ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ВСТРЕЧА С КОНЧЕЙ.

1.

Мария де ля Кончепчион действительно была красива… сказочно красива… все сомнения в этом теперь развеялись. Правда, что Резанов провел долгие месяцы вдали от цивилизованных стран; правда, что ни он, ни чины его миссии давно не видели других женщин, кроме алеуток да индианок. Тем не менее при первом взгляде на Кончиту Резанов понял, что дон Луис нисколько не преувеличивал, когда говорил о своей сестре как о первой красавице во всей Новой Калифорнии.

Резанов — блестящий дипломат, человек с ранних лет приученный к тому, чтобы владеть собой и не выдавать своих чувств, человек, никогда не терявший присутствия духа, вдруг почувствовал в душе какую-то тревогу и даже потерял уверенность в себе, когда оказался лицом к лицу с Кончитой. Он сразу же увидел, что во всех своих странствиях, в каких бы странах он не побывал, он нигде и никогда не видел Девушки такой исключительной красоты.

В каком-то блаженном тумане потом, вечером, он вспоминал, что его представили матери девушки, Донье Игнасии Аргуэльо, к которой его подвел дон Луис. Смутно помнил он, что донья Игнасия, еще не старая, склонная к полноте мать огромного семейства со следами былой красоты, представляла ему детей самых различных возрастов — братьев и сестер Марии де ля Кончепчион. Он помнил некоторые имена. Там были Анна-Мария и Гертрудис, Сантьяго и Гервасио, были, кажется, Франциско и Торбидо. Кто-то, не то донья Игнасия, не то Кончита, упомянули, что старший брат Игнасио отсутствовал среди тринадцати детей, представленных ему. Игнасио был в городе Мехико, где учился в духовной семинарии.

С первого взгляда на Кончиту Резанов вдруг понял, что больше его ничто не интересует; он потерял интерес ко всему, кроме желания смотреть, любоваться и упиваться видением этой необычной южной красоты молоденькой девушки, ее чудесной улыбкой, ее точеными чертами лица, гордым носиком кастильской красавицы, мраморной белизной ее кожи, теплотой ярко-красных губ.

Он теперь с трудом помнил дорогу, по которой ехал с берега в президио, и его низкие, приземистые чисто выбеленные известкой домики с толстыми глинобитными стенами. Вспомнил он, что видел много пушек в амбразурах форта. Внутри форта, однако, ничего не напоминало военное поселение. Президио имело мирный, пасторальный вид, совсем не похожий на вид Новоархангельска, где неустанно ходили часто сменявшиеся часовые, с дежурными канонирами, стоявшими у пушек, в любое время готовых стрелять ядрами или картечью, где постоянно грозила опасность нападения воинственных индейцев, денно и нощно следивших за жизнью крепости и все еще мечтавших о разорении столь ненавистного им русского форта.

В окрестностях Сан-Франциско не было диких колошей, а индейцы вокруг селения были какие-то другие, более миролюбивые, что ли, да к тому же за многие годы приученные испанцами уважать и бояться их.

Все эти смутные воспоминания всплыли в памяти Резанова уже позже, вечером, на борту корабля. А пока же он видел только огромные темно-синие глаза, слегка прикрытые длинными густыми, пушистыми темными ресницами, подобных которым он никогда не видел ни у одной женщины. Несмотря на короткую первую встречу с девушкой, Резанов, однако, опытным глазом приметил и ее красивые ровные зубы изумительной белизны, и, более того, даже обратил внимание на красивый, крутой подъем ее маленьких ножек, обутых в изящные красные туфельки. Нет-нет, но он невольно взглядывал на девушку и заметил, что и она незаметно следила за ним. Оба его спутника, лейтенант Хвостов и доктор Лангсдорф, глаз не сводили с девушки.

Нет ничего удивительного в том, что Лангсдорф, аккуратно делавший записи в своем дневнике часто очень критического характера как в отношении Баранова, так и Резанова, чувствуя себя обиженным им, восторженно писал о Конче:

«Она полна жизни, веселая, живая, с яркими, живыми, глазами невольно заставлявшими любоваться ей и влюбляться в нее, с чудесными зубами, приятной выразительной наружностью, необыкновенной фигурой, не говоря уже о тысячах других положительных черт — и в то же время она имела прекрасные манеры, простоту и полную безыскусственность»…

Бедный, незадачливый Лангсдорф, кажется, тоже был безнадежно влюблен в Кончиту.

