ГЛАВА 19.

– А Смолянинов? – сквозь зубы процедил Палыч.

– Смолянинов?.. – переспросил оборотень так, словно не мог вспомнить, о ком речь. Припомнил: – Ах да... Ну, этому не повезло. С ним то же сталось, что и с Белкиным. Потерял голову. Не от любви, правда, – и подмигнул развязно. – Хотя, может, и от любви. К власти.

Он сузил глаза. Рот его сомкнулся жестко.

– Любовь не сделалась взаимной. И не должна была. Не тот калибр. Власть выбирает лишь достойных. Тех, на ком остановился взор судьбы.

Умолк. Остановил взор на Палыче, словно и был судьбой. Однако ответил ему Огарков. С усмешкой:

– На нас, по-видимому, он стоит и стоит...

– Да! – выкрикнул вдруг тот, да так, что все вздрогнули. – Только так! Смотрите же!

– Он обернулся, вскинул руки – и, повинуясь их движению, зашевелился, закипел весь мир.

– Смотрите же! – прокричал он пронзительно и страшно.

Там, где только что был тихий, залитый светом склон холма, пространство разверзлось, и странные, исполинские фигуры поперли оттуда вверх; призрачные, как дым, они с чудовищной стремительностью обретали, заслоняя небо, плоть – и вот армада сверхъестественных существ, ужасная и покорная, ждет приказа.

– Вот она, власть, – молвил оборотень, повернувшись к ним. – Это все ваше. – Голос взлетел до неба. – Вы – хозяева вселенной! Вот они, смотрите! – все, вся сила Соломонова, вся его рать – ифриты, джинны, золотые львы и сам непобедимый Асмодей – вот они, ваши слуги и рабы – приказывайте им!..

И глухой шум пронесся по толпе чудовищ.

– Это они нам присягу дают, – не растерялся Огарков, пошутил.

– Присяга,.значит... – нехорошо оскалясь, пробормотал Палыч. – Торжественно, значит, обещаю и клянусь... – и вдруг заорал свирепо: – Нет, мужики, вы слыхали? Какого Лазаря пропел тут нам этот акын?!.

“Акын” побледнел. А Палыч бесстрашно, как Сократ перед ареопагом, взметнул руку.

– Самая страшная ложь – полуправда, мужики! Все, что вы слышали сейчас!.. Слыхали?! Ложь! Все ложь! Гамлет хренов! Вранье!..

Эту филиппику Палыч проорал сердито, надувая жилы на шее, перекрикивая шум – потому что монстры взроп-тали громче, грозно пришли в движение. Задрожала под ногами земля.

Оппонент Коренькова натужно засмеялся. И монстры притихли.

– Александр Павлович, вы умный человек. И ничего не поняли?.. Значит, я плохой оратор. Ну хорошо, я повторю...

– Да нет, не стоит.

Палыч сглотнул, обернулся изумленно.

Игорь подмигнул ему, неторопливо вышел вперед.

– Что... – только и пробормотал Палыч. – Игорь, что...

– Да очень просто, – сказал Игорь. – Я ведь один на этом свете. Да и во всех... светах, белых и не очень. – Он улыбнулся. – Так что сделать это должен я.

– Игорь... Игорь! – отчаянно крикнул вслед Палыч. Но Игорь Артемьев уже шагал вниз, крупным шагом, он почти бежал.

И оборотень понял. Он изменился в лице. Да не только в лице – изменился весь!

– Игорь!!! – успел взвыть он.

И крылья запоздало плеснули за его спиной, страшно исказился лик, провалились глаза, сверкнули клыки во рту...

Поздно, поздно!

Палыч выхватил ТТ, вскинул его, пальнул в небо. Выстрел здесь грохнул с раскатом, как-то особенно радостно.

Оборотень взвыл так, что у мужиков уши скрутились – так, наверное, орет попавшийся в капкан упырь.

И это все, все тоже было поздно! Игорь швырнул пистолет в толпу тварей – и сильным прыжком сам ринулся в нее, в самую эту гущу – и пропал в ней.

– Бог мой! – выдохнул кто-то.

А что стало вслед за тем...

