Бог сумерек.

Часть первая. ЦЫГАНСКИЕ ГОСТИ.

ГЛАВА 1.

Бойцу охранного агентства “Геката” Игорю Артемьеву, несшему дежурство в Центральной городской библиотеке, всегда занятно было наблюдать, как это огромное здание пустеет перед наступлением ночи.

В 20:15 негромко звенел первый звоночек, напоминающий читателям, что у них остается полчаса. Тогда, согласно инструкции, Игорь проверял все свое снаряжение, докладывал по рации, что он на месте, и занимал позицию внизу центральной лестницы, меж двух кабинок с бабульками-контролершами. Он знал, что в эти минуты там, наверху, на втором и третьем этажах, помещение медленно наполняется оживлением и шумом. Работники читальных залов вежливо предупреждают посетителей о том, что библиотека скоро закрывается, – и вот уже некоторые спешат к окошкам сдачи книг, чтобы потом не топтаться в очереди. Повсюду слышатся глухие хлопки закрываемых томов, скрип стульев, шарканье подошв, кашель, неразборчивые голоса.

Еще через несколько минут первые уходящие показывались на лестнице. Привычным движением поправив; ремень с амуницией – дубинка слева, пистолет справа, – Игорь выходил на место, спиной к выходу, лицом к лестнице, и внимательно наблюдал за спускающимися вниз людьми.

Вроде бы пустяковое, занятие это требовало, однако, изрядного напряжения. Народу становилось все больше и больше – только что были единицы, а вот уже валом валят, и у обеих кабинок вытягиваются хвосты очередей, а сверху уже доносятся шлепки тряпок и яростное шорканье – уборщицы торопятся побыстрее закончить обязательную влажную уборку.

В 20:30 звенел второй звонок, и он уже казался не таким деликатным, как первый, а звучал вполне по-деловому, без церемоний: ну, мол, давайте поживей, будет. И после него шум и поток уходящих достигали апогея.

Вот это был очень интересный момент, странно волновавший Игоря, хотя он и не мог объяснить себе этого волнения. Краткое, судорожное вскипание жизни перед тем, как все замрет, – вот что было странным. Игорь не ослаблял внимания, держа под контролем обе кабинки, в которых бабульки шлепали и шлепали резиновыми штам-пиками по контрольным листкам, – а странное чувство было где-то в глубине. Оно не было неприятным, но и приятным назвать его тоже было нельзя; оно было странным, вот и все.

И еще диковинно было видеть, как этот людской прилив быстро спадает. Минут пять – и поток редел, очереди таяли. Люди пока оставались, но сверху уже почти никто не шел, еще немного – и вот спешат последние читатели.

И тогда раздавался третий звонок. Этот уже звенел спокойно, как бы подтверждая: ну, вот и все. Теперь сверху никто не шел, а те, кто только что спешил, были уже у самых будочек, и вот аккордные удары штампиков: хлоп, хлоп – и тишина. Еще несколько раз с протяжным скрипом отворялась дверь. Наконец, она тяжко бухала за последним уходящим посетителем. Все. После этого охраннику полагалось выждать три минуты и отрапортовать по рации: “Поток прошел”. В ответ на это на центральном посту иногда интересовались какими-нибудь пустяками, но чаще ничего не спрашивали, а сразу командовали: “Приступайте к обходу!”.

Прежде чем отмечаться, Игорь осмотрелся, бросил взгляд наверх и спросил:

– Ну что, Антонина Степановна? Валентина Васильевна? Порядок?

И улыбнулся: сам знал, что порядок, но подстраховаться не мешает. Армейская выучка: Игорь служил командиром взвода разведроты, а там учили так учили. Он достал рацию из нагрудного кармана, нажал кнопку и негромко произнес в микрофон:

– Первый, ответь двенадцатому. Где-то щелкнуло и тут же отозвалось:

– Двенадцатый!.. Двенадцатый на связи, Владимир Николаевич, – торопливо доложил голос.

Игорь приподнял брови. Владимир Николаевич? Неужто это Богачев, вице-командор?.. Интересное кино...

– Кто там? – спокойным тоном спросил вдалеке неведомый Владимир Николаевич. Голос поспешно подсказал: “Артемьев, новенький...” – после чего Владимир Николаевич столь же спокойно заметил: “Вот как?”, – и взял трубку.

– Артемьев?

– Я!

Да это действительно Богачев! Впрочем, своего удивления Игорь никак не выразил.

– Как у тебя там дела обстоят?

– Странный вопрос.

Игорь непроизвольно пожал плечами:

– Да нормально... Последние вышли. Подождал три минуты и вышел на связь. По инструкции.

– Так, – сказал Богачев. И повторил зачем-то: – Так... Ладно. Сейчас обход?

– Так точно.

– Угу... Когда выход на связь?

– Плановый – через полчаса, экстренный – по обстановке.

Что за чушь, проверка, что ли?.. Да уж больно топорно все, могли бы и посложнее вопросы отыскать...

– Н-ну хорошо, – как-то помедлив, отозвался Богачев. – Давай служи. Конец связи.

Игорь аккуратно опустил рацию в карман. “Чудеса”, – подумал он и объявил старушкам:

– Я на обход! – И они согласно закивали седенькими головенками.

Конечно, один он не справился бы с обходом, тем более с осмотром такого огромного здания, но это делали и дежурные по залам, и те, кто работал в книгохранилищах и каталогах, и даже уборщицы: все они обязаны были сообщать охраннику обо всем подозрительном. А кроме того, Игорю просто нравилось ходить по почти затихшим коридорам, тускло освещенным старыми круглыми плафонами, заходить в пустые залы, проходить по ним, озирая ряды столиков с погасшими лампами, слушать, как скрипит паркет под ногами.

Отчетливо щелкали выключатели, и этажи здания погружались в полумглу, а в долгих коридорах без окон и вовсе становилось темно. Уставшие за день сотрудники все делали едва ли не бегом: скорей, скорей домой!.. И только он один, Игорь Артемьев, невозмутимый как центурион, вышагивал по лабиринтам коридоров, переходов, лестниц, кивая в ответ на поспешные последние сообщения о том, что все нормально, окна все закрыты, никаких подозрительных предметов не обнаружено... все как всегда.

Особенно занимал его четвертый, последний этаж. Тот был меньше остальных: такая надстройка, мансарда, что ли. В ней располагались зал особо ценных, редких и старинных единиц хранения (для доступа в который требовался специальный допуск) и служба главного инженера: помещения со всякими техническими штуковинами типа барометров, термометров, психрометров; стояли там какие-то лаборантские шкафы с сосудами причудливой формы, и вообще было таинственно и внушительно. Здесь, на четвертом этаже, чувствовался дух настоящей науки, возвышающейся над мелочностью земной суеты.

Здесь и всегда-то было малолюдно, и люди все были негромкие, солидные. А теперь лишь дежурная особого зала, позвякивая связкой ключей, запирала высокую двустворчатую дубовую дверь и набирала известный только ей шифр на панели электронного замка. Короткий зуммер, щелчок – и, бегло улыбнувшись Игорю на ходу, она проходила через вестибюль к лестнице и начинала спускаться к выходу. У Игоря это вызывало ассоциации с капитаном, покидающим корабль последним.

Но вообще-то последним шел вниз он сам, Артемьев. Он нарочно выжидал на четвертом этаже, стоя возле окна торцевой стены. Оно выходило на соседний двор, старый, густо заросший давным-давно одичавшими яблонями, сиренью, бузиной и шиповником. Дальше была видна улица в перспективе, а так как здание библиотеки стояло на возвышенности, то обзор из этого небольшого окна открывался чуть ли не на полгорода. Особенно хорош был этот вид в дождь: тогда город казался плывущим сквозь призрачный туман... а откуда и куда, не ведал никто.

Выждав немного, Игорь, на этот раз уже совсем один, шел вниз по гулким помещениям под сводами высоких потолков. Шел спокойно и уверенно, шум его шагов разносился далеко, и когда он выходил на парадную лестницу, все уходящие, сами не замечая того, поворачивали к нему головы. А он ступал размеренно, чуть-чуть рисуясь: молодой, рослый, стройный, плечистый, да еще со всеми боевыми наворотами. Он, конечно, выглядел эффектно и знал это.

Теперь полагалось принять под роспись у всех ключи. Приученные к порядку библиотечные делали это споро, и процедура занимала не больше пяти минут. Каждый ключ вешался на свой крючок в железном ящике, после чего сдающий расписывался в журнале. По завершении этой процедуры охранник закрывал и опечатывал ящик.

Сдача ключей подходила к концу, когда входная дверь шумно распахнулась: явился дежурный сигнализаторщик Александр Павлович Кореньков, или просто Палыч – оживленный и чуть поддатый.

– Здорово, бабы! – радостно заорал он от самой двери, вздымая руку подобно памятнику. – Здорово, охрана!

Сияя, Палыч шел прямо на Игоря, издалека протянув руку для приветствия, – невысокий, плотный, почти квадратный. Здоровье у него было, видимо, железное, потому что он ничем никогда не болел и казался куда моложе своих сорока с хвостиком лет.

Игорь усмехнулся, качнул головой, встал навстречу Коренькову. Тот шутливо размахнулся, крепко хлопнул ладонью по широкой сильной ладони молодого человека.

– Держи, охрана! – и обратился к женщинам:

– Н-ну-с, дамы, как рабочий день сегодня прошел? Как потрудились?

Много шума исходило от Палыча, ничего не скажешь. Женщины к нему, впрочем, привыкли, и никто на его вопросы не отвечал, да он и сам, не дожидаясь ответов, протиснулся между Игорем и шкафом в глубь комнаты, к пульту сигнализации.

Игорь повернулся к нему спиной и принялся дальше разбираться с ключами. Стол принял, в журнале расписался – вот и все дела.

– Все? Никого больше не осталось? – спросил Игорь, хотя и так было ясно, что никого.

Он захлопнул створки шкафа и уже закрыл его на замок, как вдруг Палыч сзади сказал озадаченно и совершенно трезвым голосом:

– Что за черт?.. Игорек, ты сегодня днем ничего такого не замечал?

Игорь с удивлением обернулся.

– Чего – такого? Да ты что, Палыч, я ведь на ночь заступил, с восьми часов. Ну, с двадцати ноль-ноль.

– А, точно. Хм! А кто днем дежурил?

Игорь подошел к пульту. Он ничего не понимал в этих лампочках и тумблерах, но было ясно, что произошло нечто.

– А что случилось?

– Да не врубается сигнализация. – Палыч почесал живот. – Похоже, что предохранители полетели... где-то.

– Так замени.

– Да так-то оно так... – протянул Кореньков с непонятной интонацией. – А ты днем точно ничего не заметил?

– Да Палыч! Я ж тебе русским языком говорю: только заступил! Час назад.

– Тьфу! Зараза... Извини, Игорек, память дырявая. Старость – не радость.

– Ну а ты, Палыч, прямо дед столетний...

– Игорь, мы пошли! – окликнул уже от дверей кто-то из женщин. – Закрывайся.

– Идите, идите, я закрою... Так что делать-то будем, Палыч?

– Сейчас, – буркнул Кореньков и сунулся в стоявшую рядом тумбочку, где у сигнализаторщиков хранились все их прибамбасы. Опустившись на корточки, Палыч торопливо повозился там, звякая чем-то металлическим, потом распрямился, зажав что-то в правом кулаке.

– Сейчас, – повторил он. – Сейчас я, погоди-ка...

И стремительно выбежал из дежурки и пустился опрометью вверх по лестнице, так что Игорь и глазом моргнуть не успел.

– Э, Палыч! – воскликнул он, ошеломленный. – Ты куда?!

Но тот уже скрылся в потемках второго этажа. Игорь вторично за этот вечер пожал плечами. Посмотрел на часы: пора было выходить на связь. И в тот же миг рация сама затрещала.

– Двенадцатый на связи, – сказал Игорь.

– Артемьев! – сердито крикнуло в телефоне. – Ты что же это, ёп... Где тебя черти носят?

– Вот только взялся за рацию, и вы звоните, – объяснил Игорь.

– Только взялся... – передразнил голос. – Значит, пораньше берись!

– Буду пораньше браться, – сказал Игорь бесстрастно.

Тому, кто знал Артемьева, этот чересчур ровный тон показался бы подозрительным. Но дежурный центра связи не знал его вовсе – в “Гекате” рядовых бойцов было больше тысячи, а Игорь к тому же недавно работал.

– Ладно, – произнесла рация. – Как там у тебя?

Что подтолкнуло Игоря не сказать о сигнализации – он и сам не понял.

– Нормально, – так же ровно ответил он, – провожаю персонал, двери закрываю.

– Ага, – сказал голос, и тут же где-то рядом с ним загомонили невнятно другие голоса, и первый с досадой отмахнулся от них: – Да подождите вы!.. Это я не тебе, – буркнул он Игорю. – А тебе... Чего?.. Это опять не тебе... А, ладно! Все, давай, Артемьев, через полчаса чтобы был на связи, как огурец. Понял? Давай!

И отключился.

Игорь какое-то время держал рацию, как букет цветов, на уровне плеча. Затем, точно опомнившись, сунул ее на место.

Где Палыч, чтоб ему треснуть?

Игорь прислушался, не было ли шума. Но нет, тихо, словно совсем пусто в библиотеке, ни одной души. Игорь поразмыслил – не отправиться ли на поиски?.. Вернулся к комнате дежурного. Вновь постоял, вслушиваясь. На этот раз, показалось, он различил какие-то шорохи, но был не уверен. Игорь стал подниматься по лестнице, однако, не пройдя и пяти ступеней, отчетливо расслышал торопливые шаги: Палыч возвращался.

Он показался на верху лестницы – деловой и озабоченный.

– Порядок! – крикнул еще издали, на бегу.

