ЧАСТЬ 1.

Нет, уж лучше. Не изменять пути прямому. Нам, И благо он испытан — Яд на сцену. ЕВРИПИД. «Медея». Правосудье. Рукой бесстрастной чашу. С нашим ядом. Подносит к нашим же. Губам. ШЕКСПИР. «Трагедия о Макбете».

БЫЛО ЛИ ЛУЧШЕ!

Насекомые… Поневоле задумаешься, глядя на этот живущий вокруг нас мир, столь чудесно устроенный и столь ужасно далекий. Конкуренты? Может быть, наследники?.. Не правильнее ли будет сказать: зашедшая в тупик и патетически борющаяся масса. ПЬЕР ТЕЙЯР ДЕ ШАРДЕН. «Феномен Человека».

…Куры будут нести яйца таких размеров и в такой скорлупе, чтобы это отвечало удобствам транспортировки и нравилось потребителям. Птица, рыба, скот, предназначенные для стола, будут с самого своего рождения подготавливаться для узкоспециальных кулинарных целей. При помощи инъекций мы сможем химически руководить деятельностью определенных ферментов и таким образом изменять в желаемую сторону вкус, аромат, цвет мяса, твердость костей и тому подобное… Содержание витаминов в коровьем молоке, его жирность будут устанавливаться точно в соответствии с требованиями заказчика… Химическая оборона полей, садов, а также скота даст стопроцентную гарантию в том, что ни один колос, ни один плод, ни один бычок или ягненок — ничто и никто не падет жертвой сельскохозяйственных вредителей. Такова реальность ближайшего будущего.

Когда провожаемый аплодисментами химик занял свое место, слово взял биолог.

— Нарисованные перспективы, — сказал он, — поразительны. И все же я позволю себе выразить робкую надежду, что наши уважаемые химики не станут чрезмерно форсировать приближение будущего.

Взрывом сочувственного смеха была оценена язвительная шутка.

Произошло это на банкете, где присутствовали специалисты сельского хозяйства. Они знали, что в последнее время обострились споры между сторонниками химических и биологических методов борьбы с грозными ордами насекомых. И хотя на сей раз состоялась лишь легкая пикировка и все смеялись, каждому было ясно, что дело принимает такой оборот, при котором очень скоро будет не до шуток.

На XII Международном энтомологическом конгрессе, состоявшемся в 1965 году в Лондоне, группа докладов шла под многозначительным заголовком: «Борьба с насекомыми — куда теперь?».

За всю свою историю люди не знали врага более непреклонного, чем насекомые. «…Пришел на землю мой народ, сильный и бесчисленный; зубы у него — зубы львиные… Вид его, как вид коней, и скачут они, как всадники; скачут по вершинам гор как бы со стуком колесниц, как бы с треском пламени, пожирающего солому… перед ним земля, как сад Эдемский, а позади него опустошенная степь… потому и веселье у сынов человеческих исчезло…» Это стихотворение в прозе Библия вкладывает в уста пророка Иоиля, посвящено оно саранче три с чем — то тысячи лет назад.

По садам и огородам, по полям, лугам и лесам проходит безмолвный фронт. Он не знает перемирий, сражающиеся воюют за хлеб насущный. Малейшее ослабление обороны — и насекомые оставят людей голодными. Даже сегодня, когда человек знает и может так много, непрошеные сотрапезники отнимают у него пятую часть урожая. В одних амбарах вредители портят и расхищают столько зерна, сколько хватило бы на пропитание трехсот миллионов человек в течение года.

— Да… — театрально воскликнет садовод — любитель. — Деды наши не знали всей этой штуки, — жест в сторону ведерка с тиофосом. — И этой штуки тоже не знали, — пинок ногой в ствол яблони. Тотчас вам послышится словно бы стрекот пишущей машинки, и вы увидите, как бледные точки трассируют с листьев на листья. — Да… Химия!.. А вот — подчистую. Смотрите: здесь, — широкий жест в сторону полдюжины яблонь, — ничего не родится! А почему бы это? Тогда — то, в старину, без химии и всего такого прочего яблоки были знаете какие!

…В самом деле, почему бы это?

Вам и самому уж кажется, что в старину яблоки были не такие. Вы, естественно, вспоминаете Бунина, а с ним и всю русскую классику, утопающую в разных садах, вишневых, яблоневых. И почему — то ни Тургенев, ни Бунин, ни Чехов не упоминали насчет плодожорки там, долгоносика…

Но вы не можете допустить, что с химией может быть хуже, чем без химии.

— Э, — говорите вы, — это старая песня: вот тогда-а были яблоки так это яблоки! Тоже бывали неурожаи, да еще какие!..

Меня несколько злят эти типы в нарочито неряшливых костюмах. «Тогда — были яблоки!»…

…Я сижу в библиотеке, листаю журналы.

Конечно же, я прав. Наша вера в «доброе старое время» держится лишь на том, что память склонна хранить доброе. «Не говори: «Отчего это прежние дни были лучше нынешних», потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом», — наставлял Экклезиаст. Действительно, и в старые времена насекомые объедали сады, и люди с ними боролись. Еще в какие старые времена! В Библии есть «указания» на то, что уже пророки своими священными руками давили маленьких тварей. Некто Амос, пастух и пророк, приводит мало сведений из своей биографии, а среди них — то, что он взбирался на сикаморы (то же, что чинары, смоковницы) и собирал плоды. Под впечатлением этого Амос истолковывает гнев божий в своем «видении»: «множество садов ваших и виноградников ваших, и смоковниц ваших, и маслин ваших пожирала гусеница».

Среди мер, к которым тогда прибегали, были, между прочим, не только наивно — фантазерские. Например, Плиний Старший, древнеримский писатель и ученый, живший в начале нашей эры и прославившийся своей «Естественной историей в 37 книгах», советует, как бороться с выклевыванием посевов. «Птицам следует подбрасывать наркотическую микстуру, от которой они не помрут, а только опьянеют и попадают на землю. Тут их настигнет рука земледельца. Убивать надо птиц вредных, а полезные пусть, отрезвев, улетят», — наставляет читателей автор «Естественной истории».

Мы увидим, что даже в наши дни, то есть почти через две тысячи лет, люди далеко не всегда проявляют такое понимание, такую заинтересованность в сохранении животного мира. Плиниев совет, представьте, не потерял актуальности. Несколько лет назад эта система защиты полей начала практиковаться французскими земледельцами.

Или вот еще: древние считали полезным хранить просушенное зерно в закупоренных горшках. Сейчас это не только может быть объяснено, но и признано разумным. В таком горшке создается нечто вроде газовой камеры: зерно выдыхает углекислоту, она скапливается и долгоносик гибнет.

Нет, они знали, что делали! Тот же Плиний предлагает купать зерно в вине, а перед новолунием — ни раньше ни позже — покрывать его кипарисовой крошкой или лавровым листом. Кроме новолуния, в этом рецепте все ясно: лавр, кипарисовая крошка, вино полезны против грибка и насекомых, а лавровый лист используется кое — где и сейчас. Миланский профессор Аззи считает, что и новолуние — не просто выдумка (вспомним гипотезу Чижевского о связи между активностью насекомых и солнечной активностью).

После нападения саранчи римский сенат издал один за другим законы против крылатой злодейки. Каждый римлянин должен разрушать яйца и личинки вредного насекомого. Каждый свободный земледелец облагался специальным налогом — обязан представить к сроку столько — то яиц саранчи.

Исчерпав реальные средства и не добившись полного успеха, предки наши обращались к средствам таинственным, которые хороши тем, что если и не оправдывают надежд, то служат развлечением. Против ржавчины, поражающей зерновые культуры, римляне устраивали фестивали — Робидалии. Они проводились по плану весенних работ 25 апреля. Магическое мероприятие венчалось сделкой: кому — то из небожителей приносился в жертву красный щенок. Получивший взятку должен был обеспечить здоровый урожай.

Робидалии надежд не оправдывали, но римляне продолжали аккуратно исполнять весеннюю церемонию.

Делались попытки столковаться с самими насекомыми. Люди по себе считали, что, если подойти по — хорошему, обо всем можно договориться. Эстонские крестьяне выказывали знаки внимания долгоносику. Оригинальный обряд был, а может быть, существует кое — где и сейчас у немцев. Крестьянин идет вокруг поля, тащит за собой метлу и громко просит, чтобы госпожа гусеница пошла в церковь. Там в ней должна проснуться совесть. В некоторых районах Шотландии оставляют дикие участки, называемые «чертовым акром». Вот, мол, вам ваша доля, а моего уж не трожьте.

Но ни просьбы, ни сделки, ни соглашения не избавляли земледельца от посещений госпожи гусеницы, пана долгоносика и прочих особ. После их обеда хозяину могло вообще ничего не остаться. Так, в 1845 году болезни картофеля в Ирландии оставили без еды миллион человек, которые умерли с голоду. А другой миллион вынужден был из — за насекомых покинуть родину.

Вот как бывало в «доброе старое время»!

Жизнь устроена так, что на каждого ее представителя есть некто, желающий этого представителя съесть. Стоит растению размножиться, как на него обратит заинтересованный взор человек. Растение это привлечет внимание и грибов, и насекомых. Как тут избежать столкновения?

«Сказать, что природа любит человека больше, чем капусту, это значит щекотать наше воображение забавными представлениями, — саркастически рассуждает Сирано де Бержерак. — Неспособный к страсти бог (у автора — то же, что Природа. — Ю. М.) не может ни любить, ни ненавидеть, а если бы он и был способен к любви, то скорей почувствовал бы нежность к капусте… которая не может его оскорбить, чем к человеку, который, как он предвидел, будет его оскорблять».

Итак, естественным, не зависящим от нас ходом событий мы втянуты в бесконечную войну. Причем преимущества человека в этой войне не столь очевидны, как могло бы показаться. Иначе чем объяснить, что насекомые осаждают своего могучего соперника на протяжении столетий и ни один вид их не был истреблен?

Б чем же сила и в чем слабость каждой из сторон?

Незаметно, неслышимо скапливаются полки жучков, клещей, гусениц.

Их много. Каждый слыхал о плодовитости насекомых, и все же всякий раз упоминание конкретных цифр поражает. Мы будем еще говорить об этом дальше, а сейчас приведем лишь некоторые сравнения. Главный кормилец наш — пшеничный колос — дает за сезон потомство сам — сто. Семья людей при благоприятных условиях могла бы удесятерить свою численность через сорок лет. Более плодовиты крысы, кролики. Но и они ни в какое сравнение не идут, например, с растительной тлею, потомство которой за несколько месяцев превышает численность населения крупнейших городов мира.

Но они не знают нас, не знают о самом нашем существовании. Все поведение насекомых инстинктивно, шаблонно. Оно зафиксировано в их генах чуть ли не на все случаи жизни, то есть почти на все случаи жизни автоматизировано. Приверженность к прошлому ставит их в тупик перед лицом неожиданностей, которые трудно избежать. Особенно будучи в конфликте с человеком.

«Насекомое, удивлявшее нас минуту назад своей глубокой проницательностью, — пишет умевший удивляться Фабр, — поражает наблюдателя своей тупостью, как только очутится в условиях, чуждых его повседневной практике».

Мешает им также ограниченность в выборе пищи. Способность использовать в своих целях более широкий круг хозяев открыла бы перед паразитами еще большие возможности для процветания. Но в жестоком эволюционном процессе паразиты «пришли к выводу», что приспосабливаться к новым и новым хозяевам — задача, превышающая их скромные возможности. Нужда заставила их отказаться от беззаботного паразитирования на ком угодно.

Далее, насекомые, как правило, действуют в одиночку (исключение составляют так называемые общественные насекомые — пчелы, муравьи). Это уменьшает результаты их усилий и увеличивает потери в живом составе после каждой операции на полях, в садах, в огородах.

Тем не менее общая характеристика членистоногих бойцов могла бы звучать примерно так.

За последние 300 миллионов лет насекомые выиграли много раундов в борьбе за существование. На них обрушивались все бедствия мира — такие, как нашествие ледников, извержение вулканов, образование гор и исчезновение морей. Пройдя через эти испытания, насекомые сегодня составляют 80 процентов от численности видов всех животных. За истекший период они научились строить дома, маскироваться, ориентироваться в пространстве, путешествовать на неописуемо дальние расстояния, выращивать растения и домашних животных, лелеять потомство и вести химическую войну. Ближайший один миллион лет вряд ли внесет большие изменения в их жизнь.

Другая воюющая сторона — человек. Тут можно сказать, что старые напали на малых. Насекомые были старыми, когда человека не было еще в проекте. Но человек обогнал всех и стал над всеми, приняв бремя руководства и ответственности за все, что творится на земле.

К насекомым он питал вначале презрение. Потом проявил любопытство. И наконец, уже на все последующие века у него выработалась терпеливая враждебность к своим постоянным нахлебникам. Он терпеливо молился и терпеливо воевал против насекомых.

Говорить о достоинствах главного противника насекомых смысла нет, ибо это все достоинства, какие только можно вообразить. Недостатки же человека в этой войне коренятся главным образом в его силе. Есть у Стендаля в романе «Пармская обитель» такое примерно рассуждение: каторжнику легче убежать, чем стражнику его устеречь. Потому что стражник один, а каторжников много. Потому что у стражника много разных забот и он думает о многом сразу. А каторжник думает об одном: как бы убежать. Человек живет не хлебом единым. Он не может все помыслы, всю энергию, все время свое посвятить добыче пищи и выведению потомства. Он не может всего себя сосредоточить на этих проблемах, как бы ни были они важны. А долгоносик может. Энтомологи не раз жаловались на невнимание, недостаточно серьезное отношение к проблеме защиты урожаев и скота от сельскохозяйственных вредителей. Особое недовольство они высказывают в адрес экономистов и финансистов. Но, не будучи так влиятельны и популярны, как представители других современных наук, энтомологи и фитопатологи стараются привлечь внимание высших инстанций через общественное мнение.

«Хотя энтомология делала большие успехи в последние два десятилетия, — не скрывают они, — проблемы, вызываемые насекомыми, кажутся большими, чем когда бы то ни было. Стало больше насекомых — вредителей, хотя мы имеем лучшие инсектициды против них и лучшие способы борьбы с ними. Хотя наш карантин против иноземных вредителей эффективен, некоторые из них все же проникают сквозь него и требуют к себе огромного внимания…».

«Печально то, что большие надежды, порожденные введением новых мощных пестицидов, полностью не сбылись… Ни один вид вредителей не утихомирился, а некоторые вредители стали еще вреднее…».

«Потери Соединенных Штатов Америки от насекомых в 1891 году составляли 380 миллионов долларов, а в 1950 году — 4 миллиарда долларов»…

Таких высказываний в печати полно. Авторы их вольно или невольно варьируют примерно ту же мысль, которую мы слышали из уст садовода — любителя: от новомодных средств лучше не стало: прибавились заботы и опасения, как бы самим не отравиться.

А не злоупотребляют ли доверием читающей публики авторы грозных статей и книг? Не есть ли это маневр энтомологов, алчущих всеобщего внимания? Что же химики? Листаем журналы, книги: нет, нет, они не молчат. Их ответы замечательны. Тут и пафос, и ирония.

Видимо, остроту полемике придает сознание, что ни одна из сторон не в силах пока предложить безупречную программу.

РАЗГОВОР В УЗКОМ КРУГУ.

…Это нас отвлекает и мешает нам делать добро. СТЕНДАЛЬ. «Красное и черное».

Можно считать, что современный этап борьбы с насекомыми начался в 1939 году, когда швейцарец Пауль Мюллер открыл отравляющее действие дихлородифенилтрихлорэтана — коротко ДДТ. Во время второй мировой войны солдаты использовали этот препарат против вшей, а потом он стал популярным и самым универсальным сельскохозяйственным ядом. Автор ДДТ был удостоен Нобелевской премии. Новый препарат сыграл выдающую роль в сдерживании отрядов маленьких грабителей. Их отравленными трупами усеян путь хлеба и мяса, яиц и масла к нашему столу.

Каждый кусок хлеба нам достается с боем, и решающим оружием в этом бою было и есть оружие химическое.

И едва ли в сельском хозяйстве химия карающая менее влиятельна и авторитетна, чем химия кормящая. Ведь успехи последней были бы сведены на нет без усилий перзой. Что практически происходит? По мере удобрения полей и прироста урожая ширится кормовая база для жуков, гусениц, бабочек; они плодятся в нарастающих темпах и тем самым как бы взимают с земледельца налог с оборота.

Установлен грустный факт.

Как известно, для многих видов домашних животных ценность корма определяется количеством содержащегося в нем азота. Естественно, при выращивании соответствующих кормовых культур стараются «впихнуть» в растения как можно больше этого строительного элемента. И что же? Оказывается, отзывчива на азот не только корова, но и тля, которая благодаря усиленному азотному питанию ставит рекорды плодовитости.

То же досадное совпадение во вкусах и по отношению к ряду витаминов, сахаров, аминокислот.

Потому — то каждое улучшение условий жизни растений, повышение их питательной ценности человек вынужден сопровождать нарастающими залпами химического оружия. Однако в этой взаимосвязи таятся опасности не только для насекомых.

Производство ДДТ ширилось год от года. В Соединенных Штатах искусственный ядовитый дождь и облака истребительной пыли, которыми фермеры защищали свои угодья от насекомых, содержали около пятидесяти тысяч тонн ДДТ. Это было в 1947 году. В 1960 году выпуск препарата уже достигал свыше 255 тысяч тонн. Аналогичная картина наблюдалась и в других странах.

Весной 1961 года в деревнях Англии валялись десятки тысяч птиц, мертвых и агонирующих. Фазаны, куропатки, лесные и дикие голуби, вьюрки, зяблики, дрозды, жаворонки, воробьи поплатились таким образом за посещение посевов. Выигранное сражение заставляло победителя глубоко призадуматься. Начались всевозможные запросы, расследования. Против всемирно прославленного препарата стали поступать обвинительные материалы. В них отмечалось, что менее чем за два десятилетия пестициды распространились по всему земному шару. Они обнаружены в большинстве речных систем, в грунтовых водах, в почвах, они отложились в телах рыб, птиц, пресмыкающихся, домашних животных и диких зверей. ДДТ найден даже в рыбах, обитающих в девственных водах уединенных горных озер, наконец, — в телах пингвинов и тюленей, совсем уже не причастных к преступлениям бабочки совки или жука кузьки.

Может ли в этих условиях оставаться неуязвимым сам человек?

Существует тщательно продуманная система мер, которая должна гарантировать полную безопасность потребителю съестных продуктов. Каждый новый химический яд проверяется и так и эдак специалистами в различных областях знаний. Целый ученый консилиум судит «новичка», прежде чем допустить его на поля и в сады. Создаются даже особые комиссии из специалистов для установления сроков начала и конца химической атаки против насекомых в данном сезоне. Это делается с таким расчетом, что, когда придет время сбора урожая, яд в нем потерял бы свою силу и был безопасен для теплокровных, в частности для нас с вами. (Расчеты специалистов нарушают любители лазить по чужим садам и огородам и рвать неспелые плоды. Известны случаи, когда «налетчики», съедая добычу, наказывали себя так, как их не наказал бы никакой суд.).

Однако уже сама эта тщательность и осторожность кое о чем говорит. По клетке виден зверь.

Наш современник отличается от своего ближайшего предшественника… химическим составом. В нашем организме медленно, но верно скапливаются остатки ядов, которыми обрабатывались зерно и огурцы, яблони и крыжовник… ДДТ и родственные ему яды переходят от одного организма к другому через все звенья производства продуктов питания. Например, с поля, обработанного препаратом ДДТ, трава поступает в пищу домашней птице, и та уже кладет яйца с примесью вездесущего яда. В сене, скармливаемом корове, ДДТ лишь — 7–8 частиц на миллион. А в масле, изготовленном из молока этой коровы, его уже 65 частиц на миллион. Не сведущему в вопросах фармакологии это покажется пустяком — 65 на миллион! Но в таком сложном и тонко настроенном инструменте крошечная причина способна вызвать громадное следствие. Известно, например, что какие — то две десятитысячных грамма йода делают человека больным или здоровым.

О том, что остатки новых ядов задерживаются и накапливаются в живых организмах, знали, кому надо, и до трагических событий на полях. Просто до поры до времени это не предавалось гласности. (Примерно то же было после выпадения осадков от взрывов первых испытательных атомных бомб: считалось преждевременным обсуждать полученные данные более широко даже среди ученых. В те годы Норберт Винер писал: «Требование секретности почти равносильно желанию, чтобы страдающая от недугов цивилизация не изучала хода своей собственной болезни»). Вредность сельскохозяйственных ядов вначале оценивали исключительно те, кто эти яды готовил. В июньском номере «Pharmacological Reviews» за 1962 год обзор работ по токсикологии гербицидов содержит следующее признание: «Многие из токсикологических данных (здесь речь идет о случаях более или менее острого отравления. — Ю. М.), которые вскрывают степень риска при использовании гербицидов, могли быть собраны только при условии, что эти данные нигде открыто не публиковались и этими сообщениями лишь конфиденциально пользовалась группа авторитетов. Такие данные в настоящий обзор не включены».

Книга Рейчел Карсон была своего рода предательством. Биолог по образованию, она прочла академические фолианты и о том, что там было написано, рассказала всем. Рассказала грамотно и понятно.

В двух словах: ее книга «Молчаливая весна» — это книга о невежестве, безрассудстве и преступлении людей, использующих сельскохозяйственные яды без учета возможных последствий. Карсон говорит о серьезной опасности, которой подвергают новые синтезированные препараты человечество и особенно будущие поколения, а кроме того — весь животный мир планеты.

«Молчаливая весна» посеяла бурю.

Книгу называли и «несносной», и «бесчестной», и «в конечном счете антиобщественной». Высказывались и иные мнения. «Эту книгу должен прочесть каждый американец, который не хочет, чтобы она стала в недалеком будущем надгробной надписью всего мира», — писал американский ученый Лорен Айсли. «Бесконтрольное применение ядохимикатов и гербицидов может принести Англии тот кошмарный вид земли без птиц и насекомых, сухой желтой увядшей страны без жизни и будущего, описанный Рейчел Карсон в ее нашумевшей книге «Молчаливая весна»… Достигнут ли уже у человека опасный уровень накапливания этих ядохимикатов, это остается неизвестным, но если применение этих ядов продолжается, то такой уровень неизбежно будет достигнут…» — писал в статье «Тень смерти над нашими полями» 27 февраля 1963 года научный обозреватель английской газеты «Дейли уоркер» Джон Мосс.

Осенью 1962 года на одной из пресс — конференций президент Кеннеди заявил, что правительство Соединенных Штатов находит необходимым изучить вопрос о влиянии инсектофунгицидов на будущее, «в особенности, конечно, после появления книги мисс Карсон».

Была создана специальная комиссия. Она провела расследование. Были предприняты кое — какие меры для уменьшения вреда, приносимого химическими препаратами. Достаточны они или нет — на этот счет мнения специалистов расходятся.

Но, пожалуй, не в том главная заслуга Рейчел Карсон. Тема, на которую было наложено строжайшее «табу», стала предметом открытого обсуждения.

Реакция кое — кого на книгу Карсон, судя по иностранной периодике, была комичной. Она напоминала обиду господина де Реналя, узнавшего, что «парижский господин» осматривает городской дом призрения нищих, управляемый им, де Реналем, мэром города Верьера, «с такой щепетильной добросовестностью».

«Он явился затем только, — говорил господин де Реналь, — чтобы навести критику и потом пропечатать все это в либеральных газетишках… Все это нас отвлекает и мешает нам делать добро».

Карсон пропечатала «все это». И химики избрали по отношению к «Молчаливой весне» тон вежливого высокомерия.

— О! Да вы, любезный, видимо, неплохо проработали труд многоуважаемой мисс Карсон, — говорят они, когда кто — то затрагивает щекотливую тему. И смотрят при этом на собеседника как на умничающего ребенка, который лепечет о том, что непосильно его детскому разуму.

Магнаты химической промышленности выражались и действовали решительно: Карсон должна была понимать, что наносит кому — то прямой ущерб, кого — то лишает своей книгой части прибыли, а это безнравственно и непростительно.

Недавно стало известно о кончине автора «Молчаливой весны».

…Пробудив настороженность к химическим средствам защиты урожая, Рейчел Карсон вместе с тем повысила интерес к средствам нехимическим — биологическим, физическим, агротехническим и другим, а также комплексным, куда химия входит как составная часть.

Поскольку «Молчаливая весна» — книга по преимуществу разоблачительная, полемически заостренная, направленная против крайностей, она, помимо воли автора, сама порождала крайние точки зрения или во всяком случае недостаточно предостерегала от них. В своем разоблачительном порыве американская писательница кое — где усугубила, кое — где перестращала. Но горстка экзальтированных «крестоносцев», объявивших поход во имя святой матери — природы и против сатанинской химии, — не такой уж большой урон человечеству от «Молчаливой весны». Она зато породила бурю в буквальном смысле очистительную. И если Пауль Мюллер, отец ДДТ, был провозвестником тотальной химической, истребительной войны с насекомыми, то Рейчел Карсон войдет в историю как глашатай более гибкой, более бескровной стратегии. И когда улягутся страсти, труд и смелость этой женщины будут посмертно удостоены почестей.

НАЧНЕМ С КОЛЫБЕЛИ.

Кузнечик в кузов пуза уложил. Прибрежных много трав и вер. В. ХЛЕБНИКОВ. «Кузнечик».

ДДТ, открывший, как мы уже говорили, новую главу в истории борьбы с насекомыми, отличался от соединений мышьяка, меди, цинка, порошка из сухих цветов далматской ромашки и других старомодных зелий глубиной проникновения в механизмы жизнедеятельности. Этот химический сложно устроенный препарат и родственные ему парализуют сами ферменты, препятствуют процессам окисления, благодаря которым организм получает энергию, причиняют жертве ряд других расстройств. Отсюда все достоинства «короля инсектицидов» и все недостатки. Нам приятны потери врага, усыпающего деревья и кустарники, но при этом нас не покидает опасение, как бы самим не испытать подрывной силы ДДТ.

Вторая прославившаяся группа ядов принадлежит к типу фосфорорганических соединений. Хронологию этих препаратов ведут с конца 30‑х годов, когда немецкий химик Герхард Шрадер обнаружил их инсектицидное действие. Сам же он пишет, что первые работы в новом направлении были выполнены Ланге и Крюгером еще до 1932 года. В своей книге «Новые фосфорорганические инсектициды» Герхард Шрадер приводит сообщения своих предшественников о физиологической активности полученного соединения (диалкилфторфосфата). «Интересно, — отмечают Ланге и Крюгер, — сильное воздействие алкиловых эфиров на организм человека. Их пары имеют приятный и сильных запах. Однако уже через несколько минут после их вдыхания появляются признаки удушья. Затем наступает нарушение сознания и потеря зрения, сопровождающаяся болезненной чувствительностью глаз к свету. Все эти неприятные явления исчезают только через несколько часов». Далее Шрадер говорит, что в Германии работы его соотечественников остались незамеченными, а в Англии, напротив, им придали значение, исследования в этой области засекретили, и они стали известны только после второй мировой войны. Как поступили с новыми препаратами немцы, Шрадер ничего не сообщает. Об этом находим в американском источнике: «Происхождение этих инсектицидов имеет определенный иронический смысл. Хотя некоторые из этих веществ сами по себе… были известны много лет, их инсектицидные действия предстояло открыть немецкому химику Герхарду Шрадеру в конце 30‑х годов. Почти тотчас немецкое правительство поняло цену этих препаратов в качестве нового и опустошительного оружия в войне человека с себе подобным, и работа над ними была объявлена секретной. Некоторые из новых соединений стали страшными нервными газами. Другие, близкой структуры, — стали инсектицидами».

Фосфорорганическую группу относят к наиболее опасным из всех существующих ядов. Они разрушают нервную систему.

