи его сюда.

Кусков быстро направился к берегу и с особой вежливостью встретил подходившие лодки. Он сразу увидел, что в лодке сидел не Котлеан, а его племянник, тоже важный вождь.

Как только лодки подошли к берегу, индейцы выскочили из них прямо в мелководье и, разбрасывая брызги, все бросились на берег. Там они расстелили прямо на песке большой ковер, бережно на руках вынесли вождя из лодки и усадили его на ковер.

— Добро пожаловать, вождь, — спокойно приветствовал его Кусков. — Наш великий вождь ожидает тебя вон там, на холме, — указал он на Баранова.

— Угу! — пробурчал индеец и безразлично уставился прямо перед собой. Индейцы подхватили ковер с вождем на руки и понесли его к Баранову.

Тот сердечно приветствовал своего недавнего врага, справился о здоровье великого вождя Котлеана и поинтересовался, как скоро он будет иметь удовольствие видеть его самого у себя в гостях.

Три дня провел гость у Баранова, который сделал все, чтобы поразить индейца широким русским гостеприимством и хлебосольством. Он даже свозил вождя на «Неву» по приглашению Лисянского. Индейца, видимо, невероятно поразил такой дружественный прием, от его нарочитого чванства не осталось и следа. А перед отъездом, когда Баранов преподнес ему в подарок медный русский государственный герб, индеец до того растрогался, что принял дар со слезами благодарности.

— Пусть этот день будет началом нашей вечной дружбы с русскими, — проговорил он, схватив руки Баранова обеими своими руками.

Садясь в лодку, он заверил Баранова, что его дядя, великий тойон Котлеан, вскоре непременно приедет к Баранову, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

И, действительно, 28 июля в Новоархангельск приехал с еще большей помпой, в сопровождении нескольких лодок с индейцами, тойон Котлеан, в прошлом заклятый враг русских.

Прежде чем выйти из лодки Котлеан прислал Баранову подарок — роскошное одеяло из чернобурых лисиц Откровенно говоря, Баранову не очень хотелось встречаться с Котлеаном. Слишком еще свежи были его незажитые раны от недавних столкновений со свирепым вождем. Однако он переборол свои чувства и решил, что это свидание необходимо для сохранения хороших отношений с индейцами.

Опять, как было с племянником Котлеана, он был вынесен из лодки на ковре и с подобострастием отнесен к возвышению, где его ожидал Баранов.

Индеец был далеко не глуп и прекрасно понимал чувства Баранова. И он сделал удивительный жест. После всех обычных церемоний и приветствий Баранов и Котлеан сели на ковер друг против друга, окруженные на почтительном расстоянии группами русских и индейцев. Помолчав немного, Котлеан подозвал переводчика и попросил его передать Баранову, что он очень сожалеет о всех своих враждебных действиях против русских в прошлом.

— Скажи ему, — указал он головой на Баранова, — что я во всем виноват… Я признаю себя виновным… хочу теперь жить с вождем Барановым и со всеми русскими в мире… я очень уважаю Баранова и обещаю ему загладить свою вину в прошлом своей дружбой и верностью ему.

Переводчик передал его слова Баранову, а тот в полном изумлении смотрел на своего недавнего врага. Котлеан же сидел, как изваяние, точно это не он только что изливался в выражениях дружбы к русскому правителю.

Растроганный словами Котлеана, Баранов, по натуре очень сентиментальный человек, наклонился к нему и тихо произнес:

— Принимаю твою дружбу, вождь Котлеан… а о старом забудем… Кто старое помянет, тому глаз вон… Иван, подай-ка синий халат с горностаевой отделкой… Прими, Котлеан, в знак нашей дружбы этот халат, да табак, который, я знаю, ты любишь. Будем друзьями.

Так зародилась дружба между недавними врагами, дружба, которая продолжалась до конца пребывания Баранова в Русской Америке.

Нужно заметить, что при близком знакомстве с Котлеаном, тот оставлял приятное впечатление. Среднего роста, атлетически сложенный, лицо приветливое. Небольшая черная борода и усы придавали ему вид, отличный от других индейцев, а манера держать себя с достоинством, невольно вызывала у окружающих чувство уважения к нему. Да и одет Котлеан был по-парадному. На нем была длинная рубаха синего сукна, наподобие сарафана, поверх которой красовался английский фризовый халат. На голове — тяжелая шапка из черных лисиц с длинным хвостом наверху.

