ПО ТРАЕКТОРИИ «ЗЕМЛЯ — ВОЗДУХ — ЗЕМЛЯ».

Кажется неожиданным, что среда, из которой все произрастает, которая кормит нас, в общем родная мать — земля, до сих пор остается непонятой до конца. По сегодняшний день нет единства во взглядах ни на прошлое, ни на будущее почвы. По сегодняшний день ученые непримиримо спорят чуть ли не по каждому пункту почвоведения. Обратитесь с одним и тем же вопросом к доктору наук В. В. Пономаревой, чья смелая монография о происхождении подзолистых почв нечерноземной зоны вышла недавно, и к профессору М. М. Кононовой — крупному исследователю природы гумуса; обратитесь к члену — корреспонденту АН СССР А. В. Соколову и члену — корреспонденту АН СССР Н. А. Красильникову; обратитесь к… В общем, в этой области, кажется, ученых с разными точками зрения найти не труднее, чем с одинаковыми. Приведу только два высказывания в доказательство.

«Богатство почвы идет от жизни, которая в ней не угасает. Продуктивная почва кишит жизнью. Когда земледелец оценивает продуктивность почвы по снятому урожаю, то это является косвенным выражением количества и видового состава организмов, существующих в ней…».

А вот другое: «Роль почвы все больше сводится к среде для помещения воды и питательных веществ, среде, в известной мере напоминающей кварцевый песок вегетационных сосудов».

В этом, последнем, случае почва рассматривается как инертная среда, которая служит опорой растениям и вместилищем удобрений, а само добывание сельскохозяйственных продуктов напоминает добычу полезных ископаемых, но с болеё сложной технологией. Существует практика так называемого «чистого» культивирования, когда почвенный слой сжигается.

Наконец, самые радикальные взгляды, высказываемые в последнее время, вовсе отвергают необходимость сельского хозяйства в будущем. И земледелие, и животноводство с их невысоким коэффициентом полезного действия, огромными затратами труда и непозволительно большими «цехами», предсказывают сторонники радикальных перемен, упразднит химия, которая возьмет на себя изготовление синтетических продуктов питания. Ох уж это земледелие! Поглядите только, до чего оно довело род наш людской, — не успокаивается «крайний» химик. Какой — нибудь высокообразованный, знающий «законы тяготения и значение притягательных и отталкивательных сил», но вместе с тем наивный инопланетный философ вроде вольтеровского Микромегаса увидел бы, возможно, во всем сельском хозяйстве современности «несчастное положение, близкое к ничтожеству». Возможно, ему пришла бы в голову и вовсе странная мысль: самый сильный, самый процветающий на Земле — пшеничный колос. За ним преданно ухаживают, его обеспечивают всем необходимым, о его потомстве трогательно заботятся, трудясь в поте лица, двуногие вассалы. И потомство это захватывает новые и новые земли, так что вассалы теснятся в каменных селениях, где шумно, суетно и смрадно… Мы должны освободиться от земледельческого рабства, и мы освободимся!

Так заявит гордый химик, непоколебимо верящий, что его химия всевластна.

Кому не известно о гидропонике, то есть выращивании растений на жидких питательных средах… Это один из отчаянных рывков к свободе. В общем, придумано и предпринято многое, чтобы оторваться наконец от груди всеблагой кормилицы нашей, но придуманные источники пищи пока не так хороши, не так обильны. А значит, настаивают биологи почвы, пока что надо уважать живую суть плодородия.