– Все! – добавил, уже сбежав.

– Что – все?

– Ну, все, выяснил. – Палыч прошмыгнул мимо Игоря в дежурку. – Устранил, – донеслось оттуда.

– А в чем там было дело? – Игорь проследовал туда же.

Палыч бойко пощелкал тумблерами.

– Да говорю же – предохранитель вышибло... Все, заменил, порядок.

– Где – предохранитель?

– Где?.. Да на третьем этаже. У зала периодики, – сообщил Кореньков и вытер зачем-то руки о штаны. – Паршивенький там стоял. Ну, вот и сгорел, так сказать, на работе... Ну ладно, чего тут долго болтать. – И он еще чем-то щелкнул. – Фу-ты, – выдохнул с явным облегчением, – слава те, Господи! Порядок, можешь принимать. Игорь достал из ящика стола специальную тетрадь.

– Расписывайся.

– Ага, сейчас... Где расписаться? – Палыч склонился над столом, зашарил по карманам в поисках ручки.

– Вот тут. – Игорь показал пальцем.

– А-а... гм. – Палыч нашел ручку, решительно сдернул с нее колпачок и нахлобучил на ее верхний конец. – Вот тут?

– Да.

– Угу... – промычал Палыч и неожиданно распрямился. – Слушай-ка, Игорь, ты вот что... Ты об этом, о предохранителе... Давай-ка – ничего не было, а? Я сюда записывать не стану – и шито-крыто. Нас за это дело вздрючить могут – мол, вовремя осмотры не проводите, профилактику, всякое там такое... А так – все в норме, пожалуйста, можешь сам убедиться.

– Какой разговор. Палыч! – Игорь широко улыбнулся. – Конечно, не пиши. Мне ведь эта лишняя хреновина тоже ни к чему.

– Ну так!.. – Палыч просиял. Он тут же плюхнулся на табурет, нацарапал в тетрадке соответствующую запись и поставил закорючку.

– Вот так, – сказал он удовлетворенно и вдруг спохватился: – Да! А со своими ты на связь не выходил?

– Через пять минут.

– А! Ну, так ты им того... ага?

– Ага. – Игорь рассмеялся. И Палыч рассмеялся, но как-то принужденно. Вскочил с табурета, не глядя сунул ручку в нагрудный карман: – Ладно, побежал я.

– Давай. Пойдем, я дверь закрою.

– Пошли... Так что ты своим – тсс, молчок. Ничего страшного! Заменил я этот предохранитель дурацкий, все нормально. Если вдруг что – звони, телефон знаешь... Да не должно ничего быть! Не переживай.

– Даже и не думаю, Палыч. Вообще это не по моей части – переживать.

– Ага-ага, ну-ну... Ладно, Игорек, все, пока! Бывай.

Они пожали друг другу руки, и Палыч живо ссыпался с крыльца и чесанул направо.

Игорь с любопытством поглядел ему вслед: тот почти бежал, не оборачиваясь, а пробежав таким образом метров сто, неожиданно вильнул в сторону, в тот самый двор, который видел Игорь из окна четвертого этажа. Только качнулась верхушка сиреневого куста – видимо, Палыч второпях задел его на ходу.

Игорь постоял на крыльце, не спеша возвращаться в здание.

Вдохнул поглубже. Городской воздух отдавал привычной пыльно-бензиновой смесью, но было в нем и что-то тонкое, неясное – словно зовущее куда-то далеко. Был час, который для июня можно назвать предвечерним: на западе небо бледнее бледного, а на востоке уже налито густой синевой. Уличные бистро стремительно заполнялись людьми, и свободных мест оставалось все меньше. Продавцы пива и шашлыков метались как угорелые, с такими лицами, точно им приходилось сию минуту решать задачи, от которых зависит судьба человечества...

Артемьев усмехнулся, потер пальцем кончик носа. Развернулся и пошел внутрь, не забыв закрыть обе двери.

Стояла полная тишина, и звук его шагов по мраморному полу был четким и размеренным, будто отстукивал гигантский метроном. Дойдя до комнаты, Игорь остановился и прислушался. Безмолвие. Он шагнул в комнату, сел, просмотрел записи в тетрадях. Вновь усмехнулся. Палыч явно темнил... Почему?

Игорь обернулся. Лампочки на пульте светились ровно, не мигая. А может, и в самом деле – заменил предохранитель, и все?.. А, черт с ним! Игорь досадливо поморщился. Начало неприятно давить на левый висок. Значит, скоро разболится голова, это как пить дать. Черт! Вот уж действительно... Никогда раньше в жизни своей – ни в детстве, ни в юности, ни потом, в училище, ни позже, в части – Игорь не знал, что такое головная боль. Она стала донимать его лишь тогда, когда он вернулся со службы домой и поступил в “Гекату”. Вначале он думал, что это от рваного режима, вообще от напряженки – жизнь в “Гекате” была не сахар: ночные дежурства, тревоги, облавы, броски по районам... За те деньги, что платило гекатовское начальство, оно выжимало своих подчиненных досуха. Но ведь и в роте было не проще, Игорь ко всему привык, а вот поди ж ты...

Надо сразу ахнуть две штучки анальгина, иначе от этой дряни не избавишься. Игорь открыл аптечку, оторвал пару таблеток от облатки и проглотил их без воды. Нет, подумал он, в роте было все-таки не так. Там был не такой сумасшедший ритм. Он тоже был напряженным, но все же подчиненным какому-то порядку. И потом, та жизнь вообще была военная, в ней все это воспринималось и переносилось как должное, потому и легче. А тут...

Игорь оказался в “Гекате” практически сразу после того, как вернулся в родной город. Куда еще податься бывшему командиру разведвзвода?.. А вот что касается возвращения, то здесь все было не так очевидно. Старшему лейтенанту Артемьеву хоть и было куда возвращаться, но не было к кому. Он был сирота. Родители Игоря погибли в автокатастрофе, когда ему не исполнилось и трех лет, – он их почти не помнил. Мальчугана взяла к себе тетка – вдовая бездетная сестра матери – да так и вырастила. Игорь окончил школу, затем легко поступил в военное училище. Он был спортсменом: занимался самбо, дзюдо, и там и там дошел до первого разряда. С тем и угодил в разведку.

И стал служить. С теткой они переписывались нечасто, зато регулярно – примерно по письму в месяц. Каждый год Игорь приезжал в отпуск. Не сказать, чтобы он испытывал к тетке какие-то особенно теплые чувства... хотя, наверное, испытывал, но где-то там, в подсознании. А осознал их лишь тогда, когда она вдруг померла.

Артемьева настигла телеграмма. И стало ясно, что до сих пор у него за спиной всегда был надежный тыл. А теперь он очутился один-одинешенек: двадцатисемилетний мужчина, ни кола ни двора; что же, так и мотаться теперь всю жизнь по казармам да гарнизонам?..

Похороны и поминки промчались мимо него как в полусне: лица, лица, множество каких-то незнакомых, не запомнившихся людей, они мельтешили перед ним, говорили, плакали, обнимали – и вдруг все схлынули, и Артемьев оказался в пустой квартире. Он походил по ней, остановился на кухне у окна и долго смотрел на весенний сырой двор с грязным, не дотаявшим снегом. В этот миг Игорь понял, что вернулся домой. Это ощущение, как родник, возникло где-то на дне его высохшей, опустошенной души, усилилось, заполнило ее и выплеснулось наружу. Внутри словно что-то сломалось или, наоборот, встало на место, и Игорь заплакал; уткнувшись лбом в прохладное оконное стекло.

Он поехал в часть с твердым намерением добиться увольнения. Оказалось, что сделать это гораздо легче, чем он думал. Только что окончилась первая чеченская кампания, и начался массовый исход из армии боевых офицеров, считавших Хасавюртский мир позорным поражением. Так что Игорь оказался одним из многих, подавших рапорт об уходе. Еще месяца полтора убилось на всякие формальности, и наконец он получил на руки деньги, военный билет и трудовую книжку. Он был свободен.

С неделю провалявшись дома, Игорь устроился на работу в таксопарк. Жизнь шла размеренно, хотя и несколько однообразно: дом – работа, работа – дом. В совместных попойках шоферни с механиками он не участвовал, да они особо и не настаивали, принимая его нелюдимость за легкий бзик пришедшего с войны человека. Вообще, многие считали, что он немного не в себе. А Игорь их в этом не разубеждал.

“Геката” сама нашла его. Приблизительно через полгода после демобилизации прозвучал звонок в дверь. Игорь открыл ее – на пороге, приятно улыбаясь, стоял лысоватый толстенький мужчина в штатском. Инспектор отдела кадров (в “Гекате” эта структура именовалась так: Департамент персональной политики. Круто).

Долгих разговоров не вели, уже через неделю Игорь, облаченный в новенькую черно-сине-белую униформу, уже сидел за рулем патрульной гекатовской машины.

Фирма была богата страшно. Такая экипировка и вооружение городской милиции даже и не снились. Хозяин, он же Командор (все сотрудники “Гекаты” имели звания, подобные воинским), бывший полковник КГБ Смолянинов, был депутатом, своим человеком в мэрии – с нею он и заключал договора на охрану разных объектов, патрулирование улиц и все такое. В “Гекате” имелось уже больше тысячи только рядовых бойцов – целый полк. Шпана в городе не смела хвост поднять, а обыватели были готовы молиться на “Гекату” вообще и на Смолянинова в частности. Как-то был случай, давно, года два назад: уличная шайка терроризировала микрорайон, и, когда по вызову приехал гекатовский патруль (трое на машине), хулиганы – а их было с десяток – нагло кинулись на бойцов. Те успели передать по рации, что их атаковали, но ждать, конечно, не стали...

Когда через несколько минут примчалось подкрепление, оно застало на асфальте и на газоне семь неподвижных, сильно покалеченных тел, над которыми стояли, спокойно переговариваясь, трое патрульных. Двое или трое успели удрать, – с сожалением доложил старший патруля. А остальные... остальные вот.

Ну, потом приехали “скорая”, милиция, явились из прокуратуры. Не обошлось и без газетчиков. Случай вызвал огромный резонанс, общественное мнение забурлило. В защиту охранников стали поступать письма в редакции газет, коллективные петиции в горсовет. Имел место даже пикет перед зданием мэрии. Смолянинов, конечно, своих в обиду не дал. Применение силы было признано правомерным, и дело закрыли. Из семи поверженных, правда, двое на всю жизнь остались инвалидами, а уж по больницам изрядно повалялись все семеро. А затем еще и суд. Сроки, впрочем, им там отмерили условные – пожалели, что ли... Словом, горожане были довольны, а шпана с тех пор старалась не появляться в тех районах, где патрулировали черно-сине-белые.

Как Смолянинову удалось создать и удавалось содержать такую команду – тайна сия велика есть. Игорь-то уж точно этого не знал. И не интересовался. Жизнь научила его не задавать лишних вопросов. Только при оформлении документов он все-таки не удержался и спросил:

– А вообще, “Геката” – это что такое?

И получил ответ:

– Не что, а кто. Богиня мрака. И больше он вопросов не задавал.

Игорь улыбнулся, вспомнив этот случай. Глянул на часы: до рапорта оставалось девять минут. Голова вроде бы утихла. Он вышел из дежурки и стал подниматься на второй этаж.

Этот вторрй этаж был антресольный, буквой П. Здесь располагались оба главных каталога, алфавитный и систематический – плотные ряды деревянных комодов. Сквозь огромные окна вливался сюда поздний свет, но дежурное освещение было уже включено – когда вечерняя заря погаснет, окна станут темными, и оно будет светить тускло и ровно. Везде будет тишина, и он, Игорь Артемьев, будет одиноко и неясно отражаться в стеклах, один в ночи, один в звездном небе, один во всей Вселенной...

Игорь засмеялся и прибавил шаг: Он бодро обошел все антресоли по периметру, поглядывая влево-вправо. Нужды в том не было, но очень уж крепка была закваска разведроты. И ступал Игорь не как городской постовой-пижон: вальяжно, вразвалочку, поигрывая дубинкой. Нет, он двигался именно так, как это делают разведчики в лесу: бесшумно, сутулясь, сводя плечи – будто готовясь в любой момент вступить в бой. Игорь об этом не задумывался, так получалось само собою. Привычка. Видно, навсегда.

Завершив маршрут, он остановился, послушал. Подумал: не подняться ли выше? Нет, не стоит. Успеется еще.

По инструкции, ночной караульный должен обходить здание трижды за смену. Игорь делал это чаще, ибо сидеть в дежурке всю ночь – обалдеешь, а тут какое-никакое разнообразие. Сейчас, однако, он спустился вниз; и через некоторое время доложил на центральный пост, что у него все в норме.

Ну а дальше время потекло как обычно. Стемнело; только тоненькая полоска неба на горизонте никак не хотела темнеть. Игорь долго-долго смотрел на нее, вплотную подойдя к окну второго этажа. Задумался. Хотя о чем думал – и сам бы не сказал. Вздохнул и отошел от окна.

В полночь он вскипятил воду, сделал кофе и не спеша выпил его с принесенными из дома бутербродами. Спать не хотелось, но по опыту он знал, что самое тяжелое впереди, примерно после трех. Тогда в сон станет клонить так, что хоть спички в глаза вставляй. Впрочем, кофе хватает, будем сон отгонять...

На три часа он наметил себе второй обход. Первый же совершил в начале второго. Шагал по коридорам, вестибюлям, лестницам. Дошел до четвертого этажа. Там светил всего один плафон дежурного освещения, делая объемными тени по углам; в обшитом темными дубовыми панелями вестибюле это выглядело как-то по особенному внушительно. Игорь прошел от окна до окна, посмотрел на запертую дверь зала. Ничего такого здесь не было, и он возвратился и стал спускаться вниз.

