ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ: ВОЗВРАЩЕНИЕ КРУЗЕНШТЕРНА.

1.

Потеряв следы корабля Лисянского, Крузенштерн, как было условлено, решил направиться к острову Св. Елены, где он предполагал опять встретиться с «Невой». Через четыре дня, 19 апреля, впереди замаячили высокие горы мыса Доброй Надежды. Обогнув южную оконечность Африки, «Надежда» повернула на север, направив путь к острову Святой Елены.

Офицеры корабля, предвидя скорое возвращение в Россию, много разговаривали о доме, о Петербурге, куда им не терпелось скорее вернуться. Только лейтенант Головачев держался в стороне и почти не принимал участия в общем веселье. Отношения у него с капитаном Крузенштерном установились строго официальные, и они редко разговаривали друг с другом. Крузенштерн не мог ему простить что тот никогда Головачу не поддержал его во всех безобразных сценах на корабле по отношению к Резанову. Головачев же почувствовал к капитану неприязнь, считая его единственным виновником беспорядков. Видно было, что его, как морского офицера, мучила мысль, что он оказался свидетелем полного отсутствия дисциплины и неподобающего поведения со стороны офицеров и особенно со стороны капитана. В своих отношениях с капитаном он был подчеркнуто вежлив и не более того. Единственным человеком, с кем его связывали хорошие, дружеские отношения, был приказчик Российско-Американской компании Шемелин, представлявший интересы компании на борту «Надежды».

Бывая с Шемелиным, Головачев много шутил, смеялся, часто подтрунивал над степенным пожилым купцом. Ему нравилось разговаривать с Шемелиным, выслушивать его суждения и советы. Шемелин обладал незаурядным умом и исключительной наблюдательностью. Это был настоящий самородок. Нередко замечал Шемелин, что стоило Головачеву остаться одному, как он задумывался… Он знал, что мучило молодого лейтенанта. Не раз Шемелин клал руку на его плечо и говорил ему:

— Не мучайте вы себя… Все уляжется и успокоится.

— Как я могу забыть, что происходило на корабле, — возражал ему Головачев, — когда посланник возглавлял нашу экспедицию. Это был позор… бунт на военном корабле Императорского Российского флота, и виновником всего этого был ни кто иной как сам капитан… Как я могу теперь вернуться в Россию?.. Ведь, вероятно, сам государь приедет на корабль приветствовать нас… мне будет стыдно смотреть ему в глаза…

— Вы сами знаете, — успокаивал его Шемелин, — что его превосходительство решил не давать делу хода… Он в Петропавловске принял извинения капитана и решил не портить ему карьеры….

— В том-то и беда, — горячо добавил Головачев, — капитан не только окажется безнаказанным, но он будет награжден за это первое кругосветное путешествие российских кораблей — как-никак, а ведь это достижение, и если бы не поведение Крузенштерна, то я бы искренне радовался завершению нашего путешествия. И, поверьте мне, благодарная Россия еще и памятник поставит Крузенштерну. Стыд, стыд… — и Головачев отошел от Шемелина.

Однажды, когда корабль был еще недалеко от мыса Доброй Надежды, Головачев вышел из своей каюты и направился к Шемелину, который в эти теплые дни проводил большую часть времени на палубе, грел руки и ноги, — он сильно страдал от ревматизма. В руках Головачев держал небольшой бюст с изображением его самого, выполненный по его заказу в Кантоне китайским скульптором.

— Возьмите, пожалуйста, этот бюст к себе, — обратился он к Шемелину, — в мою каюту часто попадает вода, и я боюсь, что он испортится.

Шемелин в изумлении посмотрел на него, но бюст взял. Через три дня Головачев снова подошел к нему и передал большой конверт, солидно запечатанный двумя именными печатями лейтенанта:

— Это те бумаги, о которых я вам говорил и просил сохранить, если со мной что-нибудь случится.

Шемелин удивленно посмотрел на него: он забыл о разговоре на эту тему, который произошел несколько дней тому назад.