Не желая остаться в долгу у оппонентов, они делают глубокий выпад в их сторону. «Отравление жизни почвы, — обличают «крайние» биологи, — одно из величайших бедствий, которое переживает агрономия и человечество. Протест матери — земли выражается в постоянном росте болезней растений, животных и людей. Машины, распыляющие ядохимикаты, были призваны защитить растения, вакцины и сера — уберечь животных. Последние прибежища скота были заболочены либо сожжены. Эта политика терпит крах на наших глазах. Население, питающееся продуктами, выращенными неестественным путем, вынуждено оберегать себя дорогостоящей системой медицинского обслуживания, куда входят патентованные лекарства, услуги платных докторов, диспансеры, госпитали и оздоровительные учреждения…

Полноценный урожай может обеспечить только здоровая, плодородная почва; она должна рассматриваться как живая среда, а не как мертвая масса, плодородие которой можно вызвать повторными дозами высококонцентрированного так называемого питания растений. Искусственный навоз не только грабит подлинное плодородие, но и оставляет в наследство вредителей и болезни, как неизбежные последствия своей эффективности».

Слова эти принадлежат одному из крайних сторонников биологического владычества в сельском хозяйстве, американскому ученому и задиристому полемисту Л. Ховарду.

Интенсивную, прогрессивную — ее называют так и эдак — систему ведения сельского хозяйства, целиком опирающуюся на минеральные удобрения, химическую защиту и «чистое» культивирование, сторонники крайних биологических взглядов объявляют самоизбиением. Падение плодородия — вот что из всего этого получится — обещают они от имени «матери — земли».

По — видимому, это очень уж далекие прогнозы и трудно сказать насколько верные, так как нынешняя практика демонстрирует иное: интенсивное сельское хозяйство идет в гору.

…Если воду еще как — то можно уберечь от неумышленного загрязнения препаратами, то почву никак нельзя. Она становится складом всевозможных химикатов. К этому надо добавить, что в иных случаях почву, как жилое помещение, подвергают химической дезинфекции, убивая все живые организмы, какие там есть. После этого в обработанном слое остается «вредный фон».

Биологи не сомневаются, что продуктивность почв уменьшается из — за ядовитых препаратов, вносимых в нее. Они якобы препятствуют важным процессам плодородия — разложения отмирающих организмов на более и более простые составляющие.

Однако количественных данных в доказательство этого нет.

Что же известно о пребывании ядов в земле? Известно, что там их растаскивают черви. На гектаре насчитывают до 7,5 миллиона земляных червей, общий вес которых равняется весу скота, пасущегося над ними.

Заточенные в темноте и духоте, черви предаются чревоугодию. Вечно голодные, они вечно гложут. Жирная пашня, дымящаяся теплом, — громадная трапезная червей. Черви пропускают через себя сушу, как киты — море, и еще вопрос, кто кого побьет, если считать с самого первоначала.

Земляным червям приписывают роль соавторов плодородия. Они разрыхляют комки, устраивают в почве мириады «форточек», куда проникает воздух, ликвидируют сор и так далее, в общем, их почтительно называют «бесплатными и неутомимыми пахарями и удобрителями».

Разумеется, пестициды из почвы перекочевывают в червей, там скапливаются, и вот уже черви — живые ампулы с ядом. Плотность населения червей резко уменьшается после химических обработок. Посетите весной любой сад в Кенте, приглашает читателя Сайкс, автор книги «Humus and the farmer» («Гумус и фермер»), изданной в 1946 году в Лондоне, и увидите, что вскоре после опрыскивания деревьев земля покрывается ковром из мертвых червей.

«Ампулки» будут звеном в цепи питания, и яд разнесется среди животных планеты. Цепь эта напоминает змею, пожирающую свой хвост.

Подземная фауна не сразу, с провинциальной медлительностью, но отзывается на изменения, происходящие наверху. А наверху давно уже и неуклонно идет обеднение видового состава животных.

За оскудением наземного царства, где лев давно не царь, следует оскудение фауны почв. Так говорят зоологи. Этот процесс развивался неторопливо, малозаметно. Но вот посыпались, полились дождем яды. И события замелькали. Цепь питания четко обозначилась. Вдоль нее побежала судорога.