Можно было подумать из этого описания, что речь идет о женщине опытной, знающей себе цену, и не первой молодости, и поэтому трудно себе представить, что Кончите было только пятнадцать лет — правда, ей скоро должно было исполниться шестнадцать!

Нет никакого сомнения, и в этом мнении сошлись много позже люди, встречавшие Кончу, что этой девушке суждено было оставить свой след в истории. Достаточно было увидеть ее, поговорить с ней, чтобы убедиться в том, что несмотря на отсутствие образования она обладала необыкновенно живым умом, способным охватить большие проблемы и находить быстрые решения. При благоприятных обстоятельствах и в другой обстановке Кончита могла превратиться в одну из влиятельнейших женщин мира. Кто знает — может быть, даже история и судьба Калифорнии была бы иной, если бы девушка выполнила задачу, предназначенную ей судьбой. Судьба, однако, вмешалась в ее жизнь по-другому, направила стопы Кончи другими путями… Ну да не стоит заглядывать так далеко вперед!

Одно можно только заметить, что живая натура девушки, ее пытливый ум и изумительная красота — все это как будто предназначало ее к другим местам, лучшим, чем отдаленная, полудикая, полупустынная Калифорния, к другой обстановке и окружению — может быть, к известности, славе, столичной жизни. И конечно, даже в этом юном, полудетском возрасте она и сама сознавала, что ее настоящее место не здесь, в маленькой калифорнийской деревушке, среди безграмотных испанских солдат и полудиких индейцев. В сущности, все ее «общество» состояло из членов ее многочисленной семьи да изредка наезжавших молодых гидальго, прослышавших о сказочной красоте молодой Кончиты. Ее живой ум оттачивался единственно только в частых разговорах с образованными падре миссии Сан-Франциско. Все духовные отцы миссии поражались ее любознательности, и когда запас их знаний истощался, они только бессильно разводили руками — что еще могли они дать ей, чего она не знала!

— Не прозябать же тебе здесь, Кончита, — как-то сказал ей падре Урия после долгого, содержательного диалога, совершенно истощившего его, — по-настоящему, блистать бы тебе в Мехико, а еще бы лучше — в придворном обществе в Мадриде… Там твое место.

— Ах, — Конча смиренно сложила руки, — неужели это возможно, что я когда-нибудь увижу эти места… Вы сами знаете, как трудно было нам отправить Игнасио в столицу… каких жертв это стоило моему отцу.

2.

И сегодня, когда Резанов сделал ей почтительный поклон, она вдруг увидела человека из другого мира, может быть, даже с другой планеты. Она стояла лицом к лицу с человеком, побывавшим во всех частях мира, принятом при дворах могущественных владык великих держав; она видела человека, бывшего ближайшим помощником, приближенным и советником императора самой большой страны, широко раскинувшейся на карте мира, где-то далеко-далеко на севере.

Неужели ее молитвы дошли наконец до Бога? Возможно ли, что она сможет увидеть этот новый, невиданный мир глазами вот этого, такого великого человека!

И она также заметила в его глазах, к своему тщеславному удовлетворению, те же искры восторга, восхищения и вожделения, которые она так часто видела в глазах экспансивных испанцев. Она увидела, что ее красота победила его.