Работа нервной системы животных строится на том, что мгновенные импульсы передаются от одного нерва к другому с помощью определенного, специализирующегося на этой ответственной операции вещества — ацетилхолина. Но, выполняя деликатнейшую операцию, ацетилхолин действует, увы, автоматически: если его каким — то образом не остановить сразу после передачи нервного импульса, то импульсы будут вспыхивать один за другим безостановочно, набирая силу, и вся нервная система пойдет в разнос, то есть движения тела выйдут из управления, возникнут мускульные спазмы, конвульсии, прекратить которые часто может только смерть.

Для обуздания переносчика нервных импульсов служит фермент холинэстераза. Она разрушает ацетилхолин, как только нужда в нем отпадает. Причем жизнь ацетилхолина столь кратковременна, что его вообще — то обнаружить в организме очень трудно. Именно холинэстераза не дает переносчику импульсов накапливаться в опасных количествах. «Но холинэстераза, — подчеркивает академик В. А. Энгельгардт, — обладает относительно маленьким потенциалом резервной активности, поэтому для поддержания жизнедеятельности организма необходимо в центральной нервной системе сохранять высокую долю активной холинэстеразы».

Его — то, фермент холинэстеразу, и выводят из строя фосфорорганические препараты. Количество активной холинэстеразы в организме снижается, сдерживающая сила ослабевает, а ацетилхолин накапливается. Последствия этого могут сказаться и не сразу и не после первого воздействия яда, а вдруг, когда к тому, что уже принял организм, добавилось совсем немного.

Критики химической защиты растений среди прочих аргументов козыряют тем, что первоначально эти препараты предназначались для иных целей. Современные органические ядохимикаты, напоминают они, были подарены человечеству второй мировой войной. В ходе ее, готовясь к худшему, воюющие стороны усиленно разрабатывали набор смертоносных химических боевых средств. При оценке отравляющего действия проводились испытания на разных животных, главным образом на насекомых.

Когда война окончилась, у капиталистических фирм, к их огорчению и к счастью всех остальных людей, лежали груды неиспользованных полупродуктов и продуктов военной химии.

Химики хорошо знали достоинства новых ядов. Они с полным основанием рекомендовали их в качестве истребительного оружия. Но уже не против людей, а против сельскохозяйственных вредителей.

Была развернута агитационная кампания, в ходе которой критиковались старые, неорганические препараты: их ядовитость вызывает острые отравления, они стойки. Рекламные проспекты заверяли покупателя, что новые органические химикаты губительны только для сельскохозяйственных вредителей, а все остальные существа и в первую очередь, конечно, люди могут быть за себя спокойны. Новые яды сильны, но нестойки. Убив насекомое или гриб, препарат под действием света и тепла быстро разлагается и остается от него углекислый газ, азот и пары воды… Ни то, ни другое, ни третье, ясное дело, не причинит организму никакого зла.

— Примешивайте органические препараты хоть к котлетам, — говорил многочисленной аудитории один известный специалист по химической защите растений, — вреда вам не будет никакого. Этот яд при жареньи котлет разложится и улетучится.

Заверенья такого рода, как выяснилось позднее, оказались не во всем точны.

…Все мы кровно заинтересованы в том, чтобы натуральный состав воды, особенно пресной, не искажался разными подозрительными добавками. Вода — это жизнь. Все живое замешано на воде. Причем по чьей — то нераспорядительности на земном шаре необъятные склады морской, непригодной для питья и сельскохозяйственных нужд воды, и в обрез воды пресной.

Возможно, житель большого города этого не чувствует. Во всяком случае москвичи, ленинградцы и другие горожане тратят воду без ограничений. Между тем в газетах некоторых зарубежных стран все чаще публикуются настойчивые призывы к населению: будьте бережливы в расходовании воды!

«Принимайте душ (8 — 10 галлонов), а не ванну (20–40 галлонов)».

«Не оставляйте течь воду, когда бреетесь, чистите зубы, моете посуду».

«Не выбрасывайте окурки в туалет, так как, спуская воду, вы каждый раз расходуете 5–8 галлонов».

«Не спускайте воду, когда хотите, чтоб она была похолоднее. Держите бутылку в холодильнике»…

Не ограничиваясь уговорами, в ряде стран повышают цены на воду. Недавно сообщалось о том, что в колумбийском городе Соледад произошли массовые выступления против высокой платы за водопровод. «В различных местах города и его окрестностях, — информировал ТАСС, — проводятся демонстрации протеста. Против их участников власти бросили карательные силы… Ранены 62 человека, в том числе 22 полицейских».

О том, как высока может быть цена на воду, говорят, например, такие цифры. В Советском Союзе вода в городах стоит примерно 20 копеек за кубометр. А в отдельных районах, куда ее доставляют цистернами — по шоссейным дорогам, по морю, по железным дорогам, даже на лошадях, — цена подскакивает до 4–6 рублей за кубометр. Подсчитано, что «средний человек» тратит в год около 3 тысяч кубометров воды. Это значит, что водное обеспечение одной персоны где — нибудь в районе восточного Каспия должно обходиться ежемесячно в полторы тысячи рублей!

Итак, пресной воды в обрез. Ее — то хоть как следует беречь! К сожалению, в отношении к этому источнику своего существования люди часто проявляют беззаботность временных квартирантов. Они превращают многие реки и озера в сточные ямы, куда сбрасывают нечистоты всякого рода.

Волга и ее притоки ежегодно принимают в свое лоно более 6 миллионов кубометров отравленных вод. Кроме продуктов нефтепереработки, сульфатной барды, золы, там изрядно мышьяка, фенолов, то есть самых натуральных ядов. Официально объявлено, что реки Клязьма, Серовка, Молога и многие другие, а также отдельные участки Волги и Оки утратили рыбохозяйственное значение. Это значит 20 миллионов рублей ежегодных потерь. Один стекольный завод «Красный Май» сбросил в Вышневолоцкое водохранилище и реку Шлина столько ядовитых отбросов, что сразу уничтожил 97 тонн рыбы на 84 536 рублей. Этот случай был исключительным в том смысле, что виновники понесли наказание. Их судили.

Да разве звонкой монетой измеришь то, что дает человеку живая природа?

Поскольку всевозможные «циды» — инсектициды, фунгициды, гербициды — щедро и подчас неаккуратно распыляются на всем необъятном фронте борьбы за урожай, естественно, что часть этих препаратов попадает не по назначению. Вспомните пышные, как облака, хвосты, стелющиеся позади самолетов сельскохозяйственной авиации. Это зрелище обожает кинохроника. Между тем с точки зрения прицельности «огня» авиационный бой с насекомыми далек от идеала. Легкий порошок от малейшего дуновения уносится бог весть куда, выпадает на зеркала озер, прудов, рек… Путешествию ядов, как, впрочем и всего, что плохо лежит, помогают дожди. Они не только срывают оборону полей и садов, но и уносят препараты куда не надо — в наземные и подземные источники пресной воды.

Отсюда, с колыбели жизни и древнейших ее представителей логично начать рассмотрение событий с участием инсектицидов.

Планктон, дафнии — вся эта едва заметная для глаза мелкота служит отправным звеном длинной цепочки питания, на другом конце которой находятся существа в миллиарды раз более крупные. Вплоть до китов, самых крупных животных на земле.

Чувствительность дафний к инсектицидам, особенно к ДДТ, паратиону и некоторым другим, трудно передать. При концентрации 1,4 части ДДТ или 0,8 части паратиона на миллиард частей воды дафнии гибнут. Между тем во многих реках Америки были обнаружены значительно большие концентрации.

При обработке поверхности воды или случайных загрязнениях дозы ДДТ бывают таковы, что погибают почти все водные насекомые: паденки, веснянки и другие. Восстановление их численности затягивается на год — полтора, несмотря на рекордные темпы размножения.

В критическое положение попадают рыбы. Их кормовая база беднеет. Некоторые виды рыб от голода переключаются на несвойственную им пищу. Например, в желудках форелей исследователи впервые, к своему удивлению, нашли речных раков.

Вообще надо сказать — рыбам в XX веке не житье. Что больше всего им вредит, даже не определишь. Громадны потери рыбы от сельскохозяйственных ядов. Еще больше ее гибнет в грязи промышленных стоков. И наконец, несметно — при строительстве каналов, шлюзов, водохранилищ.

В Калифорнии обрабатывали ядами рис, да так неосторожно, что погибло свыше 60 тысяч рыбешек. В Луизиане в одном 1960 году рыб сорок раз травили эндрином, который предназначался вредителям сахарной свеклы. В садах Пенсильвании истребляли мышей, рыбам и тут досталось. Кого бы и как бы ни травили на суше, тем или иным путем отрава доберется до водоема, до пресноводных, до рыб.

Причем некоторые инсектициды, особенно хлорорганические, долго сохраняют свою ядовитость. Есть сведения о том, что после обработки воды препаратом ДДТ в количестве 1 кг на га водная среда остается токсичной в течение полутора месяцев, а токсафен — в течение целого года.

В Канаде была проведена кампания против вредителя леса листовертки. Следы работы этой гусеницы — сухие, свернутые аккуратной трубочкой листья.

Хотя каждая трубочка — своего рода трудовой подзиг, их может быть так много, что деревья остаются совершенно голые. Листовертка опасна для леса, когда размножается чрезмерно.

Так вот при обработке леса против расплодившейся листовертки доза ДДТ на реке Мирамиши составляла 0,5 кг на га. Этого оказалось достаточно, чтобы в реке погиб почти весь лосось — более 90 процентов.

Широкую огласку получила химическая кампания на юге Соединенных Штатов в 1950 году. Год этот памятен фермерам Алабамы по катастрофическому размножению долгоносика. Хлопководы прибегли к мощным инсектицидам. Но вредителям помогла погода: выпавший дождь смыл и унес с полей яд. Фермеры не сдались. Как только дождь прекратился и земля слегка подсохла, они провели опрыскивание повторно. И опять — проливной дождь. Так повторялось несколько раз. Обильный дождь, вслед — обильный яд. Смертоносные струйки сливались на полях в ручейки, ручейки в потоки, потоки устремлялись в реки.

На рассвете первого августа люди уже наблюдали трагедию. Рыбы плавали кругами у самой поверхности воды, словно силясь покинуть родную стихию, а некоторые действительно выбрасывались на берег. Они были обречены все — и те, что выбрасывались, и те, что оставались дома. 10 и 15 августа выпали сильнейшие ливни, они и довершили дело. Река Флинт Крик несла бесчисленные трупы, много рыбы погибло и в прудах фермеров, в большом водохранилище…

Описанный здесь случай привлек наше внимание не только масштабами, но главным образом своей предысторией, которая делает его поучительным.

Дело в том, что отношения между штатом Алабама и хлопковым долгоносиком сложились особые. Их символизирует и увековечивает памятник, воздвигнутый в городе Энтерпрайзе. Памятник стоит на пересечении центральных улиц. Это высокая колонна — постамент, и на ней четырехметровая богиня земледелия Церера. В своих обнаженных и поднятых кверху руках богиня держит другой пьедестал, поменьше. И на нем — не кто иной, как хлопковый долгоносик, вылитый из металла и увеличенный до размеров бычка.

«В знак глубокой признательности хлопковому долгоносику — предвестнику расцвета — воздвигнут сей памятник гражданами Энтерпрайза, округ Коффи, Алабама» — написано на бронзовой доске, вделанной в основание колонны.

Чем же отличился жучок, что люди вознесли его над богиней? За что же он, вредитель, единственное насекомое в мире, удостоен памятника?

Хлопковый долгоносик оказал югу Соединенных Штатоз следующую услугу: он опустошил поля и карманы фермеров «хлопкового пояса». И больше ничего.

Это произошло в начале нынешнего века. Когда алабамцы прослышали о том, что на хлопковые посевы Техаса напал жучок, форсировавший воды Рио Гранде, они сочувствовали соседям и радовались, что не их поля находятся в столь опасной близости к Мексике. Жучок был оттуда. Техасцы пустили в ход весь набор средств. Но остановить долгоносика не удавалось. Он пренебрегал опрыскиваниями и упорно расширял линию наступления. Этот «дранг нах остен» к 1915 году привел передовые «подразделения» несметной армии к белоснежным хлопковым полям Алабамы.

В то время Штат Алабама жил преимущественно этой культурой. Хлопок сеялся из года в год, хлопком торговали, на хлопке делали деньги. Особую приверженность к «белому золоту» питал округ Коффи. Приверженность эта была столь крепка, что после того, как в 1915 году долгоносик умял почти весь урожай, фермеры не только не отказались от излюбленной культуры, но даже расширили посевы. Их упрямство было наказано самым жестоким образом. На следующий год долгоносик вконец разорил многих из них. В целом Алабаме долгоносик обошелся в миллиарды долларов. И все же она воздвигла своему маленькому серенькому врагу памятник. За науку, за урок.

Наиболее дальновидные специалисты сельского хозяйства не раз предупреждали фермеров, что опасно возделывать один хлопок. Неурожаи бывали и раньше, и тогда тоже ставили местную экономику в тяжелое положение. Но ни опыт, ни авторитеты, ни просто здравый смысл не могли поколебать самоуверенности преуспевающих хозяев. Хлопок оставался царем полей.

То, чего не удалось сделать никому, сделал долгоносик.

Он выстоял против мышьяковокислого кальция и других ядов, имевшихся в те времена в распоряжении земледельцев. Выстоял потому, что яды те покрывали только поверхность растений, а внутрь не проникали. Долгоносик же как раз поедает растения изнутри, так что в его организм отрава попадала в количествах, вызывавших не более чем легкую дурноту.

Долгоносик выстоял, а фермеры сдались. Один за другим они изменяли хлопку и ограничивали его владения, чтобы подстраховаться другими культурами. Ими стали земляной орех, кукуруза, картофель, сахарный тростник, кормовые травы… Появились скотоводческие и свиноводческие хозяйства… Перестройка вызвала к жизни большую промышленность. В общем, с той поры наступил экономический расцвет всего хлопкового пояса.

…Такова предыстория дождливой осени 1950 года в Алабаме.

В 1919 году на церемонию открытия памятника уродливому жучку прибыли не только жители города Энтерпрайза, но и фермеры окрестностей. Чествуя долгоносика, они, конечно, в первую очередь были довольны собой, своим, одержавшим победу, благоразумием. Увы, присутствующим на этих торжествах не могло прийти в голову, что через тридцать лет долгоносик устроит здесь же повторный экзамен их благоразумию и что экзаменующийся окажется не на высоте.

Странный вывод напрашивается при сравнении двух кампаний против хлопкового долгоносика, проведенных в одном и том же районе земного шара людьми одного поколения. При первой встрече с грозным вредителем люди не имели химических средств, способных сдержать его разрушительной силы. И что же? Люди нашли выход из положения. И не только ничем не пожертвовали, но еще оказались в выигрыше. Их поражение стало триумфом. В честь своего триумфа они воздвигли памятник.

При втором серьезном столкновении с тем же насекомым люди уже обладали подходящими ядами. Они были во всеоружии современной химии и техники. Они пустили в ход и то и другое. И что же? Они не только не истребили долгоносика, но еще нанесли глубокие раны живой природе, потравили множество рыб, которые давали им пищу, а также радость охоты. Они не нашли ни разумного, ни даже просто преемлемого выхода.

Они выиграли сражение, будучи слабыми, и проиграли, вооруженные до зубов.

…Вот еще одна кампания, лежащая на совести любителей легких побед.

События развернулись на Чистом озере, расположенном севернее Сан — Франциско.

Место это привлекало многих туристов, рыболовов, курортников своей красотой, обильной дичью и рыбой и могло бы считаться райским, если б не комары. Правда, хоть они и были родственниками москитов, но не кусались, а просто надоедали своим чрезмерным количеством. Вывести их не удавалось до тех пор, пока в конце сороковых годов не прибегли к новым инсектицидам. Тучи комаров поредели. Тогда владельцы отелей решили добить врага и предприняли одну за другой несколько химических атак. Комары исчезли совсем.

Но что стало с Чистым озером? Плавучие птичьи гнезда — главная его краса — опустели. От тысячи супружеских пар роскошных птиц, которые в сопровождении выводков пушистых птенцов прогуливались по водной глади, к 1960 году не осталось и трех десятков. Птенцов уже не видел никто. Тишина объяла некогда полный жизни уголок природы. Тишина, вряд ли предусмотренная сэрвисом.

Вера в безопасность разрекламированных препаратов была столь крепка, что вначале причину несчастья стали искать в заразной болезни. Но болезни никакой не нашли. Тогда провели тщательный анализ мертвой птицы. В ее жировых отложениях нашли неожиданно большую концентрацию яда — 1600 частиц на миллион, в то время как сама вода содержала всего '/so часть на миллион. Иначе говоря, раствор яда в рыбе был в 80 тысяч раз крепче, чем в среде, откуда она его почерпнула. Фокус этот не мог оставить равнодушными ученых. Они учинили расследование, и тогда постепенно начала распутываться цепь зловещих событий.

Первым испил яду планктон. Он накопил в себе пять частиц ДДТ на миллион. Планктон пошел в пищу мельчайшим организмам, которые, в свою очередь, более крупным и так далее. Наконец очередь дошла до рыбы. Ее живой корм сконцентрировал в себе до 300 частиц препарата на миллион. Рыбой, уже очень сильно приправленной ядом, питалась птица…

Еще более поразительное открытие было сделано позднее, рассказывает Рейчел Карсон. Вскоре после завершающего химического удара вдруг следы препарата в воде исчезли. Но в действительности яд не покинул озера. Он лишь полностью перекочевал в тела живых существ. И даже через двадцать три месяца после случившегося планктон все еще оставался ядовитым, хотя вода была совершенно чиста. Каким — то образом яд передавался из поколения в поколение и продолжал отравлять всю живность в озере.

Итак, цепь началась в зелени планктона. А где кончилась? Не подцепил ли ее конец крючок рыболова, который развел костер на берегу, чтоб поджарить свежую рыбку?

Выявлена опасность и другого рода. Дело в том, что громоздкие молекулы синтезированных ядов под действием воды, воздуха, солнечного света могут изменяться. То есть помимо нашей воли, без нашего участия и контроля могут совершаться самопроизвольно химические превращения, в результате которых образуются непредвиденные соединения, сравнительно невинные препараты могут таким путем обращаться в сильные яды.

Конечно, много есть такого, ради чего люди согласны пожертвовать рыбой: собственное здоровье, экономическая выгода, удобства. Но надежен ли обмен? Каким будет продолжение этой партии? Не обернется ли жертва против нас в эндшпиле?

С морями реки делятся всем, что у них есть. Пресноводными поставками живет обширная прибрежная фауна и флора морей. Влияние великих рек ощущается за много километров от земли. Теперь на эти пастбища поступает с каждым годом все больше ядовитых веществ. Проникнув в тела больших и малых рыб, яды начинают свое путешествие в мировом океане. Доходят до затерянных островов и до ледяной Антарктиды. И хотя в океанских водах химические препараты разбавлены до полной, казалось бы, безвредности, тамошняя живность может накопить в себе этих веществ порядочно.

В течение года через каждого из нас, вообще через живое вещество, прокачивается воды в сотни и тысячи раз больше, чем его вес. К живущим в воде это особо относится. Но еще важнее другое: рыбий жир легче растворяет яды, чем вода.

Рыба, кстати, как считают специалисты, «умеренно чувствительна к заглатываемым ядохимикатам». Тем хуже для всех, кто ею питается!

Пока влияние сельскохозяйственной химии на океан еще невелико. Возможно, первыми его ощутят торговцы устрицами, морской капустой и другими дарами морского мелководья. Некоторое обеднение прибрежной морской фауны уже наблюдается. Но происходит ли это из — за пестицидов, — неизвестно.

ПО ТРАЕКТОРИИ «ЗЕМЛЯ — ВОЗДУХ — ЗЕМЛЯ».

Кажется неожиданным, что среда, из которой все произрастает, которая кормит нас, в общем родная мать — земля, до сих пор остается непонятой до конца. По сегодняшний день нет единства во взглядах ни на прошлое, ни на будущее почвы. По сегодняшний день ученые непримиримо спорят чуть ли не по каждому пункту почвоведения. Обратитесь с одним и тем же вопросом к доктору наук В. В. Пономаревой, чья смелая монография о происхождении подзолистых почв нечерноземной зоны вышла недавно, и к профессору М. М. Кононовой — крупному исследователю природы гумуса; обратитесь к члену — корреспонденту АН СССР А. В. Соколову и члену — корреспонденту АН СССР Н. А. Красильникову; обратитесь к… В общем, в этой области, кажется, ученых с разными точками зрения найти не труднее, чем с одинаковыми. Приведу только два высказывания в доказательство.

«Богатство почвы идет от жизни, которая в ней не угасает. Продуктивная почва кишит жизнью. Когда земледелец оценивает продуктивность почвы по снятому урожаю, то это является косвенным выражением количества и видового состава организмов, существующих в ней…».

А вот другое: «Роль почвы все больше сводится к среде для помещения воды и питательных веществ, среде, в известной мере напоминающей кварцевый песок вегетационных сосудов».

В этом, последнем, случае почва рассматривается как инертная среда, которая служит опорой растениям и вместилищем удобрений, а само добывание сельскохозяйственных продуктов напоминает добычу полезных ископаемых, но с болеё сложной технологией. Существует практика так называемого «чистого» культивирования, когда почвенный слой сжигается.

Наконец, самые радикальные взгляды, высказываемые в последнее время, вовсе отвергают необходимость сельского хозяйства в будущем. И земледелие, и животноводство с их невысоким коэффициентом полезного действия, огромными затратами труда и непозволительно большими «цехами», предсказывают сторонники радикальных перемен, упразднит химия, которая возьмет на себя изготовление синтетических продуктов питания. Ох уж это земледелие! Поглядите только, до чего оно довело род наш людской, — не успокаивается «крайний» химик. Какой — нибудь высокообразованный, знающий «законы тяготения и значение притягательных и отталкивательных сил», но вместе с тем наивный инопланетный философ вроде вольтеровского Микромегаса увидел бы, возможно, во всем сельском хозяйстве современности «несчастное положение, близкое к ничтожеству». Возможно, ему пришла бы в голову и вовсе странная мысль: самый сильный, самый процветающий на Земле — пшеничный колос. За ним преданно ухаживают, его обеспечивают всем необходимым, о его потомстве трогательно заботятся, трудясь в поте лица, двуногие вассалы. И потомство это захватывает новые и новые земли, так что вассалы теснятся в каменных селениях, где шумно, суетно и смрадно… Мы должны освободиться от земледельческого рабства, и мы освободимся!

Так заявит гордый химик, непоколебимо верящий, что его химия всевластна.

Кому не известно о гидропонике, то есть выращивании растений на жидких питательных средах… Это один из отчаянных рывков к свободе. В общем, придумано и предпринято многое, чтобы оторваться наконец от груди всеблагой кормилицы нашей, но придуманные источники пищи пока не так хороши, не так обильны. А значит, настаивают биологи почвы, пока что надо уважать живую суть плодородия.

Не желая остаться в долгу у оппонентов, они делают глубокий выпад в их сторону. «Отравление жизни почвы, — обличают «крайние» биологи, — одно из величайших бедствий, которое переживает агрономия и человечество. Протест матери — земли выражается в постоянном росте болезней растений, животных и людей. Машины, распыляющие ядохимикаты, были призваны защитить растения, вакцины и сера — уберечь животных. Последние прибежища скота были заболочены либо сожжены. Эта политика терпит крах на наших глазах. Население, питающееся продуктами, выращенными неестественным путем, вынуждено оберегать себя дорогостоящей системой медицинского обслуживания, куда входят патентованные лекарства, услуги платных докторов, диспансеры, госпитали и оздоровительные учреждения…

Полноценный урожай может обеспечить только здоровая, плодородная почва; она должна рассматриваться как живая среда, а не как мертвая масса, плодородие которой можно вызвать повторными дозами высококонцентрированного так называемого питания растений. Искусственный навоз не только грабит подлинное плодородие, но и оставляет в наследство вредителей и болезни, как неизбежные последствия своей эффективности».

Слова эти принадлежат одному из крайних сторонников биологического владычества в сельском хозяйстве, американскому ученому и задиристому полемисту Л. Ховарду.

Интенсивную, прогрессивную — ее называют так и эдак — систему ведения сельского хозяйства, целиком опирающуюся на минеральные удобрения, химическую защиту и «чистое» культивирование, сторонники крайних биологических взглядов объявляют самоизбиением. Падение плодородия — вот что из всего этого получится — обещают они от имени «матери — земли».

По — видимому, это очень уж далекие прогнозы и трудно сказать насколько верные, так как нынешняя практика демонстрирует иное: интенсивное сельское хозяйство идет в гору.

…Если воду еще как — то можно уберечь от неумышленного загрязнения препаратами, то почву никак нельзя. Она становится складом всевозможных химикатов. К этому надо добавить, что в иных случаях почву, как жилое помещение, подвергают химической дезинфекции, убивая все живые организмы, какие там есть. После этого в обработанном слое остается «вредный фон».

Биологи не сомневаются, что продуктивность почв уменьшается из — за ядовитых препаратов, вносимых в нее. Они якобы препятствуют важным процессам плодородия — разложения отмирающих организмов на более и более простые составляющие.

Однако количественных данных в доказательство этого нет.

Что же известно о пребывании ядов в земле? Известно, что там их растаскивают черви. На гектаре насчитывают до 7,5 миллиона земляных червей, общий вес которых равняется весу скота, пасущегося над ними.

Заточенные в темноте и духоте, черви предаются чревоугодию. Вечно голодные, они вечно гложут. Жирная пашня, дымящаяся теплом, — громадная трапезная червей. Черви пропускают через себя сушу, как киты — море, и еще вопрос, кто кого побьет, если считать с самого первоначала.

Земляным червям приписывают роль соавторов плодородия. Они разрыхляют комки, устраивают в почве мириады «форточек», куда проникает воздух, ликвидируют сор и так далее, в общем, их почтительно называют «бесплатными и неутомимыми пахарями и удобрителями».

Разумеется, пестициды из почвы перекочевывают в червей, там скапливаются, и вот уже черви — живые ампулы с ядом. Плотность населения червей резко уменьшается после химических обработок. Посетите весной любой сад в Кенте, приглашает читателя Сайкс, автор книги «Humus and the farmer» («Гумус и фермер»), изданной в 1946 году в Лондоне, и увидите, что вскоре после опрыскивания деревьев земля покрывается ковром из мертвых червей.

«Ампулки» будут звеном в цепи питания, и яд разнесется среди животных планеты. Цепь эта напоминает змею, пожирающую свой хвост.

Подземная фауна не сразу, с провинциальной медлительностью, но отзывается на изменения, происходящие наверху. А наверху давно уже и неуклонно идет обеднение видового состава животных.

За оскудением наземного царства, где лев давно не царь, следует оскудение фауны почв. Так говорят зоологи. Этот процесс развивался неторопливо, малозаметно. Но вот посыпались, полились дождем яды. И события замелькали. Цепь питания четко обозначилась. Вдоль нее побежала судорога.

Птица наелась червей, почему — то в изобилии валявшихся на земле. Лиса схватила птицу, почему — то даже не вспорхнувшую. Лису хватил удар, и она отправилась на тот свет — к червям, будучи сильно приправлена отравой…

Химическое вмешательство в природу все ускоряет и усугубляет. Убыстряется и укорачивается движение вдоль цепочки питания по маршруту человек — среда — человек. Встревоженная биомасса, словно кипящий суп, бурлит и крутится. Яды, брошенные вниз, выползают наверх, наружу, а это не входит в наши намерения.

Не в наших интересах складывается и статистика смертности населения почв. Биологи утверждают, что вредные виды переносят отравление лучше, чем полезные, и поэтому на обработанных участках вредителей оказывается необычно много, а полезные виды малочисленны.

