ГЛАВА 10.

Надо лишь только подождать...

Как просто говорить! И как трудно – ждать, воистину нет хуже ничего.

Богачев умел ждать. Быть может, никто на свете не способен был на это так, как он. Но и ему последние часы ожидания дались трудно, труднее некуда, как альпинисту самыми страшными усилиями даются последние метры вершины. Особенно трудно пришлось на службе – там еще необходимо было делать вид, что слушаешь, решаешь, руководишь, – а точно назло, так и сыпались мелкие, пустяшные вопросы, вплоть до закупки партии обмундирования... и приходилось надо всем этим думать, принимать вид, вникать в грошовые заботы, отдавать распоряжения!.. Но никому никогда не суждено было этого узнать – все-таки он умел владеть собой.

Но он с огромным облегчением вздохнул, когда рабочий день наконец истек. Теперь уж сам он подразнил себя, собираясь нарочито неторопливо, перебрал все бумаги на столе, сложил их в аккуратную стопку.

– Мне можно идти? – Лена просунула голову в дверь.

– Да, конечно, Лена, вы свободны, – ответил он суховато и очень спокойно.

Дверь хлопнула.

Все так же не спеша Богачев собрался, вышел и поехал домой, тоже неторопливо, аж “Запорожцы” обгоняли его.

Оказавшись дома один, он почувствовал, что здесь, в безделье, часы ожидания вытерпеть будет еще труднее. Почитать что-либо? Он скривился. Не полезет в голову. Включил телевизор, потыкал кнопки – показывали совершенный вздор, но пусть уж лучше ящик бубнит, чем эта гробовая тишь.

Он сел в кресло, расслабился, вытянул ноги. Закрыл глаза. Какое-то время он ни о чем не думал, а затем его поддела простая и жутковатая мысль: а что, если Смоля-нинов забыл свои слова про одиннадцать часов сегодняшнего вечера? Или вдруг вздумает опять действовать один?..

Первым толчком изнутри было: позвонить немедля, напомнить! Но вмиг он осадил себя. Нет, нет, так только все испортишь! Главное – спокойствие... Забыл Смоля-нинов – напомним. А вздумает идти один...

Богачев повернул голову, сощуренными глазами посмотрел в окно.

Ну что ж, вздумает идти один – пусть идет. Не беда.

Кажется, успокоил себя так, но сам чувствовал, что успокоения не приходило. В душе скребло. Он встал, прошел на кухню, достал из буфета старинную причудливо выгнутую трубку и пачку дорогого голландского табаку, набил трубку и закурил. Он вообще-то не курил, но в исключительных случаях...

От этой мысли он усмехнулся. Исключительный ли сейчас случай? Да, разумеется. Он подумал об этом со всей серьезностью и твердо повторил: да. Именно теперь должно решиться все. Теперь или никогда.

От этой мысли его прознобило. Ведь запаса больше не было! Весь вышел. Пан – или пропал.

Он глубоко затянулся и сильно, всей гортанью вытолкнул клуб дыма.

– Пан, – сказал вслух хладнокровно.

И вновь затянулся...

У него хватило выдержки ждать до пол-одиннадцатого, а затем без суеты одеться и выйти, и поехать тоже спокойно, хотя улицы заметно опустели. Без десяти одиннадцать, по всем правилам хорошего тона, он был у особняка.

Охранник радостно заулыбался ему и откозырял, но Богачев вполне официально предъявил пропуск и только после этого едва заметно кивнул.

Смолянинов ждал его. Сидел в гостиной на диване, опираясь локтями на колени, смотря в пространство перед собой. Когда вошел гость, он медленно повернул голову и уперся в пришедшего свинцовым взглядом.

– Явился, – вымолвил он хрипло.

– Прибыл. – Богачев позволил себе улыбнуться. Смолянинов прокашлялся и плюнул в камин.

– Ну а раз прибыл... то и тянуть нечего. Правильно?

– Правильно. – И Богачев улыбнулся вторично.

Хозяин опять уставился в гостя тяжеленным взором. Но он не был пьян, хотя на журнальном столике стоял стакан с початой бутылкой виски. Он долго смотрел молча и наконец произнес:

– Тогда пошли...

– Я готов.

– Тем лучше. – Смолянинов грузно встал, пошел к кабинету, и Богачев отметил про себя, что его шеф явно сдал. Походка у него, правда, была столь же быстрая и нетерпеливая, но ступал он как-то слишком уж увесисто, точно боялся, что его вот-вот шатнет.

В кабинете он разделся и накинул на себя балахон, так, точно никакого Богачева и рядом не стояло. Столь же хмуро и замкнуто отпер дверь, шагнул на лестницу и только тогда сделал спутнику знак рукой: иди, мол, следом.

Смолянинов зажег свечу, и они спустились в подземелье. Богачев был здесь впервые, озирался сдержанно, но с любопытством. Смолянинов же и теперь занялся делом, не обращая на коллегу ни малейшего внимания: вытаскивал сосуд со светящейся жидкостью, кисти, череп, свечи... И лишь когда расставил все по местам, взглянул так же сумрачно:

– Ну вот... Сейчас и приступим. Ты первый пойдешь, сын отваги.

– Как скажете, – легко откликнулся Богачев, словно предстояла ему чудесная прогулка в летнем парке.

– Уже сказал, – буркнул Смолянинов и окунул кисть в чашу...

...потек голубой свет, побежали по стенам сполохи. Все получалось как по маслу, вот и черный камень начал растворяться в голубом сиянии. Смолянинов отступил два шага, посмотрел на компаньона. В сузившихся глазах блеснула злоба.

– Ну... – сказал он и больше не сказал ничего, лишь указал движением головы: иди.

И тот, другой почувствовал, как возликовало, прыгнуло от счастья его сердце – ожиданию пришел конец.