Логический ум опытного царедворца сразу же подсказал ему, что он себя выдал перед это маленькой дикаркой. Резанов отбросил в сторону наваждение, охватившее его, и вновь превратился в холодного, недоступного вельможу. Он слегка улыбнулся и, вежливо поклонившись, сказал:

— Я вижу, сеньорита, что вы удивлены, увидев в моих глазах явное восхищение… Если вам это неприятно, я могу только признаться, что никогда в жизни мне не приходилось видеть такой неземной красоты… Простите меня, если я преступил правила приличия…

После всех лишений, что пришлось испытать Резанову и сопровождавшим его лицам, после постоянного недостатка в пище и недоедания, простой завтрак, приготовленный в честь Резанова доньей Игнасией, показался блаженством. С наслаждением пили гости горячий шоколад, даже вкус которого был забыт ими в суровых условиях жизни на Севере. Было так приятно просто сидеть за столом и разговаривать, забыть на время о людях в Новоархангельске, находящихся на грани голодной смерти, но самым большим наслаждением было сидеть и смотреть на Кончу, наблюдать за этой непосредственной девушкой, прислушиваться к ее разговору, постоянно недоумевая и изумляясь, насколько эта юная девушка, почти девочка, была развита и как легко она разбиралась в лабиринтах международной политики.

Не приходилось сомневаться — все, что она говорила, воспринималось за столом, как непреложная истина, как и в том, что в этой семье ее любили, боготворили и подчинялись ей, исполняя все ее желания. Конечно, это внимание и поклонение вскружили ей голову и она, возможно, была несколько избалована.

— Ваше превосходительство… вы много путешествовали, бывали в разных странах… вероятно, встречали много красивых женщин, — осторожно заметила Кончита, обращаясь к гостю.

Резанов посмотрел на нее и тихо сказал:

— Да, конечно, сеньорита, я много путешествовал, видел много мест, ездил по Сибири зимой и летом, и, как вы сказали, встречал много красивых женщин в столицах разных стран, — он с намерением несколько задержался на последних словах фразы, — но, — снова повторил он, — я никогда не встречал девушки такой красоты, как вы, сеньорита.

— Лицо Кончи зарделось, но быстро овладела собой. Чувствовалось, что комплимент ей был приятен.

— Я уверена, что вы то же говорили многим другим женщинам.

— Вы правы, сеньорита… конечно, говорил, и не скрываю этого. Говорить приятные вещи принято и совершенно естественно в том столичном мире, откуда я приехал, но… пустые комплименты неуместны в этих местах. Здесь, в прекрасной Калифорнии, моя дорогая сеньорита, может быть, впервые в жизни я говорю это искренне и от всей души…

— В нашей стране такие вещи не говорят девушке, которую вы встретили только несколько часов тому назад, — прервала его Конча.

— Прошу прощения, — поклонился Резанов, — меньше всего хотел бы я нарушить обычаи вашей прекрасной страны, которая приняла нас так радушно и приветливо. Мы глубоко благодарны вашему семейству за столь радушный прием.

Донья Игнасия, сидевшая во главе стола, с восторгом смотрела на свою дочь. Она гордилась тем, что Конча была такой умной, что могла вести свободный, светский разговор с такой высокопоставленной особой. Она сама едва ли произнесла что-то, кроме «да» и «нет». Добродушная мать семейства торжественно восседала во главе стола и прислушивалась к общему живому разговору. Ей совершенно не казалось странным, что Резанов свободно объяснялся по-испански. В конце концов' он человек культурный, образованный, и все культурные люди говорят на испанском языке, который ей представлялся международным языком. Ведь это же родной язык его католического величества короля Испании!

На другом конце стола доктор Лангсдорф оживленно разговаривал на латыни с падре Урия. Они нашли общую тему для разговора, интересовавшую обоих, — о калифорнийских бабочках.

— Эти несколько дней, которые мы проведем, вероятно, в этих местах, дорогой падре, я постараюсь провести в окрестностях форта и вашей миссии… Кто знает, может быть, мне удастся найти здесь совершенно не знакомый для науки вид бабочек!

Несмотря на свое восхищение Кончей и удовольствие разговаривать с ней, Резанов прежде всего был дипломатом, государственным деятелем и человеком искусным в придворных делах и интригах. Во время разговора с Кончей его тем не менее упорно не оставляли мысли о том, как наиболее успешно завершить посещение Калифорнии, а главное, как добиться получения провианта для колонии на Ситке, и прежде всего для облегчения и спасения команды «Юноны». Он повернулся к дону Луису, сидевшему с другой стороны от него, и с кажущимся безразличием заметил:

— Я надеюсь, любезный дон Луис, что вы будете так добры, чтобы отдать распоряжение вашим подчиненным доставить продукты и свежую питьевую воду к нашему кораблю. За все, что будет нам доставлено, я немедленно заплачу наличными. Я уже вам.