Вся орда монстров дрогнула, и дрогнуло небо над ней. И твердь земли разверзлась. Миг – и она поглотила всех.

А оборотень, тот взвихрился черным дымом... и вдруг его всосало в прорву, точно пылесосом.

И все.

Как будто ничего и не случалось. Небо царило над безмятежным ласковым миром, сосны тихонько шептали наверху про что-то свое, людям неведомое. И люди стояли и смотрели молча.

Только Игоря Артемьева больше не было среди них.

– Ну что... – наконец промолвил кто-то над ухом Палыча, и он медленно, словно воздух стал тягучим, повернулся... напряг память и догадался, что слова эти произнес Федор Матвеевич.

И он кивнул в ответ. И сказал:

– Вот и все.

– Можно идти?.. – осведомился Лев Евгеньевич.

Палыч пожал плечами равнодушно:

– Можно идти, можно не идти.

– В таком случае лучше идти, – вымолвил Огарков. – Пойдемте-ка, в самом деле. По-моему, мы здесь загостились. Достаточно сюрпризов.

Федор Матвеевич только головой качал и приговаривал:

– Ну, дела... ну и дела... – не в силах больше ничего сказать.

– Пойдемте, пойдемте, – настойчивее повторил Огарков.

Пошли. Вскарабкались на вершину холма, где почивал Кузьмич, перевалившись на правый бок и поджав ноги, как младенец в люльке.

Федор Матвеевич так и охнул, увидев его.

– Ох, мать моя! Вот ведь еще чудо-то. Я про него и думать позабыл... Нет, ну надо же, ничего этого пьяницу не берет! Ну почему так?!

– Судьба – странная дама, – назидательно сказал Лев Евгеньевич. – Вы слышали, что говорил наш незадачливый лектор?.. Останавливает она свой взор на ком-то – и шабаш!

– Но почему на этаком-то хлюсте!

– А вот эти пути нам, Федор Матвеевич, неисповедимы... Давайте-ка, друзья, лучше мотать отсюда удочки. Новый мир новым миром, но в своем, старом, я чувствую себя, ей-богу, как-то увереннее.

Обратный путь через сиреневые врата показался короче и бодрее первого пути. Мгновение, и они в бане, и все свое у них с собой, и шкатулка, и книга, и перстень Соломона, и вездесущий Кузьмич тут же приземлился на полке.

– Тьфу ты, шут гороховый! – плюнул с негодованием Логинов.

– Да бросьте вы! – досадливо сморщился Лев Евгеньевич. – Отнеситесь к этому философски... Но, однако, давайте-ка на воздух поскорее!

Он растворил дверь и поспешил на крыльцо.

Палыч, помедля чуток, шагнул следом.

– Хорошо-то как... – блаженно тянул Огарков, усаживаясь на крыльце.

Хорошо, слов нет. Утренний ветерок, утренние облака, сбившиеся на востоке. Тишина. Город спит еще, последние минуты перед пробуждением. Заря уже горит вовсю, и солнце вот-вот покажет ясный лик...

Только тут до Льва Евгеньевича дошло. Он вздрогнул и обомлел.

– Позвольте... – пробормотал он, стараясь верить глазам своим. – Какая заря?.. Какое, к черту, пробуждение?! Который, собственно, час вообще! Вы что-нибудь понимаете, Александр Палыч?

– Да что ж тут не понять. – Палыч уселся рядом. – Теория относительности. Старик Альберт был не дурак, мыслил здраво. Закурим?

– Конечно... – Огарков сообразил, но все же слишком ярким было впечатление. – Да... А кстати, что у вас на часах?

Палыч глянул на циферблат:

– Все как по маслу. Пять часов двадцать восемь минут.

Лев Евгеньевич покивал:

– Логично, логично. Размеры там больше, а события бегут шибче. Логично...

– Давайте помолчим, – тихонько попросил Палыч.

Они молча закурили и молча же сидели, дымили, пока не появился Федор Матвеевич. Сел рядом с Палычем. Кашлянул.

– Слушайте, ребятки... Я, наверное, старый дурак, столько лет прожил, а понимать толком не научился ничего. Объясните мне, ради Бога, что все это было!