…Надо, однако, признать, что все эти печальные соображения недостаточно подкреплены фактами. Данных маловато, и добывать их, понятно, нелегко. А без убедительных цифр лучше молчать. Оппоненты — химики[1] не выносят разговора «на пальцах». Они отказываются слушать умозрительные выкладки. Им некогда тратить на это время. Они готовы подождать, пока у биологов соберется материал, пригодный для обсуждения.

На это биологи возражают так:

— Вы согласны подождать с дискуссией. Но вы не откладываете на долгий срок применение ядов! Напротив, оно безответственно растет и ширится. Вы готовы обождать. Но к тому времени, как данные об ущербе, приносимом почвенной фауне, будут налицо, она уже, быть может, не будет нуждаться в защите, ввиду своего предсмертного состояния…

Волны ядохимикатов сопровождают посевные кампании. В почву ложатся миллиарды протравленных семян. Мы не будем распространяться о тех инцидентах, когда кто — то украл, а кто — то купил ворованное семянное зерно и поплатился жизнью, съев блины со сметаной и с гранозаном. Случай!.. А что происходит с почвенными организмами? Ведь это против них семена покрывают сильными ядами. Цель протравки семян — убить либо отогнать вредителей. Она достигается. Но попутно идет отбор устойчивых к ядам вредителей.

Сегодня обработка семян сильными ядами себя оправдывает, о том свидетельствуют масштабы ее применения. Но будет ли оправдывать завтра?

Птицы — вот кто в первую очередь заставляет нас задумываться об этом.

Не всегда ясно, почему мы любим тех или других животных. К иным отношения странны до того, что кажутся просто эстетическим идиотизмом. Из истории известны такие крайности, как обожествление коровы, быка, обезьяны… Впрочем, общеизвестное не кажется странным. А то, что некогда племена избирали своим тотемом — своим спасителем и хранителем — неповоротливую старушку черепаху, или роющегося в отбросах навозного жука, или скользкого угря — диковинно. И по сию пору нет среди людей единодушия в отношении к животным.

Но птиц любят все (в том числе и даже особенно — охотники. Человек неисповедим!). Любят потому, что пение птиц — это голос самой природы; он нас отрезвляет и успокаивает, делает восприимчивыми к добру и красоте.

В общем, если нас спросят, мы категорически против уничтожения птиц. Птицам втайне покровительствуют и специалисты по охране природы. Не потому ли лучше всего изучено и подтверждено фактическими данными влияние пестицидов именно на пернатых? Впрочем, обычаи и нравы птиц таковы, что на их долю должно перепадать больше всего ядов. Птицы вездесущи. Есть зерновые, есть лесные, есть морские, есть болотные и разные другие. Одни живут в деревне, другие в городе, одни на деревьях, другие на земле, одни парят в небе, другие зарываются под корни растений. Не здесь, так там падет нечаянная жертва.

Нельзя сказать, что пернатые высокочувствительны к большинству препаратов. Нельзя сказать также, что они неосторожны. Да и время обработки не всегда совпадает со временем посещения полей птицами. И даже застигнутые химической атакой, птицы не обязательно несут потери. Если могут, они просто улетают подальше от подозрительных машин, будь то наземные опрыскиватели или опыливатели, будь то самолет. Причем не все спешат вернуться на покинутое место. Такие, например, как воробьиные, нетребовательные в выборе пищи, везде отыщут что поесть. Зато птицы типа задумчивой цапли — птицы с благородным вкусом и стойкими привычками — имеют мало надежд выжить, если уж попали под обстрел. Пруд, болото, рисовая плантация — вот, пожалуй, и все угодья, где длинноногая живет. И если самолет посеет над рисовым полем смертоносный туман, самое большее, что может сделать цапля, — это перейти на другой край того же поля или на соседнее болото. Но ядовитый шлейф достанет ее все равно.

В Калифорнии на рисовых полях, обрабатываемых дилдрином, гибнет много этих красивых птиц. Но и легкие на подъем птицы привязаны к родным местам, к гнезду. Орнитологи отмечают также, что потревоженные птицы покидают днем «столовую», а ночью, когда машины и их хозяева спят, снова туда наведываются. После таких — то посещений и остается на полях множество отравленных тел. Причем более всего чувствительны к инсектицидам родители в период выращивания молодняка.

Среди птиц, обитающих на дерезьях, многие уничтожают вредных насекомых, клещей, то есть тех, против кого и химия. Пеночка и практик — энтомолог действуют независимо, но в одном направлении. Однако способ зедения войны с насекомыми предусматривает не только лишение пернатых друзей пищи, но и прямое их уничтожение.

Но что делать? Птицы — помощники ненадежные, они едят часто без разбору, не тех, кого нам надо, и не съедают столько, чтобы защитить урожай. Полагаться на них поэтому нельзя. А значит, извольте выбирать: или чириканье, или фрукты.

Участвовать в таком выборе трудно. Вы подозреваете, вы догадываетесь, что есть третье. Не может не быть! Должен быть способ, охраняющий сад не без помощи птиц и не во вред птицам.

Земная сущность человека противится безмолвию. Пусть немая весна останется режиссерским штампом, завершающим фильм об атомной войне. Однако шведские орнитологи Г. Оттерлинд и И. Леннерштедт рисуют реальность жуткого безмолвия и в мирную пору.

С 1950 года в Швеции все семена обрабатываются содержащими ртуть ядами, а до 1964 года широко применялся алдрин. Сейчас на обширных площадях, где ведется интенсивное земледелие, почти исчезли овсянки, просянки, пустельга, катастрофически снизилась численность сапсана, гнездящихся пар орлана белохвоста, реже встречаются перепелятники, тетеревятники, исчезают фазаны. Серой куропатки осталось самое большее — четверть того, что было. Дальше идет еще перечень последних и предпоследних «магикан».

Авторы описывают поля, усеянные трупами зябликов, приводят случаи массовой гибели скворцов — 10–15 тысяч мертвых птиц после обработки поля паратионом или ДДТ, истребление за один раз грех тысяч чаек, уничтожение гербицидом лугового чекана в его гнездах и так далее.

Об убийстве зверей сельскохозяйственными ядами мало что известно. Звери перед смертью прячутся. Отыскать их трупы в норах, под ворохом листвы трудно. Они там и не лежат долго. Сосчитать, сколько каких зверей было в лесу до опрыскивания и стало после, — немыслимое дело.

Кое — какие сведения на этот счет, однако, все же есть.

Франклин Бикнел в своей книге «Camicals in food and in Farm Produce» (Химические вещества в пище и сельскохозяйственной продукции), изданной в 1960 году в Лондоне, приводит случай, имевший место в Глочестершире. «В два дня… было опрыснуто шраданом 46 акров брюссельской капусты. Хотя площадь эта не была потом полностью обследована, там все же обнаружено семь трупов кроликов, два — зайца, две — крысы, четыре — мыши, две — серых белки, два — горностая, а также 19 куропаток, 10 фазанов и 129 других птиц…».

АНАЛОГИИ.

Вы пришли сюда очень кстати, чтобы освободить меня из неволи. Я томлюсь от праздности, потому что я самый живой у всех чертей преисподни. ЛЕСАЖ. «Хромой бес».

Когда судят правонарушителя, обычно интересуются его прошлым. Стоило ДДТ отправить к праотцам кое — кого из неповинных, сразу же ему припомнили, что он — ровесник атомной бомбы. Кто — то добавил: и родственник.

Обвинительные речи начинались с широкого вступления. В начале августа 1945 года над Хиросимой и Нагасаки были взорваны атомные бомбы. Словно восточное проклятие, где упоминаются и дети, и внуки, и правнуки, и «все семя рода сего», это оружие покушалось на жизнь и здоровье поколений. Оно потрясло, повергло в мрачные предчувствия весь мир.

В 1942 году был произведен залп, который не потряс никого. Началось производство и в быстро нарастающих темпах применение дихлородифенилтрихлороэтана. Мощь ДДТ также превышала все, что было до него в химической войне с насекомыми.

Подобно тому как расщепление изотопов урана в атомной бомбе производит цепную реакцию, выходящую из управления, безответственное применение ДДТ способно породить цепь непредотвратимых событий.

Как и его грозная сверстница, ДДТ обладает почти неограниченными возможностями в уничтожении жизни. Этому способствуют остатки яда. Невидимый, всепроникающий стронций‑90 накапливается в костях своих жертв; невидимый, без вкуса и запаха ДДТ откладывается в их жировых тканях.

Взрыв атомной бомбы… Залп ДДТ… И атомная бомба и ДДТ намного превышают необходимые и допустимые меры обороны.

Ни атомная бомба, ни ДДТ не считаются с границами, отделяющими своих от чужих. «Космополитизм» зла, причиняемого обоими этими видами оружия, — в их мстительном последствии. (ДДТ фигурирует, здесь как олицетворение новых, синтезированных препаратов, поскольку главные недостатки, присущие ему, свойственны в той или иной мере остальным.).

Вредоносные загрязнения — коренная проблема века, среди множества титулов которого есть и «атомный», и «органосинтетический». Удовлетворительного решения ее нет. В печати не раз сообщалось о небрежном захоронении продуктов ядерного распада, о повышении радиации в некоторых районах. А загрязненность почв сельскохозяйственными ядами — менее волнующая тема, она освещается где — то поодаль от центральных источников информации. И это характерно для подрывной работы химикатов — неприметность, скромность.

Остатки высокомолекулярных ядовитых соединений — тонкая и хитрая штука. Эти ангелы убийств по прошествии какого — то времени меняют свой первоначальный вид. На них влияет и солнце, и воздух, и вода. А также соки растения, или внутренняя химия животного. То, что получается в результате, — и есть остатки. Каковы они — вот что желательно знать. Но химических вариаций с ними удручающе много.

Стойкая ядовитость — одно из требований, предъявляемых экономикой к инсектицидам. Одни могут сохранять свою убойную силу день — два, неделю — две и даже больше. Ирония заключается в том, что и ценность и опасность химикатов измеряют одним — токсичностью остатков.

Опасность остатков многолика. Но для стандартизации оценок приняты условные показатели. Главное мерило — время «выживания» ядохимиката в почве или на поверхности. Эта опасность оценивается процентом потерь и условно выражается периодом полураспада данного препарата. Период полураспада означает то время, которое затрачивается на разрушение половины остатков в обычных условиях.

(Тут перед нами снова аналогия между радиоактивными и химическими «нечистотами». Как известно, периодом полураспада оценивается стабильность продуктов ядерного расщепления.).

В книге Роберта Рада «Пестициды и ландшафт» («Pesticides and Landscape») дается таблица, по которой можно примерно представить, каков период полураспада широко применяемых ядов на различных культурах.

Таблица эта, предупреждает Р. Рад, предназначена в основном для фермеров, поставляющих продукты на рынок. В продуктах не должно быть остатков больше, чем установлено нормой. Если норма превышена, продукты конфискуются, как бы ни были они прекрасны на вид.

Считается, что проблема остатков решена, если в сельскохозяйственных продуктах уровень загрязнения не превышает стандартного. С точки зрения биолога — это заблуждение.

Взять, к примеру, почву. На ее поверхность оседают яды каждый раз, когда обрабатываются растения. Ее устилает отравленная листва. Во время вспашки, рыхления свежие и полуразложившиеся яды перемещаются вглубь. Прежняя порция не успевает еще израсходовать себя, как добавляется новая. На обширных площадях земного шара почва постоянно заправлена ядом. И это не обитель престарелых, мирно доживающих свой век разбойников. Это явка заговорщиков. Реакции, в которых участвуют обломки ядовитых молекул, часто ведут к образованию еще более сильных отравляющих веществ. В книгах Бикнела, Рада и других авторов приводятся соответствующие примеры.

…Миллионы гектаров успели обслужить за время своего существования препараты алдрин и гептахлор. Оба они довольно быстро исчезали со сцены. Казалось, бесследно. В пищевых продуктах, выращенных под этой мощной защитой, как и положено, определяли степень загрязнения. Если она не превышала допустимую, продукты разрешались для продажи.

Несколько лет назад было установлено, что алдрин действительно уходит со сцены довольно быстро. Но вместо себя оставляет двойника — дилдрин.

Исследования Лихтенштейна и Шульца показали, что после нескольких лет обработки почва содержала в 6 — 12 раз больше дилдрина, чем было в ней алдрина. Этот маскарад наводил на мысль о том, что все прежние анализы продуктов не выявляли затаившейся опасности, вводили в заблуждение. Ведь искали по ложным следам! Причем подмена алдрина дилдрином не улучшала, а ухудшала дело, так как остатки «оборотня» разлагаются медленнее. То же проделывает гептахлор. В почве, обработанной этим препаратом девять лет назад, не нашли его и в помине. Зато объявился эпоксид, и в немалых количествах.

Где еще укрываются нераспознанные яды? Об этом можно лишь строить догадки. Они будут более или менее оптимистичны в зависимости от того, кем окажется автор — сторонником обострения химической войны с вредителями или ее противником.

«Старые» неорганические химикаты, в частности мышьяковистые соединения, отравляли почву еще сильней. В некоторых местах растения даже гибли от своего «защитника». Почвы эти вымывались годами, прежде чем на них удалось выращивать картофель, помидоры, сахарную свеклу. Особенно злоупотребляли мышьяковистыми ядами фермеры Соединенных Штатов. Остатки в американских фруктах скапливались грозные. Великобритания из — за этого отказалась даже их покупать.

Курящих, видимо, заинтересует факт, который был сообщен на одном из собраний Общества охраны природы: хотя на табачных плантациях Соединенных Штатов вот уже двадцать лет как не применяют мышьяковистых препаратов, остатки мышьяка в американских сигаретах находят до сих пор.

…Мне хорошо запомнилось это собрание. Докладчик — известный специалист — демонстрировал много таблиц, где опасность от остатков современных органических химикатов выглядела в одних случаях сильно проблематичной, в других — вовсе надуманной. Все они, как доказывали цифры, быстро распадались и в реакциях обмена обезвреживались. Основная мысль, которую без конца подчеркивал профессор, обезоруживала критиков.

— При правильном использовании все это полезно, при неправильном — вредно. Повторяю: полная аналогия с приемом лекарств. Строго по предписанию врача! — говорил он, улыбаясь хитро и доброжелательно.

На это ни у кого не нашлось что сказать. Любое недоразумение с инсектицидами, гербицидами, фунгицидами подпадает под «статью» о злоупотреблении, незнании, неосторожности.

Может быть, действительно, все так и обстоит? Ведь если вдуматься, что представляет собой научно — технический прогресс? Это движение в сторону крайних возможностей. Прогресс толкает нас на сближение с опасностями: с токами испепеляющего напряжения; с месивом огня за тонкой перегородкой печей; с давлениями, которые рвут стальные резервуары, как бумажный пакет; со скоростями, не допускающими ошибок. Он же, непреклонный прогресс, вынуждает нас жить среди ядов, все более и более изощренных. Противиться сближению с опасностью так же безуспешно, как противиться течению времени.

Не знаю, эти или какие другие мысли занимали слушателей, но они шли к гардеробу притихшие. Куда девались их задиристость, намерение поспорить с «химическим профессором», пошуметь…

Встретившись — все против одного — с профессором, у которого насмешливый голос, ясная логика, четкая система доказательств, оппоненты бросили несколько реплик, словно выстрелов в воздух, и ретировались.

Это была, надо сказать, своеобразная публика. В оснозном люди пожилые, но все бодры и жаждут общественной деятельности, совместных резолюций, обращений в соответствующие инстанции. Небольшая экзальтированность сочетается в них с хозяйским практицизмом. Они хорошо знают, где что почем, когда что надо делать, как и из чего строить, читают углубленно все руководства по садово — огородному инвентарю, имеют собственные скромные открытия в практической агрономии, им не чужд зуд рационализаторства, и они могли бы показать кое — что такое… В общем, читателю уже ясно, что это были садоводы — любители. Но садоводы не простые, а особенные, прислушивающиеся к голосу науки, ревностно следующие ее последним устремлениям и вместе с тем, на правах «своих», выступающие первыми, самыми яростными ее критиками. В своем деле они все знают, и, что принципиально важно, знают раньше соседа. Это существенное обстоятельство, без которого садоводное любительство лишается изюминки. Соревнование! Обставить соседа по всем показателям — великий стимул для истинного любителя. Раньше посадить, раньше обработать, раньше убрать урожай… И провести больше опрыскиваний. Надо или не надо. На всякий случай — побольше.

Но вот наступила пора разочарований. Опрыскивают по — прежнему, а вредители не поддаются. Тут еще новость: инсектициды небезопасны!

— Да, химия… — говорит садовод — нигилист театральным голосом. Нет, он больше не верит в «грязную кухню». Запретить ее надо, вот что!

Среди противников химических средств набралось много «волонтеров». И это откладывало отпечаток на характер их выступлений: они подкупали энтузиазмом и настораживали непрофессиональностью. Напротив, сторонники химического метода были сплошь «кадровые», представляли законную, признанную силу, пользовались авторитетом компетентности. Их действия не допускали сомнений, будучи освящены именами известных институтов, фирм, авторов.

Свои неудобства, как оказалось, могла иметь и верховная компетентность — та, что «предписывает». Вот некоторые факты.

…3 февраля 1951 года «Таймс», «Нейча» и «Фармере уикли» — американские периодические издания, каждый в езоем стиле, описывали новый инсектицид внутреннего действия — mipafox, который безопасен настолько, что им могут пользоваться неспециалисты. Особая ценность mipafox, как подчеркивали авторы, заключается в том, что его можно применять незадолго до уборки на таких культурах, как латук, шпинат, брюссельская капуста и других, идущих в натуральном виде к столу. Это писалось в феврале. В августе мужчина и женщина, работавшие с mipafox, были разбиты параличом. Особо пострадали ноги. Паралич не исчез полностью даже через два года, оба они могли заниматься теперь только сидячей работой.

Медики вспомнили, что видели похожий паралич и раньше. В 1931 году его перенесли около 15 тысяч американцев, которые пили «Ямайский имбирь» — напиток, в котором имитация достигнута триортокредилфосфатом, или токфом. Ту же болезнь вызывало загрязненное масло из соевых бобов, которое использовали для приготовления салатов и печенья на пароходах. А позднее, в 1959 году, медики уже могли «вспоминать эти воспоминания», так как точно такую, ставшую классической, картину паралича зафиксировали у 6 тысяч марокканцев, которые потребляли пищевое растительное масло с добавками авиационного масла. Его поставляли добряки с базы американского военно — воздушного флота.

…Трудно не согласиться, когда говорят, что мощные, биологически активные инсектициды требуют осторожного обращения. Но и, добавим мы, не менее осторожных рекомендаций.

НАКАЗАНИЕ ОТЛОЖЕНО НА ЗАВТРА.

…Над садом. Шел смутный шорох тысячи. Смертей. Природа, обернувшаяся адом, Свои дела вершила без затей. Жук ел траву, жука клевала птица, Хорек пил мозг из птичьей головы, И страхом перекошенные лица. Ночных существ смотрели. Из травы. Природы вековечная давильня. Соединяла смерть и бытие. В один клубок… Н. ЗАБОЛОЦКИЙ. «Лодейников».

Где же садовод? Вековечная давильня не учитывает его интересов. Он должен вмешаться. Сегодня ему предлагают для этого яд.

И вот в клубок, где обязательно сплетены смерть и бытие, вползает отравленный жук. За ним, в согласии с идеей о единстве живого мира, где каждый в каждом кровно заинтересован, должны потянуться нити событий.

Биологи ввели термин «вторичное отравление». Смысл его ясен: отравление отравленным. Не каждый инсектицид способен пронести убойную силу вдоль цепочки едоков. Но среди тех, что способны, есть широко распространенные препараты, такие, как ДДТ, алдрин, токсафен. Алдрин, скажем, добирается до разных хищников через голубей, в чьих тканях этот яд накапливается до смертоносных концентраций.

Вторичные отравления случаются больше всего при химической обработке местностей, густо населенных разноплеменной живностью, например лесных массивов, пересекаемых реками. На зоологических перекрестках — вдоль голубых путей, вокруг лесных прудов, озер оживленно общаются звери, рыбы, птицы. Идет Большая Охота. «Вековечная давильня» работает на полную нагрузку.

Таким перекрестком был заповедник Клемен Бейсен (Северная Калифорния, США). В мае 1960 года за несколько дней служители подобрали здесь 307 мертвых птиц. Когда их отнесли в одно место, получился мрачный натюрморт. Валялись нежные пеликаны, хрупкие цапли, упитанные морские чайки. Основную группу окружали кваквы, поганки, ушастые бакланы и другие. Можно было, идя по стопам Верещагина, писать картину «Апофеоз войны». В этом случае — войны с насекомыми.

Администрация заповедника перепугалась и созвала компетентный консилиум. Специалисты ознакомились с обстановкой. Заповедник граничил с полями, на которых велись обычные сельскохозяйственные работы, то есть регулярно применялись пестициды. ДДТ — уже лет двадцать, другие препараты поменьше. С полей воды притекали на территорию заповедника и загрязняли местные водоемы. Для первоначальной версии этого было достаточно. Чтобы утвердиться в ней, сдали трупы пернатых на химический анализ. В печени мертвых птиц обнаружились целые наборы ядов, причем в очень высокой концентрации. У американской цапли на миллионы весовых частей ее тела приходилось 17 частей токсафена, 138 — ДДТ, 52 — ДДЕ (спутник ДДТ) — всего 207 частей хлорорганических остатков, а у других птиц — больше, до 600–700, в общем, страшно много.

Откуда? Напомним: в окружающих хозяйствах инсектициды применялись давно. Однако заповедных птиц это никогда не касалось. Последняя солидная обработка проводилась за два года до происшествия. Но токсафен — наиболее сильный из подозреваемых убийц — распадается за год! Допустим, рассуждали биологи, что на этот раз токсафен почему — то не разрушился вовремя. Все равно он не мог за одну обработку заразить среду, чтобы птицы «нагрузились» им в такой мере. Было известно, что фермеры против бабочки — совки использовали токсафен в дозе 2 фунта на акр. Нет, это явно не соответствует результатам.

Поскольку похожая задача встречалась в «деле» на Чистом озере, ученые без промедления пошли по проторенному пути. Был проведен химический анализ живых копилок яда — водорослей, улиток, дафний, мелкой, затем крупной рыбы — всех, кто стоял ниже птиц на иерархической лестнице жизни. И схема обрисовалась с удивительной четкостью. Водоросли и улитки содержали 0,1–0,3 части токсафена на миллион частей своего тела, дафнии — 0,2 токсафена и 0,7 ДДЕ, мелкая рыба — 0,3 токсафена и 0,2 других вредных остатков, а крупная рыба — уже 8,0 токсафена. Пескарь и голавль были любимой пищей многих местных птиц и стали причиной их гибели. Яркий пример вторичного отравления.

Биологи видят в этом явлении наиболее вероятную и наименее предотвратимую угрозу животному миру от химизации.

Почему? Потому что опасность вторичного отравления трудно разглядеть.

Во время химической атаки встревоженные звери и птицы прячутся, удирают восвояси. Погибают немногие из них — те, кто, подобно домоседке цапле, попадает под прямой «огонь». Остальные выживают. Как только умолкает шум машин и воцаряется мир, звери выползают из укрытий. Опасность миновала, можно жить дальше. Уходит страх, приходит аппетит. Возобновляется охота. Жизнь возвращается в привычную колею. И вдруг — немогота, агония, смерть. Падают один за другим лесные красавцы, потерявшие бдительность. Опасность — то не миновала. Она накапливалась в окружающей среде, в каждом живом существе. Она подкатывалась от малых к большим все нарастающей волной яда.

Вторичное отравление — итог длительного путешествия ядов по биологическим путям.

Это наказание, отложенное на завтра. Будь оно кем — то назначено, мы бы согласились, что психологически расчет точен. Люди обычно гонят мысль о неприятностях, которые возникнут когда — то. «Сегодня было бы ладно, а завтра — посмотрим». Мы чересчур даже часто вспоминаем, что Менделеев сравнивал сжигание нефти и угля с растопкой печей ассигнациями. И что же? Костры «ассигнаций» полыхают ярче с каждым днем. Великий человек был бессилен поколебать практику, которая исходит из установки: «сегодня было бы ладно, а завтра — посмотрим».

Будет ли на что смотреть?

Этот вопрос встает в связи с расточительством природных ресурсов все более остро. Его выдвигают сейчас биологи и в связи с угрозой живому миру, подчеркивая, что скрытый, латентный, период вторичного отравления длителен, что общее количество ядов, поступивших в природу, достаточно для начала «цепной реакции», которую на каком — то этапе уже нельзя будет остановить.

В заповеднике Клемен Бейсен исследователи столкнулись еще с одним важным фактом. Они подстрелили ушастого баклана, в яичнике которого обнаружилось скопление ядовитых остатков. Если на миллион частей всего тела птицы содержалось 2,2 части токсафена и 2,4 части ДДЕ, то развивающиеся в яичниках яйца соответственно накопили 20 частей токсафена, 12 частей ДДТ и ДДЕ. Яды собрались почему — то именно здесь, в яичниках, словно направляемые чьей — то мстительной рукой.

Ушастый баклан был убит, и неизвестно какое бы вышло потомство из его приправленных яиц. Но концентрация яда в таком месте ничего хорошего не предвещала. Вторичное отравление, видимо, влияло на способность птиц к продолжению рода. Специалисты подозревают, что именно это может стать причиной исчезновения целых племен из царства пернатых.

Происшествие в заповеднике Клемен Бейсен, как и на Чистом озере, было цепью последовательных отравлений, тянувшейся из водной среды. Но бывает она и короче: земля — воздух. Эту цепочку проследили во время печально знаменитой кампании против болезни ильма голландского в Соединенных Штатах Америки. Болезнь вызывал грибок, открытый в США 33 года назад. С того времени он распространился на обширную территорию, заразил и погубил миллионы деревьев. Разносчиком грибка был жук — короед, который себе же во вред таскал с дерева на дерево зловредные споры. Вся ярость кампании обрушилась на короеда. Его решили истребить препаратом ДДТ. Не было сомнений, что дни короеда теперь сочтены, ибо вера в ДДТ была крепка. Но дни шли, а больных деревьев не только не убавлялось, но становилось больше и больше. В 1949 году ильм заболел в штате Иллинойс, в 1950 короед перетащил грибок в Мичиган, к 1956 году болезнь вспыхнула в штате Висконсин, в 1957 году — в Айове. Были испробованы всевозможные средства: вырубка зараженных деревьев, опрыскивание ядами умеренной токсичности… Это кое — что давало, но ценой каких затрат! ДДТ был самым дешевым «лекарем», и в конце концов положились исключительно на него. Поэтому когда стали поступать сведения о массовой гибели птиц, всем было ясно, кто виноват. Но еще не догадывались, как совершалось преступление. Установлено это было не скоро — после 1960 года!

Повсеместно отмечалось, что трупы птиц, главным образом дроздов, особо многочисленны после дождей. Объяснение напрашивалось само собой: во время обработки деревьев препарат загрязнял вокруг них почву, дрозды пили из луж дождевую воду и отразлялись. Но были два обстоятельства, которые не вмещались в это объяснение. Первое: массовая гибель дроздов началась намного позднее начала химической кампании. Второе: химические анализы обнаружили в воде лишь следы ДДТ, совершенно безопасные для птиц.

Все стало на свои места после того, как анализу подвергли земляных червей. Они аккумулировали в себе яд. Но не сразу, а после того как с деревьев опали листья. Черви съедали их вместе с остатками препарата. Вот цифры анализов, подтверждающие, что все было именно так: Прошла осень, зима. Весной, вернувшись в родные места, дрозды клевали своих любимых бледных червяков. Привкус ДДТ, видимо, не портил им аппетита, и они после зимней скудости отводили душу. Но в сотне червей содержалось суммарно более пяти миллиграммов ДДТ — доза смертельная для дрозда.