Говорил, что на корабле существенный недостаток в пище, и чем скорее команда получит продукты, тем лучше.

— Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь, сеньор камергер! — обрадовано заявил дон Луис, которому, видимо, страшно хотелось хоть чем-то услужить Резанову. — Я уже распорядился, и необходимые продукты доставляются на берег, к вашему кораблю. Все, что вам нужно, — это приказать своей команде начать погрузку продуктов на корабль.

— Это было чрезвычайно любезно с вашей стороны, сеньор лейтенант… Я хотел бы лично наблюдать за погрузкой провизии…

Он повернулся к матери дона Луиса:

— Донья Игнасия, не почтите за невежливость, но долг призывает нас обратно на корабль… Нет слов выразить нашу признательность за такой теплый прием и прекрасный завтрак…

Он встал и, склонившись, поцеловал руку хозяйки дома.

— Сеньорита Кончита… если разрешите так называть вас… для меня было наслаждением поговорить с вами, — и он также почтительно поцеловал руку девушки.

— Надеюсь, вы не откажетесь завтра приехать к нам на завтрак, — пригласила она его.

— Счел бы для себя большой честью принять ваше приглашение, — ответил Резанов, — но, боюсь, что, наверное, было бы нескромно пользоваться вашим гостеприимством, пока мы не услышим реакцию его превосходительства губернатора из Монтерея. Кто знает, может быть, у него имеются свои собственные взгляды на отношения между нами и испанской администрацией в Монтерее.

Конча комично сморщила свой носик и уверенно сказала:

— Об этом не беспокойтесь, сеньор. Я все устрою.

И она улыбнулась улыбкой женщины, знающей,

Что ее желаниям отказа не бывает.

Резанов попрощался с доном Луисом:

— Надеюсь, дорогой дон Луис, что вы пошлете вестника в Монтерей сегодня и сообщите его превосходительству о моем прибытии в крепость Сан-Франциско. Известите его, пожалуйста, что я буду рад отправиться в Монтерей лично представиться губернатору, как только он вызовет меня. Поездки верхом на большие расстояния для меня не будут препятствием.

— А я уже отправил депешу с извещением о вашем прибытии, сеньор камергер. Вы, вероятно, узнаете ответ губернатора через несколько дней, — с поклоном доложил молодой офицер. Ему, видимо, доставляло большое удовольствие играть роль важного человека и быть на равной ноге с персоной столь высокого ранга как Резанов.

3.

Вернувшись на корабль с Хвостовым и Лангсдорфом, Резанов немедленно распорядился о погрузке провизии на судно. Дон Луис не поскупился и прислал внушительные запасы провизии, уже доставленные на берег залива, которых было довольно для команды на несколько дней. Для нужд команды было доставлено четыре огромных, отъевшихся быка, две овцы, много овощей, а главное — так необходимые лук и чеснок, и много другого провианта.

В этот вечер на корабле устроили большой праздник. Вся команда наелась досыта в первый раз за многие месяцы, что, конечно же, было безрассудством. Но как трудно перебороть искушение. Настроение матросов сразу изменилось. Лица повеселели, появились улыбки — люди стали обмениваться шутками, а вечером над водами тихого залива понеслись звуки песен.

Один только Резанов не принимал участия в общем веселье. Его голова слишком была занята тем, чтобы выполнить поставленную им себе задачу — нагрузить «Юнону» доверху продуктами и доставить их без промедления на Ситку Баранову.

— Ну что, Николай Александрович, — обратился он к Хвостову, стоявшему на палубе, — довольна команда?.. Наконец-то поели вдоволь.

— Да, конечно… что и говорить… сегодня для всех был настоящий пир.

Потом он нахмурился:

— Вот только эти матросы-пруссаки, которых мы получили по контракту от Вульфа, меня беспокоят.

— В чем дело?