Он уже спустился на третий этаж и двинулся по длинному коридору, когда сверху до него донесся отчетливый скрип.

Это скрипел паркет.

Кто-то там был, на четвертом этаже?

Игорь замер. Рука сама скользнула в кобуру и вынула “Макар”.

Кто-то там был.

Крыса?.. Их здесь, в старом здании, водилось много, несмотря на упорную борьбу с ними. По ночам они наглели, бегали по этажам; один охранник – видно, нервный был – сдуру шмальнул в одну из пистолета, как раз тут, на третьем этаже. На следующий же день его из “Гекаты” вышибли.

Но под крысой паркет так не скрипнет... Игорь бесшумно развернулся. Шаг. Еще. Остановился, вслушиваясь.

Тихо.

Показалось?.. Игорь выпрямился, расслабляясь. Но с места не сошел, продолжал стоять – весь внимание. Бежали секунды. Нет, тихо. Игорь вложил пистолет обратно.

И тут наверху что-то рухнуло.

Игорь имел немалый опыт. Во всяком случае, по звуку мог определить, что падало. Это упало тело.

Он уже бежал вверх, и пистолет вновь был в руке. Игорь, бесспорно, был храбрым человеком. Он не думал о том, что может его там встретить. Просто там что-то было, и он – охранник – тоже должен там быть.

Игорь взлетел на этаж, вбежал в вестибюль и замер. Взгляд его в один миг охватил пространство. Никого.

Никого не было. А на полу, у запертой двери, лежал мужской труп. Без головы.

Игорь стоял не шевелясь, спиной к стене. Рука с пистолетом была наготове.

Но больше не было ни звука.

Левой рукой Игорь вытащил рацию. Нажал кнопку.

– Первый, ответь двенадцатому. У меня ЧП. Прием.

– Слышу, двенадцатый! – раздался тревожный голос в аппарате. – Что? Что там у тебя?!

– Спускайся вниз, – велел голос. – В дежурку. Рацию не выключать! Давай, пошел. Пошел?

– Иду, – ответил Игорь, пятясь к лестнице. – Иду вниз.

– Что наблюдаешь?

– Тихо. Никого и ничего.

Игорь говорил это бесстрастно, точно происшествие – пустяк.

– Ладно... Наши к тебе выезжают. Жданов, будь на связи, – распорядился голос там, в “Гекате”. – Группа готова? Все, поехали! Артемьев, будь внизу! Мы едем.

– Артемьев! – включился другой голос, вероятно, тот самый Жданов. – Слышишь меня?

– Слышу...

Так Игорь спустился в дежурку, где и ожидал прибытия группы. Ждать пришлось недолго. И десяти минут не прошло, как за стеклянными дверями метнулся свет, резко просигналил клаксон. Игорь прошел к выходу.

ГЛАВА 2.

На двух машинах прибыли семь человек. И во главе – Богачев. Стремительно ворвавшись в здание, группа разделилась: двое остались внизу, остальным, в том числе и Игорю, вице-командор велел: “За мной!” У входа на каждый этаж он оставлял по одному бойцу и еще одного на площа-дочке между третьим и четвертым. К залу раритетной литературы поднялись втроем: Игорь, Богачев и еще один, полузнакомый. Игорь несколько раз видел его – рядовой боец, но он всегда был рядом или с Богачевым, или со Смоляниновым – наверное, кто-то вроде личного охранника. Артемьев шел первым. Он был готов ко всякому, пистолет держал на изготовку – но того, что его глазам открылось, он все-таки не ожидал.

Никакого трупа в вестибюле не было.

Игорь остолбенел. В буквальном смысле. Встал и стоял как вкопанный. Богачев и сопровождающий тоже остановились чуть позади – один справа, второй слева.

Какое-то время все молчали. Потом Богачев молчание нарушил:

– Ну и?.. – сказал он.

Артемьев пожал плечами. Что тут было говорить?

– Пусто-пусто, – от неожиданности сострил он. – Я... черт-те что. Извините. Я... ну, я ничего не могу сказать.

– Да чего там, – сочувственно вдруг проговорил третий, тот, телохранитель. – Здесь еще и не то почудится. Я бы тут с недельку подежурил, так вообще бы крыша съехала. Одному, ночью, в пустом здании, таком огромном... Помните, Владимир Николаич, – один тут из ствола шарахнул? Крыса, дескать? Его тогда поперли, но я-то его понимаю. Да и потом, вы же знаете, что про это, – он обвел взглядом помещение, – болтают...

– Помолчи, – спокойно сказал Богачев. – Вздор все.

Он повернулся к Игорю и стал смотреть немигающим взором.

– Артемьев... – молвил он. Прервался, продолжая смотреть. И наконец произнес: – , Ты вот что. Давай-ка отдохни. Ты давно здесь, на этом посту?

– Да нет. Я тут был пару раз в мае, а теперь на этой неделе, третья ночь... Собственно, последняя ночь. Потом, бригадир сказал, переведет на патрулирование... – Все это Игорь проговорил механически и вдруг быстро шагнул вперед, к тому самому месту, и присел на корточки, вглядываясь в пол, совершенно чистый: ни соринки, ни капельки.

– Господин вице-командор! – воскликнул он почти с отчаянием. – Я видел его! Вот тут он лежал, без головы. Мужчина. Я видел ясно! Я даже могу сказать, как он был одет: в белой рубашке с короткими рукавами, в темных брюках. Ботинки хорошие, дорогие. Худощавый. Высокий. Рост... ну, то есть, если бы считать вместе с головой, то рост был бы около ста восьмидесяти пяти. Понимаете? И я слышал, слышал, как он упал! Звук падения тела я уж точно ни с чем не спутаю! Понимаете?!

– Разумеется, разумеется. Ты успокойся. Ничего страшного, просто переутомился. Третью ночь, говоришь, дежуришь? И через день?.. Ну, тут, конечно, и не то почудится. С поста я тебя сменяю, иди-ка домой, выспись. Все формальности завтра. Объяснительную напишешь. :А сейчас – все. Пойдем.

Игорь тяжело вздохнул и поднялся. Он почувствовал, .что как-то враз ослабел и что действительно самое лучшее сейчас – отправиться домой и лечь спать.

– Пойдем, – повторил Богачев.

Они спустились на третий этаж, находившийся там боец вопросительно глянул на Богачева, и вице-командор приказал ему:

– Остаешься здесь. Примешь у него, – кивнул на Игоря, – пост.

– Есть, – коротко ответил тот.

И дальше отправились уже вчетвером. Потом впятером... В дежурке Богачев взял постовую ведомость, достал из внутреннего кармана “Паркер” с золотым пером, присел к столу и быстро сделал в ведомости запись о происшествии и смене постового.

– Расписывайтесь! – велел он Игорю и сменяющему его.

Игорь осторожно взял “Паркер”. Глаза его пробежались по ровным, аккуратным строчкам: “...прибывшая на место группа, вместе с Артемьевым поднявшись к месту происшествия, обнаружила отсутствие как упомянутого трупа, так и каких-либо следов пребывания такового. Учитывая состояние рядового Артемьева, его физическое и нервное переутомление, мною принято решение снять его с поста...”.

Переутомление! Физическое и нервное!.. Так, чего доброго, совсем в психи запишут, – невесело усмехнулся про себя Игорь. Нр утомление, конечно, было, он сам это чувствовал – утомление, вялость и равнодушие ко всему. Спать хотелось все сильнее и сильнее... Он расписался в ведомости, то же самое сделал сменщик.

– Рацию передай ему, – сказал Богачев, вставая. – А пистолет... пистолет можешь сдать мне под расписку. Согласен?

Игорь только кивнул в ответ, правда, затем, спохватившись, ответил:

– Так точно.

И подумал про себя: “Черт возьми, совсем расклеился!”.

Он встряхнулся, собрался. Отстегнул кобуру с пистолетом от ремня и отдал Богачеву, а расписку, которую тот бегло набросал на листке, вырванном из блокнота, сунул в нагрудный карман, где прежде была рация.

– Ну все, вперед. – Взяв пистолет Артемьева, распорядился Богачев, и все направились следом за ним к дверям. Вышли, кроме остающегося, на улицу, в прохладную темноту, редко освещенную уличными фонарями. Вякнули сигнализации обеих машин. За спиной Игоря лязгнули запоры. Он зачем-то обернулся и увидел сквозь стекло спину уходящего по коридору охранника и то, как тот на ходу поднес ко рту рацию...

– Артемьев! – окликнул от машины Богачев. – Где ты?

Игорь сбежал с крыльца.

– Тебе куда? Где живешь?

Игорь назвал адрес. Это было не очень далеко.

– Очень хорошо, – сказал Богачев. – Садись, подвезем домой. А завтра так: до обеда отдыхай, а в четырнадцать ноль-ноль будь в офисе. Кабинет двести восемь. Напишешь рапорт... ну, там тебе скажут, что и как. Садись, поехали.

ГЛАВА 3.

Наутро Игорь проснулся рано и спать почему-то не хотел. Он зевнул, потянулся, заведя руки за голову, потом провел правой ладонью по щеке и ощутил под рукой отросшую за сутки щетину. Это напомнило ему о том, что все, что произошло с ним за эти сутки, – правда. Ему это не приснилось.

В ванной, не спеша водя бритвой по намыленным щекам и подбородку, он размышлял о событиях минувших вечера и ночи, но собственные движения и шум льющейся воды мешали думать. Он аккуратно добрился, смыл с лица пену, промокнул гладкую кожу полотенцем, затем причесался, освежился лосьоном, посмотрел на себя в зеркало. Выражение лица показалось ему каким-то грустным. Он подмигнул, но веселей от этого не сделался. Усмехнулся – тоже не то.

Тогда он сказал: “Ладно”, – и вышел из ванной.

На кухне он зажег газ, бухнул на конфорку чайник, который сразу же заворчал, заурчал – воды в нем было мало. Игорь прошел в маленькую комнату, там сунулся в письменный стол, взял лист бумаги, ручку и вернулся на кухню.

Сев за стол, он сложил лист вдвое и, потирая рукою подбородок, вывел на бумаге цифру 1 и рядом с нею “Палыч”. Задумался.

Складывались ли все происшествия в единую цепь?.. Фактов, подтверждающих это, в сущности, нет. Сбой в сигнализации и труп на четвертом этаже – или призрак трупа? не важно – важно то, что оба явления могут быть совершенно не связанными между собой.

Пониже первой надписи Игорь нарисовал цифру 2 и крупно написал: ТРУП. Затем соединил обе надписи двойной стрелочкой. Еще подумав, изобразил рядом со стрелочкой знак вопроса.

И все-таки между ними должна быть связь. Игорь, размышляя, постучал донышком ручки по столу, но в этот момент тоненько засвистел чайник. Не вставая, Игорь выключил газ, однако наливать себе чай не спешил. Смотрел на листочек, напряженно соображая.

Ну хотя бы то, что два таких маловероятных события случились одно за другим – разве не аргумент?.. В каком-то смысле – да, аргумент. Правда, не достаточно веский. Мало ли что может случиться почти враз по разным причинам! Хотя бы и в одной точке мироздания... Да, в одной точке. Что можно назвать одной точкой? Здание библиотеки? Ну, в масштабах мироздания – вполне. Но мироздание-то мирозданием, оно слишком большое, а наши приключения... вряд ли они имеют вселенский масштаб. Вот в масштабах самой библиотеки...

Труп был на четвертом этаже. А предохранитель полетел?.. На третьем. Да, на третьем, точно. Палыч так и сказал. Вообще, как он говорил? Ну-ка, вспомнить... “Ну что?” – спросил я. А он: “Предохранитель полетел. Там, наверху, на третьем этаже”.

Так он сказал. Или не так?.. Не совсем так.

Он сказал еще и “черт”.

Там, наверху, черт...

Игорь так резко встал, что чуть не опрокинул стул.

Там, наверху, черт... то есть, на третьем этаже.

Вот так сказал Палыч.

Врал! Врал он. Там, наверху – значит на самом верху, на четвертом этаже! Палыч так брякнул, а затем испугался, что проговорился, и поправился: то есть, на третьем этаже.

Зачем ему было врать?

Игорь сам не заметил, как, разволновавшись, оказался в комнате. Опомнившись, он поспешил обратно в кухню. Он сел за стол и у вопросительного знака приписал: четвертый этаж.

Теперь схема сделалась логичной. Объединяло необъяснимые явления то, что все они происходили на четвертом этаже. А что там, на четвертом этаже?..

Хранилище редких и ценных книг. Тоже логично.

Надо найти Палыча. Игорь сорвался с места, как подхлестнутый. Кинулся назад в комнату, к столу. Выдернул ящик, отыскал записную книжку, стал листать...

Вот! Жорка Смирнов, одноклассник. Ныне журналист, один из самых знаменитых и скандальных в городе. Отношения у Игоря с ним были самые приятельские, хотя виделись они последний раз год назад, во время артемьевского отпуска. Уж если кто и знает всю городскую подноготную, то именно он!

Игорь торопливо набрал номер. Гудок... второй...

– Да!

– Жорка! – обрадовался Игорь.

– А-а, Штирлиц, – засмеялся Смирнов, узнав старого дружка с первого слова, – приветствую, приветствую... Какими судьбами? Опять в отпуск?

– Да нет. – Игорь улыбнулся. – Больше не Штирлиц.

– То есть?

– Уволился в запас, – объяснил Артемьев. – Конец службе. Штанов с лампасами, увы, мне не надеть...

– Ах вот оно что... И что теперь?

– Догадайся с трех раз.

– С трех? Ага... хорошая задачка. Куда может податься бывший офицер-разведчик? К бандюкам?.. Нет, этот вариант я отметаю с ходу, я тебя знаю. Н-да... Ну что, остаются два варианта в нашем граде богоспасаемом: либо в ментовку, либо в “Гекату”. Угадал?