Птица наелась червей, почему — то в изобилии валявшихся на земле. Лиса схватила птицу, почему — то даже не вспорхнувшую. Лису хватил удар, и она отправилась на тот свет — к червям, будучи сильно приправлена отравой…

Химическое вмешательство в природу все ускоряет и усугубляет. Убыстряется и укорачивается движение вдоль цепочки питания по маршруту человек — среда — человек. Встревоженная биомасса, словно кипящий суп, бурлит и крутится. Яды, брошенные вниз, выползают наверх, наружу, а это не входит в наши намерения.

Не в наших интересах складывается и статистика смертности населения почв. Биологи утверждают, что вредные виды переносят отравление лучше, чем полезные, и поэтому на обработанных участках вредителей оказывается необычно много, а полезные виды малочисленны.

…Надо, однако, признать, что все эти печальные соображения недостаточно подкреплены фактами. Данных маловато, и добывать их, понятно, нелегко. А без убедительных цифр лучше молчать. Оппоненты — химики[1] не выносят разговора «на пальцах». Они отказываются слушать умозрительные выкладки. Им некогда тратить на это время. Они готовы подождать, пока у биологов соберется материал, пригодный для обсуждения.

На это биологи возражают так:

— Вы согласны подождать с дискуссией. Но вы не откладываете на долгий срок применение ядов! Напротив, оно безответственно растет и ширится. Вы готовы обождать. Но к тому времени, как данные об ущербе, приносимом почвенной фауне, будут налицо, она уже, быть может, не будет нуждаться в защите, ввиду своего предсмертного состояния…

Волны ядохимикатов сопровождают посевные кампании. В почву ложатся миллиарды протравленных семян. Мы не будем распространяться о тех инцидентах, когда кто — то украл, а кто — то купил ворованное семянное зерно и поплатился жизнью, съев блины со сметаной и с гранозаном. Случай!.. А что происходит с почвенными организмами? Ведь это против них семена покрывают сильными ядами. Цель протравки семян — убить либо отогнать вредителей. Она достигается. Но попутно идет отбор устойчивых к ядам вредителей.

Сегодня обработка семян сильными ядами себя оправдывает, о том свидетельствуют масштабы ее применения. Но будет ли оправдывать завтра?

Птицы — вот кто в первую очередь заставляет нас задумываться об этом.

Не всегда ясно, почему мы любим тех или других животных. К иным отношения странны до того, что кажутся просто эстетическим идиотизмом. Из истории известны такие крайности, как обожествление коровы, быка, обезьяны… Впрочем, общеизвестное не кажется странным. А то, что некогда племена избирали своим тотемом — своим спасителем и хранителем — неповоротливую старушку черепаху, или роющегося в отбросах навозного жука, или скользкого угря — диковинно. И по сию пору нет среди людей единодушия в отношении к животным.

Но птиц любят все (в том числе и даже особенно — охотники. Человек неисповедим!). Любят потому, что пение птиц — это голос самой природы; он нас отрезвляет и успокаивает, делает восприимчивыми к добру и красоте.

В общем, если нас спросят, мы категорически против уничтожения птиц. Птицам втайне покровительствуют и специалисты по охране природы. Не потому ли лучше всего изучено и подтверждено фактическими данными влияние пестицидов именно на пернатых? Впрочем, обычаи и нравы птиц таковы, что на их долю должно перепадать больше всего ядов. Птицы вездесущи. Есть зерновые, есть лесные, есть морские, есть болотные и разные другие. Одни живут в деревне, другие в городе, одни на деревьях, другие на земле, одни парят в небе, другие зарываются под корни растений. Не здесь, так там падет нечаянная жертва.