— Какие-то они недовольные… говорят, что не хотят работать на нашем корабле… требуют, чтоб свезли их на берег… хотят здесь остаться… Но это же невозможно, ваше превосходительство. Без них нам не управиться с парусами.

— Следите за ними построже, — нахмурился Резанов, — до конца срока контракта они в вашем распоряжении. Смотрите, чтобы не сбежали! Между прочим, падре Урия пригласил нас поехать завтра к нему в миссию Сан-Франциско. Приглашение получено, кроме меня, на вас, мичмана Давыдова и доктора Лангсдорфа. Оставьте вашего боцмана за старшего на корабле. Я думаю, что мы это можем сделать. А кроме того, ведь миссия недалеко, всего на расстоянии версты от президио.

4.

Доктор Лангсдорф вернулся на корабль после обильного завтрака в доме Аргуэльо в самом хорошем расположении духа. Ему доставило наслаждение поговорить с падре Урия, обменяться своими знаниями и достижениями в области ботаники и зоологии. Он уже предвкушал удовольствие от своих предполагаемых экспедиций по Калифорнии в поисках новых видов растений и насекомых.

Однако весь его пыл, все его мечты были безжалостно повергнуты в прах Резановым, разговор с которым был подобен ушату холодной воды. За последнее время отношения между Резановым и доктором сильно охладились. Резанов видел насквозь мелочного, честолюбивого доктора, которому страшно хотелось прославиться и стать знаменитым. Одно нужно сказать в его оправдание — он хотел стать знаменитым не только для себя лично, но и во славу любимой им немецкой науки. Несмотря на то, что путешествие Лангсдорфа стало возможным лишь благодаря тому, что он был принят на русскую службу, он все же думал о прославлении своего «фатерланда». И опять-таки, несмотря на то, что до сих пор он ничем не выдвинулся у себя на родине; если у него и были какие-то достижения или открытия, то все они были сделаны или на испанской, или на русской службе. О себе же он думал исключительно как о немецком ученом.

Когда Лангсдорф сообщил о своих планах с завтрашнего дня начать научные исследования Калифорнии, Резанов нанес его мечтам жестокий удар. Он категорически запретил ему совершать какие бы то ни было экскурсии ни в окрестностях президио, ни около духовной миссии Сан-Франциско.

— Но, ваше превосходительство, — запротестовал эскулап, — это же может быть единственной возможностью в моей жизни произвести научные исследования в этой стране, которая в сущности не была по-настоящему изучена…

— Мой дорогой доктор, — нетерпеливо прервал его Резанов и сердито сжал губы. — У меня имеются важные причины к этому распоряжению… Могу вас заверить, однако, что как только представится возможность, у вас будут все средства для того, чтобы вы смогли заняться своим делом… но это время еще не пришло… Постарайтесь запастись терпением!

Резанов резко отвернулся от него и стал размеренно шагать взад и вперед по палубе, глубоко погруженный в свои думы, — двадцать шагов вперед, двадцать назад.

Лангсдорф вскинул руки вверх и в отчаянии посмотрел на Хвостова и Давыдова, надеясь найти у тех сочувствие.

«Что поделаешь с этим упрямым человеком», — пробормотал он себе под нос и отправился в свою каюту. Конечно, Лангсдорфу, занятому только своими личными делами, трудно было понять причины запрета со стороны Резанова. И он никогда, до конца дней своих, не простил этого запрета. Много позже, когда он писал свои «Наблюдения» о путешествии в Калифорнию, немало злых, колких слов написал он о своем патроне.

Конечно, было бы гораздо лучше, если бы Резанов терпеливо объяснил Лангсдорфу, что время для научных экспедиций было неподходящим. И хотя русские были гостеприимно приняты молодым заместителем коменданта, но никто не знает, каков будет ответ губернатора. И все это на фоне неспокойного положения в Европе, все увеличивающейся наглости Наполеона, открыто попирающего существующие договоры и соглашения; поэтому никто не знает, что там вообще происходит. Может быть, губернатор получил сведения, что Испания и Россия находятся в состоянии войны, — тогда что? Да, сейчас русских здесь еще терпят, но как долго это может продолжаться? Нельзя натягивать струны и чрезмерно пользоваться гостеприимством хозяев до получения вестей из Монтерея; нельзя вызывать никаких подозрений. А подобные подозрения могут быть вызваны экскурсиями Лангсдорфа в окрестности президио. Ведь испанцы вполне могут заподозрить, что он не ученый, а шпион! Подозрительность испанцев в отношении иностранцев общеизвестна. Ведь недаром же они закрыли все порты Калифорнии для иностранных кораблей. «Если до сих пор, — думал Резанов, — нам везло, то нельзя нарушать это счастливое стечение обстоятельств. От нашего поведения здесь зависит успех нашей миссии в Калифорнии».