Надо ли пояснять, почему массовая гибель птиц приурочивалась к дождям? Вода прямого отношения к этому не имеет. Просто после дождей птицы пируют. Ведь на поверхность в это время выползает масса земляных червей (недаром их называют дождевыми).

При исследовании мертвых дроздов и воробьев подмечена такая деталь: ДДТ скапливается у них гуще всего в мозгу, в сердце, в печени. Снайперская меткость…

Много ли птиц подвергается вторичному отравлению? На опытном участке Мичиганского университета за три года дроздов уменьшилось с 370 до четырех. После опрыскивания ни одного выводка не было в течение нескольких лет. В местностях штата Висконсин трехлетнее опрыскивание против болезни ильма голландского сократило гнездующееся птичье население на 30, а где и на 90 процентов.

В 1961 году валлийцы (Западная Англия) были подавлены зрелищем агонирующих и мертвых птиц на полях и дорогах. Среди запоздалых жертв химической обработки оказались представители 94 видов пернатых! Существенно, что там были и хищники. Значит, цепочка отравлений удлинилась. К цепочке «дерево — лист — почва — червь — насекомоядная птица» прибавилось еще одно звено — «хищная птица».

Полагают, что яды, гангстерами путешествующие по скрытым биологическим путям, умерщвили миллионы птиц.

НЕОЖИДАННОСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ.

Убийство — грубое и относительно легко обнаруживаемое преступление. Гораздо большей проницательности от исследователя требуют несмертельные, как говорят специалисты — сублетальные, или подострые отравления. Получившие сублетальную дозу животные выглядят и ведут себя, казалось бы, обычно. Лишь опытный глаз наблюдателя обнаруживает в их поведении «что — то не то». Придравшись к мелочи, он постепенно докапывается до причин этих отклонений и тогда видит уже куда как серьезные вещи.

Энтомологи подсмотрели, что насекомые, испытавшие на себе несмертельную дозу инсектицидов, словно бы сами поддаются хищникам. Это напоминает действия японских летчиков — смертников, которые собою, как снарядом, уничтожали вражеского «хищника». Почему отравленные насекомые ведут себя таким образом?

Наблюдали также странное поведение рыб, принявших сублетальные дозы инсектицида. Они перестают обращать внимание на своих врагов, которых обычно остерегались. Цапли и чайки собираются в местах, где появляется «глупая» рыба, и устраивают грандиозный лов.

То же и с грызунами. Уцелев после химической обработки, они выползают из своих нор на поверхность и блаженно сидят, позабыв обо всем и о стервятниках тоже.

Позабыв… Может, они и впрямь — того… Узнать, не сходит ли животный мир с ума, захотел сразу целый ряд исследователей. Эксперимент предстоял непростой — проверить интеллект животного до и после приема порций яда. Избрали мышей. Всех испытуемых надо было предварительно обучить определенным навыкам. Затем группу учениц отделяли от остальных во время обеда: им в пищу добавляли паратион (опыты Шеллхаммера).

Зверьки, подкармливаемые паратионом, действительно демонстрировали слабоумие. Они забыли выученные ранее уроки. Их приходилось учить заново. Но и обученные вторично они все равно выполняли задания хуже, чем контрольные мыши, и хуже, чем сами это делали до опытов с ядом.

Шеллхаммер установил связь между уровнем холинестеразы в мозгу животного и его способностью к обучению. Мы уже говорили, что фосфорорганические препараты подавляют именно этот фермент. В опытах с мышами количество холинестеразы снижалось на 25–30 процентов. Примерно через месяц фермент восстанавливался полностью. А память у мышей — нет. Они оставались слабоумными, явно отставая от своих сверстниц.

Этим, как считают авторы экспериментов, и объясняется странное поведение насекомых, рыб, грызунов и, надо полагать, других животных, испытавших на себе ужас химической войны. Все они страдали тихим помешательством. Апатичные, малоповоротливые, эти инвалиды дикой фауны в первую очередь становятся пищей хищников. Животные, несущие в себе яд, съедаются скорей, чем здоровые, и значит, передача яда по биологическим ступеням возрастает.

(Не замечают ли в последнее время охотники, что в некоторых лесах и болотах у них лучше дело идет?..).

При всей своей любви к дикой природе мы прежде думаем, конечно, о себе. Антропоцентризм может быть оправдан тут полностью: у человека есть основания особо дорожить своим интеллектом как уникальной ценностью. Не грозят ли ему препараты, применяемые против других жителей планеты, у которых интеллект ценности не представляет?

Большинству людей, по — видимому, не грозят психические расстройства именно на этой почве. Но кое — кому ядов надо остерегаться. Приводятся случаи расстройства высшей нервной деятельности у работников службы химической защиты, а также у исследователей, вынужденных близко контактировать с этими новшествами. В Австралии наблюдение велось над 14 мужчинами и двумя женщинами, которые периодически в течение довольно длительного периода подвергались воздействию фосфорорганических препаратов. Трое из них были ученые, девять человек — работники теплиц, четверо — фермеры. Из шестнадцати пятеро показывали симптомы шизофрении, страдали галлюцинациями, остальные были в устойчиво подавленном состоянии, некоторые ощущали значительную потерю памяти, постоянно бредили во сне и даже испытывали затруднения с речью.

Они выздоровели через некоторое время после того, как перестали работать с ядами. Выздоровели, получив убедительное предупреждение на будущее.

Впрочем, на будущее должны быть предупреждены все.

Рано или поздно, говорит крупнейший ученый, академик, профессор гистологии Кембриджского университета Э. Н. Уилмер, яда накапливается столько, что он достигает мозга и нервной системы в существенных количествах и отравление проявляется отчетливо. Можем ли мы предсказать, когда будет превзойден безопасный предел?

Многократно отмечалось, что малые дозы яда сказываются на различных видах нервной деятельности избирательно. Но важно указать их возможные области воздействия.

Первая область. Алкоголь, наркотики и другие лекарственные и анестезирующие средства воздействуют, поступая в организм, сперва на так называемые центры высшей нервной деятельности и только затем подавляют некоторые другие функции нервной системы. Это они парализуют сдержизающие центры, нарушают трезвость мысли, способствуют моральным извращениям и вообще подавляют те процессы, которые, собственно, и отличают человека от его животных предков.

Нет основания полагать, что воздействие инсектицидов на высшую нервную систему человека существенно отличается от воздействия упомянутых средств.

Вторая область. Молекулярная структура некоторых инсектицидов, как, например, ДДТ, очень сходна с молекулярной структурой половых гормонов, которые даже в очень малых дозах оказывают мощное воздействие на наши умственные способности и психологический тонус.

Сублетальные дозы яда вызывают и другие эффекты.

Мы рассказывали, как глупеют мыши от инсектицида. Но, отравившись однажды, они могут это учесть. То есть в одних случаях — потеря памяти, в других — приобретение полезного опыта. Было замечено, что, съев протравленных семян, мыши уже избегают зерна вообще. Между прочим, это избегание срывает планы по борьбе с грызунами. Им подбрасызают отравленные приманки, а они, выжив после первой своей оплошности, становятся недоверчивыми. Таким образом, сублетальные дозы сельскохозяйственных ядов могут быть вредными, действуя в двух, прямо противоположных направлениях. В одних случаях — лишая бдительности животных, отразленных нами непреднамеренно, в других — повышая бдительность тех, кого мы хотели бы отравить.

Воспитывая у маленького противника осторожность, легкие отравления делают борьбу с ними тяжелой. Но из этого открытия, кажется, следуют и приятные выводы. Известно, что множество безвредных и даже полезных зверей гибнет от ядов, приготовленных не для них. С расширением химизации сельского хозяйства число невинных жертв растет. Так вот нас бы очень устроило, если б осторожными к приманкам стали представители нейтральной и тедл более союзной нам фауны. Нельзя ли специально подбрасывать приманки с ядами, которые вызывают «эффект избегания»?

В будущем, считают некоторые ученые, этот маневр может пригодиться.

Известно, что в микроскопических порциях даже самые ядовитые яды бывают лечебными. В наши намерения не входит укреплять здоровье сельскохозяйственных вредителей. Но, к сожалению, это случается. Точнее сказать, происходит систематически, з массовом порядке. Стихийно ведется кампания по оздоровлению клещей, тлей и других насекомых.

После обработки почвы инсектицидами клещи идут в рост. Какая тут связь? Яды предназначены одним, а отзываются другие?.. Объяснение найдено. Клещи сосут соки из растения. Растение сосет соки из земли. Почвенные инсектициды, как установлено, возбуждают растения, усиливая в них обмен веществ. Таким образом получает усиленное питание и клещ. Уничтожая одних вредителей, яды подкрепляют других.

Это продолжение темы, которой мы уже касались раньше.

Мы говорили, что питательность культурных растений одновременно используют человек и тля. Теперь же уточняем, что не только минеральные удобрения, но и инсектициды работают на два фронта. Удивительно запутанная, если вдуматься, ситуация! Впрочем, чего удивительного? Диалектика. В живой природе нет ничего хорошего, что бы не было одновременно и плохим. Неразрывность плюсов и минусов. Убивая одну болезнь, подкармливаем другую.

Но надо измерять, какая из них предпочтительнее. Процветание клещей может нанести ущерб, который превысит пользу от инсектицида.

Вот еще один казус: некоторые гормональные гербициды, используемые против сорняков, побуждают к чрезмерному размножению тлю.

О том, что ДДТ повышает жизнеспособность ряда вредных насекомых, теперь уже знают по опыту многие садоводы. Но мы увидим дальше, что тот же ДДТ в легких дозах действует и обратным образом, то есть делает насекомых восприимчивыми к болезням и служит как бы запалом эпидемий, провоцируемых биологическими методами борьбы.

С МОЛОКОМ МАТЕРИ.

Здесь только подозренье. ШЕКСПИР. «Отелло».

Огненный муравей проник в Соединенные Штаты скорее всего через порт Моубайл (Алабама), где его засвидетельствовали после окончания первой мировой войны. Пресса и кино упустили это событие, о чем впоследствии сожалели. В 1928 году муравей расселился в пригородах Моубайла, а затем, осваивая новые земли, обосновался в большинстве южных штатов. Начало традиционное, как у всех членистоногих завоевателей Америки.

В течение последующих сорока лет после высадки в Новом Свете огненный муравей не привлекал к себе особого внимания. В США, где он расплодился, испытывают неудобства главным образом из — за строительной деятельности огненного муравья. Он любит воздвигать помпезные сооружения, которые мешают работать сельскохозяйственным машинам. Но только два штата числили его среди двадцати наиболее важных местных вредителей — насекомых, да и то в списке этом муравьев ставили близко к концу. Ни со стороны частных лиц, ни со стороны представителей власти не чувствовалось острого недовольства злополучным насекомым.

«С развитием химикатов широкого смертоносного спектра произошли неожиданные изменения в официальном отношении к огненному муравью», — ехидно замечает Карсон. В 1957 году Министерство сельского хозяйства США начало одну из наиболее примечательных кампаний за всю свою историю. Огненный муравей внезапно стал мишенью официальных высказываний, «героем» кинокартин и инспирированных сверху историй. Муравья изображали грабителем сельского хозяйства, убийцей птиц, скота и человека. Конгресс перед лицом столь тяжких обстоятельств поддержал предложения, направленные против злодея. Было объявлено, что федеральное правительство в содружестве с пострадавшими штатами предпримут обработку девяти штатов целиком, то есть площади около 20 миллионов акров. «Кажется, в растущем множестве широкомасштабных программ по истреблению вредителей, проводимых Министерством сельского хозяйства, торговцы пестицидами вскрыли богатую жилу», — радостно сообщал один торговый журнал США, когда кампания против муравьев началась.

Между тем поднятая шумиха искажала многие факты. Так, Сельскохозяйственная экспериментальная станция в Алабаме, наиболее близко изучившая огненного муравья, характеризовала его иначе: «повреждение растениям наносит вообще редко». Энтомолог Алабамского политехнического института Ф. С. Арант, бывший в 1961 году даже президентом Американского энтомологического общества, писал, что его округ «не получал ни одного донесения о повреждении растений огненным муравьем за последние пять лет… Не было замечено и вреда, наносимого им скоту».

Те, кто сами наблюдали за муравьем в поле и в лаборатории, говорят, что он питается преимущественно насекомыми, многие из которых вредны. Например, муравьи похищают личинки хлопкового долгоносика.

Строительная активность огненного муравья, между прочим, способствует проветриванию почвы, а не только создает помехи при ее обработке. Укусы также преувеличены. На самом деле опасность их не более вероятна и не более страшна, чем укус пчелы или осы. «Снятый по заказу Министерства сельского хозяйства США фильм, где все крутится вокруг «жуткого» муравьиного жала, — чистая спекуляция в целях получения средств на проведение задуманной шикарной химической эпопеи. Муравьиные холмики на площадках для игр могут создавать ситуации, когда кого — то из детей ужалит муравей, но это едва ли служит оправданием для пропитывания миллионов акров земли ядами», — комментирует Рейчел Карсон.

Это были новые тогда дилдрин и гептахлор. С ними еще мало экспериментировали, их еще мало применяли. Никто не мог сказать, как они для птиц, рыб, млекопитающих. Было известно, что оба яда сильнее, чем ДДТ, а и тот косил дикую фауну, когда его разбрызгивали в дозе фунт на акр. Огненного муравья решили ударить двойной дозой. Если же «попутно» преследовался еще кто — нибудь, скажем долгоносик, — то и тройной! Карсон разъясняет, что по воздействию на птиц принятые дозы гептахлора были эквивалентны 20 фунтам ДДТ на акр, а дилдрина — 120 фунтам ДДТ на акр. Поскольку птицы и рыбы дохли и от одного фунта ДДТ на акр, то…

Управления охраны природы протестовали против грозной кампании. Среди протестующих были большие ученые. Они предлагали Министерству сельского хозяйства отложить программу по крайней мере до тех пор, пока выяснится в ходе экспериментов характер воздействия упомянутых ядов на диких и домашних животных. Тогда можно будет установить допустимый максимум дозирования.

Протесты и просьбы игнорировались. Программа действий была начата в 1958 году. В первый же год ядами обработали миллион акров (более полумиллиона гектаров). «Было ясно, — пишет Рейчел Карсон, — что все исследования будут в природе post mortem (посмертно)».

По ходу всей этой баталии биологи накапливали и собирали факты о потерях живого мира. Не только дикого. Страдало также птицеводство, животноводство, гибли комнатные животные. Министерство сельского хозяйства истолковывало эти факты как заблуждения.

Тем временем кое — где, в частности в районах Техаса, исчезли целые популяции животных, например ценные своим мехом крысы опоссумы, еноты, экзотические зверьки броненосцы и другие.

На территории, обработанной в штате Алабама, погибло более половины всех птиц. Среди наземных пернатых не спасся никто. «Даже через год после обработки вымирание певчих птиц продолжалось, и многие густонаселенные птицами местности оставались теперь безмолвными и пустыми», — пишет свой лирический реквием Карсон.

В Управление по рыбному промыслу и охоте доставили мертвых птиц из Техаса, Луизианы, Алабамы, Джорджии и Флориды. Они накопили чрезвычайно много остатков дилдрина, или гептахлора.

Фермеры жаловались на потери скота и домашней птицы, не говоря уж о том, что «все малые лесные птицы исчезли».

Девять месяцев после этого события не удавалось получать поросят: они рождались мертвыми или погибали вскоре после рождения. То же с цыплятами… Один фермер захоронил девятнадцать туш коров, отравленных ядами. «Погибали телята, которым с рождения давали одно молоко»…

Ни одна программа химической защиты не была когда — либо так обстоятельно проклинаема всеми, кроме, разумеется, тех, кто воспользовался «торговой жилой».

Ветеринар доктор Пойтевинт описывает один из многочисленных эпизодов, с которыми он тогда встречался. Двухмесячный теленок показывал признаки отравления гептахлором и был подвергнут лабораторному анализу. Гептахлор — 79 миллиграммов на килограмм веса. Примечательно, что обработка данной местности началась за пять месяцев до проверки, то есть за три месяца до рождения теленка. Спрашивалось: получил ли теленок свою порцию яда прямо с пастбища или с молоком матери? А может быть, еще и до рождения? Если из молока, рассуждает врач, почему не были предприняты предосторожности, чтобы защитить наших детей, которые пьют молоко от местных коров?..

В 1962 году директор Сельскохозяйственной экспериментальной станции университета Луизианы Л. Д. Ньюсом, подводя итоги войны с муравьями, сказал: «В настоящее время в Луизиане большая площадь под муравьями, чем была до начала проведения программы».

Домашние способы борьбы с огненным муравьем были известны давно. Они недороги и действенны, так как враг сосредоточен в густонаселенных «городах». Химическая обработка муравейников вручную обходится примерно в доллар на акр. Программа, навязанная властями, стоила три с половиной доллара на акр, если не считать грандиозного ущерба, нанесенного не муравьям, а всем прочим, в том числе человеку.

Спешка, бизнес «одним махом», пренебрежение интересами целого животного мира, а в результате «неожиданные последствия» — все в этой истории налицо. Но специалистам она дала еще повод для самого мрачного предположения. Множество фактов говорило о том, что сублетальные дозы ядов снижают плодовитость животных.

Операция против огненного муравья показала это наглядно. Были случаи, когда куры несли по полсотни яиц, цыплята же выходили только из семи, и все семь очень скоро дохли. А в местностях, которые по той или иной причине не обрабатывались и потому как бы служили контролем в этом чудовищном эксперименте, все шло нормально — выводки птенцов бодро бегали за наседками.

Иногда бывало трудно узнать, почему те или иные многодетные дикие птицы вдруг начинали приносить очень мало птенцов. Так, например, происходило кое — где в Соединенных Штатах с вальдшнепом. Относили это к тому, что птицы наедались инсектицидов в летние месяцы. Но впоследствии выяснилось, что Луизиана, куда вальдшнепы улетали зимовать, подкармливала своих пернатых квартирантов гептахлором, который здесь широко применяли против насекомых.

Там немного, здесь немного — постепенно и незаметно в тканях животного накапливается вещество, которое подавляет плодовитость.

В 1961 году Калифорнийский департамент по охоте и рыбной ловле провел исследование на кольчатых фазанах в естественных условиях выращивания риса и некоторых других зерновых культур. В отчете особо отмечается, что химическая обработка этих участков не выходит за рамки общепринятой сельскохозяйственной практики.

По соседству для контроля были оставлены чистые пространства, куда яды не допускались.

Вот результаты эксперимента. Из пятидесяти самок, которые были подстрелены для анализа, примерно половина — с заповедной территории. Во всех пятидесяти обнаружен ДДТ. Но в одних — от 19 до 2930 частей на миллион, в то время как в других — от 0,4 до 7,2. Тем не менее птенцы, выведенные в инкубаторе, были внешне не отличимы. Отличие выявилось позже. В течение первого месяца из птенцов, чьи родители жили на загрязненной территории, в живых осталась половина, а половина другой половины вырастали уродами. В контрольной группе за то же время погибло 27 процентов птенцов, уродливых было 12,9 процента. Эти же симптомы ученые обнаружили, в частности, у филина, ушастой совы, скворца, большой синицы.

Все ясно? Да нет, не все. Сами биологи, защитники природы, говорят, что подобные сведения могут служить предупреждением, но не доказательством. Непосредственно в природе наблюдать, как сублетальное отравление птиц и других позвоночных снижает их способность к размножению, слишком трудно, чтобы подобрать хорошее «досье».

Предполагать же худшее, то есть реальность исчезновения целых видов диких зверей и птиц, которые не могут восстановить свою численность, оснований предостаточно. Орнитологи сообщают, например, что от всего вида бермудских буревестников осталось на земном шаре сто птиц. Подсчитано, что воспроизводство их снижалось ежегодно на 3,25 процента в течение последних десяти лет, и если так будет впредь, то к 1978 году этот редкий вид исчезнет. Есть сильные основания считать, указывают авторы сообщения, что падение плодовитости бермудских буревестников вызвали попадавшиеся им в пищу остатки ДДТ и других инсектицидов.

КАКОВО ВРАГАМ!

Можно спорить — и спорят — о том, как велика опасность химической войны с насекомыми, но что она существует — бесспорно. Бесспорно и то, что по мере развертывания война эта становится все более рискованной. Опасность накапливается.

Это для нас и дружественного нам мира. А для нашего противника ситуация складывается иначе. Насекомые все чаще выдерживают обстрел. А некоторые виды — так те просто наживаются на бедах остальных.

Утопия о полной и окончательной победе над вредными насекомыми, которую породил в пору своей молодости ДДТ, держалась сравнительно недолго. Эффективность ядов постепенно снижалась. После опрыскиваний на стеблях и листьях растений оставалось все больше недобитых вредителей. Сначала это было дурным симптомом, потом стало подлинной трагедией. Скрывать поражение ДДТ было труднее и труднее.

Первыми его превозмогли мухи. Обыкновенные мухи, которые сопровождают человека, видимо, со времен его изгнания из рая. Они называются домовыми. Потом утратили былую восприимчивость к ДДТ платяная вошь, постельный клоп — в общем, те виды насекомых, с которыми людям хотелось покончить в первую очередь. Это было одним из горьких разочарований XX столетия. Оно не только погнало химиков в лаборатории искать новые и сверхновые препараты. Оно подорвало веру в химическое урегулирование биологических проблем.

За последние пятнадцать лет около 150 видов насекомых и клещей стали менее чувствительны к ядохимикатам. 150 из пяти с лишним тысяч — много ли? Однако надо учесть, что число ядоустойчивых видов растет быстро и что они представляют самых результативных вредителей. Ядоустойчивые распространились уже широко, встречаются и в селах, и в городах, и в лесах, и в болотах. Их не удается убивать той порцией яда, которой раньше было достаточно. И потому опрыскивание приходится проводить чаще, растворы применять крепче, чтобы достичь хоть прежних результатов. А это значит не разрешать, а только откладывать ненадолго и усугублять трудности. Когда — то они возрастают настолько, что превышают те трудности, ради преодоления которых был использован яд. И тогда препарат объявляют устаревшим, а на смену ему является другой, безупречный… до той поры, пока не окажется, что он: а) не безопасен для людей и скота, б) недостаточно опасен для насекомых.

Кризис инсектицидов мог быть предвиден. Ведь привыкание к ядам — это частный случай приспосабливаемости живых организмов вообще. Правда, во всю историю им не встречалось ничего столь необычного и сильного, как синтезированные яды. Но когда — то в новинку были насекомым и простые препараты, вроде медного купороса, бордосской жидкости и прочих. Как удается им выживать, не зная правил ПВХО? Почему мы, знающие эти правила и еще многое, не можем приспособиться к инсектицидам? Ответы на эти вопросы дает эволюционная теория и генетика.

«Жизнь, — пишет известный генетик Шарлотта Ауэрбах, — обладает тремя первичными свойствами, которые сделали эволюцию возможной. Первое — самое существо жизни, ее способность к самовоспроизведению. Второе — прогрессивная сила, создающая новые изменения живого; эта сила называется способностью к мутации, что означает способность к изменению. Третье свойство — консервативная тенденция, сохраняющая изменения, вызванные мутацией; она называется наследственностью. Без воспроизведения жизнь перестала бы существовать. Без наследственности не было бы преемственности между поколениями. Без мутации не было бы изменчивости, и жизнь никогда бы не развилась за пределы своих первоначальных форм».

В коллекционных ящиках, которыми украшена и загромождена квартира моего соседа — художника, путешественника и энтомолога Николая Николаевича Кондакова, рядами наколоты бабочки. В каждом ящике — десятки одинаковых. Этакий богатый ковер. Если вглядеться в орнамент настоящего текинского, скажем, ковра, можно заметить, что ковровщица позволила себе маленькие вольности при дублировании одного художественного мотива. То же и в галерее бабочек: под руководством знающего человека вы обнаружите неточности, которые позволяла себе ковровщица — природа, копируя живые орнаменты. Вот у этой, например, царственно окрашенной особы ножки опушены сильнее, чем у остальных… В судьбе текинского ковра почти незаметные неточности рисунка вряд ли сыграют какую — нибудь роль: его купят в комиссионном магазине за большие деньги и будут сохранять, конечно, не за эту мелочь, видимую лишь художнику. А в жизни бабочки еле заметные ее особенности могут быть причиной заметных последствий. Чуть — чуть более опушенные ножки оказываются привилегией! Причем наследуемой… Именно по наследству, этим оскорбительным в известном смысле путем, живой организм приобретает многие из своих личных черт.

Почему же путь этот оскорбителен? Потому что с нами не считаются. Наследственность стихийна. Интимность сочетания мужской и женской половых клеток такова, что гарантирует полную бесконтрольность акта. Мужские и женские гены — носители наследственных черт — устанавливают между собой отношения господства и подчинения без учета будущих потребностей, выгод и вкусов индивида, а по своим собственным законам. Набор генов — это кабинет министров такого правительства, которому безразличны результаты его деятельности. Для них, никем не управляемых «министров», важно, лишь бы установленный по внутреннему сговору порядок строго исполнялся, даже если в результате все государство вместе с самими министрами погибнет. Именно к гибели организма ведет исполнение приказов так называемых летальных, то есть смертоносных, генов.

Итак, наследственность слепа и фатальна. Потомство имеет равные шансы на удачный и неудачный «пасьянс» наследственных черт.

Но тогда каким образом сложилась окружающая нас картина? Вы поглядите: живой мир выглядит процветающим, бодрым. Птицы выгодно устроены для своего образа жизни, змеи — для своего. Каждая тварь точно и хитро пристроилась, все вокруг складно и разумно, если не особенно вдаваться в детали.

В общем, при всей анархии наследственности господствуют полноценные индивиды. Как это получается, объясняет эволюционная теория. В природе, указывает автор «Происхождения видов», идет естественный отбор организмов, отмеченных «перстом» судьбы. Такие вот кладут начало расам, линиям, видам. Тех же, кто унаследовал от родителей худшее, природа тем или иным способом оттесняет от участия в эволюционном процессе. Иногда это делается мягко, незаметно, а иногда — решительно и жестоко. Массовая, беспощадная отбраковка живого материала идет при крупных изменениях условий внешней среды. «Вековечная давильня» в такие периоды совершает гигантскую работу. Бывали случаи, когда в число непригодных попадали крупнейшие представители животного мира и природа вычеркивала их из своего списка, всех до одного. Исчезали с лица земли красавцы исполины, которые бы в наше время так украсили зоопарки!

Многих гигантов, многих красавцев пережили насекомые. Почему? Потому что разнообразие наследственности, выбор генетических комбинаций у них шире, чем у всех более крупных животных. Что бы ни случилось — изменится ли температура, влажность, растительный покров, — насекомые имеют больше шансов в своей среде «найти» особь с повышенной устойчивостью к новому. Ее гены, ведающие этим ценным свойством, обеспечат жизненные преимущества потомству, которое их реализует и в свою очередь даст потомство с жизнеспособностью выше средней. Эта линия будет развиваться дальше, вытесняя, подавляя других, чьи родители не обладали Перспективной ненормальностью. А поскольку смена поколений у насекомых, как правило, идет галопом, то и распространение устойчивости к неблагоприятным факторам совершается стремительно.

Известный английский журнал «New Scientist», (№ 28,1966) поместил сообщение об истинном чуде эволюции. Оно свершается, пишут профессоры Л. Бёч и X. Андреварта, на наших глазах.

Речь идет о квинслендской плодовой мушке. Родными местами ее были влажные тропические леса Квинсленда (северо — восточная Австралия). Там она жила на сочных мясистых плодах диких деревьев. В южной половине Австралии квинслендской мушки не видели. В этой части страны дикие фрукты на деревьях и кустарнике совершенно для нее не подходили. Однако, разводя сады, фермеры подготовили здесь житницу для мушки, любящей только сочные фрукты.

Репутацией вредителя плодовая мушка пользуется на своей родине, в Квинсленде, примерно столетие. Но постепенно она захватывала новые и новые сады юга и к 1947 году уже встречалась в садах южной Виктории, проделав путь с севера на юг в тысячу с лишним миль. То есть за сто, а может, и меньше, лет плодовая мушка из тропиков перекочевала в район умеренного климата. Вид должен был претерпеть огромную и стремительную перестройку.