– Абсолютно. – Игорь вновь улыбнулся и покачал головой. – Нет, Егорушка, котелок у тебя все-таки варит!

– Тем живем. – Георгий сказал это вроде бы так же шутливо, но что-то ушло из его голоса, и Игорь -моментально это уловил. – Так ты... в “Гекате”?

– Точно, – постарался сказать Игорь как можно беззаботнее.

– Мгм... – промычал Смирнов уже без малейшей веселости. – Охранником?

– Да.

– И давно?

– С месяц.

– Ага... – снова протянул Георгий с какой-то странной интонацией, но Артемьев не дал этой странности разрастись далее. – Слушай, – сказал он. – Я к тебе по делу звоню.

– По делу?.. Ну, давай свое дело.

– Надобен мне адрес человечка одного. Ты ведь весь город знаешь, сможешь на компьютере пробить?

– Заглавие есть у человечка твоего?

– А как же! Кореньков Александр Палыч. Пав-ло-вич, – зачем-то повторил раздельно Игорь.

– Так... – Слышно было, как защелкали клавиши компьютера. – Кто таков?

– Да... знакомый, – отмазался Артемьев. Но Георгий и не стал привязываться. Повторил:

– Та-ак... – и через несколько секунд: – Есть контакт! Записывай.

– Пишу, – подхватился Игорь. – Как? Улица Заболотная?! Где это такая?.. А, да-да, понял! Ладно, дальше. Дом двенадцать, квартира четырнадцать? Ясненько. А телефон?.. Нету? Ладно. Значит, Заболотная, двенадцать, квартира четырнадцать. Ажур! Все, Жора, спасибо...

– Погоди, погоди! – поспешно перебил его Георгий. – Погоди... Ты вот что... Слушай, ты как работаешь?

– Что значит – как?

– Ну, график у тебя какой, дежурства – выходные?

– А, это... Ну... в субботу у меня должен быть выходной.

– В субботу? Отлично! – Голос Смирнова стал фальшиво-бодрым. – Так может, по случаю твоего дембеля мы и того... подвиснем малость?

– Не возражаю, – согласился Игорь. – Давай тряхнем стариной.

– Отлично, – повторил Георгий. – Я тебе позвоню. Лады? Номер у тебя прежний?.. Ага, ага. Мне тебе надо будет... Короче, я позвоню, жди. Только точно! Слышишь?.. Договорились. Что?.. Ладно, ладно, давай служи... охранник мрака!

Посмеиваясь, Артемьев положил трубку и аккуратно занес адресные данные Палыча в блокнот. Ну что ж, теперь можно и чайку попить.

Чайку попить, м-да... Он ухмыльнулся. А ведь у Жорки на “Гекату” явно что-то есть. Есть, есть! Любопытно, и даже очень. Ну ничего, потом разберемся...

Игорь со вкусом прихлебывал чай и поглядывал в окно. День начинался серенький, бесцветный, по небу неровно протянулась слабенькая облачная пелена; где-то к северо-востоку она скомкивалась в клубы, низко опускалась над землей. Похоже, там собирался дождь.

Значит, хранилище редких и ценных книг. И рукописей. Занятно... Занятно само по себе, а то, что вокруг него раскручиваются такие странные дела, занятнее вдвойне. Ведь не у пивного ларька и не в парикмахерской появляются и бесследно исчезают безголовые трупы... Что же отсюда следует? Фактически, впрочем, ничего, но логически... Логически отсюда следует, что четвертый этаж библиотеки хранит в себе некую тайну – причем тайну, выходящую за пределы обыденного познания.

Игорь призадумался. Чай его остывал. Думал он о том, с кем можно потолковать, осторожненько так, разузнать, что же хранится там. И выходило опять-таки, что подобный разговор возможен только с Палычем. Обращаться по этой теме к любому из всех прочих сотрудников выглядело бы неожиданным, а чье-то лишнее удивление здесь совершенно ни к чему... А Палыч по натуре мужик любопытный, пронырливый, он наверняка что-нибудь да знает.

Взглянув на часы, Игорь одним глотком допил чай и встал. И десяти нет, до двух еще далеко. В гастроном сходить, продуктов прикупить, да еще время останется.

Он прошел в маленькую комнату, бросил ручку в ящик стола, а листок с записями сунул под стекло на столешнице, к фотографиям и открыткам, оставшимся с теткиных времен, – в квартире Игорь ничего не трогал и не изменял.

Стоя у стола, он смотрел на листок так, словно чего-то на нем не хватало, что-то было не дописано. Да, что-то было, но он никак не мог вспомнить и оттого лоб его мучительно морщился, а губы беззвучно двигались, и он стоял, упершись взглядом в стол, и сжимал-разжимал левую кисть...

Вспомнил. Вспомнил! Вот что еще было странным, и вчера он об этом подумал. То, что на центральном посту был сам Богачев. Что делать вице-командору там, где работают обычные дежурные?.. Почему он оказался там именно в ту ночь, когда случилось ЧП? Знал заранее?..

Стоп, стоп, остудил себя Игорь. Ты, брат Артемьев, очень уж смелые гипотезы начинаешь выдвигать. Утихомирься.

Но все-таки он вытащил из-под стола листок, достал из ящика ручку и пунктом 3 приписал: “Богачев”. После чего опять сунул листочек текстом вниз под стекло и тщательно подогнал верхний его край к нижнему краю цветастой открытки – поздравления с Восьмым марта. Порядок. В некоторых отношениях Игорь был прямо-таки педант.

Одевшись, он взял деньги, пакет и вышел. В подъезде было тихо, но слух разведчика умел улавливать разные оттенки тишины. Чувство было такое, будто за одной из дверей подъезда притаился некто и подслушивал.

Игорь улыбнулся этому и пошел вниз. По пути он никого не встретил, даже глянул на ходу вверх, между перил – и там никого.

Дом, в котором он жил – стандартная панельная пятиэтажка – находился почти у самой границы огромного лесопарка: еще одна такая же пятиэтажка, и за ней сосновый лес, такой хвойно-озоновый оазис, охватываемый городским полукольцом. Там вольготно жилось белкам, зайцам, а уж птиц и вовсе водилось видимо-невидимо. И этот лес всегда шумел. Не голоса птичьих стай, не смех отдыхающих – не это имелось в виду, хотя и это, конечно, было. Нет. Лес шумел сам по себе: в кронах сосен гулял ветер. Днем – почти неслышно, а по ночам – очень отчетливо: ровный, сдержанный, иногда вдруг усиливающийся невнятный говор ветра в одному ему ведомых ходах высоко над землей, между перепутанных ветвей.

И во дворе никого не было, кроме бабушки из соседнего подъезда, дремотно сидящей на лавочке. Стояли знакомые машины: “Жигули”-пятерка, старенький “Москвич”... И одна незнакомая: “фольксваген” серого цвета. Идя, Игорь мельком оглядел этот фургон. Тоже привычка разведчика – фиксировать незнакомый объект.

Лес мыском вдавался между домами их микрорайона, и кратчайший путь в гастроном пролегал по утоптанной, усыпанной хвоей тропинке среди сосен. Идти здесь вообще-то было весело – среди светлых и ровных, каких-то дружелюбных сосновых стволов, среди суматош ного птичьего чириканья – весело, солнечно, радостно. Но утро сегодня затеялось скучное, и было серо, вяло, даже птички будто бы примолкли. Игорь шагал по тропинке легко и бодро, шагом привычного к расстояниям человека, но серость этого утра... его так и тянуло обернуться. Он и оборачивался, несколько насмехаясь сам над собою – сзади было пусто, впору рассмеяться, но смешно почему-то не было. Так он и дошел до магазина, и даже в магазине не мог отделаться от чувства, что за спиною у него кто-то. И там озирался, как дурак – ладно, народу немного, незаметно было. Купил хлеба, кол-, басы вареной, кефира, чаю, банку шпрот. Затем, подумав, взял еще маленькую шоколадку к чаю. Тоже память о службе! – им, разведчикам, положен был паек, и в числе прочего там был и шоколад. Тот, правда, не такой был, без затей, килограммовый брус ломался на части, но все-таки...

Нагруженный продуктами, Артемьев брел домой, расчувствовался, по сторонам не смотрел. Вспомнил свой полк, аж сердце защемило. Ностальгия есть ностальгия, всегда хорошо там, где нас нет, – тут уж вспоминай не вспоминай, все в прошлом, как отрезано. Забыто, как забыто совсем давнее: детство, школа, выпускной вечер, девчонки в белых платьях, июньская ночь, рассвет в половине четвертого, пустой безмолвный парк, дурманящий запах сирени и жасмина...

Размягченный воспоминаниями, Игорь добрался до дому. Кинул продукты на кухонный стол, посмотрел на часы. Свободного времени оставалось еще прилично, и это его порадовало. Идти в контору отчего-то было тягостно. Он представлял себе этот муторный, трудный разговор-допрос, и от одного только представления делалось невесело. А там – кто его знает, может быть, и потом будут таскать, придется писать всякие рапорта, объяснительные... пропади оно все пропадом!

Игорь скривился, головой мотнул. Рассовал продукты по местам и отправился в маленькую комнату. Подошел к столу...

Стоп.

Он отлично помнил, как выровнял верхний край листочка по открытке. А теперь он был сбит. Лежал криво. Не очень криво, чуть-чуть, но заметно. Он заходил на открытку.

Игорь почувствовал легкий бег мурашек по спине. Что это значит?

Значить это могло только одно. В квартире в его отсутствие кто-то был. И этот кто-то шарил, совался по углам, искал что-то.

Что он искал?..

Игорь отступил от стола, и тут же тягуче, длинно заскрипела дверца платяного шкафа, медленно отходя в сторону. Игорь смотрел на нее, как на привидение, а она проскрипела свое и замерла полуоткрытой. Вид ее казался почему-то издевательским, она как бы насмехалась: что, мол, интересно?..

Нет, не интересно. Игорь шагнул вперед и одним толчком захлопнул дверцу.

Кто-то здесь был. Игорь прошелся по квартире, заглянул в санузел. Осмотрел самые приметные на этот счет вещи: стулья, салфеточки на столе и комодах, коврик у двери. С досадой подумал, что теперь-то это бесполезно, надо было смотреть сразу, да вот расслабился, сентиментальный болван... Но кто же мог знать?!

И если бы не этот листочек...

Н-да, худо, очень худо, хуже некуда. Хоть беги вон из дому. И это, наверное, еще цветочки. Сюрпризы продолжаются. А что это значит? Влип куда-то – вот что значит. Факт!

Игорь совсем не был паникером, он был просто стреляный воробей, повидал всякого и поэтому к событиям, закрутившимся вокруг него, отнесся всерьез.

При этом он соображал ясно, быстро, трезво – и первое, что он четко понял, было вот что: сейчас лучше отсюда исчезнуть. Это первое. А там видно будет.

Он действовал молниеносно. Ключи, деньги, документы. Банковская карта. Походный бритвенный набор, коробочка чуть больше спичечной, тюбик с кремом для бритья. Ветровка. Кепка. Носовой платок. Расческа. Все!

Захлопнул дверь и быстро вниз, настороженно вслушиваясь. И десяти секунд, похоже, не прошло, как он оказался на крыльце. В том же темпе – через двор и в лес по тропинке, которая подальше разветвлялась: можно было и к магазину, и глубже в лес, к озерам.

Шагая, Игорь лихорадочно думал: идти в “Гекату” или нет?.. Ведь очень может быть, что вся каша заваривается как раз оттуда. Весьма похоже! Но как узнать?!

Как узнать – неведомо. И куда идти – вопрос тоже без ответа. Игорь жил совсем один на этом свете, буквально как перст, родни никакой – шаром покати. И ни постоянной любовницы, ни друзей у него не было, он просто в этом не нуждался. Да и теперь тоже не нуждался: разведчик на то и разведчик, чтоб нигде не пропасть...

“Разведчик должен уметь видеть спиной!” – учил своих бойцов ротный, капитан Шлыков. И научил: Игорь увидел то, что возникло вдруг у него за спиной. Ну, не увидел, конечно, но почувствовал особым, выработанным чутьем: внезапный резкий треск сучков, толчок воздуха – опасность! – он стремительно пригнулся и резко отпрянул назад, прямо под ноги тому, кто бросился на него из кустов.

Тот этого не ожидал и, налетев на Игоря, потерял равновесие, беспомощно взмахнул руками, в следующий миг, подброшенный умелым движением Артемьева, полетел орлом и грянулся всей массой на тропинку, а еще через миг лежал недвижим и беспамятен, ибо жесткий удар ребром ладони в шею вышиб из него сознание.

Игорь не терял ни секунды. Подхватив под мышки тело, распростертое на земле, он в темпе поволок его в заросли, спеша, чтоб не попасться никому на глаза.

Нападавший был здоровым парнем, руки оттянул порядочно. Игорь задыхался и чувствовал, как рубаха липнет к спине, но остановиться – куда хуже, и он, напрягая изо всех сил мышцы, продолжал волочь оглушенного, и только когда дотащил его до небольшой укромной полянки, обернулся, убедился, что с тропинки их не видно, и бросил свою ношу наземь. А сам, тяжело дыша, сел рядом, привалился спиной к сосне, стянул с головы кепку-бейсболку и вытер ею вспотевшее лицо.

Сердце надрывно билось, чуть ли не во всю грудь. Немного отдышавшись, Игорь взглянул на поверженного врага. Что-то знакомое почудилось ему в густоволосом затылке, в рисунке поворота шеи... Игорь привстал, с усилием перевернул тело. Левая рука размашисто и вяло шлепнулась на траву.

Не удержавшись, Артемьев присвистнул.