Вся беда была в том, что Резанов обычно редко делился с кем бы то ни было своими мыслями. Если он приходил к какому-то решению, то просто отдавал приказ, ожидая беспрекословного повиновения. Однако он очень мало знал маленького худенького, щупленького остроносого доктора. Свою обиду на Резанова Лангсдорф затаил на всю жизнь.

5.

День подходил к концу, и к заходу солнца все затихло на борту «Юноны». Большая часть чинов команды спустилась вниз в свои помещения и готовилась ко сну. Только Резанов не хотел спать и остался на палубе. Он стоял у перил и, опершись на них руками, смотрел далеко вперед, любуясь красивым закатом солнца через узкий пролив, ведущий в залив из океана. Много позже этот пролив стал известен под названием Золотые ворота.

Ход мыслей Резанова был чем-то нарушен, и он никак не мог понять, что его беспокоило, что мешало ему думать логически. Что-то определенно беспокоило его, но он никак не мог определить источник этого беспокойства.

Закат был величествен и торжественно красив, если на него смотреть через Золотые ворота. Солнце медленно опускалось, и уже виднелась только половина светила; другая половина опустилась за горизонтом в холодные воды Тихого океана. Холмы, окружающие залив, все еще были ярко освещены золотыми лучами полусонного солнца. Громадная поверхность залива, на которой виднелась только крошечная «Юнона», стоявшая на якоре, походила на сонное озеро или даже на море на некоей необитаемой планете, лишенной каких бы то ни было признаков жизни. «Юнона» даже с ее изящным силуэтом и стройными мачтами, была единственным диссонансом в музыкальной гармонии природы. Береговая линия залива также поражала своей тишиной. Жизнь, видимо, затихла в этом далеком, безмятежном месте.

Звук корабельных склянок прервал думы Резанова. Он встряхнулся, передернул плечами… с моря потянуло прохладой… стал медленно ходить от борта к борту, заложив руки за спину, опять занятый бесчисленными мыслями, планами и проектами. Но было что-то такое, что сверлит его голову, мешает думать! Он, наконец, отбросил в сторону все свои планы, все мысли и решил сосредоточиться на одном — выяснить причину своего беспокойства, выяснить в конце концов, что же именно мешает ему думать. И наконец ответ был найден. Кончита… красавица Кончита… маленькая девушка с точеными кастильскими чертами прекрасного лица!..

Он теперь ясно представлял себе ее музыкальный, приятный голос, ее чудесную фигурку с нежными точеными ручками и ножками, и эти незабываемые глаза… темно-синие глаза, прикрытые.

Длинными пушистыми ресницами. Приятное, теплое, даже блаженное чувство вдруг охватило его при воспоминании о Конче…

С большим трудом он оторвался от своего почти гипнотического наваждения…

«Что за чепуха, — обругал он себя, — мне, человеку за сорок, и думать… мечтать еще даже о почти ребенке, девочке, которой не исполнилось и шестнадцати лет…».

Он пытался стряхнуть с себя это наваждение, перестать думать о Конче… направить свои мысли привычными путями, но… увы, сегодняшний вечер все перепутал в его голове. Как он не старался забыть девушку, его мысли упорно возвращались все к одной и той же теме, к Кончите — живой, веселой красавице из Калифорнии!

Он только покачал головой и тихо направился в свою каюту, где его ждал верный Жан, который сразу заметил перемену в своем барине… Что-то новое, необыкновенное, появилось в его лице, глазах, манерах…