Будь это не с плодовой мухой, а, скажем, с крокодилом или ослом, мир бы ахнул от изумления. Представьте, что за последнее столетие крокодилы акклиматизировались бы на территории от Нила до Волги… Или, допустим, гиппопотамы стали селиться на берегах Клязьминского водохранилища…

Но чудеса в эволюции маленькой мушки поражают только специалистов. Остальных они либо не трогают вовсе, либо повергают в уныние. В частности, австралийским садоводам эволюционный талант плодовой мушки принес большие убытки.

Квинслендская мушка эволюционировала естественно. Вид должен был иметь достаточно разнообразный генетический материал, чтобы было что отобрать. Откуда может взяться такое разнообразие? В данном случае из того, что квинслендская мушка — это два подвида, между которыми при определенных условиях происходят скрещивания. Отсюда и получается богатый генетический материал.

Но есть иные, внешние источники. Установлено, что обновлять наследственную информацию могут различные излучения, а также химические вещества. Большинство подобных обновлений — мутаций — злокачественно, ведет к гибели организмов. Ведь случайный новый признак скорее должен быть вредным, чем полезным. Это нетрудно объяснить. Новый признак заменяет старый, утвердившийся в перипетиях длительного отбора. Он был уже не случаен, а необходим, этот старый признак. Его преимущества перед новым несомненны.

Но как редчайшее исключение бывают выигрышные мутации. Это нечто большее, чем самый счастливый лотерейный билет. Это клад, найденный вами во время прогулки, которая предпринята с целью найти клад. Почти невероятно. Тем не менее, пользуясь радиацией, селекционеры из огромного материала мутировавших организмов — микробов, растений, животных — получали порой родоначальников новых штаммов, сортов, пород.

Естественно, чем больше особей пробуется таким безжалостным образом, тем больше шансов, что появится в конце концов одаренное потомство.

Химическая обработка выявляет эволюционный талант насекомых. Этот неумышленный искусственный отбор затмевает чудеса отбора естественного. Вредители вырабатывают устойчивость к ядам не на протяжении века, а за какие — нибудь десять — пятнадцать лет. По сравнению с тем, как «привыкают» и «отвыкают» другие животные, это молниеносно.

Вредные насекомые быстро привыкают к ядам. А не могут ли выработать устойчивость звери, птицы, люди? Поскольку все они — живые организмы и подчиняются законам эволюционного развития, то могут. Только условия, при которых вырабатывается это свойство (весьма ценное в обстановке тотальной химизации), вряд ли покажутся нам приемлемыми. Ведь первое время выживает меньшинство из тех, кто подвергается отравлению на колосе пшеницы и ветке яблони. Большинство гибнет. В человеческом обществе большинство не хочет гибнуть.

В общем, надеяться, что мы вслед за членистоногими начнем привыкать к химикатам, не приходится.

Устойчивые насекомые распространялись по мере того как распространялись стойкие препараты. Уже 50 лет назад были известны случаи сопротивления вредных насекомых ядам. Но подлинные масштабы прорыва стали видны после второй мировой войны, когда развернулась мировая война с насекомыми. А. Браун изложил эту историю в таблице:

К ДДТ привыкли 30 видов вредных насекомых. Причем одновременно они же выработали устойчивость к родственным ему инсектицидам, даже применяемым впервые. То есть новый препарат с первого же дня может оказаться морально устаревшим. Быстро знакомятся насекомые и с другими ядами — родственниками. Выделено три группы устойчивости: к ДДТ и его аналогам — метоксихлору и ДДД; к дилдрину и его аналогам — алдрину, эндрину, гептахлору, хлордану, токсафену; к фосфорорганическим соединениям. Таким образом, обширный набор существующих препаратов — лишь мнимое разнообразие. На самом деле — всего три группы, а внутри них насекомые быстро «раскусывают» сходство.

Привычка насекомых к ядам — следствие повторяемых обработок. Не сорвет ли их иммунитет перерыв? Пусть отдохнут, отвыкнут, а после перерыва, неожиданно, как раз и ударить.

Были проведены наблюдения, и надежды рассеялись. Иммунитет не искореняется. Он лишь немного ослабевает. Как вы думаете — почему? Совсем не из — за отвыкания. Просто закаленные химией вредители спариваются с дикими, не тронутыми цивилизацией. Потомство от таких пар рождается более чувствительным. Но практически это мало что дает. Устойчивость к ядам восстанавливается намного быстрей, чем приобретается впервые. Если на то, чтобы выработать привычку, популяции требуется от шести до двенадцати поколений, то на восстановление — только три — четыре. Самое же неожиданное в этом деле то, что для восстановления не обязательно должен быть прежний яд!

Ученые называют три особенности, которые определяют чувствительность насекомого к ОВ: физиологические, морфологические и особенности поведения.

Физиологические особенности могут, скажем, спасти таракана, проглотившего смертельную для других насекомых дозу отравы. Организм таракана оказывается способным превращать данный яд в более или менее безвредное соединение, как это делает наша печень, обезвреживая многие опасные для нас вещества.

У маленького воришки может быть какой — то особо удачный для воровства хоботок или, к примеру, особо, как ни у кого, гладкая спинка, что воспрепятствует проникновению химиката к внутренним тканям. Морфологические особенности! — что тут сделаешь.

Делают неуязвимыми наших врагов и таинственные особенности их поведения. Так, известны москиты, которые избегают яд. Другого слова не подобрали — избегают. Проследили, что москиты не садятся на обработанные препаратом поверхности, а ищут чистую площадь для выведения потомства. Словно зная, где их ждут для расправы, москиты не залетают в комнаты.

Научилась избегать отраву и домовая муха. Это противоречит мнению о ней некоторых специалистов. Доктор Десира из Пенсильванского университета на годичном собрании Национальной академии наук сказал, что попытки обучить муху чему бы то ни было тщетны. Она глупее всех насекомых, даже таракана. В отличие от прусака муха не может научиться проходить по лабиринту, в конце которого ее ждет лакомство, не может она и научиться избегать ударов электрического тока, а таракан после нескольких уроков становится осторожным.

«Возможно, учеба — роскошь для мухи и ей невыгодно транжирить на это время. Ведь 30-дневная муха — это уже особа среднего возраста, поскольку весь век ее не больше двух месяцев». Но как бы там ни было с общей успеваемостью, а в бытовой химии муха, кажется, разбирается. Это уж совсем нехорошо. Если устойчивых вредителей все же удается несколько сдерживать повышенными дозами химикатов (выход, конечно, не лучший, но хоть он есть), то как бороться со «знающими»? Не наступит ли пора, когда и другие вредители научатся избегать химическую опасность, не отказываясь при этом от вредительских действий?

Химическая война с насекомыми раскрывает нам глаза на обширные области неведомого, откуда можно ждать серьезных подвохов.

«Устойчивость насекомых, — пишет Роберт Рад, — показывает их удивительную приспосабливаемость, способность быстро совершать эволюционные превращения, а практически напоминает нам, что производство продуктов питания и предупреждение заболеваний в плане основополагающих, сложных биологических процессов нами неполностью поняты и не контролируемы. Мы еще зависим от природы и ответных вызовов, бросаемых ею».

ОТВЕТНЫЙ ВЫЗОВ.

Урок кровавый лишь преподай, и сразу же учителя разит он. ШЕКСПИР. «Трагедия о Макбете».

Чтобы вывести устойчивую против болезни пшеницу, селекционер отбирает семена колосьев, поражаемых меньше, чем остальные, и их высевает. Раз за разом, путем исключения негодных колосьев, ученый добивается все более стойкого потомства. Аналогичная, хотя и непреднамеренная операция совершается в результате опрыскиваний: происходит селекция устойчивых вредителей. Чем чаще обработки, чем сильнее яды, тем строже отбор и соответственно — надежнее результаты. Надежность в том, что выносливые, неистребимые вредители появятся непременно. Можно не сомневаться. Обновление ассортимента ядов усложняет селекцию, но отнюдь не делает ее невозможной.

Итак, искусственный отбор устойчивых вредителей — прямое следствие широкого и частого использования химикатов. Но это не все.

Химический препарат обычно казнит не только осужденных насекомых, но и каких — то других, независимо от их поведения. Вплоть до пчел. И вот к каким выводам в связи с этим приходят некоторые ученые.

Сопротивление насекомых — вредителей крепнет год от года. Причем не только и даже не столько благодаря их гибкой наследственности. Гибель невиновных насекомых — вот главная причина. Химикаты убивают конкурентов вредителей в потреблении пищи, а также хищников, охотящихся на них.

Примеры таких косвенных последствий известны повсюду, где химизация «на уровне».

Вы, видимо, еще не забыли историю об огненном муравье? Так вот, она имеет ответвление. Когда крепко протравили гиптахлором штат Луизиану, вдруг ни с того ни с сего размножилась огневка, опаснейший вредитель сахарного тростника. Между огненным муравьем и огневкой, кроме сходства в именах, никто другой связи не знал. Они не соприкасались в личной жизни, интересы одного не задевали интересов другого.

Что же выяснилось?

Выяснилось, что гептахлор вместе с огненным муравьем сильно побил врагов огневки. И она дала «вспышку». Такую вспышку, что фермеры возмутились. Они были намерены предъявить протест властям, почему их не предупредили о последствиях войны с огненным муравьем. Если б они знали, то скорее всего предпочли бы временно терпеть его. После случившегося он уже не казался больше нестерпимым.

Исследователь А. Браун отмечает разгул домовой мухи в Либерии и Неаполе, Саудовской Аравии и Японии, Египте и Сардинии, Кении и Танганьике — в различных районах земного шара по одной и той же причине — как результат опрыскиваний, подавляющих не столько намеченную цель, то есть саму муху, сколько ее врагов.

Сурово были отмщены невинные жертвы среди насекомых в Соединенных Штатах летом 1957 года.

Годом раньше американские лесоводы провели широкую кампанию против еловой листовертки — почкоеда. Леса общей площадью свыше 885 тысяч акров подвергались воздушной обработке препаратом ДДТ. А следующим летом сказались результаты. Летчики, пролетавшие над этим обширным массивом, рассказывали потом, что лес казался опаленным пожаром. Это была картина после пирушки паутинного клещика, который питается хлорофиллом листьев. Изъеденный им лист теряет свою зеленую окраску, отчего и гибнет. При размножении вредителя лес, словно тронутый осенью, желтеет и оголяется.

Клещик размножился несусветно. Утверждают, что за всю предшествующую историю ничего подобного не случалось.

Защищали лес от одного вредителя, выявился другой, не лучший.

Ответный «ход» природы оказался неожиданным и сильным. Люди проиграли очередную партию, потому что плохо продумали ее продолжение, не учитывали возможных вариантов.

ДДТ, как и ожидалось, нанес удар по листовертке. Но попутно, рикошетом, сразил божью коровку, галлицию и трудно сказать, каких еще насекомых. Это были хищники, верные друзья растений. Как и большинство других полезных насекомых, божья коровка высокочувствительна к инсектицидам, а паутинный клещик, подобно многим вредителям, относительно нечувствителен. Божья коровка после авиахимического налета была уничтожена, а паутинный клещик — не совсем. Оставшись один, он увидел вдруг, что очутился в настоящей Аркадии: кругом роскошные пастбища, благолепие и тишина. Любовь и мир царили в этой стране, одним махом покончившей с перенаселенностью, конкуренцией, опасностями борьбы.

И паутинный клещик вырвался на свободу. Сам бы он на это не решился никогда. Непререкаемый, священный опыт прошлого держал бы его, паутинного, дома, в скученной колонии, прячущейся от опасностей внешнего мира под жалкой паутинкой. Но внешний мир вторгся под крышу, грубо и жестоко нарушил патриархальный уклад, кого — то убил, а кого — то выгнал наружу.

Образ жизни паутинного клещика всегда сдерживал его экспансию. ДДТ ее развязал.

Клещик покидает свой дом в поисках безопасного укрытия. И перед ним впервые открывается бескрайность возможностей, нетронутые, обильные пищевые ресурсы, которые, не будь беды, оставались бы ему недоступными.

Потревоженные колонии расползаются на колоссальных площадях и пасутся беспрепятственно. Всю свою энергию вредитель вкладывает в расширенное самовоспроизводство. Яйцекладка возрастает втрое!

Кое — кто из специалистов, комментировавших эту лесозащитную компанию, считает, что применение ДДТ создало более трудную проблему, чем та, которую удалось с его помощью решить.

С ЧЕГО НАЧАЛОСЬ.

Опустошительными, как пожар, и загадочными, как возрождающаяся из пепла птица феникс, явились «вспышки» вредителей. Они наводят на мысль о том, что эти насекомые вечны, неизбежны.

В естественных условиях состав и численность общества насекомых, проживающих на данной территории, изменяются от сезона к сезону и от года к году. Прослежена определенная цикличность этих изменений: скрытый, латентный, период развития популяции, напоминающий безмолвие леса, в котором скапливаются вооруженные войска; кульминация, или вспышка, — они вырастают из — под земли, несметно и несчетно, каждое мгновение множась, — кажется, они заполнят весь мир, не оставив свободного местечка. Но вот им уже становится нестерпимо, тесно, жарко… И так же, как бурно начался их прилив, наступает спад. Легионы тают на глазах. Их косит эпидемия.

Завершает цикл депрессия, когда густота насекомых падает ниже нормы. Весь этот оборот совершается за ряд лет — от четырех — восьми до тридцати и больше.

Постоянная среда консервативна в своем видовом составе. В ней само собой устанавливается равновесие диких сил. Равновесие подвижное. Если же она подвергается грубому насилию, то меняется обычно и соотношение видов ее фауны. В иных случаях изменения могут оказаться необратимыми. Причем новая конъюнктура складывается тогда напряженной, нервной, неустойчивой. Но возврата к прежнему нет. Люди могут мечтать об утерянной гармонии в окультивированной природе. Ход событий, однако, ведет их все дальше и дальше от стихийного равновесия к острым ситуациям, когда все может быть, всего можно ожидать.

Да, наши отношения с миром животных, особенно мелких, обостряются. Мы не можем не менять внешнюю среду. Они не могут не отвечать на это насилие.

Вот как представляют истоки всех этих осложнений.

Примерно 12–15 тысяч лет назад человек, устав от бродяжничества, принялся устраивать свою жизнь как следует, оседло. Добывание пищи охотой также не отвечало больше его стремлению к обеспеченности и постепенно заменилось сельским хозяйством. Посев семян давал возможность есть чуть ли не каждый день. А когда удалось приручить кое — каких зверей, питание наладилось.

Но количество и качество пищи никогда не удовлетворяло человека вполне. Чтобы улучшить хлеб, поднять урожаи, земледелец начал отыскивать среди растений наилучшие и их семена высевал. Так закладывалось культурное земледелие, с его отборными растениями.

До оседлого человека рядом росли различные растения, в течение тысячелетий приспособлявшиеся к местным условиям. Другие, пришлые, виды распространялись на новом месте медленно, так же медленно вымирали растения — старожилы. Одни годы были благоприятны для подсолнечника — и появлялось много подсолнечника. Другие годы были неблагоприятны — и его появлялось мало. Но в среднем на протяжении ряда лет сообщество растений едва изменялось. Это сообщество отличалось демократизмом: рядом со злаковыми могли расти чертополох, петрушка. Ни один вид не имел привилегий над другим. Насекомое, питающееся, скажем, зернами злаковых растений, должно было опуститься вниз по стеблю и пройти мимо чертополоха, мака, петрушки и подсолнечника, прежде чем взобраться еще на один стебель злака и продолжить обед. Иногда путешествие проходило без приключений, но чаще на него по дороге нападали. Во всяком случае, при таком обилии упражнений у насекомых оставалось мало времени для питания и размножения, так что хотя вид и мог существовать, но число особей редко возрастало или уменьшалось в очень уж большой степени.

Когда люди стали пахать, сеять и убирать, они нарушили эти отношения.

Чтобы не ходить на большие расстояния для сбора мешка зерна, люди стали обрабатывать участки земли и выращивать злаковые скученно. Насекомые теперь были окружены запасами пищи, успевай лишь их поглощать! В новых условиях они могли быстро размножаться и численность их росла бы безгранично, если б одновременно не размножались их враги.

…Человек не может не менять окружающую среду. В то же время он не хочет, чтобы этими изменениями пользовался кто — либо еще, кроме него самого. Иначе преимущества созданной им, окультуренной природы будут сведены на нет. Защищая свои законные интересы, сельский хозяин вынужден подавлять «конъюнктурщиков» — насекомых. Предоставив привилегии, он тотчас должен их отнять. Никаких привилегий! Разгневанный черепашкой или долгоносиком, земледелец постановил: никто не смеет размножаться за мой счет!

Каким путем добиться этого? Подавлением. Пусть яды восстановят нарушенное равновесие. Но яды оказались чересчур усердными помощниками. Они не ликвидировали, а усугубили неравновесие в природе, как обостряют напряженность наемники, приведенные для урегулирования внутренних дел.

Сильные химические средства защиты урожая участили «вспышки». Численность вредных насекомых может теперь восстановиться буквально сразу после химической обработки. Это легкое возрождение после разгрома торопит следующую химобработку.

Восстановив себя, популяция вредителей продолжает расти. И вот уже разрушительная сила воспрянувшего врага огромна и причиняемый им вред превышает «довоенный»…

В зонах умеренного и тропического климата сейчас насчитывают полсотни видов растительноядных насекомых и клещей, способных давать «вспышку». Особенно часто — всадах. «Вспышки» хорошо известны каждому садоводу. В годы этих бедствий сад кишит вредителями, как гнилое мясо червями.

Энтомолог Дэвис рассказывает, что на берегах Онтарио пытались подавить мошку препаратом ДДТ, а вызвали бурный рост ее численности. Видимо, в тех лесах среди других членистоногих мошки первыми восстанавливают прежнюю популяцию и как бы получают фору, чтобы вырваться вперед. Через три года после обработки массива «вспышки» мошек стали в семнадцать раз более частыми, чем были до того.

Отчего же происходят «вспышки», почему они со временем нарастают как раскаты грома?

С одной версией мы знакомы: ядохимикат в малых дозах может возбуждать организм клопа или тли. ДДТ и еще некоторые яды выступают подстрекателями вредительства. Можно говорить об удобрении насекомых; насколько оно повышает «урожай» вредителей, пока точно неизвестно.

Биологи допытываются, что же наиболее явно вызывает ответную реакцию насекомых на ядохимикаты. Генетическая изворотливость? Да, пожалуй, это то, что лучше всего доказано и менее всего спорно. Именно гибкая наследственность позволила насекомым пережить эпоху синтезированных химикатов, самую, наверно, тяжелую в их истории.

Однако, признавая важность «генетического таланта», ученые не уверены, что в нем причина яростных взрывов плодовитости. Известны случаи, когда популяция устойчивого вида после химической обработки заметно редеет, кроме того, представители устойчивых иногда выглядят жалкими по сравнению с неустойчивыми. Вот те раз! Откуда же берется мощь восстановления?

Высказывают догадку, что процветание насекомых после химической обработки подготавливается самой их гибелью. Яд как бы прореживает чрезмерно плотную популяцию. Поэтому оставшиеся в живых встречают меньше претендентов на лучшую пищу. Они извлекают пользу из трагедии своего вида и плодят мощное потомство. Оно — то и уберет урожай садовода либо земледельца.

Опрыскиванием почти никогда не удается истребить целиком всю вражескую популяцию, даже если вид этот чувствителен. Не удается потому, что яд какие — то участки пропускает, кого — то притаившегося не достает. Короче говоря, некоторый процент недобитых всегда остается. Для них — то минозавшее побоище было счастливым решением проблемы перенаселенности. Излишняя плотность населения жуков или гусениц плохо сказывается на них самих. От нехватки пищи, тесноты снижается плодовитость и даже портится строение их тела. Общество насекомых не имеет иных средств против перенаселения, кроме массовой гибели своих членов. Для членистоногих это верный путь к новому подъему. Когда внешние условия ставят вид на грань катастрофы, он именно тогда потенциально здоровеет, обретает скрытую энергию для будущего расцвета. Выходит, то, чего добиваются химической обработкой, — простое уменьшение численности вредителей — содействует их обновлению и приумножению.

Любопытное расследование провел в своей лаборатории ученый Леард. Он увидел, что на одной из культур ДДТ умертвил массу личинок москита. Трупы личинок возбудили актиз — ную деятельность бактерий. Развилась полезная микрофлора. Она оздоровила условия для культуры, которая, в свою очередь, стала щедрее удовлетворять требования личинок москита к пище, чем до опрыскивания препаратом ДДТ. В конце концов вывелось крепкое потомство м. оскитов, размножавшихся теперь с утроенной энергией.

Грустная и комичная история, случившаяся с королем инсектицидов, показывает, как запутанны, многозвенны и парадоксальны могут быть события, предшествующие «вспышке» насекомых.

Пока что, правда, случай, описанный Леардом, в полевых условиях не проверен и потому не может считаться полноценным объяснением.

Биологи особенно упирают на то, что химия карает без разбору. ДДТ, потравивший в цитрусовых садах Калифорнии божью коровку, неумышленно вывел на арену полчище щитовки, и те обанкротили местную цитрусовую промышленность. Малатион, безотказный палач, вывел из сообщества насекомых, живущих на люцерне, некую журчалку, вслед за чем тля, менее доступная для яда, покончила с люцерной в два счета.

Был поставлен эксперимент: в одном случае клеща освободили от его хищников, а в другом, напротив, хищников специально подсадили со стороны. Численность клеща была во втором варианте в двадцать раз меньше, чем в первом. Сделав скидку на искусственность обстановки, в которой ставился опыт, все же надо признать результат разительным. «Если бы не было препятствий во внешней среде, глазным образом в окружающей термитов жизни, — писал академик В. И. Вернадский, — они могли бы захватить и покрыть своими государствами всю поверхность биосферы — 51 006 510⁸ км²».

Плодовитость термитов велика, но не исключительна для мира насекомых. А виды насекомых составляют 70–80 процентов от числа видов всех живых существ на Земле. И все это столпотворение племен и рас членистоногих (а не только малочисленную группку, ставшую вредителями) природа держит в рамках. Она выработала законы, по которым миллионы лет живет сложный самоуправляемый мир без претендентоз на мировое господство. Понимание и уважение этих законов, этих не нами установленных порядков и взаимосвязей, как бы ни были они сложны, только и может гарантировать подлинный, а не мнимый успех. Неосторожная же перестройка фауны рано или поздно приведет властелина планеты в тупик.

Блицкриг против насекомых сорвался. Химическая война, охватившая все континенты, затянулась. Враг тем временем успел прийти в себя и приступил к перегруппировке.

Энтомологи обнаружили перестройки среди вредных видов насекомых. Они совершались медленно, скрытно, так, будто и ничего нет, кроме обычных сезонных и годовых перемен.

Наблюдаемые в течение года изменения фауны не могут, к сожалению, подсказать, куда направятся предстоящие длительные изменения. Нужны анализы долговременные, чтобы знать, как повернется дело не только в похожей, но и в иной ситуации.

Служба энтомологического, как и метеорологического, прогноза ограничивается отрывочными фрагментами, среди которых не всегда попадаются решающие, те, что дают представление о главном содержании картины. Бывает, что как раз отсутствующие данные таят ключ к точному предвидению. Но что это за детали, никто не знает. Разнообразие их в природе чрезмерно.

Чтобы увидеть, как в течение лет меняются природные сообщества под покровом ядов, ученые вынуждены обращаться к материалам, накопленным в прошлом. Так поступил, в частности, Роберт Рад. Осмыслив собранные ранее сведения, он пришел к выводам, наглядно изложенным в следующей схеме.

Регулярное использование химикатов приводит к тому, что:

Численность естественных врагов вредных насекомых поддерживается на низком уровне:

Восстанавливается численность вредных видов насекомых.

Вырабатывается устойчивость вредителей к пестицидам мы оказываемся неспособными сдерживать размножение вредных насекомых.

Появляется различная чувствительность к химикатам у разных видов вредных насекомых.

Возникают новые природные сообщества, которые возобновляют и усугубляют проблемы борьбы с вредными насекомыми.

Наиболее интересное здесь в конце. Но прежде чем описать появление незнакомцев и немую сцену изумления, пробежим еще разок по всей пьесе.

Затяжка химической войны, твердят энтомологи, лишает нас многих союзников среди насекомых, а вредителей освобождает от ударов «с тыла». Поскольку природное равновесие нарушается все более грубо, одни опрыскивания не в силах предотвратить «вспышек» численности вредителей. «Вспышки» повторяются, интервалы между ними с годами сокращаются — и вот уже положение становится нетерпимым. Современная практика не находит иного способа его исправить, кроме как участить обработки. Ответ насекомых не заставляет себя ждать: они вырабатывают иммунитет. Ну хорошо же, распаляются защитники и повышают дозу.

Пока идет это соревнование, незаметно появляется со стороны новый вредитель, который вообще от природы обладает пониженной чувствительностью к ядам. И в то время как другие членистоногие гибнут под обстрелом, этот прорывается сквозь заградительный огонь и набрасывается на плоды.

Земледельцы, понеся потери, требуют нового препарата. История начинается сначала. Только развивается уже ускоренными темпами.

Нас не может не заинтересовать персонаж, явившийся со стороны. Кто он? О, да тут особая тема. Назовем ее так: формирование новых хозяйственно важных вредителей из неприметных видов насекомых.

Их еще иногда называют «заменителями» или «вторичными» вредителями.

…После систематического опрыскивания деревьев и кустарников препаратом ДДТ во многих садах стали замечать скопления клещей. И вот уже — изволите видеть — он в числе серьезных вредителей. «Возвышению» клеща помогла сравнительно низкая чувствительность его к хлорорганическим ядам. Это преимущество, естественно, «заиграло», когда пошли в ход химикаты высокой убойной силы вроде ДДТ. А мягкая ложнощитовка из малого вредителя стала большим, даже очень большим — из — за злоупотребления фосфорорганическими ядами, в частности паратионом.

Обычно на формирование нового крупного вредителя уходит несколько лет войны. Вот видите: только долговременный анализ мог бы подсказать, какие неприметные сегодня насекомые вырастут в приметных.

Посмотрим «лестницу славы» красного яблонного клеща Метатетранихуса ульми — важного ныне вредителя. Автор диаграммы — энтомолог Джекоб.

Тридцать лет химической войны, нарастающая сила препаратов выпестовали вредителя, достойного этих усилий. Из безвестных Метатетранихус ульми вознесся в ранг главных. Используя этот пример, Рад подтверждает верность своей общей схемы: от длительного использования химических защитных средств дурные последствия нарастают. «Теперь становится ясным, — пишет он, — что неординарные усилия, направленные против единичных видов, и использование пестицидов, которые наносят урон многим видам, продлевают проблему борьбы с вредителями».

О перегруппировке в сообществах насекомых свидетельствует четырехлетняя борьба с москитом — переносчиком малярии. Имя его благозвучно, как имена римских полководцев. Анофелис Лабранхия. Кампания против лабранхии началась в 1946 году и развивалась успешно. К 1948 году он уже встречался довольно редко. Можно было подводить утешительные итоги.

А через непродолжительное время стал приметным другой москит — Анофелис Испаньола, который в пору владычества предшественника — лабранхии — почти не подавал виду о своем существовании.

Произошло перераспределение ролей.

Причем по мере нарастания химических обработок испаньола все решительнее выдвигался на передний план. К 1952 году, когда обрабатывались значительные массивы, москит Анофелис Испаньола окончательно возобладал. По терминологии зоологов, испаньола занял природную нишу, оставленную лабранхией. Новичок был из тех, что, вселившись в чужую квартиру, умел прочно закрепиться.