— Что это вы все говорите о таких грустных вещах. Я уверен, все мы целыми и невредимыми вернемся в Кронштадт. Столько месяцев провели вместе и ничего с нами не случилось…

Головачев посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

— Пожалуйста, возьмите это, — и торопливо отошел.

Шемелин постоял на месте, несколько раз задумчиво погладил свою волнистую бороду и отправился в каюту. Прежде чем уложить конверт в солидный сундук, стоявший в углу каюты, он еще раз внимательно посмотрел на конверт. На нем было написано: «Приезд в Кронштат может разкрыть сию печать, и каждому отдастся по принадлежности».

Шемелин в недоумении повертел пакет, решив, что в нем, наверное, находится несколько писем, адресованных разным лицам. Стал читать надпись ниже: «Содержать верно и небезпечно, и в Кронштате мне отдать»… И под этим приписано: «бюст мой старшему по чину принадлежит».

Шемелин совсем растерялся. «Что за вздор, — подумал он, — то он пишет распечатать конверт и отдать содержимое, кому принадлежит, то он требует возвратить конверт ему в Кронштадте!… Ничего не понимаю».

Он вышел из каюты и пошел искать Головачева, которого нашел на шканцах.

— Я вижу, у вас прежние химеры не вышли еще из головы, — улыбнулся Шемелин, — вы все еще собираетесь умирать… Что это за премудрая надпись на конверте?

Головачев простодушно рассмеялся:

— Не смущайтесь, друг мой, это я на всякий случай. Я уже вам говорил, что мое здоровье сильно расстроилось за время путешествия, да и все эти события на корабле тоже повлияли.

Он вдруг стал серьезным и добавил:

— Мой изнемогший организм едва ли в состоянии будет перенести сей путь. Дай Бог, чтоб я жив был… но ведь все это делается на всякий случай… так что не беспокойтесь…

Шемелин и в самом деле успокоился и больше не поднимал вопроса о странной надписи на конверте.

А Головачев опять развеселился и шутливо спросил его:

— Не отгадаете ли, кому бюст мой предназначается?

Шемелин, позже записал этот разговор в свой дневник, который приблизительно звучал таким образом:

— Отгадать кому!.. Конечно, ежели случится, что вы и в самом деле умрете, то кому ж другому приличнее, как вашим родителям…

— Нет.

— Или брату?

— Нет.

— Ну так непременно какому-нибудь любезному вам предмету.

— Никак нет.

— Ну так я уже тогда ничего больше не знаю.

— Николаю Петровичу Резанову.

— Да ему на что? Что ему будет в бюсте вашем?.. Неужели вы думаете, что вы записаны уже в вельможные друзья?

— Нет, я не думаю, но Николай Петрович сам будет знать, для чего я это делаю…

Остальную часть пути Шемелин редко видел Головачева. Тот был очень занят. После вахты он обычно удалялся в свою каюту и что-то долго писал.

«Дневник свой пишет, наверное, — подумал Шемелин, — все теперь пишут свои дневники».

Приблизительно дня за два до прихода на остров Святой Елены Головачев вышел из каюты и весело сказал Шемелину, как обычно прохлаждавшемуся на палубе:

— Ну слава Богу, я все закончил…

Шемелин в недоумении посмотрел на него:

— Что такое вы закончили, писали что-нибудь?

— Да писал, но больше писать не буду…

Шемелин рассмеялся:

— Опять умирать собрались и писать больше не будете? А вы, мой молодой друг, лучше забудьте об этих разговорах… Вот почти перед глазами нашими лежит остров Св. Елены, где вы, без сомнения, найдете новые предметы, достойные вашего пера…

— Может быть, и так, — как-то безразлично и, пожалуй, бесцветно сказал Головачев.