Перед ним лежал его соратник, боец из “Гекаты”. Сергей. Фамилии Игорь не знал. Видел, встречал, здоровались. И вот тебе, пожалуйста, еще одна встреча...

Игорь похлопал Сергея по щекам. Тот приоткрыл рот, бессвязно бормотнул нечто и глубоко вздохнул. Игорь почесал ногтем бровь, несильно хлопнул коллегу по физии тыльной стороной. Сергей опять вздохнул и медленно открыл глаза.

Взор был, конечно, мутный, неосмысленный. Глаза окинули горизонт, но после этого все-таки остановились на Игоре. Кажется, в них что-то прояснилось.

– Где?.. – бредово пробормотал Сергей, не подымая головы и не пошевелив ни одним мускулом своего обессиленного тела.

– В Караганде, – мрачно сострил Игорь и встал так, чтобы в любой миг можно было нанести сокрушительный удар ногой.

Светлые брови Сергея сдвинулись. Все так же смотря на Игоря, он слабо произнес:

– Игорь?.. Господи, что?.. Ничего не понимаю...

Эта фраза не то чтобы обезоружила Игоря, но он как-то враз поверил, что Сергей не притворяется. Интуиция?..

Игорь огляделся по сторонам. Тихо, никого. Тропинка отсюда почти не виднелась, затерянная среди сосен, но все-таки будет благоразумным углубиться в лес подалее.

Он решительно протянул руку Сергею:

– Вставай. Пойдем-ка, прогуляемся.

– Игорь... – умоляюще вымолвил Сергей. – Что все это значит? Хоть ты-то можешь мне объяснить?!

– Пойдем, – повторил Игорь, протянул руку и помог встать Сергею.

Ноги едва держали парня, он сморщился и издал болезненный стон:

– Ой-й, бля, башка... раскалывается прямо, хоть вой... Что ж это... Слушай, Игорь, я не помню ни хрена. Как я тут оказался? И вообще, где мы?!

– Как оказался – это я не знаю. А где... ну, это – лес. – Игорь улыбнулся.

– Да уж вижу, что не пустыня. – Сергей тоже попробовал улыбнуться, но вышло криво и подавленно. Его корежила головная боль, настолько, что левый глаз почти закрывался сам по себе – так, видимо, было не столь мучительно.

Игорь внимательно смотрел на Сергея. Ему вдруг вспомнились собственные мигрени, которые совершенно неожиданно начались в последнее время. Странное совпадение...

А Сергей все причитал:

– Ничего, ничего не соображаю, Игорь! Хреновина какая-то. Никогда такого не было... Провал в памяти самый настоящий. Как ты на меня наткнулся, скажи, а? Здесь нашел?

– Не я на тебя, а ты на меня, – поправил Игорь. – И не то чтобы наткнулся, а прямо-таки налетел... Но мы заболтались, пойдем-ка, пойдем. – Он оглянулся и зашагал в глубь леса.

Сергей побрел следом, пошатываясь, прижимая левую ладонь к виску.

Игорь усмехнулся про себя: насколько спокойно он поворачивался спиной к человеку, менее десяти минут назад на него напавшему. Напавшему?.. Да, несомненно. Но интересно вот что: с чем он нападал? Оружие какое-никакое было у него?

– Серега, – негромко позвал Игорь, не оборачиваясь.

– А?

– Карманы свои проверь.

– А! – Сергей схватился, принялся судорожно шарить по карманам. – Нету, – через некоторое время недоуменно сообщил он.

– Чего – нету?

– Ничего. Ни денег, ни документов – ничего.

– А были?

– Да вроде должны... Ну, уж без документов-то я сроду не хожу. Права всегда ношу с собой и корочки гекатовские. Да и ключи от дома – как без них? Быть того не может!.. А вот есть, – заключил он с явным унынием в голосе.

– Ладно, Серега, – подбодрил его Игорь. – Безвыходных положений не бывает. Прорвемся! Сейчас обмозгуем. Я и сам мало что понимаю. А на пару... Одна голова хорошо, а две лучше.

– Ну, со мной можно сказать, что полторы. У меня от этой боли полбашки осталось, ей-богу...

Они уже далеко углубились в лес, поверхность земли пошла под уклон, стало попахивать сыростью... Вряд ли это ощущал Сергей, который плелся, спотыкаясь, кряхтя, морщась и держась рукой за голову, но Игорь был на редкость восприимчив к лесным запахам. Он почуял еле уловимый след сошедших весной снегов, успевших пропитаться хвоей, озоном и чем-то еще, невнятным, дразнящим и мгновенно ускользающим, присущим только сосновым лесам...

– Ну, достаточно, – решил Артемьев, и они остановились прямо на склоне. – Как твоя голова? Терпимо?

– А, черт с ней... Более-менее.

– Лучше бы более, чем менее... Ладно, шучу. Слушать меня можешь?

– Попробую.

– Попробуй. Потому что без этого нам никуда. И говорить мне придется долго. Я постараюсь ничего не упустить. А ты слушай внимательно! Это важно.

Он помолчал мгновение и начал:

– Вчера я заступил на двенадцатый пост...

– Это что? Библиотека, что ли?

– Точно. Ну и вот, короче...

И он принялся рассказывать действительно подробно, стараясь припомнить все существенное. Сергей слушал его с неослабным вниманием, изредка потирая висок ладонью. Когда Игорь дошел до безголового трупа на паркете, Сергей непроизвольно выдохнул:

– Врешь!

– За что купил, за то и продаю, – спокойно отрезал Игорь и улыбнулся: – Да это еще цветочки. А вот сейчас ягодки пойдут...

И рассказал, что было дальше. Сергей открыл рот и перестал тереть висок.

– Стой, стой... – забормотал было он, но Игорь его остановил: – Погоди, я закончу, потом... Дальше еще интереснее.

Продолжая рассказывать, он заметил, что лицо Сергея изменилось. С него исчезла потерянная обалделость, взгляд стал строгим и каким-то отрешенным. Как будто Сергей вдруг заглянул внутрь себя и увидел то, чего там быть никак не могло, но оно там было... Теперь он слушал спокойно, молча кивал, а во время кульминации рассказа – бросок из кустов и контрвыпад Артемьева – печально усмехнулся.

– Ну вот вроде бы и все, – закончил Игорь. – Потом я увидал, что это ты. Ну, думаю, дела... Похлопал по щекам – ты очнулся. А дальнейшее известно. Вот так.

– Да, – опять кивнул Сергей, – теперь, кажется, понимаю, хотя не все... В памяти провал. Но это мне что-то вкололи. И я, видимо, стал как зомби. А тебя, наверное, хотели убрать...

– Кто? – быстро спросил Игорь.

– Ну, эти... – Сергей, не раздумывая, ткнул пальцем вверх. – Боссы наши... Начальство.

– Да-а, – промолвил Игорь. – А зачем, как думаешь?

– Ну как зачем? – Сергей как будто удивился непонятливости Артемьева. – Вот из-за этого... из-за того, что у вас ночью случилось там. В библиотеке. Тут что-то нечисто.

– В каком это смысле?

– Да в самом таком. У меня давно подозрение было... Ты там сигнализаторщика знаешь, в библиотеке-то?

– Палыча-то? – как можно равнодушнее спросил Игорь. – Ну, знаю, конечно.

Сергей всем лицом сделал многозначительное “ага!” и сказал:

– Я ведь тоже туда на дежурство попадал, в библиотеку. В апреле... да, в самой середке. Ну, с Палычем тогда же и познакомились, он к закрытию приходил, сигнализацию включал. Ну, трепались там о разном... Как-то он слегка вдатый пришел. Короче, пришел, включил там все, приходит ко мне и говорит: у тебя чай есть? Давай чайку попьем. Ну, я говорю – давай... Сообразили, значит, чайку, попиваем, базарим. И тут он говорит...

ГЛАВА 4.

Почему Палыч попросил чаю, а не чего-нибудь покрепче – это объяснить легко. Будучи никогда не прочь перехватить где-нибудь на бегу, в самый разгар рабочего дня, грамм пятьдесят или там кружку пива, он тем не менее пьяницей отнюдь не был и таковых даже презирал. А тут он хватанул лишку и сам это почувствовал. И решил, что надо бы привести себя в норму, а самое лучшее для этого – горячий крепкий чай.

Сергей заварил чай на славу. Палыч с видимым удовольствием прихлебывал, сладостно ухал, крякал – и его потянуло пофилософствовать.

– Слышь-ка, – авторитетно заявил он, – а ты знаешь хоть, чего охраняешь?

– Как это – чего? – не понял Сергей. – Что в библиотеке, что ли?

– Ну да. Что тут имеется, знаешь?

Этот вопрос поставил бойца в тупик. Он недоуменно некоторое время смотрел на снисходительно-покровительственный вид Палыча, ожидая подвоха. Наконец, он осторожно сказал:

– То есть... Ты что имеешь в виду, Палыч? Книги, что ли?

– Да, вот книги, – бросил небрежно Кореньков. – Что в них такого ценного, чтобы их охранять? Как сам-то думаешь?

– Ну, что ценного. – Сергей пожал плечами. Какие-то беспокоящие, раздражающие вопросы задавал ему Палыч – беспокоящие потому, что сам Сергей об этом не задумывался никогда. – Мало ли что. Редкие книги там, старинные... ну и вообще...

Палыч назидательно поднял палец, хлебнул из стакана, звучно глотнул.

– Вот, – сказал он как профессор, удовлетворенный ответом студента. – Правильно. Редкие книги, но какие? Содержание какое этих книг, как думаешь?

– Ну, это уж я не знаю, – ответил Сергей с облегчением – трудные вопросы кончились. – Это не мое дело. А что такое?

Кореньков выдержал паузу – для солидности, наверно, – поднял стакан с недопитым чаем, глубокомысленно посмотрел его на свет, лишь после чего соизволил высказаться:

– Эх, молодежь, молодежь, – вздохнул он с сожалением. – Ничего-то вы знать не хотите... А чего ради вдруг ваш этот Смолянинов вздумал охранять библиотеку, а? Если пошевелить мозгами? Из альтруизма, как думаешь?

Сергею это “как думаешь?” порядком надоело. Он никак не думал, о чем Палычу и сказал, вернее, повторил: не знаю, не мое дело.

Палыч одним глотком допил остатки чая.

– Вот потому-то вас за дурачков и держат. Вы как куклы у них в руках, а они, – Палыч опять указал пальцем вверх, – свои делишки и обтяпывают. Служи, служи, служивый, авось когда-нибудь и поумнеешь...

ГЛАВА 5.

На этом разговор закончился. Сергей не пожелал обдумывать слова Коренькова, но и не забывал их, вернее, они сами не забывались, как-то беспокоили, свербили... Палыча он потом встречал не раз, но тот всегда был хмур и трезв и многозначительных разговоров более не заводил. Сергей, впрочем, к нему и не приставал. Однако тот разговор даром не прошел. Сергей стал (может, и сам того не желая) присматриваться и прислушиваться. В самом деле, какого черта “Гекате” охранять библиотеку? Уличное патрулирование – тут все ясно, вопросов нет. Охрана таких объектов, как огромный торговый центр “Гостиный двор” или ювелирный магазин “Рубин”, – ладно, тоже понятно. Сергей перебрал в памяти все объекты, вверенные “Гекате”, и убедился, что библиотека среди них выглядит белой вороной. Все прочие, кроме нее, – предприятия коммерческие, с большим денежным оборотом. Конечно, в библиотеке тоже ценности немалые. Но ведь, скажем, в музее их на общую сумму и поболее будет, или, к примеру, в институте геологии, где хранятся золотые самородки... Однако почему-то ни музей, ни институт “Гекату” не заинтересовали. Вопрос! Потом: еще одно наблюдение. Оно вроде бы случайное, объясняющееся удивительной памятью Сергея на лица, но все-таки... Вот оно. По незначительному делу зашел Сергей в приемную, бумажку какую-то отдать. Отдал, потрепался с хорошенькой секретаршей, полюбезничал. Собрался уже уходить, и тут распахнулась дверь в кабинет появился Смолянинов, а с ним молодой человек лет тридцати, в дорогом сером импортном костюме, фирменных ботинках. Золотые запонки солидно мерцали в белее белого манжетах сорочки.

Смолянинов был оживлен, а денди как-то иронично сдержан. Они куда-то торопились, прошли мимо, обдав Сергея запахом дорогого одеколона, вряд ли даже обратив на него внимание. Сергей изобразил на лице веселое недоумение:

– Кто такой?

Лена, барышня настолько глупенькая, насколько и хорошенькая, ответила:

– А, хмырь какой-то. Ученый, что ли. Доктор! Лечит.

– Кого? – Сергей снисходительно осклабился.

– А я знаю? Уж не меня, это точно. У меня, слава Богу, все в порядке.

Сергей вздохнул.

– Ты сколько классов окончила?

Лена обиделась.

– Ой, ой, сам-то больно грамотный... Давай, вали отсюда, мне работать надо.

– Доктора, они разные бывают. Хоть тебе технических наук, хоть химических. А не только врачи.

– Вали, вали!

Сергей шутовски откозырял и вышел. Так и забылся бы этот пустяшный случай, если бы через пару дней бригадир не попросил его смотаться в библиотеку.

– Забыл отдать жетон, – с досадой бормотнул он, – брал у Васьки. Он сегодня в ночь заступает, сгоняй, передай ему. Я его по рации перду... предупержу... тьфу! Ну, короче, скажу ему. Давай, Серега, слетай пулей туда-обратно, а то пронюхают, будет скрипеж на неделю.

Посмеиваясь, он взял Васькин жетон и на патрульной машине рванул в библиотеку. Отдал жетон, перекинулся парой слов и уже собрался уходить было, как вдруг увидел спускающегося по лестнице того самого пижона, смоляниновского гостя. На этот раз он был в другом костюме, светло-бежевом, но такой же щеголеватый и уверенный. Он небрежно отдал дежурной бабульке контрольный талсш и деловито направился к выходу, помахивая дорогой кожаной папкой.