Таков был легендарный вождь индейцев Котлеан, от которого столько натерпелись русские и алеуты, пока не основали форт Новоархангельский.

4.

В новой столице Русской Америки Баранов не боялся нападений индейцев ни с суши, ни с моря. Форт был выгодно расположен на возвышении, и с его башен можно было хорошо видеть как «задний двор» крепости — широкая полоса земли, протянувшаяся далеко к лесу, так и держать под наблюдением подходы к форту с моря и сам залив.

Пришло время и для Лисянского собираться в обратный длинный путь — сначала в Кантон, главный порт Южного Китая, а оттуда в Кронштадт.

Лисянский убедился, что Баранову никакая опасность от вероломных индейцев не грозит. Даже если бы они и вздумали напасть на крепость, Баранова врасплох им не поймать. Отплытие «Невы» было назначено на 2 сентября 1805 года.

— Юрий Федорович, хочу попросить вас о большом одолжении… До вашего приезда у меня не было оказии послать письмо в Петербург… — Баранов немного замялся, — писал я правлению, директорам компании через Охотск, писать не боялся… потонет корабль, другое письмо напишу, а вот… особое письмо послать с нашими мореходами не решился… Хочу вас попросить доставить в Петербург, лично, по адресу…

Лисянский в изумлении посмотрел на него. Что за письмо, и потом — этот торжественный тон.

— Конечно, отвезу. Почту за честь и удовольствие служить вам, господин правитель. Кому прикажете доставить письмо?

— С тех пор как получил я высокую награду от всемилостивейшего государя, который возвел меня в высокий ранг коллежского советника, давно хотел я написать государю императору благодарственное письмо, но не мог никому его доверить. Сегодня же напишу мое всеподданнейшее письмо, а вы, Юрий Федорович, соблаговолите его доставить по назначению.

— Сочту за большую честь, — учтиво поклонился Лисянский. — Вы понимаете, конечно, что лично передавать письма я не могу, но постараюсь передать лицам, которые вхожи к Государю.

Накануне отъезда Лисянского весь вечер 1 сентября просидел Баранов над письмом. Хотелось ему и выразить свои верноподданнические чувства, и излить свой восторг от монаршей милости, и в то же время от страха сжимало сердце — от своей смелости и решения писать самому государю.

Был уже поздний вечер, когда Баранов наконец закончил свое послание и приложил в конце свою подпись…

«Родившись в посредственном купеческом состоянии, — писал он, — и предоставлен в воспитание одной почти природе, без всякаго от наук просвящения характерным людям необходимо нужного, никогда не мог я ласкатся надеждою одостоинстве которым Ваше Императорское Величество, по представлению Американской компании ощастливить меня соизволили. Но когда уже угодно сие щедрой деснице вашей, то позволте Всепресветлейший государь, взять мне смелось пасть к стопам твоим и из глубины сердца излить благодарность затоль безподобныя благости»…

Вычурным, замысловатым стилем пишет письмо Баранов. Так ему казалось почтительнее, да и свое знание ученых слов продемонстрировал — это была его слабость.

Утром 2 сентября Лисянский сердечно распрощался с Барановым и его помощником Кусковым на борту своего корабля. «Нева» распустила паруса и резво направилась к выходу из бухты. Скоро силуэт фрегата скрылся за прибрежными скалами.

Лисянский исполнил обещание, данное им Баранову, и сначала зашел на Кадьяк, где взял на борт трех креолов-мальчиков, рекомендованных ему правителем. Этих мальчиков — Андрея Климовского, Ивана Чернова и Герасима Кондакова он доставил в далекий Петербург, где, по рекомендации директоров Российско-Американской компании, они были зачислены в штурманское училище.

Мальчики оправдали доверие Баранова, с отличием через несколько лет окончили училище и вернулись домой, в Русскую Америку, вернулись обратно в русскую колонию на Американском материке. Климовский был назначен командиром компанейского судна, а Кондаков и Чернов стали помощниками капитана.

Еще больше десяти лет пробыл Баранов в Русской Америке, поставил колонию на ноги, видел ее расцвет, расширение влияния на Американском материке. Слава о правителе Русской Америки разошлась далеко за пределы колонии. О Баранове знали в далеком Кантоне в Китае, на Сандвичевых островах, в Калифорнии и в Бостоне. Много было предложений ему, и особенно заманчивыми были предложения присоединиться к торговым фирмам в Бостоне, но не мог Баранов бросить своего детища, пока наконец не прислали на его место другого человека из Петербурга.