Медиков это устраивало: испаньола не был переносчиком малярии.

Из первой части рассказа можно было извлечь практический урок. Представлялось заманчивым и в других случаях путем манипулирования внешними условиями добиваться замены вредного вида безвредным.

Но вот продолжение. В 1952 году анофелисы выдвинули из своей среды еще одного представителя, которого до химической кампании здесь вообще не знали, — Анофелиса Сахарова Этот москит был эффективным переносчиком малярии. Попутно стали заметны еще три вида москитов. В общем, на место одного изгнанного разбойника явилась шайка. С нею справиться было труднее.

Подобно Лернейской гидре мир насекомых наделен способностью восстанавливаться. Один аид подавлен, его место займет другой. Кажется, химическое оружие с равным успехом действует против первого и в пользу второго.

Затяжной характер тотальной войны с насекомыми, монотонная повторность химических обработок — это особый, важный фактор. Он действует что — то наподобие раскачиваемого маятника. С каждым нозым толчком амплитуда колебаний растет, и все труднее остановить, вернуть этот живой маятник в состояние равновесия.

Отметим, что устойчивость к ядам приобрели и некоторые позвоночные. Разумеется, из числа нетребовательных и плодовитых. Например, рыба гамбузия, древесная лягушка. Может, есть и другие, но пока это неизвестно.

Живых гамбузий и древесных лягушек находили в прудах и лужах, соседних с хлопковыми полями. Такое соседство для всех живых организмов таит смертельную опасность, потому что белое золото защищают, не жалея средств, и обильно травят при этом окружающую фауну. В районах хлопковых плантаций живность исчезает. А гамбузия с лягушкой уцелели. Хорошо это или плохо?

Хотелось бы видеть в этой паре предшественников будущих животных, водных и сухопутных, которые вжились бы в химизированную среду. Но оснований для надежд недостаточно. Для опасений же — вполне. Стойкие лягушки, рыбы гамбузии наверняка входят в чей — то пищевой рацион, и тому уж не поздоровится.

Если проследить, как инсектициды передаются от одного вида животных к другому, то обнаружится, что по мере приближения к крупным позвоночным — хищным птицам, зверям, домашнему скоту и человеку — порции увеличиваются, как бы с учетом веса и размеров «потребителя».

УПРОЩЕНИЕ РАДИ ЭФФЕКТИВНОСТИ…

Лет двадцать назад, помню, тут и гуси были, и журавли… ЧЕХОВ. «Свирель».

«Она… остается формулой нашего теперешнего века, нашей жизни, нашего эгоизма», — писал Бальзак в своих рабочих дневниках о восточной философской сказке, где кусок шагреневой кожи олицетворяет человеческую жизнь.

Мы обречены расплачиваться за все.

Платой за еду и удобства человека служит оскудение окружающей природы. По сравнению с разнообразием растительного и животного царства, которое нам с вами посчастливилось застать на земле, круг культивируемых видов крайне узок. Но именно он непосредственно удовлетворяет потребности людей и потому пользуется их поддержкой и защитой.

На возделываемой земле крестьянин огнем и мечом истребляет все, что не приносит урожай. (Огнем обрабатывают почву против болезней и сорняков.) Убрать лишние виды, откорректировать, упростить живой мир — прямая задача земледельца. Он искусственно перераспределяет энергию, воду, плодородие земли в пользу своих — культурных — растений и животных. В том и заключается сущность сельскохозяйственного производства.

И его беда.

Упрощенное сообщество теряет контроль над размножением отдельных своих представителей, а также не противостоит нашествию иноземных орд.

На земном шаре обеднение флоры и фауны идет от экватора к полюсам. Та же закономерность наблюдается и в вертикальном направлении, то есть с подъемом в горы. Жизнь оскудевает со сменой благоприятных условий природы на менее благоприятные.

За полярным кругом проживает дюжина — другая различных растений и животных. На короткий летний период сюда устремляются сезонные гости, скрашивающие однообразие местного общества. Суровая тундра преображается. Ее устилают зеленые ковры, оглашает галдеж уток… Но очарование робкого северного лета с его скромными дарами — клюквой да голубикой — портят комары. Тучами носятся они, преследуя свои жертвы. Пропасть клюквы, пропасть комаров — такова особенность обедненного комплекса жизни: численность видов колеблется в широких пределах.

В тропиках разнообразие флоры и фауны стойкое и богатое. На площади городского парка в тропическом лесу растет больше разных деревьев, чем во всей Европе. Животных здесь тоже не перечесть, и они благоденствуют круглый год. Сезонные колебания тропической фауны невелики. В первобытном тропическом раю для каждого вида «установлено» и «поддерживается» ограниченное представительство. Во всяком случае, виды здесь насчитывают меньше членов, чем в средних и высоких широтах. Само обилие разноплеменных форм мешает какой — нибудь из них расплодиться сверх меры. Попытки такого рода всегда есть кому пресечь. Этого — то и не хватает районам культурного землепользования.

Защитники природы пророчат «страшный суд», если возделывание одной культуры, злоупотребление инсектицидами и гербицидами, огневая обработка почвы и тому подобные приемы не будут заменены, потому что сообщество живых организмов, окружающее нас, беднеет.

По скудности видового состава фауна обширнейших площадей земного шара благодаря современному земледелию приближается к арктической. И когда сельский край настолько «упростится», то взрывы плодовитости, наблюдаемые в тундре у москитов, станут обычными для вредителей сельскохозяйственных районов.

В последнее время часто пишут об «остепенении» Европы. Германия, например, в свое время была на 60–75 процентов покрыта лесами, а сейчас только на одну четверть. Почти половина Западной Европы уже распахана, а вся суша — на 18,1 процента, что немало, поскольку для возделывания пригодны только 30 процентов сухопутной поверхности. Если все 30 процентов будут стандартизованы по самому бедному — арктическому — образцу, то борьба с вредителями станет светопредставлением. На это намекают местные апокалиптические картины — вспышки насекомых в садах и огородах, где вовсю проводится упрощение ради эффективности.

К картинам ужасов относятся в полной мере нашествия саранчи. «И скачут они, как всадники; скачут по вершинам гор как бы со стуком колесниц, как бы с треском огненного пламени…».

Иоиль, как и положено библейскому пророку, представлял этих «всадников с зубами львиными» — божьей карой. Иной взгляд у доктора сельскохозяйственных наук профессора Я. В. Чугунина. Недавно он показал, что тучи саранчи суть исчадие нищеты и однообразия.

Профессор Чугунин проникнул во взаимоотношения различных групп насекомых, из чего извлек любопытные, хотя и не всеми разделяемые выводы.

Он указывает, что в естественных условиях лидерство одних видов насекомых сменяется превосходством других благодаря эпидемиям. Массовые заболевания жуков и гусениц вызывают грибы, бактерии, вирусы. Эти паразиты, умертвив своих хозяев, могут потом еще существовать за их счет до пяти лет.

Хуже других защищена от инфекции группа гусениц, которые грызут листья. Они живут открыто и много перемещаются. Гусеница растаскивает бактерии с листа на лист, с куста на куст, с дереза на дерево — и разгорается эпидемия.

Есть болезни, которые захватывают не один, а несколько и даже много видов насекомых. Например, гриб белая мускардина паразитирует на насекомых 21 вида и разных отрядов. Тут и азиатская саранча, и непарный шелкопряд, и ивовая волнянка, и другие вредители. Широк круг жертв и у бактерий. Развившись на одном виде насекомых, болезнь потом перебрасывается на другие. 3 частности, у вредителей древесных пород болезни общие с саранчой. Белая мускардина и есть одна из таких болезней. Эта связь между ивовой волнянкой, непарным шелкопрядом, с одной стороны, и азиатской саранчой — с другой, имеет, как увидим, большое значение.

Азиатская саранча давно уже не размножается в сколь — либо серьезных масштабах по поймам Днепра и Днестра. Действующие ее гнездилища известны в плавнях Волги, Маныча, Терека, Дона, Кубани и Дуная. Водные режимы, климатические условия в устьях рек этих двух групп мало чем отличаются. Чем же объясняется выбор саранчи?

Профессор Чугунин обращает внимание на то, что Днепр и Днестр обрамлены лесными насаждениями, а берега другой группы рек в районах плавней голы. При выходе Днепра в лиман сохранились колки лесов Черноморского заповедника — Ивако — Рыбалчья дача и Соленогорская дача; кроме того, повсюду окрест встречаются ивовые и тополевые насаждения, а еще ольха. Периодически деревья эти страдают от размножившихся листоедов.

Периодически среди них вспыхивают эпидемии. При этом обширные пространства надолго заражаются, так как больные гусеницы на время линьки и окукливания забираются в трещины деревьев, под отставшую кору, там погибают, и трупы их из укромных мест источают в окружающую среду инфекцию.

Саранча не может в такой обстановке сформировать настоящую стаю — ее тоже косит болезнь. Уцелевает сколько — то там штук, но разве это саранча!

В плавнях Кубани саранча не собирала свои полки и не предпринимала отсюда походов с 1884 по 1920 год. В течение этих 36 лет население по берегам Кубани подвергалось другой напасти — поля и дома крестьян затоплялись. Истеричные горные реки Кубань и Притока летними месяцами «выходили из себя».

Чтобы наводнений не было, их обваловали. Реки перестали разливаться. Но началось засаливание плавней. Некогда обильная древесная растительность вымерла, потому что испортилась, стала неподходящей для нее почва.

С деревьями исчезли и гусеницы, с гусеницами — их болезни… Впрочем, если здесь и возникали эпидемии, то толку от них было мало. На почве инфекционное начало долго не держится. Трупы насекомых уже в течение одного сезона подбирают птицы, ликвидируют грибы, бактерии… А если не они, так вода, заливающая камышовые плавни, уносит легкие тельца листоедов.

Для саранчи пойма Кубани оздоровилась, и гнездилище начало функционировать. Вряд ли это менее значительное событие, чем возобновление активности вулкана.

Итак, ради удобства и экономических выгод пришлось пойти на упрощение местной флоры и фауны. Причем исключили не кого — нибудь, а вредителей — непарного шелкопряда, ивовую волнянку и иных недругов леса. Но на их место «пригласили» куда более опасное насекомое.

Что же получилось? Ради разумной цели были предприняты разумные средства, и цель была достигнута. Но попутно возникла проблема, острота которой спорит с остротой проблемы ликвидированной.

Такими последствиями оборачиваются упрощения, широко производимые человеком в сложном, живом, необозримом мире «туманных превращений» — мире живой природы.

В рассказе Рея Бредбери «И грянул гром» приводится разговор людей, которые попали на машине времени в эпоху, отстоящую от нашей на невероятное количество веков.

«— Мы не хотим менять будущее. Здесь, в прошлом, мы незваные гости… Машина времени — дело щекотливое. Сами того не зная, мы можем убить какое — нибудь важное животное, пичугу, жука, раздавить цветок и уничтожить важное звено в развитии вида.

— Я что — то не понимаю, — сказал Экельс.

— Ну, так слушайте, — продолжал Тревис. — Допустим, мы случайно убили здесь мышь. Это значит, что всех будущих потомков этой мыши уже не будет — верно?

— Да.

— Не будет потомков от всех ее потомков. Значит, неосторожно ступив ногой, вы уничтожаете не одну, и не десяток, и не тысячу, а миллион — миллиард мышей!

— Хорошо, они сдохли, — согласился Экельс. — Ну и что?

— Что? — Тревис презрительно фыркнул. — А как с лисами, для питания которых нужны были именно эти мыши? Не хватит десяти мышей — умрет одна лиса. Десятью лисами меньше — подохнет от голода один лев. Одним львом меньше — погибнут всевозможные насекомые и стервятники, сгинет неисчислимое множество форм жизни. И вот итог: через пятьдесят девять миллионов лет пещерный человек, один из дюжины, населяющий весь мир, гонимый голодом выходит на охоту за кабаном или саблезубым тигром. Но вы, друг мой, раздавив одну мышь, тем самым раздавили всех тигров в этих местах. И пещерный человек умирает от голода. А этот человек, заметьте себе, — не просто один человек, нет! Это целый будущий народ. Из его чрева вышло бы десять сыновей. От них произошло бы сто и так далее…».

При всей необузданности преувеличения, составляющей эффект этой, как и всякой настоящей фантастики, в ней правильно передана цепная реакция последствий от внешне незначительной причины, столь характерная для явлений живой природы. К сожалению, кроме фантастов, никто не может заглянуть так далеко ни назад, ни вперед, чтобы предсказать итоги тотальной химической войны с насекомыми.

ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ.

Если бы математические аксиомы затрагивали наши страсти, они до сих пор были бы предметом жестоких споров. ГОББС.

Итак, сведения о том, что химическая защита урожая задевает рикошетом многих, стоящих в стороне от войны человека с вредителями, достаточно обширны. Они есть всюду, во всех странах мира, где химизация достигла современного уровня. Животный мир планеты становится пассивной жертвой междоусобицы двух своих представителей — людей и насекомых. Никто из остальных не может сравниться с человеком в уме, и с насекомыми — в жизнеспособности. И каждый, кто вольно или невольно оказывается на месте схватки, получает свое. Одни падают замертво, другие дергаются в нервном тике, третьи бесплодны, четвертые рождают уродов, пятые теряют память, шестые…

Животный мир, могучий и прекрасный, подвергается испытанию.

«…Выяснилось, — пишет академик М. Лаврентьев, — что широкое использование ДДТ и других ядовитых химикатов может привести к уничтожению… многого полезного в мире птиц и животных».

Эта мысль в той или иной форме высказывалась неоднократно на протяжении последних двух десятилетий. И что поразительно: есть смельчаки, заявляющие: «Вздор. Выдумки. Никчемная паника».

Вообще это характерно для обстановки, в которой идет спор об опасности защитных химических препаратов. Обвинитель вываливает на стол справки, акты, отчеты, вырезки из газет и журналов. «Яды травят кого попало!» А защитник снисходительно: «Да будет вам, есть о чем говорить!» Или заметит беззлобно: «Ничего такого и нет. Откуда все это взяли?».

Выступал как — то сотрудник Института эпидемиологии и микробиологии. Красивый такой, загорелый весельчак. Он начал, дословно, следующим:

— В панику, дорогие товарищи, мы не впадаем. Паниковать не разумно. Съешьте 250 граммов поваренной соли — и вам капут. А тут не соль — яды. Яды, должен вас огорчить, и в медицине применяются несоответственно с их последствиями. В медицине! Мы же вредителей не лечим, а наоборот.

Подготовив слушателей к неожиданностям («съешьте 250 граммов поваренной соли!» Как будто это можно сделать так же случайно, незаметно, как съесть опасное количество яда, оставшегося в каком — нибудь продукте), он заявил, что вообще экспериментаторы института не улавливают воздействия ДДТ на позвоночных. Пытались травить грызунов дустом, и не вышло. Никаких изменений в численности вредителей не наблюдали. Не становилось меньше и молодняка куриных, пасшихся на протравливаемой территории. Так что…

Я оглянулся в зал и на лицах увидел вопрос: «Не привирают ли, в самом — то деле?».

Появление синтетических препаратов дало начало бурно развивающейся области науки и производства. Необходимость разнообразия ядохимикатов была очевидна: новые, невиданно жестокие и мощные препараты быстрее теряли первоначальную эффективность, чем старые, примитивные. Тут как бы оправдывалась мысль Чезаре Беккариа — итальянского гуманиста XVII! века, автора вдохновенного эссе по уголовному праву «О преступлениях и наказаниях» — насчет того, что уровень преступлений следует за уровнем наказаний и потому чрезмерность последних порождает «излишек зла» и «потерю выгод».

Но дело было не только в практической необходимости. С нею переплетался и чистый интерес. Синтезирование ядов стало увлекательной задачей, приправленной смертельно опасными экспериментами, связанной где — то с тайнами жизни и смерти; задачей, в решении которой можно было сверкнуть виртуозной техникой, препарируя молекулы, поразить изобретательностью. Эти задачи привлекли к себе ярких исследователей, организаторов, инженеров и пропагандистов. Было интересно читать и писать о сверхновых, изощренно действующих препаратах. Мы все, одни в большей (себя отношу к этой группе), другие в меньшей степени, испытали колдовскую притягательность химии ядов.

Нам, людям «интеллектронного» века, памятны взлеты многих областей науки и техники.

…Прорыв границы неизвестного, бросок вперед, расширение возможностей, приумножение результатов поиска, обилие трофеев, наград, почестей, всеобщее внимание — все это создает атмосферу повышенной возбужденности, в которой рождается борьба за первенство, за приоритет. В этих высотах духа, откуда состязание олимпийцев выглядит наивным соперничеством, тоже ведется свой счет.

Известно, что авторское самолюбие, авторская увлеченность, авторское честолюбие, авторское удовлетворение присущи в равной мере творцам новой одежды и новых зданий, новых блюд и новых гипотез, новых памятников и — в данном случае — новых ядов.

Жизнь боится нового, петому что новое рискованно.

Новатор обязан убеждать саму Осторожность, само Неверие. Какая сила, какие мощные стимулы побудят человека на это? Перспективы творческого удовлетворения. Рассказы об изобретателях и ученых воспитывают авторское самолюбие у читателя, подталкивают его на путь исканий. Его настойчиво убеждают, и он в конце концов верит, что нет ничего более драгоценного, чем творческое удовлетворение…

Вскормив новатора, способного преодолевать тяжелые препятствия на своем пути, может быть даже фанатика, общество наблюдает за каждым его шагом. Авторское самолюбие надо держать в узде. Оно всегда готово «самоопределиться», пренебречь требованиями практичности и безопасности.

…В одном научно — исследовательском институте был синтезирован препарат, замедляющий прорастание картофеля. Вопреки заверениям авторов оппонент утверждал, что новое вещество обладает канцерогенными свойствами. Препарат, на который затратили годы поисков, израсходовали уйму средстз, был снят. Тогда авторы — известный профессор и его ассистент — пошли по инстанциям, жалуясь на предвзятость оппонента, требуя дополнительных экспертиз и так далее, как это обычно бывает. Свой протест они мотивировали веско: испытывали препарат на себе, и вот, как видите, живы.

Увы, через полтора года этот аргумент трагически отпал: оба скончались.

Авторское самолюбие движет людьми порой беспощадно и безрассудно.

Знаменитый Джироламо Кардано — итальянский математик, медик, философ — искал приложения своему ненасытному таланту также и в астрологических гороскопах. Он составил свой собственный гороскоп, где предсказал день, когда умрет. Чтобы сбылось это точь — в–точь, снедаемый авторским честолюбием Кардано уморил себя голодом…

Химики, создавшие сверхмощное оружие для защиты урожая, тоже были авторами, тоже могли питать слабость к своим детищам — ядам, тоже могли не всегда быть объективны в оценке их достоинств и недостатков….Совещания, где обсуждаются списки химикатов, допустимых для широкого производственного использования, длятся много часов подряд. Они утомительны, но не скучны. Все часы идет поединок — то скрыто, то явно — между химиками и медиками.

В зале шум. Раздаются выкрики. Старым ядам припоминают прежние заслуги, требуют продлить их полномочия. Компрометирующие улики против «ветеранов» сомнительны, подытоживают ораторы, а экономический эффект они дают несомненный. Продлить!

У медицины в этом зале положение, как при конституционной монархии, внешне — признаки власти, но… лучше добиваться компромиссов. Экономика так могущественна!..

Медики упрекают «подчиненных» в нарушении джентльменских соглашений об ограниченном использовании таких — то и таких — то препаратов. С мягкой настойчивостью требуют воздерживаться впредь от употребления таких — то и таких — то.

— То есть как это «воздерживаться»! — забыв о почтительности перед «королевой», громогласно вопрошает представитель Министерства сельского хозяйства. — Вы это всерьез? А что прикажете делать с заводом, строительство которого ведется полным ходом специально для выпуска названного препарата в массовых количествах?

Нет, нет, врачи — гигиенисты не выглядят главными в споре с химиками и практиками сельского хозяйства. Они скорее напуганы данным им правом разрешать и запрещать. Они выступают осторожно. Причем за их осторожностью кроется нечто большее, чем просто уважение к чужому труду.

Надо быть очень уверенным в своих выводах, чтобы выносить приговоры сельскохозяйственным ядам.

Медики отлично знают, что запретить тот или иной полюбившийся практикам препарат — значит ослабить где — то защиту урожая, скота.

«Нельзя ли было раньше…».

Ассортимент химикатов обогащался довольно быстро. В СССР в 1940 году для защиты растений от вредителей, болезней и сорняков применялось 15 различных препаратов, в 1955 году — 27, в 1960 — 47, в 1962 — более 100.

Надо было противопоставить стремительному росту выпуска и синтезирования новых препаратов опережающие темпы оценки их опасности для людей и скота. Высокая экономическая эффективность не позволяла ждать. Каждый день промедления стоил сумасшедших денег.

Между тем узнать быстро, как организм реагирует на вводимые в него — впервые за всю историю жизни на земле — новые, не существующие в природе соединения, было, как правило, невозможно.

В практике оценки токсичности (отравляющей способности) ядохимикатов наиболее употребимы два показателя — ЛД 50 и ЛДюо. Первый означает количество данного яда, от которого погибает 50 процентов подопытных животных, второй — дозу, убивающую всех подопытных животных. ЛД — сокращенно «летальная доза».

Но токсичность препарата и его опасность — не одно и то же. Угроза химиката организму не только в несчастном случае, то есть в остром отравлении. Гораздо более опасно неострое, но длительное воздействие, потому что оно остается до поры скрытым, не поддается диагностированию. Чтобы установить вредоносность малых доз, требуются эксперименты, наблюдения на протяжении не нескольких дней или месяцев, а в течение нескольких лет.

Такими данными медицина не располагала.

Победное шествие синтетических препаратов не могло быть заторможено врачами. Слишком уж большие, слишком уж явные преимущества несло оно экономике.

Инсектицидный бум поставил гигиенистов в незавидное положение. Как и в других областях науки, здесь господствует Специализация. Точка зрения гигиены труда не всегда совпадает с точкой зрения гигиены питания. Например, гигиенисты питания предпочитают фосфорорганические препараты. Они не особенно стойки в природных условиях, а значит, легче избежать опасного загрязнения продуктов. А гигиенисты труда опасаются именно фосфорорганических препаратов. Большинство известных отравлений за рубежом и в нашей стране вызвано их высокой токсичностью. Фосфорорганические соединения — тиофос, метилмеркаптофос — легко проникают через кожу, работать с ними очень опасно. Зато работники охраны труда приветствовали ДДТ: он малотоксичен, несчастных случаев «по вине» ДДТ не наблюдается.

Сомнения на сей счет возникли лишь много лет спустя.

Заботясь о людях, занятых химической обработкой полей, садов, лесов, гигиенисты труда ратуют за авиаметод. Понятно: в этом случае меньше работников непосредственно контактирует с ядом, легче им создать здоровые условия. Но для большинства, которое на земле, а не в воздухе, такая логика, согласитесь, непривлекательна. Бывает, что на обрабатываемые участки оседает лишь 10 процентов предназначенного препарата, а остальные 90 процентов — где — то еще.

…Помнится, на одном из крупных совещаний, после небольшого антракта, когда представители враждебных сторон мирно перекуривали и беседовали на нейтральные темы, потому что споры вымотали всех, на трибуну вышла молодая женщина. Худенькая, в монашески строгом черном платье, с лицом без кровинки и испуганно открытыми глазами, она напоминала суриковских воительниц за веру. Это была делегатка от Центральной лаборатории охраны природы.

В нашей стране пока еще собрано не много сведений о воздействии защитных химикатов на дикую природу. Лаборатория создана сравнительно недавно. Но и то немногое, чем она располагает, — результаты опросов, письма с мест и т. д. — позволяет предположить, что в плохих примерах недостатка не будет.

…В зале сидели большие люди. Имена, титулы. Большинство из них даже о существовании такой лаборатории не слышало. На оратора смотрели как на забавное или досадное нарушение порядка.

Одна против всех, страшась и наступая, она вела борьбу за природу. Она стояла за кафедрой прямо и дрожащим громким голосом клеймила злодейства ядов в садах, лесах, реках и полях. Что с того, что факты из Калифорнии, Айовы, Огайо, Уэллса… Сегодня там, завтра здесь. Важна принципиальная опасность для животных ядовитой волны, нарастающей с каждым годом, захлестывающей шар земной…

Противник не вступил в борьбу, не снизошел до полемики. Он отделался несколькими ироничными репликами и галантно разрешил женщине договорить до конца. А потом вновь занялся своими делами, не возвратившись ни разу к вольнодумному выступлению, будто его и не было.

В конце концов химики и медики должны были приходить и приходили к соглашению. Энтузиасты химизации, авторы волшебных препаратов идут на уступки нам с вами, то есть поддающемуся панике большинству, которому потакает медицина.

ПРОГРЕСС И РИСК.

«Страхи появились перед первой мировой войной, — пишет Б. Томпсон, директор одного из институтов растениеводства США. — Их породило сомнение в безопасности продуктов, опрыснутых мышьяковистыми препаратами. Это подготовило почву для подозрений и заблуждений. Было неизбежно, что кто — нибудь, вроде Рейчел Карсон, напишет «Молчаливую весну», проклинающую новые препараты.

Хотя «Молчаливая весна» содержит искаженную картину, основанную на предвзятости и полуправде, ее не следует отвергать. Мы должны быть благодарны, что она внесла всю эту проблему в свет дня, это позволит провести практическую проверку, и публика будет информирована.

Нет сомнения, что эти препараты — мощные биологически активные молекулы — потенциально способны нанести вред урожаю, скоту, диким зверям и самому человеку, если они неправильно применяются…

Но мы принимаем определенную долю опасности с каждым новшеством, благодаря которым общество может продвигаться к новым высотам прогресса».

После этого смиренного начала автор далее переходит в наступление. Он говорит о том, что если верить статистике, получится, что общество согласно терять ежегодно от автомобильных катастроф более 37 тысяч человеческих жизней, от таблеток снотворного — 450, от аспирина — 155 и от сельскохозяйственных химикатов — 150. «Судя по количеству шума и числу публикаций эти последние 150 несчастных случаев более важны для публики, чем все остальные, вместе взятые».

Опасность промышленного производства, транспортировки и непосредственного применения более миллиарда фунтов ядохимикатов в год характеризуется в США менее чем 60 несчастными случаями. Причем изучение, проведенное Министерством сельского хозяйства США, не смогло установить, что принятие пищи, отравленной пестицидами, было единственной причиной смерти в этих 60 случаях.

Томпсон приводит очень сильный аргумент, упоминавшийся еще в докладе президентского научно — совещательного комитета. («Этот доклад, — говорилось в заявлении Кеннеди, — по применению пестицидов был подготовлен для меня научно — совещательным комитетом… Так как он представляет интерес для общества, я разрешил его опубликовать».) Чтобы проверить действие ДДТ на человеческий организм, группе заключенных в американской тюрьме предложили пойти на риск — провести на себе эксперимент. Естественно, не из любви к науке, а за определенные льготы — комфорт, хороший стол и т. д. Добровольцам в течение 18 месяцев давали пищу, содержавшую ДДТ в количествах, превышающих максимум того, что есть в обычной пище, в 100 — 1000 раз! Никаких необычных заболеваний, нервных расстройств, изменений в физиологии, никакого снижения жизнеспособности и работоспособности не наблюдалось.

Опровержений этого эксперимента в печати не встречалось.

…Западногерманские исследователи Гудериан и Плюгхан в числе прочих достоинств органических ядохимикатов называют их безопасность для людей. «Их сильное инсектицидное действие, — утверждают авторы, — большая широта действия в сочетании с незначительной (в общем) ядовитостью для человека и животных и, наконец, относительно небольшая стоимость производства создали предпосылки для их повсеместного применения».