Да, вот эта папка. Сергей запомнил почему-то именно ее. Он проследил взглядом за пижоном – тот открыл дверь, вышел на крыльцо и пропал. Тут Сергей спохватился, зачем-то побежал, но того на улице уже не было. Куда делся?..

Черт его знает, куда он делся. Но не это даже взволновало Сергея. А то, что связь между “Гекатой” и библиотекой была более прочной и загадочной, чем об этом было принято думать. Так что болтовня Палыча не была пустой.

Сергей ехал на базу и думал об этом. Никакого решения он не нашел, но положил себе отыскать Палыча и потолковать с ним поподробнее. Когда приехал, доложил бригадиру, что жетон отдал, при этом продолжая думать о своем. Выражение глубокой задумчивости так было не свойственно ему, что бригадир обратил на это внимание.

– Эй, Серега! Ты это чё?

– А?

– Что с тобой, говорю? Спишь на ходу, что ли?

– Да нет. – Сергей улыбнулся рассеянно. – Я просто думаю...

– Чего – думаю? – с подозрением спросил бригадир.

– Думаю вот что: на кой хрен эта библиотека сдалась нам, охранять ее? Какие-то книги там особо ценные, что ли? Или еще там чего? Ты не знаешь, Виталий Петрович?

– Нет! И тебе знать не надо! Думал он... Нам с тобой думать чем меньше, тем лучше – работа такая. Библиотека, магазин... хоть крематорий – тебе ли не все равно, за что деньги плотят? Ну а раз все равно, то и не шлепай языком попусту.

На этом разговор и закончился. А потом...

ГЛАВА 6.

– ...А потом, – усмехнулся Игорь, – тебя направили на медосмотр.

Сергей посмотрел ему прямо в глаза. ,

– Ты... ты что, знаешь?

– Догадываюсь. – Игорь обернулся, но везде было спокойно. – На медосмотре что делали?

– Так, – Сергей наморщил лоб вспоминая, – давление померили, зрение проверяли... ну еще всякая ерунда, типа: закройте глаза, пальцем дотроньтесь до кончика носа... кровь из вены взяли на анализ.

– Да? – Игорь приподнял брови. – Ты результат узнал?

– Нет. Да мне и без надобности, я и так знаю, что у меня с этим без проблем.

– С этим-то нет... А вот с другим, Серега, делом у нас с тобой проблемы ой-ей-ей какие! И надо нам думать, как из этого дерьма выбираться.

– Слушай, братан! Ты говоришь – догадываешься. Ты можешь объяснить, что со мной случилось, как я оказался здесь? Я ведь на самом деле ничего не помню, гадом буду!

– Да верю, верю я тебе, успокойся. – Тут Игорь снова огляделся. – Тем более что и у меня тоже такие чудеса завернулись в последнее время, что мама дорогая. Но только вот что... нам надо мотать отсюда поскорее. Я думаю, что они уже обнаружили... то есть наоборот, не обнаружили – ни тебя, ни меня там нету, на тропинке, так что они скорее всего нас уже ищут.

– Кто они?

– “Геката” наша, черт бы ее взял! Начальство! Серега, я тебе все расскажу потом. Обещаю! А сейчас надо быстро мотать отсюда, пошли!

– Куда? Игорь, стой, ты куда? В лес, что ли?

– Конечно! Там-то нас уж точно не найдут. Через лес выйдем в город... давай, Серега, давай, ходу, оторвемся!

И они рванули напролом, под уклон, петляя меж деревьев. Игорь знал, что делал. В лесу он ориентировался превосходно, и если кто их и преследовал – шансов у преследователей не было.

Солнце суматошно мельтешило где-то наверху, среди ветвей. Пологий склон тянулся долго, но вот и он начал сглаживаться, тогда Игорь затормозил.

– Стоп! – задыхаясь скомандовал он. – Передохнем..

Они стояли, успокаивая дыхание, озирались, сплевывая наземь. Лес негромко шумел вокруг них.

– Оторвались, – уверенно сказал Игорь. – Теперь давай вон туда... Теперь потруднее будет, в гору, а нам все равно поспешать надо.

– Игорь, – взмолился Сергей. – Ну хоть два слова скажи, в чем дел'о! Я, как дурак, ничего не понимаю. Что происходит?

– Ох, Серега, не время сейчас... Ну ладно, если в двух словах, то вот. Начальство наше какие-то темные дела проворачивает... пошли, пошли, по пути расскажу... ну вот, химичат они чего-то, а нас в этих делишках используют втемную. Думаю, даже зомбируют. Тебя они точно зомбировали, и меня тоже, кажется, пытались. Это пока все еще только подозрения, но... А теперь нам надо Палыча срочно предупредить, а то они его накроют.

– Палыч?! Ты думаешь, он про их дела что-то знать может?

– Точно. Думаю, что-то знает, и наверняка больше нашего.

– Да откуда ему знать?

– Без понятия. Выясним. Нам надо к Палычу до них успеть! Я, понимаешь, его нечаянно подставил. У меня тогда подозрения появились, я это все схематически так на бумажке набросал... а они дома у меня порылись хорошенько, ну и понятно, все прочитали, а там и про Палыча было... Так что давай быстрее к нему, остальное потом.

– А ты знаешь, где он живет?

– Знаю. Давай поднажмем!

Идти в гору оказалось, конечно, потруднее. Парни взмокли, рубахи липли к спинам. Но они карабкались настырно, и рассчитал все Игорь точно: не прошло и часа, как они вышли к гаражам – целый жестяной город, длинные, кривые, запутанные ряды.

– Куда это мы попали? – не понял Сергей.

– Куда надо, – успокоил его Игорь. – Нам нужна Заболотная улица. Знаешь, где это?

– Нет.

– А я знаю. Пойдем, сейчас выйдем к автобазе, а там еще минуты две ходу.

Сергей присвистнул с восхищением:

– Ну ты даешь! Откуда ты все это знаешь?

– Таксистом работал, – объяснил Игорь. – Это дело такое: полгода покатаешься и уже весь город знаешь.

Они быстро шагали вдоль гаражей и очень скоро вышли к автобазе, где было шумно и оживленно. Низко рокотали моторами несколько грузовиков, распространяя дизельный угар, и какие-то замасленные мужички колбасились вокруг, бегали, стучали, кричали, матерились.

– Вот, бл...ь, работенка, – заметил Сергей, кивнув на работяг. – Весь день в говне.

– Работа как работа, – не согласился Игорь. – Бывает хуже... Так, нам направо. Вон там, видишь, тополя такие здоровенные? Это и есть Заболотная.

– Номер дома какой?

– Двенадцатый. Найдем, она улица-то небольшая.

Почему улицу назвали Заболотная – наверное, один черт знает, никакого болота поблизости не было. Хотя, может быть, когда-то, много лет назад... А сейчас – захудалая окраина, негромкий шум тополиных крон над крышами двухэтажек, тишина во дворах. Город, впрочем, наступал и сюда, в некотором отдалении высились башенные краны и возводились серые стены стандартных панельных домов.

Они ступили на битый, пыльный асфальт улицы.

– Ну вот, почти пришли. Четная сторона где? Ага, та. Переходим... Стой! Стой, Серега, назад! Скорее! Сюда давай!

Сергей оторопел, разинул рот, но сказать не успел ничего. Игорь схватил его за плечо, развернул и почти швырнул назад, на тротуар, толкнул в спину, и оба они мигом оказались за углом дома.

– Фу, ты, черт! – выдохнул Сергей. – Что такое?!

– Они. Они уже тут. Я только сейчас сообразил... Как озарение, знаешь! Утром, когда я в магазин выходил за продуктами – смотрю, стоит “фольксваген”, фургончик такой, серый. Я еще тогда обратил внимание: незнакомая машина; не та, конечно – мельком подумал и забыл...

– И что?

– А то, что вон он – вон туда поехал! Вывернул из переулка. Хорошо, я заметил, когда они еще не повернули...

– Серый “фольксваген”?

– Да. Конечно, может быть и совпадение, но что-то мне в такие совпадения не больно верится.

– Да уж... Так, значит, они нас опередили? Капут Палычу?

– M-м... – Игорь поморщился и осторожно выглянул за угол. – Не видно, во двор, похоже, повернули... Двенадцатый номер, да?.. Если вот тот второй... четвертый... шестой, ну да, примерно так оно и есть.

– И что делать будем? – Игорь привалился к стене.

– Не знаю, – сказал он устало. Закрыл глаза. – Не знаю, – повторил он.

– Н-да... – протянул Сергей. – Нам с ними не справиться?

– Давай попробуй! – В голосе Игоря пробежало раздражение. – Из чего стрелять будешь? Из пальца?

Сергей промолчал, огляделся беспомощно. И не нашел ничего иного, как повторить:

– Н-да...

Игорь вздохнул, не открывая глаз. Сергей опустил взгляд, пнул носком башмака мелкий камешек. Поднял глаза и – чуть не подавился.

– Игорь! – вскричал он. – Гляди!

Игорь глянул – и вскочил как подкинутый пружиной.

По той, по четной стороне шагал неторопливо Палыч, ковыряя в зубах спичкой. В левой руке он держал пакет с каким-то грузом и вообще вид имел самый благодушный.

Игорь с Сергеем так и кинулись через дорогу.

– Палыч! – заорал Игорь с полпути.

Палыч резко вскинул голову – и обомлел. Краска сбежала с его лица, оно стало бледно-серым, и сразу проступила щетина на скулах.

“Понял!” – мелькнуло в голове у Игоря.

– Палыч! – как можно задушевнее проговорил он, хватая сигнализаторщика за рукав старой джинсовой куртки. – Палыч, ты уже все понял. Дело плохо.

Тот только кивнул, как загипнотизированный. И только после этого моргнул.

– Они поехали к тебе, – жестко сказал Игорь. – Мы видели.

– Да-да, – забормотал Кореньков, – да, сейчас... А почему вы вдвоем? – с подозрением осведомился он.

– Потом, – отрезал Игорь. – Палыч, дело совсем серьезное. Надо мотать отсюда по-быстрому, а иначе нам , всем шиздец придет.

До этого молчавший Серега вдруг выпалил:

– Палыч, я тебе отвечаю! У нас тут такие заморочки, что мозги враскоряку! Мы уже думали, что тебя того... ну, этого! – И он провел большим пальцем правой руки по горлу. – Тебя, конкретно, судьба хранит! Еще бы малость – и труба!

Странно, но именно эти слова разрешили все сомнения.

– А! – Лицо у Палыча прояснилось, оно приобрело нормальный цвет. – Ну, тогда – ходу отсюда.

– Куда?

– Я знаю! Есть место. Пошли! Эх, мужики, сказать вам – не поверите... Я давно подозревал... ч-черт, ну давайте отсюда! Туда, назад!

– Слушай, Палыч, – они уже бежали обратно к автобазе, и Игорь говорил быстро, с придыханием, – а зачем нам туда? В лес, что ли?

– Нет. – Палыч отмахнулся. – Сумку держи! Ты здоровый.

– А что у тебя... а, пиво! – В пакете оказались два пластиковых баллона с пивом и вонючая сушеная рыбешка. – А куда тогда, раз не в лес?

– В гараж ко мне, – бормотнул Палыч, – у меня ключи с собой. Заведем мою колымагу и – фьють! Только и видели. Заляжем в надежном месте, никакая сатана нас не найдет!

Какое-то время они спешили молча, уже до автобазы домахали, и тут Сергей вдруг убежденно заявил:

– Не годится!

– Что – не годится? – хором воскликнули Игорь и Кореньков.

– Гараж, машина... не годится все это. Они как обнаружат, что тебя дома нет, наверняка рванут в гараж. Да и машину твою они знают! Номера, приметы – все известно. Не успеем!

– Точно! Он .прав, Палыч. – Игорь мгновенно все сообразил. – Назад, в лес! Там обмозгуем ситуацию в спокойной обстановке. Давайте скорее!

И они поднажали. Гаражи мелькнули мимо них, как призраки. Палычу трудновато было угнаться за молодыми здоровенными парнями, но и он мчался, хватая ртом воздух, размахивая руками – стимул был!

В лес они ворвались вихрем и так и ломанулись сквозь кусты, с треском, и, не задерживаясь, устремились вглубь: Игорю с Сергеем это было уже знакомо, а Палыч был мужик сообразительный, он все понял без слов.

Так они мчались еще километра два, покуда Кореньков совсем не выбился из сил.

– Все! – выкрикнул он и повалился наземь. – Все, мужики, больше не могу. Дайте вздохнуть! Игорь огляделся.

– Ну ничего, – успокаивающе сказал он. – Прилично углубились, не найдут. Привал!

Они с Сергеем тоже опустились на землю, тяжело дыша. Палыч поерзал, сел поудобнее, спиной оперся о толстый клен.

– Пересохло все, – сообщил он. – Дай-ка сумку, пивка хлебну малость.

– Совсем чуть-чуть, Палыч! Пару глотков, не больше.

– Знаю-знаю, – Кореньков отмахнулся, – что я, сам себе враг, что ли... И давайте три минуты просто отдохнем, ни слова!

Три минуты истекли быстро.

– Ну давай, Палыч, теперь рассказывай. – Сергей глянул на часы.

– Я расскажу, – пообещал тот и вытер губы ладонью – не удержался, сделал третий глоток. – Но сперва вы поведайте-ка мне, что там у вас стряслось. Мне надо знать.

Согласились, надо. И Артемьев подробно, стараясь ничего не пропускать, никаких мелочей, рассказал, что произошло, с той минуты, как они вчера расстались в библиотеке.