Палыч незаметно вздохнул. Объяснять не хотелось. Все только что виденное стояло перед глазами. Но и отказать Федору Матвеевичу он не мог.

– Ну, понимаете, Федор Матвеевич... Он не успел и рта открыть, а я уж знал, какой байкой он нас попотчует. Хотя слушал его я внимательно, даже по возможности старался искать оправдательные моменты в этой речи. И ничего! Ну хоть ты тресни. Все лукавство и обман, от начала до конца, причем искусно замаскированное под истину и добро. И эти дешевые рассуждения о моральных терзаниях, тревожащие тень Достоевского. Я не философ, конечно. Вот Лев Евгеньевич...

– Да и я ведь не философ. – Лев Евгеньевич аккуратно пригасил окурок о землю. – А вот с точки зрения психолога речь его была выстроена вполне грамотно. Все теневые моменты затушеваны, все позитивные – выпячены на первый план. Интонация доверительная, модуляции голоса товарищеские, полуинтимные... Рисунок образа – “парень с нашего двора”. Хороший парень, само собой. Удачный образ вообще, хорошо бьет на понимание и снисходительность, такому легче прощать всякие грешки. Но Александра Павловича не проведешь!..

Александр Павлович презрительно сплюнул на дорожку.

– То-то и оно, что затушевано. За дураков нас держал, что ли? Его, видишь ли, он хотел воспеть, Ему дать отчет... А сам – на одного ему плевать, на другого плевать! Кстати, заметьте, что про Жорку, журналиста этого, .и словом не обмолвился. Затушевал! А ведь они угробили его. А киллеров этих он просто смахнул, как мусор. Туда им и дорога, правда, но ведь сам факт!.. Но нас он, видишь ли, оберегал, следил за нами... Оберегал, да. Зачем? Да затем, что только так, через кого-то он мог вновь по-ласть сюда. Мы или Смолянинов – какая разница! А самому ему сюда попасть – шиш! Будя, решили, напопа-дался. Ну а он вновь за свое. Какая цель?.. Да цель простая, проще некуда. Власть! Власть надо всем. Всех подчинить, втоптать и воцариться самому. Чуть-чуть не дотянул он до того, будучи Симоном... и на этот раз действовал осторожнее. И в этот раз почти достиг своей мечты вонючей, но... и если бы не Игорь.

– Да, Игорь... – Федор Матвеевич вздохнул. – Слушай, Саша. – Он почесал в затылке. – А предположим, мы бы клюнули на удочку. Согласились бы на его слова! Хотим, мол, владеть миром вместе с вами. Что бы тогда?

– А-а! Вот только того ему и надо было! Наше согласие – последний ключ, после которого: “Сезам, откройся”. Лишь бы мы сказали “да” – и вмиг все эти монстры высвободились бы. Он не мог освободить, не мог вновь завладеть ими без согласия тех, кто первыми вошел сюда. Понимаешь? И согласись мы – все! Он – хозяин мира. И, конечно, тут же схрумкал бы всех нас, выплюнул и забыл. У него стало бы много новых забот. Утверждать власть! Геката, мать твою! Богиня мрака!.. А сам он, не иначе, – бог сумерек...

– Саша... – Федор Матвеевич оглядел соседа с изумлением. – Но как ты успел все это понять?!

– Ну, уж такой дар послал Господь – понимать. Но это все пустяки, Федор Матвеевич! Я ведь самого главного-то понять не успел! Ну, скажем, отказались бы мы этак гордо, стали в позу, засверкали глазенками – что дальше?.. А то, что ему это было по большому счету до лампочки. Не согласились? Ну и хрен с ними! Не много потерял бы. Просто времени немного потерял. Пошукал средь людишек – долго бы искать не пришлось. Нашелся бы желающий. Ну и результат тот же: монстры его, а желающему повластвовать – башку долой, и все дело. А я, дурак, этого тогда понять не успел, только потом, когда уже вернулись, уже из бани на крыльцо я вышел – и дошло! А Игорь – он там это понял. Понимаете?! То есть думал-то он еще раньше – я же вижу, задумчивый он какой-то сделался, негромкий. Видать, грузил себя морально. Как-то он заговорил со мной об этом, но я отмахнулся. И он умолк. Замкнулся. А сам, видать, все думал. И ход мыслей, как я понимаю, был таков: согрешили, мол, мы в чем-то, и повис на нас этот грех, тянется за нами черным туманом и смерть сеет... Вот, кстати, Васькина бабка-то и орала да ручонками сучила – она этот туман мигом просекла. Ну а дальше Игорек наш, похоже, так и рассуждал: если не снять грех, все будет сеяться смерть вокруг нас. И должен прийти миг, когда должно станет искупить его. И, слова никому не говоря, про себя решил: как придет этот миг, так и искуплю. И искупил! Собою. А я-то, дурак!.. Вот только теперь дошло.