Американец Д. Барнс, чья статья «Борьба с опасностями для здоровья, связанными с применением пестицидов» была переведена и опубликована у нас в книге «Успехи в области борьбы с вредителями растений» в 1960 году, не находит «никаких свидетельств, заставляющих предполагать, что все население в целом, которое может извлекать значительные выгоды от применения пестицидов, испытывает на себе вредное влияние, обусловленное токсическими свойствами последних». Более того, опасность для здоровья, связанная с применением наиболее современных пестицидов, не столь велика, считает Барнс, «чтобы послужить стимулом для безотлагательного выпуска препаратов, безопасных в обращении».

Есть ли о чем беспокоиться?

Стоит ли придавать значение тому, что в 1964 году остатки ДДТ превышали норму в 50 процентах проб силоса и корнеплодов, в 40 процентах проб соломы, особенно гороховой, в 12 процентах проб комбикорма; что в 1963 году 20 процентов проб молока содержали повышенные дозы химикатов, а в 1964 году — уже 24 процента, в масле соответственно — 40 и 43 процента.

Продукты растениеводства, судя по официальным данным наших токсикологов, загрязняются несколько меньше. В 1964 году, сообщает директор института токсикологии профессор Л. И. Медведь, ДДТ обнаружен в 27 процентах проб фруктов, в 13,7 — проб зерна, в 16 — проб овощей, в 6 — проб консервов, в 25 процентах проб джемов, а также в клубнике, малине и других садовых культурах.

Ну и наконец, в самих потребителях сельскохозяйственных продуктов тоже найдены эти вещества.

Стоит ли придавать значение всему этому?

Токсикологи, видимо, считают, что все же стоит. Эксперимент, проведенный в тюрьме, не сломил их подозрительности. Впрочем, это можно отнести к особенностям данной профессии. Медицина!..

Но прежде посмотрим, что ее беспокоит.

В первую очередь — то, что яды слишком приблизились ко всем нам. Лучше бы этого не было.

В ходе кампании против тли в штате Иллинойс погибло 90 процентов кошек. А в Центральной Яве цены на них удвоились после химической кампании против малярийного комара. В Венесуэле и Боливии от химикатов погибло столько кошек, что они оказались в числе редких животных. А кошка — это быт, дом, семейный очаг, это то, что совсем рядом.

Об отравлении химикатами скота много чего можно рассказать. За последние годы вдвое — втрое увеличилось число отравлений скота химическими препаратами в Казахстане, Армении, Грузии, Эстонии.

…Кошки и коровы, лошади и собаки, овцы и цыплята — самые близкие нам животные погибают от защитных препаратов. Естественно, это не может оставить равнодушными токсикологов. Подготовлены ли мы к веку сильнодействующих средств?

Теряя чувство меры, М. Бискайнд писал: «Был представлен новый принцип токсикологии, кажется, прочно укрепившийся в литературе: каким бы смертельным ядом ни было вещество для всех видов животных, если оно немедленно не убивает человека, то оно безвредно. Если же оно все же убивает человека, то это либо вина жертвы, либо у последней была повышенная чувствительность к веществу».

Судя по статистике, человек хорошо защищен от ядохимикатов. Три года назад «Медицинская газета» сообщала, что за все время в мировой литературе описано 15 тысяч отравлений людей сельскохозяйственными защитными препаратами. Это немного.

Прямому отравлению люди подвергаются только случайно или по незнанию. На предумышленном останавливаться вряд ли стоит (в Соединенных Штатах ежегодно травятся инсектицидами, особенно паратионом, около полутора сотен человек), потому что в этом вопросе существеннее мотивы, чем техника.

Большинство заболеваний и смертей от химикатов не преднамеренны. Кто — то остаток дуста хранил в бутылке из — под «Кагора», и ее распили подгулявшие гости… Кто — то положил под голову пустую канистру из — под чего — то и заснул на свежем воздухе, но не проснулся… Жарким полднем дети поливали друг друга чем — то из опрыскивателя…

Инциденты с ядами особенно часты в отсталых районах, где XX век со всем его научно — техническим прогрессом застал бог весть какой из предшествующих веков.

Бывает и иначе. Описываются, например, массовые отравления сезонных рабочих — мексиканцев на фермах Калифорнии. Рабочие не читали, что там, на этикетках, написано про порошки для насекомых, и бывало, целые бригады выходили из строя, временно или навсегда. Не читали же потому, что не знали чужого языка, либо вообще были неграмотны. И никто им не читал.

«…Мое личное мнение сводится к тому, — пишет Роберт Рад, — что допустимые остатки в пищевых продуктах не вызывают болезней потребителей — как правило… Тем не менее опасность от поглощения остатков ядохимикатов в течение длительных периодов должна быть признана. Коль скоро остатки будут возрастать, и опасность приумножится. Для подавляющей части населения в настоящее время от этих остатков нет спасения. Наших экспертов более чем смутит то обстоятельство, что это воздействие остатков химикатов окажется значительным через определенное время. Миллионы мыслящих «морских свинок» будут платить слишком дорого за свое доверие. Возникает серьезный моральный вопрос, на который должен быть дан ответ: имеем ли мы право настаивать на свободном выборе между продуктами, загрязненными и не загрязненными химикатами? Нынешнее законодательство решительно отвечает: «нет».

НЕ ПРИНИМАЛОСЬ В РАСЧЕТ.

Каждый шестой ребенок рождается с дефектом, каждый семнадцатый — с расстройством нервной системы, говорят статистические данные зарубежных стран.

Отчего рождаются уроды?

Научный интерес и нездоровое любопытство к уродам проявляется с давних пор. Когда — то в них видели мрачную изобретательность кары божьей. Несчастных называли «игрой природы», которая якобы воздавала родителям за прегрешения против нравственности. Такое объяснение во все времена должно было устраивать моралистов среди писателей и общественных деятелей, ибо в любую эпоху ими наблюдалось «общее падение нравов». («О, этот век, воспитанный в крамолах, век без души, с озлобленным умом», — Тютчев.) Но науку оно не устраивает.

Пристальное внимание к тератогенезу — то есть происхождению уродств — вызвала в наше время «трагедия толидамида». Толидамид был изобретен и разрекламирован как средство для обезболивания родов. Его принимали женщины в Англии, ФРГ и некоторых других странах. Лекарство действительно уменьшало страдания рожениц, но какой ценой! На свет появлялись дети, лишенные одной, двух и даже вообще всех конечностей. Выражаясь в духе древних, то была «кара природы» за спекуляцию наукой.

Толидамид был из числа «мощных биологически активных молекул». Естественно возникал вопрос: не следует ли ждать чего — то такого и от других шедевров органического синтеза?

Советский исследователь И. В. Саноцкий пишет: «Есть много оснований предполагать, что наряду с физическими факторами среды причиной уродств являются химические вещества и, возможно, не в последнюю очередь — инсектициды».

Лаборатория токсикологии Института труда и профзаболеваний Академии медицинских наук СССР, где он работает, исследовала, как влияют химические вещества на сперматогенез, сперму, а также отчасти на потомство, если воздействию химикатов подвергался только самец. Нарушения женских половых функций обнаруживаются легче, и, кроме того, в охране женского труда законодательство предусматривает регулярные медицинские осмотры по этому поводу. Нарушение же мужских половых функций установить значительно труднее и потому, а также по каким — то другим причинам, в расчет не принимается. Насколько это правильно, и должно было установить предпринятое исследование.

Выяснилось следующее. При хроническом отравлении самцов крыс некоторыми хлорорганическими соединениями сперматозоиды теряли свою подвижность. Эмбриолог Г. М. Егорова, автор этой методики исследования, получившей широкое распространение, отметила также «изменение качества» самих сперматозоидов.

Внешне самец ничем не выдавал своей половой некачественности. Его поврежденные сперматозоиды дали себя знать лишь при оплодотворении. В поставленном опыте из восьми самцов, принимавших ядохимикат, лишь один дал потомство.

Несколько здоровых самок, спаренных с подопытными самцами, были вскрыты перед самыми родами. (Это диктовалось суровостью матерей — крыс: нежизнеспособное потомство они немедленно поедают.) Значительная часть плодов оказалась недоразвитой, остановившейся в развитии на ранних стадиях беременности.

И. В. Саноцкий замечает, что действие хлорорганических препаратов на сперматозоиды напоминает действие ионизирующей радиации. Напоминает снова и снова о родстве двух джиннов, выпущенных из заперти человеком.

Итак, инсектициды могут нарушать основные механизмы воспроизводства жизни. Только ли у крыс?

В 1962 году советский исследователь Е. Голома описала ряд непроизвольных абортов у женщин, подвергавшихся хроническому воздействию гранозана. Дети у них рождались нежизнеспособными и либо вскоре погибали, либо отставали в физическом и умственном развитии.

Ссылаясь на Журнал американского медицинского общества, Френсис Бикнелл пишет в своей книге «Химикаты в пище»: «Выделение в молоко и накопление в жире (ДДТ — Ю. М.) беспокоит: хотя, по крайней мере в собаках, эмбрион кажется защищенным от инсектицидов, абсорбированных матерью, все же когда он рождается, его убивает молоко матери… Конечно, у человека могут быть совершенно иные результаты, чем у животных; в худшем случае эмбрион может быть поврежден, разрушен, в лучшем — молоко матери не будет токсичным. Но нас не может обрадовать, что растущий эмбрион и ребенок подвергаются такому риску».

«Бурный технический прогресс, развитие новых технологических процессов, внедрение неизвестных до сих пор химических веществ поставили перед гигиенистами очень много нелегких задач, — говорил на общем собрании Академии медицинских наук в 1966 году киевский профессор Г. X. Шахбазян. — Сейчас развитие различных отраслей производства опережает возможности гигиенической оценки новых условий труда и вновь применяемых веществ».

То есть бурный технический прогресс несколько опережает наше представление о том, куда направлено это движение. Сами властелины современной науки, — признавал Норберт Винер, — не предвидят последствий происходящего. Если прибегнуть к сравнению с известной «птицей — тройкой», то мы должны будем признать, что ее понесло. Науки плохо слушаются возничего: то одна, то другая вырывается вперед, и коляску перекашивает, потряхивает…

БОЛЕЗНЬ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

Люди еще не точно знают, что такое рак, не всегда умеют его вовремя распознавать, не всегда умеют его лечить, но они уже широко пользуются веществами, которые это заболевание вызывают или провоцируют. Среди таких веществ — а их известно уже около пятисот — есть сельскохозяйственные химикаты.

«Если токсикология уже располагает некоторыми количественными критериями для оценки вредного действия токсических агентов, — пишут заслуженный деятель науки РСФСР профессор Н. В. Лазарев и доктор наук Ю. С. Каган, — то разработка критериев для количественной оценки бластомогенного (опухолеобразующего. — Ю. М.), мутагенного, эмбриотропного действия веществ находится еще в самом зачаточном состоянии».

Пятьсот различных веществ, с которыми мы соприкасаемся более или менее тесно и регулярно, которые мы вдыхаем, пьем, проглатываем, ощущаем или не ощущаем на своей коже, неодинаково опасны как раковозбудители. Иные вызывают рак, будучи приняты в дозе одна тысячная грамма (например, один миллиграмм эмульсии 7, 12-диметилбензантрацена вызывает рак молочной железы у 100 процентов испытываемых крыс).

Раковозбудители действуют крайне осторожно, словно опасаясь спугнуть жертву. Иногда они обнаруживают себя лишь к концу естественного периода жизни индивида. В опытах с мышами канцерогенный агент может проявить себя через 10–12 месяцев после введения его в тело животного. У людей, которые связаны с канцерогенными веществами на производстве, злокачественные опухоли возникали иногда через 10–20 и даже через 30 лет после получения первой дозы. Причем за все промежуточные годы человек мог ни разу не подвергаться воздействию подобных веществ. Все равно болезнь его не прощала.

Действие небольших доз так же не проходит бесследно, как действие ионизирующего облучения. Организм никогда не изживет его и не растратит этого злокачественного «вклада». Вклад может только возрастать. Действие малых доз, полученных в разное время, приводит к тому же результату, который дала бы та же суммарная доза при однократном воздействии.

Опознавать канцерогенность очень трудно. Считают, что надо вводить вещество в тело животного в течение всей его жизни, чтобы точно определить: «да» или «нет».

Рассеяны иллюзии, будто рак и раньше был распространен не менее, чем теперь, только, мол, его не умели распознавать. Нет, злокачественные опухоли появляются чаще, оправдывая характеристику: рак — болезнь века, порождение современного прогресса.

(В Нью — Йорке в 1960 году вышла книга Вильяльмюра Сте — фанссона — этнографа северного края, — где проводится мысль, что отдаленность от современной цивилизации — это отдаленность от рака. Книга называется: «Рак. Болезнь цивилизации?» (Vilhjalmur Stefansson. «Cancer. Decease of Civilisation?» N. I., 1960).

Основной источник канцерогенов — искусственные вещества, что несут с собой чудеса комфорта, быстроту передвижения, разнообразие и роскошь блюд, напитков, сладостей — в общем, высокоцивилизованную жизнь по сходной цене. Такой вывод вытекает из сообщений специалистов.

В пищевые продукты добавляется много разных химических соединений. Использование добавок необходимо, «так как имеющиеся… мировые запасы продовольствия требуют эффективной разработки технологических процессов, которые позволили бы использовать их в максимальной степени» (Всемирная организация здравоохранения Организации Объединенных Наций — ВОЗ ООН, 1961).

Как выяснилось — с некоторым опозданием, — многие из этих синтетических добавок оказывают сильное канцерогенное действие на подопытных животных.

Например, диметиламиноазобензол — краситель, придающий «товарный вид» сливочному маслу и маргарину. Годами подкрашивали им в ряде стран самый ходкий продукт питания, прежде чем медицина спохватилась.

Канцерогенными или подозрительными в этом отношении оказались вещества, применявшиеся или применяемые в качестве красителей пищевых продуктов, сладких средств, агентов, действующих против выцветания шоколада, черствения хлеба, в качестве загустителя и стабилизирующего средства, для придания запаха и вкуса.

Анализируя положение дел, Всемирная организация здравоохранения бестрепетно признает, что «невозможно в настоящее время полностью исключить канцерогенные вещества из пищевых продуктов, из технологического процесса приготовления пищи и из веществ, соприкасающихся с пищевыми продуктами».

На фоне подобных признаний опасности химической войны с насекомыми выглядят рядовыми. И то, что многие «циды» канцерогенны, кажется почти естественным.

«Хьюпер в Национальном раковом институте обнаружил канцерогенные свойства у одной инсектицидной жидкости, — пишет о своем коллеге американский исследователь М. Бис — кайнд. — Достойно удивления то, что подробности этого открытия не стали известными всему медицинскому миру».

Видимо, Хьюпер как раз и не нашел здесь ничего, достойного удивления. Не находят ничего удивительного и в том, что ДДТ остается одним из главных защитников нашей пищи, хотя «еще не решен окончательно вопрос об отсутствии у него канцерогенных свойств». Не поймешь — то ли утешением, то ли предупреждением считать данные о том, что ДДТ вызывает слабую канцерогенную реакцию у крыс. Впрочем, Всемирная Организация здравоохранения «обращает внимание на необходимость широкой исследовательской работы в этой области».

Имеется в виду одновременность действий: использование ДДТ и выяснение его канцерогенности. Ждать некогда, жизнь так коротка!

Может ведь оказаться, что ДДТ не так уж и канцерогенен?..

Френсис Бикнел вспоминает следующий эпизод. Инсектицид 2-ацетиламинофлуорен — вещество с абсолютно новой химической формулой — был приготовлен к широкому практическому использованию, когда специалисты — онкологи по случайному совпадению исследовали его. Они подтвердили, что препарат действительно не так уж токсичен, но обладает канцерогенными свойствами, которые обнаруживаются при употреблении его в течение длительного времени. Он вызывает рак почек, печени, мочевого пузыря, легких и «бог весть чего еще».

Онкологи особо выделяют группу так называемых коканцерогенов. Понятнее было бы их именовать соканцерогенами, то есть спутниками, сообщниками прямых агентов рака.

Сами по себе коканцерогены не вызывают опухоли. Но если что — то их вызывает, вещества — сообщники не остаются в стороне. В специальной литературе высказывается предположение, что роль коканцерогенов могут играть хлорорганические соединения из группы инсектицидов. Наблюдалось, в частности, что частота образования опухолей возрастает в четыре раза под влиянием алдрина.

…Арестанты в течение 18 месяцев питались продуктами, сильно загрязненными препаратом ДДТ, — и ничего.

Теперь, после всего сказанного, этот аргумент не выглядит безупречным.

«НЕ ЗЛОЙ УМЫСЕЛ, А НЕИЗБЕЖНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ».

Вот чтобы разбить эту страшную совокупность фактов и выставить недоказанность и фантастичность каждого обвиняющего факта в отдельности, я и взялся защищать это дело. ДОСТОЕВСКИЙ. «Братья Карамазовы».

В «Братьях Карамазовых» описан судебный процесс того типа, который правовики называют состязательным.

Соревнуются прокурор и адвокат. У Достоевского оба они — «самолюбивый наш Ипполит Кириллович» и знаменитый на всю Россию Фетюкович — фигуры незабываемые. Их уменье подбирать и толковать факты, их красноречие, артистизм таковы, что завороженная публика поочередно присоединяется к обоим, непримиримо противоположным точкам зрения.

Знакомясь с процессом по делу сельскохозяйственных химикатов, встречаешься с похожей ситуацией.

Состязание сторон, которые представлены химической защитой и ее критиками, идет с переменным успехом. Зал (некомпетентное большинство) сочувственно выслушал речь обвинителя. Ясно: виновен. Но вот взял слово защитник — и где она, эта ясность?..

…Чем интенсивнее возделывается земля, чем обильнее урожаи, тем больше абсолютные потери сельскохозяйственного производства, — начал он чрезвычайно прямо, просто и убежденно. — Процент же потерь остается неизменным. Можно привлечь статистические материалы, которые подтвердят, что дело обстоит именно так.

Интенсивная сельскохозяйственная система несет большие потери урожая, чем экстенсивная, а потому особо нуждается в хороших сортах, образцовом культивировании, лучших удобрениях и высокоэффективной защите растений.

Стало ли хуже после массового применения новых защитных препаратов?

Мы выслушали здесь пространную речь высокоуважаемого оппонента. Она, казалось бы, не оставляет сомнений: да, стало хуже. Численность вредных насекомых, распространенность болезней возросли.

Для доказательства обратного, а именно — стало не хуже, а лучше, — можно даже не опровергать последнего утверждения. Мы его признаем. Но если сельскохозяйственные вредители и болезни приумножаются, то придется, видимо, искать объяснение неуклонному росту урожаев сельскохозяйственных культур? Например, зерновых. В нашем распоряжении есть такие цифры: в Европе средние урожаи пшеницы увеличились с 1420 килограммов до 1930 килограммов с гектара, то есть на 36 процентов.

Нам возразят, что, мол, подъем урожайности обеспечивают не одни только средства защиты. Тому же служат и новые сорта, и лучшие удобрения, и лучший уход. Несомненно. Только следует учесть, что «благородное происхождение», отборное питание и неусыпная опека — все это расслабляет организм культурного растения. История домашних видов грустна в том смысле, что дикие предки их были непритязательны и жизнестойки не в пример современному поколению.

Как говорится, всего не бывает. Высокой урожайности обычно сопутствует высокая поражаемость сорта. Хотя устойчивость к болезням и вредителям — одно из качеств, которых селекция добивается от своих воспитанников, все же, как правило, выведение высокоурожайных сортов сопряжено с разрушением генов, ответственных за эту самую устойчивость.

Что отсюда следует? Мы полагаем, что в наше время меры защиты должны быть заметно эффективнее, чем тридцать лет назад. С повышением культуры земледелия, с ростом урожаев действительно повышается зараженность садов и полей. Соответственно повышается и роль защитных мероприятий.

Неужели кому — нибудь это не ясно? Просто стало привычкой жаловаться на возрастание количества вредителей. В том все и дело. Людей гипнотизирует частое повторение одного и того же, и им начинает казаться, будто повторяемое очевидно.

Истина же заключается в том, что урожаи повышаются и что хорошие посевы в наше время можно ожидать с гораздо большей уверенностью, чем когда — то. А разница между старыми и новыми жалобами на размножение вредителей лишь та, что раньше виновником объявляли минеральные удобрения, а теперь — синтезированные защитные препараты.

Вредные насекомые стали распространяться еще в далеком прошлом, и эта тенденция сохраняется. Меняются средства борьбы с ними. Каковы эти средства? Их можно собрать в три основные группы: одна — гигиеническая, вторая — селекционная и третья — терапевтическая. Чего можно ждать от каждой?

Гигиена не способна занять в агрономии такое важное место, какое она занимала во времена экстенсивного ведения сельского хозяйства. Севообороты не могут быть всецело подчинены принципам гигиены растений. Из этого ничего не получится. Это не отвечает ни требованиям экономики, ни требованиям качества продукции.

Устойчивые сорта тоже не обещают полного и универсального решения.

И мы вынуждены прибегнуть к третьему — терапевтическому — способу, который предусматривает лекарства.

Это не чей — то умысел, а неизбежная реальность. Если б было иначе, маловероятно, что весь мир, словно сговорившись, стал бы использовать защитные препараты для повышения эффективности сельского хозяйства.

Нельзя пренебрегать и тем, что пропитание растущего народонаселения требует все больших усилий. А потому можно считать, что для многих опасность отравления, вызванная повсеместным использованием мощных ядов, — опасность, надо сказать, небольшая и проблематичная — есть вполне приемлемая альтернатива смерти от голода и болезни.

…Тяжесть обвинений, бросаемых нашими оппонентами, а также то, что к их голосу начинает прислушиваться общественность, вынуждает нас, господа присяжные заседатели, выражаться, быть может, с чрезмерной прямотой.

Так могла бы заключить свою речь защита, когда бы процесс по делу об использовании ядохимикатов в середине XX столетия велся в духе состязательных процессов.

У САМОГО КРАЯ.

Тот аквариум, в котором. Люди, воздух и бензин. ЭД. БАГРИЦКИЙ «Автобус».

Человек вынужденно стал господином, покорителем природы, и не в его интересах, не в его силах сойти с этого пути. Да, это путь обеднения живого мира. Да, это путь отказа от дикой красоты. Да, это путь, где каждый шаг вперед рискован и опасен. Но это единственно возможный путь, а значит, риск должен быть оправдан, а опасности — преодолены. Так было всегда, так есть, так будет.

Человек — властелин доказал правильность своей линии. Еще каких — нибудь сто лет назад было можно изображать род человеческий свысока. Что все мы есть в сравнении со Вселенной? Что все мы значим в сравнении с планетой, на которой копошимся? Что можешь ты, человек, чья жизнь — краткий миг в жизни природы? «В твоих горах людских племен не просыхала плесень», — коленопреклоненно обращался к возлюбленным Крымским горам Максимилиан Волошин.

Как мелки наши с жизнью споры.

Как сильно то, что против нас, —

Вздыхал Райнер Мария Рильке.

В середине XX столетия скептицизм имеет другой знак. Его питает не слабость челозека, не мизерность людских дел, а обжитость планеты.

Человеческая деятельность сегодня соизмерима с деятельностью геологической, в круг которой входит возведение гор, образование морей, месторождений и тому подобное. Примеры слишком известны, чтобы их повторять.

И вот возникает вопрос: поскольку человек не встречает препятствий, вернее — преодолевает любые препятствия, действуя в царстве мертвой природы, есть ли пределы его власти над миром живых организмов? Распространяются ли на него самого законы, стихийно управляющие живыми существами вообще?

Библия отвела человеку особое место среди прочих земных тварей — путем назначения, как назначают по знакомству кого — либо на высокий пост. На самом же деле человек это место заработал трудом и любознательностью. И поскольку не божественное провидение, а естественный ход событий, которому подчиняется все живое, выдвинул человекообразную обезьяну в люди, — человек должен рассматриваться как создание природы, как часть ее.

Человек, — хоть будь он трижды гением, —

Остается мыслящим растением.

С ним в родстве деревья и трава,

Не стыдитесь этого родства.

Вам даны от вашего рождения.

Сила, стойкость, жизненность растения.

С. МАРШАК.

Стыдись не стыдись, от уз родства просто никуда не деться. Во всяком случае — сегодня. Пренебрегать ими неблагоразумно. Большинство испытывало это на собственном скромном семейном опыте.

Стабильная власть в природе может быть основана только на уважении законности. А так как это очень трудно делать, то господство человека даже сегодня основано не столь уж прочно.

«Не будем… слишком обольщаться нашими победами над природой. За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитывали, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых». Так писал неутомимый и вдохновенный проповедник прогресса Фридрих Энгельс. Все мы тщательно изучали его «Диалектику природы» и помним, какими примерами автор подкреплял свое предостережение.

За истекшее время накопилось много свежих примеров, которые не дают устареть этим предостережениям.

Обратимся к замечательной книге «Введение в геогигиену», изданной Академией наук СССР. А прежде познакомимся с ее инициатором, составителем, редактором и автором — Николаем Васильевичем Лазаревым.

Читая книгу и особенно собственные его статьи, хорошо представляешь, что за человек это писал. Можете вполне довериться своему представлению. Да, Николай Васильевич — профессор по всем статьям, то есть седовлас, крупноголов, породист, голос имеет раскатистый, с модуляциями, которые подсказывают, что он может вдруг подняться до истинно патетического и «ударить по сердцам с неведомой силой». Разумеется, латынь через каждые три слова, россыпи цитат из Пушкина и Верхарна, Блока и Священного писания. Все, как надо. И квартира его без унылой продуманности, без «планировки свободного пространства», без всего такого. Нет, квартира старого петербургского интеллигента, стонущая под игом печатной продукции и безделушек, которые при ближайшем рассмотрении оказываются не украшениями, нет, а предметами, дорогими памяти: осколком от башни Тамерлана, морскими монстрами, глыбой соли из самого Соликамска, гранитом, отколупнутым от Антарктиды, божками с острова Пасхи и из Бомбея… Квартира со старой няней, старыми обоями, красным деревом там и тут и со старой — престарой собакой.

В общем, когда вы между делом узнаете, что Николай Васильевич из простолюдинов и гимназий не кончал, то сочтете своим долгом изобразить удивление, хотя подобных самородков, конечно, встречали, Лазарев не просто профессор, а мэтр. У него много учеников, пораженных в свое время блеском эрудиции учителя, его способностью всерьез говорить о смысле жизни, его прозрачным скепсисом, мило оттеняющим ненасытную жажду деятельности. Бог мой, сколько он знает, помнит, любит, как обширен круг его занятий! Он и гигиенист, и токсиколог, и фармаколог, и онколог. Он прирожден, предназначен возглавлять школу. Но вот — «Введение в геогигиену». Это заявка на новую науку, которую открыл, обозначил и провозгласил профессор Лазарев.

Новая наука должна сделать объектом гигиенического обследования не детские ясли и не мартеновский цех, не пляжи и не библиотеки, а земной шар. Потому земной шар, что деятельность человека приняла глобальный размах и может испортить обиталище жизни на всей Земле, то есть ее биосферу.

Что там пыльные бури на поднятой целине (в тихий год, по данным Кулундинской станции, поврежденное поле теряет до сорока тонн почвы на гектаре!) — недосмотр, поспешность. Ошибка в масштабах области. Кто — то кого — то не выслушал, переоценил собственную интуицию, поспешил, дал безапелляционные указания…

Но как предотвратить последствия не частных заблуждений, а общего стремления в города, стремления к удобствам, к развлечениям?

Промышленность и сельское хозяйство призваны удовлетворять безудержные потребности безудержно растущего населения. И они поспешают. Производят больше и больше котлет, домов, стирального порошка, автомобилей.

Пылят трактора, дымят заводы. Клокочут канализационные трубы, громыхают мусоровозы. Загрязнение обиталища жизни выхлопами и выбросами, отходами и отбросами, опыливаниями и опрыскиваниями — вот плата за скорость современного прогресса.