– Признайся, Палыч, ты почуял, что жареным запахло, и сразу лыжи навострил, – так закончил он свой рассказ.

– Ничего я не вострил! – огрызнулся Кореньков. – Просто... какого хрена мне там дальше было делать? А неладное почуял... ну, это верно. Но я это давно...

ГЛАВА 7.

Да, давно. И дело здесь в том, что дед Палыча – обыкновенный деревенский мужик, крестьянин – был известный на всю губернию знахарь и ведун. Он знал все травы, заговоры и молитвы. Людей лечил, скотину пользовал, бесов изгонял... Дар его был наследственным, но от кого он шел, из каких вековых глубин... об этом теперь можно было только гадать. К -тому же в те годы такие таланты не больно-то жаловали, и дети нашего ведуна переехали в город и стали самыми обычными горожанами. Но дар все-таки передавался по наследству, хотя.в условиях строительства “новой жизни” проявлялся в довольно-таки анекдотических формах. Так, младший сын ведуна, Павел, восемнадцатилетним юношей попавший на стройку большого завода и угодивший сразу во все прелести барачно-коммунального бытия, долго и искренне недоумевал, почему его соседи-приятели жестоко страдают по утрам от какого-то “похмелья”. Пашке эти страдания были неведомы абсолютно, сколько бы ни выпил накануне.

Эта уникальная способность не осталась незамеченной. Юный работяга сделался местной знаменитостью, все как один знали, что Пашка Кореньков хоть ведро может выжрать и никакое похмелье его не возьмет. Черт знает куда бы завела парня такая странная слава, если бы не встретилась ему чудесная скромная девушка; да и деревенская закваска, видимо, все же сказалась – Павел не спился, не пропал. Женившись, он решительно прекратил все попойки, а вскоре молодая семья получила комнату. Павел устроился на курсы штукатуров, встал в очередь на квартиру, и жизнь его пошла по гладким рельсам пролетарского благополучия. Правда, со временем открылась еще одна грань наследственного таланта: Павел Иванович не только сам не страдал от похмелья, но и у других мог запросто его убирать, да и вообще снимать любую головную и зубную боль, что с успехом и делал. Однако способности свои старался не афишировать. Почему?

Почему отец так относился к своему дару, Саша понял только после его смерти, внезапной для всех, от сердечного приступа – притом что отродясь Павел Иванович на сердце не жаловался. Это было как гром с ясного неба, и для Саши, студента-первокурсника, все остальное – похороны, поминки, родственники и сослуживцы – прошло как в тумане, он почти ничего не запомнил. Когда же наконец, уже поздно вечером, схлынула суматоха, они с матерью остались дома вдвоем и тогда-то почувствовали, что они осиротели. Это было очень горько – но делать нечего, завтра занятия, и Саша пошел спать.

Он долго не мог уснуть, ворочался. Слезы подступали к глазам. Он вставал, курил у темного окна. В ночи вздыхал сырой апрельский ветер, где-то невидимо бежала вода. Саша лег снова, опять ворочался и не заметил, как заснул.

То есть трудно сказать, заснул он или... Что это было – он не мог сказать. Он враз и внезапно понял о своем отце то, о чем тот никогда не говорил. Причем он ни за что не смог бы объяснить, каким образом осуществилось понимание. Он не слышал отцовского голоса, не видел его лица. И вообще, это не было сообщение во времени. Просто: Саша вздрогнул и вскочил с кровати, сердце его учащенно билось... и он уже все знал.

Отец знал, что умрет рано. И что причиной ранней смерти есть его дар. Он куда более могуч, чем умение снимать похмелье и самому не болеть. Он может делать такое, чему невозможно поверить на слово. Но использование его чем больше, тем сильнее пожирает запас человеческих лет. Надо уметь обуздать этот дар, чего и достигали ведуны. А у Павла Ивановича, оторванного вместе с даром от сокровенной науки ведунов, это стало злым роком. И самое главное: дар, или рок, как угодно – передался Александру, повис на нем, как золотая гиря, и что ему, Александру, с этим делать, – неизвестно.

Странно, но после этого он крепко уснул, а проснулся рано и ничуть не ощутил недосыпа. Голова была ясная, свежая, и он точно знал, что на сегодняшнем семинаре по физике его спросят о резонансе в колебаниях. Он схватил учебник Ландсберга, прочел эту тему, набросал конспективно на бумажке, одним словом, выучил. Понятное дело, что дальше именно так и случилось. Его спросили, он с блеском ответил.

После занятий он под каким-то предлогом открутился от дружков и ушел в расположенный неподалеку от института парк. Там он забрался в самую глухую аллею, чтобы никто не отвлекал его.

Ему надо было подумать. Он и думал, медленно вышагивая по талому снегу, нахмурясь, голову склонив, сцепив руки сзади. Что делать с этим чертовым даром? Вот напасть! Смотаться в деревню, отыскать тех, кто знал деда, порасспросить? А что это даст? Ну, узнаешь то-се, а главное-то, основные тайны разве теперь известны? Все утрачено, потерялось в изменившемся мире, в других временах, скрылось за ушедшими годами.

Поразмыслив как следует, он решил, что ничего лучше не сделаешь, кроме как стараться не трогать опасный клад своего таланта. Никому ничего не говорить о нем, вообще постараться забыть его, насколько это возможно.

Так он и сделал, но дар, конечно, сам напоминал о себе. И напоминания эти были такими, от которых хотелось бежать подальше, в ужасе отмахиваясь руками: чур меня, чур! Они накатывали внезапно, совершенно неожиданно. Саша мог ехать в троллейбусе, и вдруг перед ним – вспышка, дым, огонь! Он видел, как горит дом, именно такой-то дом на такой-то улице. Потом видение пропадало, Саша стоял бледный, с пересохшими губами, с отчаянно бьющимся сердцем, приходя в себя. А через день-два он узнавал о пожаре. Ехал туда, смотрел – точно, оно, видение.

И подобными сюрпризами дар “угощал” Александра нередко, два-три раза в месяц. Это было мучительно: аварии на заводах, всякие прочие дрянные случаи. И некому об этом сказать! И еще одна странность: в отличие от отца Сашу его озарения терзали головной болью. Почти сразу же после них начинало дико давить в висках, и ничем нельзя было выгнать эту боль, только лечь и постараться заснуть – во сне она куда-то пропадала.

Случались, впрочем, и хорошие предвидения. Но почему-то они ограничивались тем, что Саша всегда угадывал, о чем его спросят на занятиях или на экзамене. А он и так учился хорошо, ибо специальность свою – электронику – любил, ему это просто было интересно, учеба давалась легко и безо всяких предвидений.

Но вот однажды, когда он уже учился на четвертом курсе, случилось то, что перевернуло всю его жизнь. Осенью; в серенький скудный денек в октябре. Настроение у Саши с самого утра сделалось под стать погоде: что-то тяготило душу, в ней было муторно и слякотно. Ужасно не хотелось идти на занятия. Саша все-таки поехал в институт, но на полдороге выскочил из трамвая, до того тошным показалось ему торчать в аудитории. И он пошел без цели по улицам. Вокруг вздыхало, хлюпало, моросил мелкий дождик. Так он добрел до небольшого скверика: несколько мокрых берез и елочек, кусты, скамейка, кругом пустые бутылки и окурки. И никого не было – ни рядом, ни на улице, вообще ни одной живой души. Он потом вспоминал об этом, когда случилось...

Что случилось? Вот этого Александр объяснить не мог. Да и не пытался. Он остановился в сквере, закрыл глаза, вздохнул поглубже. И что-то в нем дрогнуло, он точно отключился на мгновение и от испуга резко открыл глаза.

Не то чтобы он им не поверил, и все-таки такого с ним никогда не было. Да и ни с кем, наверное, не было.

Он увидел, что находится совсем в другом месте: на городской окраине, рядом с замершей стройкой. Среди пустых стен тоскливо подвывал ветер, кирпичи и плиты валялись в мертвом бурьяне. Александр диковато огляделся, не сразу сообразив, где это он. Потом сообразил, где, но главное было не это.

А вот что: он снова, как тогда – два с половиной года назад, – враз понял все, да так, что его прошиб холодный пот. То есть не все, конечно, он не успел узнать, что именно может его ожидать, но точно знал – нечто ужасное. И оно обязательно случится, если не изменить линии судьбы. Как? Этого он тоже не узнал.

Саша еще раз осмотрелся, припомнил, где здесь автобусная остановка, и направился туда. Он был бледен, немного растерян, но решителен. В конце концов, ничего не произошло, и пока все в его руках.

Он успокоился и начал размышлять. Ничего конкретного не измыслил, но все яснее и яснее становилось, что он должен что-то в своей жизни изменить. Он ни с кем не делился своими мыслями, даже с матерью, но думать не переставал. И надумал наконец.

Александр пришел в ректорат с заявлением об отчислении из института по собственному желанию. Там, естественно, решили, что студент рехнулся, и даже разговаривать на эту тему не пожелали. Александр, спорить не стал, но в институт ходить перестал. Направился в НИИ прикладной электроники и устроился лаборантом. В кадрах расспрашивать его ни о чем не стали, хороший лаборант – на вес золота.

Понятно, что окружающие его, мягко говоря, не поняли. Тем более что толком он ничего объяснить не мог. Особенно тяжело пришлось с матерью, та от сыновней причуды аж слегла. Саша упрямо твердил, что в своей специальности он разочаровался, что еще не нашел себя, что ему надо разобраться... и всякое такое. Из института его доставали звонками и официальными уведомлениями, на зимнюю сессию он не явился, и там с ума сходили, ничего не понимая. Однокурсники тоже недоуменно разводили руками.

Но все на свете когда-нибудь кончается. Прижилось, перетерлось и это. К тому же не дремал военкомат, и ровно через год после того до Александра добрался осенний призыв. А когда через два года он вернулся домой, много воды уже утекло. Можно сказать, что утекла вся прежняя вода.

Прозрения исчезли, перестала донимать мигрень. Он сумел перехитрить свой рок. Правда, дорогой ценой: теперь придется всю жизнь шифроваться, прятаться, не высовываться. Но это все лучше, чем жить в страхе – в страхе перед смертью, внезапной и безжалостной.

И он стал жить спокойно, не внапряг. Чередой пошли годы, похожие друг на друга, потом побежали. Александр женился, неудачно, прожил два года, развелся и ничуть не горевал. Когда ему стукнуло тридцать, умерла мать. Здесь, разумеется, без горечи не обошлось, но и это прошло, как проходит все. Годы, казалось, побежали еще быстрее.

Конечно, как у всякого нормального мужчины, было у него честолюбие и оно иногда пощипывало. Но он всегда утешал себя тем, что зато избавился от такой беды – тако-о-ой беды! – говорил он про себя. К тому же зарабатывал он очень нехило, со всякими полставками да халтурами – побольше некоторых начальников. Правда, к богатству он никогда не стремился, жил легко, безбедно, денег не считал, в телесных удовольствиях себе не отказывал. Нельзя сказать, чтобы пил, но к пиву пристрастился. Вообще либо бутылка пива, либо сто грамм стали для него ежедневной нормрй.

Так он дожил до сорока трех лет, пережив отца – тот умер в сорок два. Александр Павлович отметил этот факт, еще раз похвалив себя за верно выбранную жизненную позицию. Организм у него в полном порядке, самочувствие прекрасное; возраст свой ощущал лет на двадцать пять, не больше. Жить бы да жить спокойно дальше...

Да вот не вышло. Судьба, сука старая, взяла-таки реванш.

Когда “Геката” только возникла, сразу бурно, с рекламой, с мощным “пиаром”, Александр Павлович решил, что дело там не совсем чистое. Но подумал об этом так – вскользь, подумал и забыл – мол, наверное, бандиты легализуются; ну и хрен с ними. Тогда ему даже в голову не могло прийти, что жизнь вскоре столкнет его с этой конторой. Впрочем, со временем пришла ему в голову мысль – что для просто бандитов уровень уж слишком серьезный, – но и эта мысль мелькнула и пропала.

А зимой, перед самым Новым годом, ему подфартило сигнализаторщиком в охрану. Местечко оказалось исключительно плодородным: если машина есть, всех дел на час в сутки, а деньги за такую плевую работу платили приличные. Объектов оказалось немного, с техникой на них особых проблем не было, разве что в городской библиотеке (об этом предупредили сразу же) – система сигнализации допотопная, придется с ней повозиться.

Палыч решил первым делом так и поступить. Явился в библиотеку, изучил дотошно всю схему сигнализации, затем прошелся по ней реально, начиная с подвала, устраняя по ходу погрешности. Уже в первый день он присвистнул озадаченно: работы набиралось определенно больше, чем он предполагал вначале. Неделю придется провозиться – это как минимум.

Ну что ж, назвался груздем, пошел на х... Палыч взялся за дело. За два дня он справился с подвалом (там чего только было не наверчено!), дальше пошло полегче. На каждый этаж он тратил день: так получилось с первым и вторым этажами, и он уверился в том, что с третьим разберется так же, а четвертый и вовсе пустяки.

Он явился в библиотеку следующим утром веселый и бодрый, напевая про себя. И стал работать на третьем этаже.

Но почти сразу же как начал, он почувствовал что-то не то. Не мог понять; какая-то неясная тревога заставляла его оборачиваться: такое было глупое чувство, словно кто-то неслышно подкрадывается сзади – и, конечно, никого не было. Тяжелое предчувствие стало тянуть сердце. “Черт побери, – с тоскою думал он, – что же это?.. Неужели оно возвращается?..”.

Разумеется, в первую очередь он вспомнил об этом. Он прислушался к себе. Но вроде бы все было тихо-мирно. Тогда он повернулся, делая вид, что возится с проводами, и закрыл глаза. Ничего не дрогнуло, не шатнулось. Он открыл глаза – все на месте.