Погода баловала русский корабль в южной части Атлантического океана — условия для плавания были идеальными. «Надежда», подгоняемая легким теплым ветерком, 3 мая подошла к острову Св. Елены. Был уже поздний вечерний час, и Крузенштерн не решился входить в гавань. Поэтому «Надежда» пролежала всю ночь в дрейфе. Только на следующее утро корабль смог войти на рейд и бросить якорь уже после полудня. С якорной стоянки открывался прекрасный вид на город.

2.

В тот же день, 4 мая, капитан Крузенштерн побывал на берегу и представился губернатору английской колонии. Он привез тревожные вести о том, что начались военные действия между Францией и Россией. Капитан, известив об этом офицеров корабля, сказал им, что в целях безопасности он предполагает не идти Английским каналом, а пойти вокруг Англии, обойдя ее с севера.

— Торопиться пока не будем, подождем «Неву». Если через несколько дней «Нева» не появится, тогда отправимся домой сами, одни!

В тот же день Крузенштерн с несколькими офицерами корабля сошел на берег и поселился в квартире английского моряка… решил хорошо отдохнуть от трудного многомесячного путешествия. Лейтенант Головачев не стал этого делать, оставшись в своей каюте. Однако он несколько раз был на берегу, прогуливался по улицам города, живо интересовался постройками, людьми. Он часто брал с собой Шемелина или кого-либо из офицеров.

5 мая Головачев, сменившись с вахты, провел весь день в городе, до позднего вечера. Его подавленное настроение, видимо, прошло, и он часто шутил со своим приятелем, степенным Шемелиным. Никаких разговоров об инциденте с Резановым он больше не поднимал.

Шемелин с удовольствием наблюдал за такой переменой своего молодого друга. 6 мая в восемь часов утра сменившись со своей вахты, Головачев был особенно весел, он все время шутил и дурачился с Шемелиным. Тот стоял на палубе корабля около астронома Горнера, зарисовавшего виды города, и только отмахивался от своего друга:

— Идите прочь… что вы ко мне пристали?.. Подите от меня… вон, играйте с молодыми…

Головачев смеялся:

— Что вы возмущаетесь! Смотрите, какой сегодня чудесный солнечный день… ведь в такой день и умирать стыдно было бы… Ну, да ладно, оставлю вас в покое… пойду в каюту, займусь кое-какими делами… а потом посплю часа два, отдохну после вахты… А позже поедем с вами в город, поболтаемся по улицам — хорошо?

Он быстро пошел в свою каюту и захлопнул дверь.

Прошло не больше получаса… было около девяти часов утра, как где-то недалеко грохнуло, как будто что-то тяжелое упало на пол в одной из кают. Шемелин в недоумении посмотрел на Горнера:

— Уж не Головачев ли уронил что-то в каюте!

Горнер встревожился:

— Нет… это звук выстрела!

Он бросил рисовать картину и поспешно направился в кают-компанию, которая была рядом с каютой лейтенанта Головачева. Шемелин пожал плечами и сел на табуретку, принявшись, как всегда, очинивать перья, потому что вечерами он много писал, отражая в своем дневнике события каждого дня.

Мимо него пробежали несколько напуганных матросов, а через минуту из каюты вышел побледневший Горнер.

— В чем дело? Что случилось? — встревожился Шемелин. — Почему у вас такой испуганный вид?

Горнер хриплым голосом сказал:

— Господин Головачев застрелился!

Сердце Шемелина, казалось, остановилось от страха. Он вскочил, несмотря на свой возраст и дородность быстро пошел, почти побежал в каюту Головачева. Дверь была распахнута настежь, и он увидел там зрелище, которое не мог потом забыть всю свою жизнь. Головачев лежал поперек постели. Изо рта его обезображенного лица струилась кровь. От выстрела в рот верхняя губа разорвалась надвое и несколько зубов было выбито. Рядом, на комоде, лежал пистолет. Не сознавая до конца случившееся, Шемелин увидел все же, что на пистолете не было курка, а вместо него там находился фитиль из тонкой тряпки. Позже, когда состоялось официальное расследование самоубийства лейтенанта Головачева, было вынесено решение, что Головачев снял курок и поставил на его место фитиль для большей уверенности, что выстрел сделает свое дело. Вечером Шемелин так записал поразившее его событие:

«В 9 часу утра, я находился на шканцах и сидел подле г. астронома Горнера, упражняющегося в то время в снимании вида города. Вдруг услышали мы необычайный гул в кают-компании, происшедший подобный (как мне послышалось) тому, как бы произведен был от чего-нибудь с большой высоты упавшего на пол или уроненного»…

Немедленно известили о случившемся Крузенштерна и других офицеров, и те сразу же приехали на корабль. Нужно было сделать все необходимое для предания тела земле. Тело лейтенанта было вынесено на шканцы, где его обмыли, одели в парадную форму и затем внесли в капитанскую каюту, где положили на стол. Крузенштерн приказал одному из офицеров произвести точную опись вещей покойного. Среди бумаг нашли несколько запечатанных писем, среди коих был конверт на имя государя. Крузенштерн взял это письмо и положил его под замок в своей каюте. Другие конверты были адресованы на имя капитана Крузенштерна, лейтенантов Ратманова и Ромберга, а также астронома Горнера и ботаника Тилезиуса.

Крузенштерн отправился в город к губернатору, чтобы заняться приготовлениями к похоронам, которые были назначены на три часа дня. Гроб с телом лейтенанта Головачева был доставлен на берег, и в три часа дня похоронная процессия направилась к местной церкви. Впереди процессии медленно шли капитан Крузенштерн и лейтенант Ратманов, а позади них по обеим сторонам гроба шли четыре других офицера с «Надежды». В процессии также принимал участие отряд английских войск и их полковой оркестр, всю дорогу до церкви игравший печальные похоронные мелодии.

Шемелин в своем дневнике очень подробно описал путь процессии к церкви. Он отметил, что «подошед к церкви, солдаты разделились на двое, и поставлены по сторонам. В сие время ружья их обращены были дулом к земле, и они имея руки на прикладе, наклонили к оным и свои головы, показывая вид печальный и, кажется, весьма к таковым церемониям приличный. Тело, наконец, было внесено в церковь и поставлено посреди оной на возвышенном месте».

После отпевания в церкви процессия, возглавляемая английским священником в белой накидке и черной шляпе, направилась к кладбищу, где у открытой могилы священник прочел несколько молитв из молитвенника. Раздались три залпа из ружей солдат, и гроб был опущен в землю.

Губернатор колонии, присутствовавший на похоронах, подошел к Крузенштерну и, пожав ему руку, сказал:

«Страшно сожалею о случившемся и сочувствую вам. Ни о чем не беспокойтесь, капитан. Мы поставим над могилой памятник с соответствующей надписью, где будет указано имя и чин покойного. Все расходы по установке памятника будут приняты на свой счет казначейством колонии»…

Никто из офицеров корабля не мог понять, что могло заставить молодого, спокойного Головачева лишить себя жизни. Никто, кроме Шемелина и капитана Крузенштерна. Никто не знает, что написал Головачев лейтенантам Ратманову и Ромбергу, а также и обоим ученым — Горнеру и Тилезиусу. Тайной осталось содержание его письма государю. Вообще неизвестно, было ли это письмо доставлено по назначению. Шемелин, часто беседовавший с Головачевым, знал, что того мучила мысль о возвращении в Россию после того как он был свидетелем безобразного поведения капитана и офицеров корабля по отношению к Резанову. Что касается капитана Крузенштерна, то Головачев, очевидно, в своем предсмертном письме к нему объяснил причины, потому что позже в своей книге, описывавшей кругосветное путешествие, он сухо написал: «на Св. Елене застрелился второй офицер корабля Головачев… Недоразумения и неприятные объяснения, случившиеся на корабле нашем в начале путешествия… были начальным к тому поводом»…

Такова была эпитафия Крузенштерна своему помощнику, лейтенанту Головачеву.