Сфера жизни состоит из воздуха, воды и почвы со всеми населяющими их тварями. Включая и людей. (Слово «тварь» церковного происхождения. Оно объемлет все живое, «сотворенное» на Земле, и не имеет первоначально ругательного оттенка.).

Она огромна: ее потолок высок, площадь обширна; она проветривается, промывается и хорошо освещена. Наше обиталище представляет собой саморегулируемую систему, с большим заглядом вперед.

На биосферу воздействуют живые организмы, и она эволюционирует вместе с ними. Но, как тяжелый маховик (атмосферный воздух весит, например, 5 130 000 миллиардов тонн), система эта достаточна консервативна, ворочается медленно и плавно, тем самым гарантируя преемственность жизненных условий от одного поколения к другому. Поденке, живущей несколько часов, секвойе, живущей три — пять тысяч лет. Если б внезапно воздушная среда вернулась в состояние, когда появились инфузории, живой мир потерпел бы катастрофу.

«Введение в геогигиену» дает обзор основных компонентов биосферы в их сегодняшнем виде.

Известно, что человек очень точно подогнан к условиям внешней среды и допускает лишь незначительные отклонения от нормы в составе воздуха, воды, атмосферном давлении и т. д. Если мы перемещаемся высоко вверх или вниз от земной поверхности, то непременно вместе с собой переносим (в каюте или специальном костюме) «свою» внешнюю среду. Биосфера обладает большим резервным фондом, способна самоочищаться, и всякого рода нечистоты, выбрасываемые людьми, не оставляли в ней следа. Воздушный океан, водные ресурсы казались неисчерпаемыми. Сейчас уже не кажутся. Загрязнение биосферы стало ощутимо.

Современная цивилизация — это бескрайний город. А что это за город, если проспекты его не заняты от тротуара до тротуара разноцветными шеренгами автомашин, если все вокруг не подернуто голубоватой дымкой, придающей импрессионистическую размытость пейзажам, если воздух, словно газировка, не сатурирован парами бензина, духов, асфальта и еще чем — нибудь, специфически своим, ну, например, пронзительными добавками серы.

Автотранспорт сжигает этилированный бензин, так что каждое облачко, выбрасываемое миллионами труб, распыляет свинцовую пудру. Для человека допустимы семь десятимиллионных долей грамма свинца в кубометре воздуха. Но, например, на московской Ульяновской улице, что взбирается от высотного дома к Андрониковскому монастырю с картинами Рублева, концентрация может быть и больше, а на Бродвее, Елисейских полях, проспекте Карла Маркса, Пиккадилли — наверняка больше.

Свинцовая пыль сравнительно быстро оседает. На квадратном метре поверхности небольшого города — 36 граммов свинца за год. За то же время только на улицах Парижа выпадает 100 килограммов ядовитого металла.

Выхлопные газы автострад загрязняют атмосферу воздуха еще и канцерогенными веществами. Такова оборотная сторона столичности.

Заводские трубы сверху, автомобильные шины и подметки миллионов пешеходов снизу швыряют на города тучи нездоровой пыли. Над Нью — Йорком витают пылинки общим весом в 1 680 000 килограммов, на квадратный километр поверхности Ленинграда опускается за год 290 тонн, в Харькове — 456, в Куйбышеве — 661, а в Днепропетровске — 2100 тонн.

«Дождевая вода загрязняется еще в воздухе, — дает картину английского промышленного центра А. Р. Митем. — Пепел и другие виды твердых частиц непрерывно оседают на поверхности земли. Мельчайшие частицы, находящиеся во взвешенном состоянии, проникают в жилище, оседают на стенах, потолках, занавесях, мебели, впитываются в кожу, одежду, легкие. Примеси, содержащиеся в атмосфере, усиливают коррозию металлов, разрушение зданий, износ одежды. Нарушается нормальное развитие растений, поверхность которых покрывается темным налетом; солнечный свет меркнет; количество микробов увеличивается; сопротивляемость человека заболеваниям падает. Проявляясь самым различным образом, загрязнение воздуха снижает нашу жизнедеятельность, нашу способность полноценно пользоваться жизнью».

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь городскую завесу, оставляют в ней часть своих биологически активных компонентов. Актинометрические измерения в Англии, США показали, что напряжение ультрафиолетовой радиации уменьшается на 50 и более процентов. В Лондоне плохо загорать. Там даже в ясные дни солнечный спектр обрывается на волне 315 миллимикронов, лондонцы постоянно недополучают важную часть солнечного излучения. Эта неполноценность естественного света в городе особенно ощутима зимой, когда косые лучи солнца проходят более длинный путь. Период ультрафиолетовой ночи может растягиваться для жителей больших городов до четырех месяцев, если на селе она длится только два месяца. Ультрафиолетовый свет убивает многих гнездящихся во тьме микробов, и недостаток его заставляет горожанина пить больше лекарств.

Сжигание каменного угля во всем мире образует свыше 90 миллионов тонн пыли, выплавка чугуна — 20 миллионов тонн. XX век пылит вовсю. Взрыв водородной бомбы поднимает в воздух от 10 до 100 миллионов тонн земляных пород.

В сравнении с весом знакомых нам предметов — роялей, автомобилей, океанских лайнеров, блюмингов — это огромные цифры. В сравнении с весом всего атмосферного воздуха — 5 квадрильонов тонн — незначительные. Но гигиенистов интересует, в какой степени этот вторичный продукт цивилизации, пыль, влияет на здоровье населения. Сотрудники института общей и коммунальной гигиены имени А. М. Сысина Академии медицинских наук под руководством М. С. Гольдберга дважды на протяжении трех с половиной лет проводили обследования 322 школьников младших классов, живущих в районе выбросов мощной ТЭЦ. Была найдена зависимость между состоянием легких у детей и длительностью их пребывания в данном районе. Причем 16 процентов обследованных были первой стадии силикоза.

На симпозиуме по средствам защиты растений, состоявшемся недавно в Вашингтоне, курьезный случай рассказал доктор Френсис Гюнтер. Своим выступлением он хотел подчеркнуть высокую чувствительность методов химического анализа. Я берусь обнаружить ДДТ в любом неископаемом образце, заверял он присутствующих.

Как — то Гюнтеру пришла идея проверить, нет ли ДДТ в древних музейных образцах. И что бы вы думали? Он нашел его там. После повторных опытов и самой тщательной проверки исследователи отбросили предположение, что их кто — то разыгрывает. И тогда все стало ясно: ДДТ был в самом воздухе лаборатории. Он был в воздухе гигантского города.

Если загрязнение воздуха — вполне реальное следствие современного прогресса, то уж водной стихии — и подавно. Тем более что между водой и небом идет постоянный обмен. Одна капля, падая с высоты в один километр, омывает 16,3 литра воздуха, а каждый литр дождевой воды, громыхающей в водосточных трубах, прополоскал 326 тысяч литров воздуха. Атмосфера после дождя просветляется, а реки и озера темнеют.

Основные же загрязнения воды идут не окольным, а прямым и коротким путем. Это спуски фекально — хозяйственных, бытовых, промышленных стоков.

В наше время можно было бы написать памфлет под заголовком «Реки мира как зеркало цивилизации». В символическом этом зеркале отражается упорство самообмана и недальновидный практицизм. Ни в чем другом так не видно расхождение между сегодняшним преуспеванием и завтрашними заботами человечества, как в его отношении к рекам. Подсчитано, что общий объем воды в реках земного шара равен 50 тысячам кубических километров. А хозяйственно — бытовые стоки составляют 40 миллиардов кубометров в год. Это в среднем 0,22 всего запаса. Много ли?

Увы, распределение рек на нашей планете пока не увязано ни с плотностью населения, ни с уровнем развития промышленности. В Советском Союзе объем хозяйственно — бытовых стоков составляет 0,4 процента всей речной воды, что терпимо, в Лондоне — 13,6, в Париже — 4,8, в Берлине — 3,1 процента. В Англии многие реки превратились в сточные канавы. Объем промышленных и канализационных городских стоков часто превышает в них объем остальной воды. В ФРГ, кроме Рура, все реки — сточные канавы. В США небольшие города Юга располагаются цепочкой вдоль речушек. Эти города вынуждены потреблять воду с большой примесью жидких отбросов. Так, город Оттанус штата Айовы забирает речную воду, 60 процентов объема которой — гниющая жижа. И наконец, как предел вообразимого, как мрачная фантазия мизантропа — случаи, когда за неимением другого выхода город пьет жидкость, уже прошедшую однажды через его нутро, пьет собственные, очищенные в меру возможности, нечистоты. Именно это происходило в американском городе Ченуте. Штат Канзас перенес сильную засуху. В реке вода исчезла. Осенью и зимой 1956 и 1957 годов город Ченута перешел на замкнутый цикл водоснабжения: для водопроводной сети стали использовать канализационные стоки. Они подвергались многоступенчатой сложной очистке, но все равно вода имела подозрительную окраску, затхлый запах и привкус.

Поскольку промышленность не спешит переходить на замкнутые циклы водоснабжения, это придется делать населению. Так фактически происходит уже и сейчас. В большинстве городов США, источником водоснабжения которых служат крупные реки, в водопроводные трубы поступает разбавленная сточная вода вышележащих населенных пунктов.

Своеобразие исторического момента заключается в том, что такой порядок находит оправдание. Приемлемая альтернатива!..

Американский специалист доктор А. Спилхауз недавно заявил, что даже при эффективной очистке отбросов к 1980 году промышленные и бытовые стоки в США будут достаточны, чтобы в сухую погоду поглотить весь кислород изо всех рек всех 22 бассейнов страны.

«…Речка чистым телом звенела вся, как звонкое кольцо». Эти строчки Николай Заболоцкий писал совсем не так давно. Но грустным анахронизмом веет от них в наши дни.

«Чисто тело» реки сопротивляется загрязнению. Река сносит, осаждает, нейтрализует нечистоты. Она борется с чужеродными водами, с опасными организмами. Но ее сопротивлению есть предел. Когда состав, свойства естественной воды изменяются, река заболевает, в ней начинает задыхаться и отмирать родная флора и фауна. Как благодатная, деятельная сила природы река перестает существовать. В ней уже никто не живет. Ее воду никто не станет пить: она мутная.

Не пригодна мертвая река ни для купания, ни для рыбалки. Не нужна она и заводу. Тому самому, что ее доканал, или другому, что стоит ниже по течению, или вообще не построенному здесь из — за отсутствия хорошей воды. Для него подыщут другую реку.

А ведь были у реки давние клиенты. Ею жило много разного зверья.

Пословица «не плюй в колодец» имела во времена своего рождения только иносказательный смысл. Никто в колодец, разумеется, не плевал, и никого предупреждать об этом нужды не было. А теперь, в наши дни, она приобрела буквальность, поскольку во всем мире идет заплевывание пресных вод. Одновременно идут конгрессы, симпозиумы, конференции по проблеме пресной воды: поиск новых источников, опреснение вод океана и прочее.

Эту проблему уже нельзя откладывать. Если исходить из того, что к 2050 году численность населения на нашей планете достигнет 8 — 10 миллиардов человек, то есть возрастет в 3–4 раза, то, надо полагать, возрастет и потребность людей в воде. Во всяком случае, до сих пор рост культуры и благосостояния непременно сопровождался повышением спроса на воду. Профессор Покровский делает следующее допущение: среднестатистический индивид к тому времени будет расходовать на себя не сто, а уже 200–300 литров в сутки. Значит, хозяйственно — питьевое водоснабжение потребует — и довольно скоро — 700 — 1050 миллиардов кубометров воды в год. Но и при этом в лучшем случае ее расходы превысят хозяйственно — бытовые в 3–4 раза, то есть составят 2800–4200 миллиардов кубометров в год. Трудно учесть, но необходимо принять к сведению еще нужды сельского хозяйства, которое расширяет площади орошаемых, поливных земель. Наконец, маловероятно, что с годами источников пресной воды будет больше. Скорее наоборот. В общем, пресноводный кризис ожидаем. А пока что, перед лицом этого недалекого кризиса, идет регулярное проматывание речных богатств.

Бурный рост промышленности городов сказывается на гидросфере и в нашей стране. Не отвечает санитарным условиям, пишет Покровский, состояние рек в районах Урала, Донбасса, Кузнецкого бассейна, начинает ощущаться недостаток в водных ресурсах в Пермской, Свердловской областях, Алтайском, Красноярском краях и других районах. Зона загрязнения на 17 реках Советского Союза колеблется от 15 до 110 километров. Днепр освобождается от бактериальных загрязнений, вносимых киевскими стоками канализации, лишь в районе города Черкассы, то есть через 200 километров после трехчетырехсуточного движения воды.

Склады чистой воды есть и под землей. Именно они могли бы сохранить людям память об одном из феноменов нашей планеты — чистой натуральной воде, когда большинство будет уже пить искусственно приготовленную. Склады эти велики. Однако есть сведения, что и туда проникает загрязнение. В частности — нефтепродукты. В Западной Европе и США подземные воды избраны как резервуар для захоронения радиоактивных отходов…

Загрязнение мирового океана менее заметно. Но следы цивилизации обнаруживаются и здесь. Прибой частично возвращает на побережье спущенные в морские воды нечистоты. Большая же часть отбросов остается в океане, путешествует по маршрутам океанских течений.

В 1961 году морскими путями было перевезено 500 миллионов тонн нефти. Какая — то часть этого огромного количества — пусть процент или десятая доля процента — оставляется в море. Гигантские темные пятна все чаще встречаются на поверхности вод.

Но главная угроза морям и океанам — в радиоактивном загрязнении. Морским пучинам доверяется хранить «урны» со страшными останками. За десять лет у берегов Калифорнии в море сброшено 16 288 двухсотлитровых бочек с отходами низкой и средней радиоактивности. 10 тысяч бочек лежат на дне около Сан — Франциско. Бочки эти крепки. Но ничто ненадежно, когда испытание ведут вода и время.

По морям плавают атомоходы, а где транспорт, там аварии. Любознательные физики подсчитали, что в случае аварии такой атомной субмарины, как американская «Си вульф», пятнадцатиметровый слой воды на площади 60 квадратных километров оказался бы радиоактивным.

«Необходимо очистить и восстановить в правах одну из стихий — воду… Народ страдает от болезней потому, что заражена природа», — к такому заключению пришел писатель П. Гаспар, объездивший ряд стран по специальному заданию Всемирной организации здравоохранения.

Гигиенистов оно не устраивает. А сами вещи, окружившие человека? — спросят они. А этот волшебный синтетический мир? Разве мы знаем, подходит ли он для нас?

Мир оделся, обулся, обставился, украсился вещами химического происхождения. Это был взрыв доступного великолепия, фейерверк разнообразия. Успехи химии в ее соперничестве с природой восторженно оценены. С 1938 по 1960 год производство пластмасс на душу населения возросло: в США — с 0,54 до 15,8 килограмма, во Франции — с 0,24 до 6,7, в Японии за десятилетие — с 0,21 до 5,9 килограмма. «Но на вопрос, в какой мере опасны для здоровья человека синтетические материалы, даются различные, даже прямо противоположные ответы», — пишет советский исследователь С. Л. Данишевский. Выпускаются пластмассовые настилы для полов, пластмассовые раковины, ванны, строятся гигантские пластмассовые суда, железнодорожные вагоны, а ответы — прямо противоположные… Опасения гигиенистов на сей счет могут быть преувеличены. А могут оказаться и преуменьшенными. Авторы книги «Вредные газы в промышленности», испытывая сомнения такого рода, писали: «Физиологические исследования с целью определения опасности этих (новых) веществ должны бы производиться до их введения. Это требование должно ограждаться силою закона. Физиологическая информация, основанная главным образом на экспериментах на жизотных, была бы и много дешевле, и много гуманнее, чем информация, получаемая в настоящее время на людях с помощью статистики заболеваний, инвалидности и смертей в промышленности».

Правда, не кто иной, как химия, изготовляет и средства против болезней. Для лекарств фармацевтия использует 350 тысяч соединений! Никогда раньше население планеты не глотало такого обилия таблеток, порошков, микстур, не втирало в себя столько мазей, как сейчас. Наш организм все больше зависит от химических «варягов», без которых он не в силах себя отстоять и которых он все чаще и по все более мелким поводам вынужден призывать на помощь.

Но может быть, это и ничего? Может быть, искусственное здоровье окажется таким же доступным, надежным и долговечным, какой стала женская красота, поддерживаемая косметикой?..

Врачеватели душ, например, надеются, что при нынешних успехах синтеза психотропных средств в будущем начнут даже характеры исправлять химическим путем. Быть может, в самом деле, не воспитанием, столь мучительным и долгим, а пилюлями удастся «перековывать» властолюбцев, мизантропов, истериков…

Возможно. Только, по — видимому, если это и случится, то не скоро. Важно, чтобы до того времени люди успели дотянуть, полагаясь в основном на силы своего организма. Чтобы среда обитания не изменилась слишком скоро и слишком сильно, к чему человек не приспособлен, как приспособлена муха.

И насколько не приспособлен! Известны, например, биогеохимические провинции — районы, обладающие некоторыми особенностями обитания; скажем, состав почвы или воды обеднен либо обогащен некоторыми элементами против допустимых «стандартов». Поколения людей живут на этих территориях, но привыкнуть к отклонениям их организм не может. Где почва бедна кальцием, фосфором, йодом, но богата стронцием, люди часто болеют уровской болезнью, где избыток фтора — распространен флюороз. Причем фтор и стронций для нас с вами совсем не чужие. Современное же производство — промышленное и сельскохозяйственное — загрязняет биосферу веществами, совершенно не знакомыми живым организмам, потому что их нет в природе. Биологически активные, сложные молекулярные конструкции, как большинство пестицидов, попадают к нам внутрь или тонкой пылью садятся на кожу. Но наш организм не был подготовлен к этой встрече, как не были подготовлены уэллсовские марсиане к встрече с земными микроорганизмами. Весь прошлый исторический опыт не выработал у нас защитных механизмов против непривычных, словно привезенных с иной планеты химикатов. Потому — то даже ничтожные концентрации потрясают, а порой разрушают основы жизнедеятельности.

Мы пока не имеем возможности ни предвидеть отдаленные последствия быстрого прогресса химии, ни своевременно предупредить нежелательные изменения биосферы, признает профессор Дашевский.

Между тем теперь уже «сохранение характеристик, от которых зависит пригодность биосферы для обитания человечества, возможно только как следствие сознательной, направленной к данной цели, деятельности людей. Такая деятельность предполагает прежде всего тщательное и непрерывное изучение не только сдвигов в биосфере, вызываемых человечеством, но даже (нужно смотреть в будущее!) еще начальных тенденций к таким сдвигам». Это одна из отправных мыслей, на которых построено «Введение в геогигиену». Она высказана профессором Н. В. Лазаревым.

КУДА НАПРАВЛЕНА РАВНОДЕЙСТВУЮЩАЯ!

Те, которые находят, что все хорошо, говорят глупость, следует говорить, что все к лучшему. ВОЛЬТЕР. «Кандид, или Оптимизм».

Ну что ж, — слышится насмешливый голос современника, — все это весьма и весьма серьезно. Но я вам назову тысячу проблем, которые грозовыми тучами нависали над людьми, а петом либо сами рассеивались, либо обезвреживались «громоотводами». «Мы не имеем возможности ни предвидеть отдаленные последствия, ни их предупредить…» Положим, это так. Ну и что? Что, собственно, нам угрожает? Развитие? Накопление знаний и их использование?

Ведь нет? Все идет к лучшему. Совершается, как говорят, поступательное движение человечества вперед. И нигде нет движения назад, к худшему. Кто — то, впрочем, сжигает сегодня книги, но это не в счет, это временное. Равнодействующая всех сил, творящих историю на протяжении тысячелетий, имеет положительный, а не отрицательный знак, направлена вверх, а не вниз. Вот он, компас рассуждений, который должен нас вывести на правильный путь.

Нет, разумеется, никаких оснований сомневаться в искренности добрых людей. Правда, медицина бывает труслива в принятии положительных решений и смела в запретах. Она любит порой даже порисоваться деспотизмом своих перестраховок. Еще бы! В белых исповедальнях медицины мы голы. Врач знает о нас больше, чем мы сами знаем о себе. Перед мудрецом в белой шапочке непрерывной чередой, день за днем проходят картины беспечности, неосторожности, безудержности, неуравновешенности.

Врач знает подлинную цену хорошего аппетита, пищеварения, сна, настроения. Он, наблюдающий человечество в худшем его виде, не представляет себе, что эти ценности можно чересчур переоценить. И он хотел бы слегка припугнуть своего Дон Кихота: «имей, мол, в виду — ни предугадать, ни предотвратить!».

Но выйдя из белой исповедальни, мы очень скоро перестаем быть смиренными пациентами, а становимся снова просто людьми. Вспоминая душеспасительную беседу с доктором, мы уже бунтуем: того нельзя, этого нельзя — хороша жизнь, нечего сказать!

Нет, не в одном здоровье счастье. Сама жизнь — рискованна. «Риск является одним из биологических фактов жизни» — подсказывает нам память слова ученого. И тут же эхом — реплику поэта: «Жизнь, как наилучший выход из скверной ситуации».

Педант обрушится на эти афоризмы. Но надо ли бояться утрировок, если они привлекают внимание к истине?

Да, история человечества проходила в устранении одних и создании других опасностей. Устранилась беспомощность перед острыми клыками, возникла безоружность перед острым мечом. Предвидимы опасности или непредвидимы до сих пор значения не имело. Сбывались ли пророчества или нет, тоже решающего значения не имело. События шли своим чередом: сначала удовлетворялась потребность, а потом пр\ пали к борьбе с осложнениями.

Так обстоит и с перспективами химизации. Все к лучшему в конце концов.

Впрочем, повторим: насчет рек, природы, раковых заболеваний — все это чрезвычайно серьезно…

И, откликнувшись на затронутую тему, современник встревоженно взглянет на часы: ба — ба — ба! Непростительная роскошь. Ведь столько неотложных дел! Современнику некогда подолгу раздумывать над одной и той же информацией, как бы ни была она чрезвычайна. События теснят друг друга, и реагировать надо быстро.

— …Запустили на Луну? Здорово! Молодчаги. Ну, до скорого, после совещания позвоню…

— Убили президента! Ц — ц–ц… Ничего себе! Потолковать бы надо, обсудить… да тороплюсь, жена ждет у метро.

— Защитил?! Грандиозно. Когда пьянча? Кстати, у тебя задолженность по кассе взаимопомощи…

— Прямо на работе?., Кто бы мог подумать… Да, нашего возраста уже выбывают… Так насчет завтра — не опаздывай, в шесть у Северной трибуны…

Реагирование на ходу — способ защиты от перегрузки. Отреагировал — и дальше. Взгляд на вещи становится более терпимым и умеренно — прохладным. Есть ли время всерьез ломать голову над проблематично — отдаленным и туманно — безличным, когда собственная жизнь несется галопом и столько неотложного сегодня, сейчас! Успевай жить в темпе и не плестись на вторых ролях — вот забота.

Впрочем, было бы однобоко выставлять середину XX столетия лишь апогеем суеты. Жизнь такова, что не только ленивая размеренность событий, но и суматошное мельтешение новостей способно выращивать мудрецов с их величавыми пророчествами. Историки признают наш век не менее глубокомысленным, чем были его классические предшественники.

Сфера пророчеств даже расширилась. Общество, ринувшееся в стремнины научно — технического прогресса, остро нуждается в прогнозах. И чаще, чем когда бы то ни было, встречаются друг с другом специалисты по мировым проблемам для обсуждения вопроса «Что делать дальше?».

Одно уживается с другим — суматоха с величавыми концепциями. Суматоха множит сердечно — сосудистые, нервные заболевания, рак. Концепции рождают средства, которые в равной мере пригодны для уничтожения и для спасения всего живого на Земле.

Не теряя веры в умение человечества находить выходы из трудных положений, специалисты по мировым проблемам говорят, что сравнительно близки, различимы уже критические ситуации. Что пора готовиться к встрече с ними. Что надо пересматривать многое в практике, даже если она сегодня кажется цветущей.

Профессор Лазарев в этой связи напоминает о противоречии, которое пока не снято и для преодоления которого пока возможностей не видно. Это противоречие между потенциально безграничным развитием человеческого рода, его коллективного разума, его возможностей в переделке природы и ограниченностью той части Вселенной, а именно — нашей планеты, которая служит объектом воздействия людей. «Это противоречие не исчезает и с переходом от капитализма к коммунизму; можно предполагать, что оно будет в дальнейшем играть роль могучего движущего фактора в развитии человечества… В результате этого противоречия будут возникать самые разнообразные «пределы» для развития техники и производства, для роста населения, внимание науки будет в немалой степени направлено на преодоление этих «пределов», на изыскание способов разрешения все новых противоречий».

Пока единственно пригодной планетой для проживания людей остается Земля. И это — ограничение номер один в свободе развития современного производства. В частности, глобальная химизация окружающего пространства может сравнительно скоро стать причиной кризиса в развивающейся болезни биосферы. Он наступит, когда какие — либо из ее характеристик будут доведены до крайнего состояния.

Таких перспектив ни одна из предшествующих цивилизаций не знала. Приближение к «пределам» есть как раз то новое, что, по убеждению многих ученых, отличает современность и требует глубокого осознания каждым современником.

В первую очередь теми, кто решает судьбы науки, техники, производства. Но и всеми остальными — тоже. Общественное мнение приобретает все больший вес, и потому оно должно быть правильно, широко, всесторонне информировано.

Глобальность действий человечества и глобальность последствий — фактор новый. Опасно в наше время разделять оптимизм, покоящийся на прецедентах. В прошлом люди пренебрегали «вторичными» последствиями ради непосредственных выгод, и им это как — то обходилось. А нам может не обойтись. Потому что риск укрупнился. Взрыв первого котла на корабле имел последствия, ограниченные сравнительно небольшим пространством, временем и считанными жертвами. Взрыв ядерной топки может сказываться неопределенно долго на необъятных пространствах, на колоссальном количестве людей, даже не подразумевающих о происшедшем.

Природа, как говорят художники, «завязана» в единую композицию. «Я кладу этот кусочек мела на гранитную скалу, и он деформирует весь земной шар», — художественно излагал эту мысль студенческой аудитории выдающийся английский физик Вильям Томсон.

Насилие, допущенное по отношению к частности, вызывает в природе кругами расширяющееся волнение. Надо много знать такого, что сегодня неизвестно, чтобы предсказать размеры этого волнения, его характер и результаты. (Можно хотя бы продолжить эпизод с отравлением кошек в одном из городов Боливии, о чем упоминалось в главе «Прогресс и риск». Дальше было вот что. После того как кошки, наевшись ДДТ, примененного здесь против малярийного комара, погибли, город наводнили мыши; мыши занесли одну из форм тифа. До того как были привезены кошки для восстановления баланса, несколько сотен человек умерло от заразной болезни.).

Но подобные задачи с приемлемой степенью точности непременно будут решаться.

«И так на каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так… как кто — либо находящийся вне природы, — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в тем, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять.

И мы, в самом деле, с каждым днем научаемся все более правильно понимать ее законы и познавать как более близкие, так и более отдаленные последствия нашего активного вмешательства в ее естественный ход».

К тем фактам, которые имел в своем распоряжении Ф. Энгельс, когда писал эти слова, XX век добавил многое.

О том, что власть над природой еще не завоевана, напоминает с известной долей иронии сегодняшняя борьба человека с насекомым.

Кто прав в неоконченном споре химиков и биологов? Как бы ни располагала к себе позиция защитников природы, нет уверенности, что отказ от химических препаратов даст правильное решение вопроса. Но, памятуя о «вторичных» последствиях и тех признаках опасности, которые сеют ядохимикаты, ученые, свободные от ведомственного фанатизма, едины в мнении, что надо указать ядам их место, ограничив применение пестицидов разумными пределами. А чтобы не ослабить линию обороны, совершенствовать и шире использовать другие, нехимические виды оружия.