Нельзя сказать, что пернатые высокочувствительны к большинству препаратов. Нельзя сказать также, что они неосторожны. Да и время обработки не всегда совпадает со временем посещения полей птицами. И даже застигнутые химической атакой, птицы не обязательно несут потери. Если могут, они просто улетают подальше от подозрительных машин, будь то наземные опрыскиватели или опыливатели, будь то самолет. Причем не все спешат вернуться на покинутое место. Такие, например, как воробьиные, нетребовательные в выборе пищи, везде отыщут что поесть. Зато птицы типа задумчивой цапли — птицы с благородным вкусом и стойкими привычками — имеют мало надежд выжить, если уж попали под обстрел. Пруд, болото, рисовая плантация — вот, пожалуй, и все угодья, где длинноногая живет. И если самолет посеет над рисовым полем смертоносный туман, самое большее, что может сделать цапля, — это перейти на другой край того же поля или на соседнее болото. Но ядовитый шлейф достанет ее все равно.

В Калифорнии на рисовых полях, обрабатываемых дилдрином, гибнет много этих красивых птиц. Но и легкие на подъем птицы привязаны к родным местам, к гнезду. Орнитологи отмечают также, что потревоженные птицы покидают днем «столовую», а ночью, когда машины и их хозяева спят, снова туда наведываются. После таких — то посещений и остается на полях множество отравленных тел. Причем более всего чувствительны к инсектицидам родители в период выращивания молодняка.

Среди птиц, обитающих на дерезьях, многие уничтожают вредных насекомых, клещей, то есть тех, против кого и химия. Пеночка и практик — энтомолог действуют независимо, но в одном направлении. Однако способ зедения войны с насекомыми предусматривает не только лишение пернатых друзей пищи, но и прямое их уничтожение.

Но что делать? Птицы — помощники ненадежные, они едят часто без разбору, не тех, кого нам надо, и не съедают столько, чтобы защитить урожай. Полагаться на них поэтому нельзя. А значит, извольте выбирать: или чириканье, или фрукты.

Участвовать в таком выборе трудно. Вы подозреваете, вы догадываетесь, что есть третье. Не может не быть! Должен быть способ, охраняющий сад не без помощи птиц и не во вред птицам.

Земная сущность человека противится безмолвию. Пусть немая весна останется режиссерским штампом, завершающим фильм об атомной войне. Однако шведские орнитологи Г. Оттерлинд и И. Леннерштедт рисуют реальность жуткого безмолвия и в мирную пору.

С 1950 года в Швеции все семена обрабатываются содержащими ртуть ядами, а до 1964 года широко применялся алдрин. Сейчас на обширных площадях, где ведется интенсивное земледелие, почти исчезли овсянки, просянки, пустельга, катастрофически снизилась численность сапсана, гнездящихся пар орлана белохвоста, реже встречаются перепелятники, тетеревятники, исчезают фазаны. Серой куропатки осталось самое большее — четверть того, что было. Дальше идет еще перечень последних и предпоследних «магикан».

Авторы описывают поля, усеянные трупами зябликов, приводят случаи массовой гибели скворцов — 10–15 тысяч мертвых птиц после обработки поля паратионом или ДДТ, истребление за один раз грех тысяч чаек, уничтожение гербицидом лугового чекана в его гнездах и так далее.

Об убийстве зверей сельскохозяйственными ядами мало что известно. Звери перед смертью прячутся. Отыскать их трупы в норах, под ворохом листвы трудно. Они там и не лежат долго. Сосчитать, сколько каких зверей было в лесу до опрыскивания и стало после, — немыслимое дело.

Кое — какие сведения на этот счет, однако, все же есть.

Франклин Бикнел в своей книге «Camicals in food and in Farm Produce» (Химические вещества в пище и сельскохозяйственной продукции), изданной в 1960 году в Лондоне, приводит случай, имевший место в Глочестершире. «В два дня… было опрыснуто шраданом 46 акров брюссельской капусты. Хотя площадь эта не была потом полностью обследована, там все же обнаружено семь трупов кроликов, два — зайца, две — крысы, четыре — мыши, две — серых белки, два — горностая, а также 19 куропаток, 10 фазанов и 129 других птиц…».