3.

Оставаться дольше на острове Святой Елены никто не хотел. Слишком сильно подействовало на всех самоубийство симпатичного Головачева, самого популярного из офицеров корабля, который пользовался особенной любовью нижних чинов — матросов. Быстро были закончены приготовления, и через два дня после похорон Головачева, 8 мая, «Надежда» вышла в море, направив свой путь к берегам России. Можно понять людей, с каким нетерпением они ожидали возвращения в родной порт Кронштадт. Многим не понравилось только решение Крузенштерна: вместо того чтобы идти Английским каналом, пойти кружным путем, обходя Англию с севера. Это решение отсрочивало возвращение домой на несколько дней. Но Крузенштерн был неумолим.

— Я не вижу причин, господа, — заявил он своим офицерам, — после почти трехлетнего кругосветного путешествия рисковать кораблем и всей экспедицией в последней стадии путешествия только потому, что мы хотим быть дома на неделю или две раньше. Нет, я на это не согласен и беру на себя полную ответственность за мое решение идти в обход Англии — я знаю, что это будет безопаснее.

Прошло больше двух месяцев безостановочного хода корабля на север от острова Святой Елены. Крузенштерн постарался обойти Азорские острова стороной, далеко на запад, чтобы не нарваться случайно на французский флот. Только 17 июля фрегат «Надежда», обогнув Ирландию и северные берега Шотландии, увидел впереди скалистые Оркнейские острова. Решено было пройти проливом между ними и Шотландскими островами на севере.

Через четыре дня с помощью попутного ветра «Надежда» подошла к берегам Норвегии и направилась к проливам между Норвегией и Данией, чтобы войти в родное Балтийское море. И здесь погода изменила им. Начались штормы, поднялись противные ветры, которые задержали движение корабля в проливах Скагеррак и Каттегат на десять дней. Крузенштерн решил дать отдых измученной команде и повернул в Копенгаген, куда корабль пришел 2 августа. Четыре дня провел фрегат «Надежда» в копенгагенском порту, ожидая перемены погоды Наконец погода установилась, и можно было продолжать путь домой, в Кронштадт, куда, наконец, корабль добрался 19 августа 1806 года, через две недели после возвращения туда же «Невы». Кругосветное путешествие «Надежды» таким образом продолжалось три года и двенадцать дней.

За все время «Надежда» потеряла трех людей — повара камергера Резанова, умершего от чахотки, лейтенанта Головачева, застрелившегося на острове Святой Елены, да матроса Усова, утонувшего в самом начале путешествия.

Командир «Надежды» Крузенштерн получил крупные денежные премии в награду за успешное первое кругосветное путешествие двух русских кораблей, был награжден медалями и повышением в чине, так же как и остальные офицеры его корабля. Самым странным было то, что император Александр ни словом не обмолвился о том, что произошло на корабле во время путешествия, хотя известно, что он получил все рапорты Резанова из Петропавловска, подробно описывавшие безобразное отношение к нему со стороны Крузенштерна и офицеров. Вероятно, слишком занят был Александр делами государственной важности, еще не оправился он от страшного Аустерлицкого сражения. А кроме того, слава бессмертного похода кораблей уже облетела весь мир, и, возможно, он решил не портить этой славы и замять дело, по крайней мере на время, до возвращения Резанова в Петербург.

И прав оказался Головачев, который предсказывал, что Крузенштерну еще и памятник поставят, потому что гораздо позже, в 1869 году, в столетнюю годовщину со дня рождения Крузенштерна, в Петербурге на добровольные, пожертвования был поставлен памятник кругосветному путешественнику на Васильевском острове — бронзовая фигура работы академика Монигетти.

* * *

Когда-нибудь настанет время, и Резанов, возглавлявший первую русскую кругосветную экспедицию, получит подобающее ему признание. Не может быть забыт человек его калибра, крупный государственный деятель, мыслями своими и планами далеко опередивший своих современников.