И Палыч горько покачал головой, вздохнул.

– Дай сигарету, Лев Евгеньевич, еще закурю. Лев Евгеньевич кивнул, достал свое “Мальборо”. Федор Матвеевич тоже вытащил пачку “Астры”.

– Вон оно, значит, что... – раскатал он сигарету в сильных пальцах. – Выходит, блажен, кто душу положит за други своя... Так, выходит?

– Именно так, – серьезно сказал Палыч. – Лучше не скажешь. Именно это он и понял. Один шаг – и все наполеоновские планы рухнули.

– И он нас спас, – понял Федор Матвеевич.

– Да не только нас! Всех, весь мир! Представляешь, что было бы, если этот... царь сумерек дорвался бы до монстров? Наполеоновские планы... Куда Наполеону!

– Да-а... – Федор Матвеевич покачал головой. – Слушай, а эти... львы да звери, они что, в самом деле Соломоновы? И книга эта, печать?

– Очень может быть. Даже наверняка так. Я же говорю: ложь в оболочке правды! Но ведь дело в том, как их использовать: в добро или во зло. Ну а как бы он это сделал – ясно.

– Н-да... – снова поразился простодушный Федор Матвеевич. – Так он что же... ну этот, из сумерек... он служил кому-то? Или сам по себе?

Палыч кивнул, нещадно затягиваясь. Выдохнул целый столб дыма и подтвердил:

– Служил. Служил, Лев Евгеньевич?

– Да, – кивнул и тот.

– M-м... – Федор Матвеевич шибко потер голову. – А... кому? – спросил осторожно.

– А вот об этом лучше уж и не говорить. – Палыч усмехнулся.

– Ладно! – тут же согласился Федор Матвеевич. – Говорить не будем.

Сзади послышалась непонятная возня.

– Что это? – все встрепенулись, глядя друг на друга. В предбаннике страшно грохнулось что-то железное.

– Фу ты, – облегченно выдохнул Федор Матвеевич. – Это ведро...

Дверь распахнулась, и предстал Кузьмич.

– Нате, – с презрением сказал Федор Матвеевич. – Явление.

– Феномен, – перевел на греческий Огарков и подмигнул.

– Зд-драсть... – вымолвил Кузьмин, изо всех сил стараясь держаться прямо. – За время вашего отсутствия... никаких происшествий...

– Садись, – сказал ему Палыч. – Садись, страж вечности... Федор Матвеевич, опохмелите чем-нибудь этого мыслителя.

– Не возражаю. – Кузьмич нетвердо опустился на ступеньки.

– Шиш ему с маслом, – пообещал Логинов. Огарков засмеялся:

– Будет вам, Федор Матвеевич! Помните: блажен, кто душу положит... А здесь и душу-то не надо класть. Я тоже, кстати, с удовольствием приложусь. Хотя мне еще и домой ехать... да пустяки, выветрится. Вы как, Александр Палыч? RQ не снизится?.. Ну и прекрасно. Давайте, друзья!

– Давайте. – Кореньков погасил окурок. – Самое то чуть-чуть расслабиться. Перевести дух.

– Почему только перевести? – Лев Евгеньевич многозначительно прищурился.

– Да потому что так это не кончится.

– Да ну?! – поразился Логинов.

– Я чувствую, – объяснил Палыч. – Между прочим, книга-то так и не соединилась?.. То-то и оно. Так что все только начинается!..