Палыч почувствовал облегчение. “Ну, ничего! – решительно сказал он себе. – Не обращать внимания, да и все. Все вздор”.

Так и старался делать, и как будто растворилась тревога, отступила куда-то. Но тем не менее до конца спокойным он себя чувствовать не мог. Было ощущение, что сам себя обманываешь, хотя и это ощущение он старался гнать прочь.

И домой он вернулся усталым, каким-то опустошенным, что ли. То ли хотелось выпить, то ли не хотелось?.. В холодильнике у него стояло полбутылки водки. Он еще подумал малость и выпил рюмку. Потом еще одну. Но легче от этого не стало, не рассеялся Палыч, да и захмелел как-то мрачно, непонятно для себя.

Он послонялся по своей маленькой квартирке из угла в угол; кончилось это, понятно, тем, что включил телевизор. Но и тот не помог, так и осталось мутно на душе. Тогда он с досадой хлопнул еще рюмку и лег спать;

Наутро, однако, встал как огурчик. Он откровенно обрадовался, решил, что вчера просто так впал в какую-то меланхолию, может, из-за погоды: вчера было серо, невесело, падал редкий снежок. Сейчас же – нельзя сказать, что вот, мороз и солнце, день чудесный, но все ж таки пояснее... Но радовался он рано.

В библиотеку он направился пешком, по свежему, приятно похрустывающему под ногами снежку. Вообще тихая и спокойная стояла, настоящая рождественская погода. Но Кореньков не замечал никаких красот мира, он шагал как автомат, лицо было строго, мысль остановилась на одном.

Память его, вчера всколыхнувшись, не хотела успокаиваться. Так она и норовила повернуться туда, в прошлое, казалось, навсегда забытое уже. И теперь, как ни хотелось нашему герою убедить себя, честно смотря правде в глаза, он -должен был сознаться: прошлое возвращается.

Оно вернулось. Да так, как он и представить прежде не мог. Придя на место, он, сосредоточенный и хмурый, прошелся по третьему этажу, проверив вчерашнюю свою работу. Все было в порядке. Тогда он стал подниматься на четвертый...

По мере того как поднимался, сердце его билось сильнее, чаще, и когда поднялся, оно уже колотилось, как у человека, пробежавшего во весь дух километра два. “Черт возьми, – подумал он, – однако...”.

Осторожно пошел по мрачноватому, пустому коридору. Теперь уже и сомнений никаких не было в том, что рок настиг его и что есть прочная темная связь между ним и библиотекой. И еще эта связь тем крепче, чем выше этаж. Это Палыч тоже мигом понял. В полумраке трудно было разобрать, что написано на табличке у высоких двустворчатых дубовых дверей. Кореньков отметил, где находится электрический щит, и двинулся к этим дверям, прочесть все-таки табличку...

И тут его скрутило так, что он не успел ничего, и ахнуть не успел. Ужас просто рухнул сверху на него, как многотонная плита, и все пропало.

Когда он вынырнул, дубовая дверь была распахнута, звучали встревоженные голоса. Тянуло дымом. Он огляделся быстро. Дым медленными струйками вытекал из-за щита.

Из двери выбежала в коридор взволнованная тетушка в очках.

– Что тут?! – прокудахтала она. – Что происходит! Вы кто такой?

Палыч уже был у щита, откинул крышку.

– Я из охраны, – бросил он. – Сигнализация! Похоже, выбило предохранитель. Скачок напряжения!

Тетушка подошла поспешно, ладошкой перед очками помахала, разгоняя дым.

– Какой ужас, – сказала она. – Почему же так хлопнуло?

– Электричество, – коротко ответил Кореньков, – такая штука.

Библиотекарша с подозрением заглянула в щит.

– Видали? – Палыч сунул предохранитель ей под нос. – Вот вам и электричество.

– Какой ужас, – повторила та и покачала головой. – Мы все так перепугались....

Да уж. Александр Павлович менял предохранитель, а коленки тряслись у него предательской, мелкой дрожью, и в глазах все еще рябило слегка. Ужас, пронзивший его, был почти материальным, точно весь страх, все страдания, вся ненависть мира вдруг воплотились в черную молнию, а он со своим даром, или бедой – как это назвать? – стал громоотводом для нее.

Закончив возиться со щитом, Кореньков сообщил библиотечным, что теперь все в порядке (“Отдел редких книг и рукописей” – прочитал он на табличке и сказал себе многозначительно: “Ага...”), но он должен и в этом помещении проверить всю проводку и сигнализацию. “Да, да, разумеется”, – дружно закивали головами испуганные тетки.

Стал проверять, попутно приглядываясь к залу – ничего особенного, помещение как помещение, небольшое только, и народу никого.

– А что это у вас так пусто? – спросил он, и ему растолковали, что для пользования этими книгами нужно так много всяких справок и разрешений, что посетителей здесь – раз-два и обчелся. Он кивнул согласно и больше вопросов не задавал.

Спустившись вниз, в комнату охраны, он еще раз внимательно просмотрел схему сигнализации; но лишний раз убедился в том, что ничего такого, что могло бы вышибить предохранитель на четвертом этаже, быть не должно.

И все-таки было.

Ну что ж, взрослому мужику надо принимать такие вещи спокойно и с достоинством, не теряя лица. Александр Павлович в глазах окружающих почти не изменился, может, стал более болтлив и суетлив. Но если бы кто-то присмотрелся повнимательнее, отметил бы некоторую отечность лица и покраснение глаз – Палыч стал больше пить, теперь он почти каждый вечер пил дома один. Он ждал развязки. Должно же это чем-то кончиться.

ГЛАВА 8.

– Слушай, Палыч! – воскликнул Сергей, озарившись вдруг внезапной мыслью. – А когда мы... ну, “Геката” то есть... словом, когда библиотеку передали нам...

– Да, да! – нетерпеливо перебил Палыч. – Конечно, да я что, без мозгов, по-твоему? Конечно, я просек, что этот ваш козел Смолянинов рвется именно туда! И именно на четвертый этаж.

– И это ты тогда, когда мы говорили...

– И это, именно это я имел в виду. – Кореньков матерно выругался и сплюнул на землю. – Дай-ка мне, я. .тоже хлебну.

– А вчера... – промолвил Игорь, – что ты так задергался? Что там такое случилось?

Палыч смачно глотнул, крякнул, вытер ладонью губы.

– Ну что вчера... Я в общем-то правду сказал, что предохранитель выбило...

– Только не на третьем этаже, а на четвертом. – Игорь усмехнулся.

– Да, – сознался сердито Палыч. – С того дня, как меня там шарахнуло... в общем-то ничего не было. Я, конечно, ждал. Все ждал, ждал, думал: ну, сейчас что-то случится... И так каждый день! Полгода! С ума сойти можно, еще б немного – точно алкашом бы стал. И ничего не происходило. Я вроде и успокаиваться стал: авось, мол, и на сей раз пронесет... А вчера стал включать – бац! – точно на четвертом этаже пробой. Ну у меня все так и опустилось на полшестого. Ну, думаю, началось, пошло-поехало...

Игорь засмеялся:

– Здесь, Палыч, ты не ошибся, вправду пошло-поехало...

На некоторое время все они замолчали. Игорь поднял голову, посмотрел вверх. За сегодняшней бедой он как-то и не заметил, что утренние облака начали расходиться, проглянуло солнышко и весело заиграло наверху светом-тенью, высоко-высоко, среди самых вершин огромных сосен.

Кореньков вновь приложился к горлышку баллона, и Игорь беззлобно заметил ему на это:

– Будет, Палыч, развезет... Давайте-ка подобьем итоги. Что мы имеем на текущий момент, кроме геморроя?

– Может быть, переместимся немного? – подал голос Сергей. – А то не ровен час отловят... наверное, уже лес прочесывают.

– Маловероятно... то есть насчет прочесывать, возможно, и думают, да ведь это все равно что иголку в стоге сена искать. Но впрочем... если переместимся, хуже не будет. Давайте вон туда, влево.

Они взяли левее и ниже. Протопали километра два. Игорь разрешил своим спутникам поневоле сделать еще по глотку пива, и сам пригубил чуток. После этого расселись поудобнее, Палыч закурил и они стали восстанавливать хронологию событий.

– Значит, так, – начал Игорь. – “Геката”... точнее, ее руководство, рвется к чему-то, что находится в отделе редких книг. Так?

Согласились, что так.

– Тогда продолжим далее. Что бы это могло быть? Палыч?

– А почему я?

– Как это – почему? А кто у нас “одаренный”? Что тебе твой дар подсказывает?

– Ну а я знаю? – проворчал Палыч. – Меня там так звездануло, что я себя едва обратно в кучку собрал. С тех пор туда и не ногой... Вот только вчера...

– Слушай, Палыч... – задумчиво проговорил Сергей. – А как ты вчера просек, что дело швах?

– Да так – очень просто. Я код набрал, врубил сигнализацию. Смотрю – пробой, система не включается. Ну, меня так и поддело: опять, думаю, грехи наши тяжкие на четвертом этаже...

– Ты туда прямо как лось ломанулся, я и рта раскрыть не успел. – Игорь улыбнулся, вспомнив это.,

– Да уж... Взлетел единым махом. Щит открыл – ну, так и есть, опять предохранитель сдох. На этот раз, правда, поспокойнее, без взрыва. Почему? А хрен его знает, почему. Ну, у меня запас предохранителей с собою есть, я заменил, да и поскорее оттуда, от греха подальше.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Не только подозрительного, вообще ничего. Пусто, тихо.

– Да уж... – вставил Игорь. – Затишье перед бурей.

– А потом все-таки буря случилась?

– Еще какая, – вздохнул Игорь и рассказал Палычу о приключениях безголового трупа и далее, вплоть до того момента, как они с Сергеем его перехватили. Палыч, впрочем, не удивился, только энергично почесал пальцем в ухе. Спросил:

– А с сигнализацией ничего не было?

– Нет.

– Ага... – протянул Палыч, снова ковырнул в ухе и повторил: – Ага...

– Что бы это значило, по-твоему?

– Не знаю, – Палыч вытер палец о штанину, – пока. – И тяжело вздохнул.

– Ну, так какой у нас расклад? – нетерпеливо перебил Сергей. – И что дальше делать будем?

– Насчет что делать, – сказал Кореньков, – тут все ясно, прятаться надо. Залечь, так сказать, на дно.

– Легко сказать...

– Сделать тоже не так уж трудно, – успокоил его Палыч. – По крайней мере у меня вариант есть. Ну а расклады... Я думаю так. В отделе редких книг нашей библиотеки содержится нечто исключительно ценное. Не берусь утверждать, но полагаю, что это некая книга по магии. Очень может быть, что в ней содержатся какие-то исключительные сведения. Берусь также предположить, что нашему “другу” Смолянинову она край как нужна. Зачем? Зачем конкретно, не знаю.

– Ну а в общем зачем .– понятно, – дополнил Игорь. – Предположим, что так. Тогда почему Смоля-нинов не мог просто выкрасть эту книгу из библиотеки? Возможности такие у него есть. Или просто поработать с ней там, в зале? Самому или через подставное лицо, это вполне в его силах.

Палыч грустно улыбнулся.

– Игорь, – сказал он проникновенно. – Я, конечно, всю жизнь свою только и старался, чтобы не дай бог не влипнуть во всякие сверхъестественные дела. Но уж что я понял в этой области, конкретно так усвоил, как кирпич на голову – то, что играться с этим все равно что бомбу пилить. Смолян этот ваш, оглоблю ему в дышло, – он не дурак. Видимо, он прекрасно понимает, что эту книгу ему у себя держать нельзя. Думаю, кстати, то, что случилось в библиотеке, – случилось из-за того, что они начали в этой книге колупаться.

– Тот мужик? – догадался Сергей. – Ну, тот, которого я тогда видел! – И он сбивчиво, наспех повторил Палычу рассказ про надменного денди. Палыч, выслушав, неопределенно поиграл бровями.

– Все может быть. Быть может все...

– Ладно, – подытожил Игорь. – Теория теорией, но теперь о практике. Итак, Смолянинов,'ну может, и еще с ним кто-то экспериментируют... экспериментируют... я думаю, воздержимся от слова “книга” – экспериментируют с чем-то таким, что имеет страшную силу. В этом эксперименте вдруг произошел сбой, свидетелем которого я и стал. Невольным свидетелем. За мной устанавливают слежку и убеждаются, что я начал “копать” что-то для них очень нежелательное. Кроме того, они узнают, что еще что-то очень нежелательное для них может знать Александр Павлович Кореньков. Принимается решение убрать меня, для этого программируют зомбированного Серегу, направляя его, как торпеду на цель... ну и так далее. Что они собирались сделать с тобой, Палыч, мы точно сказать не можем, но я сильно подозреваю, что ехали они тебя не конфетами угощать. Вот так. Теперь, что они знают на данный момент? А вот что. Я от них ускользнул и скрываюсь – это раз. Второе – Серега пропал без вести – скорее всего я его убил, а труп спрятал... уж извини, братан, это я себя на их место ставлю...

– Да ничего, все понятно. Тут, кстати, нестыковочка! Если ты меня замочил, то где-то далеко труп спрятать не мог, просто ни хрена не успел бы. Если спрятал, то где-то рядом. А рядом они уже сейчас, наверное, носом все перепахали. И никакого трупа не нашли!

– Логично, – признал Игорь. – И что тогда? Черт его знает, что тогда, но предположат самый худший вариант: они решили, что ты тоже в бегах и нас теперь двое, и так далее... Теперь Палыч. А насчет Палыча им, похоже, пока неизвестно ничего. Кроме того, что его нет дома. Кстати, почему они к тебе домой поехали? У тебя день вообще – рабочий, не рабочий?

– У меня вообще график такой, очень свободный. – Палыч поскреб затылок. – Все мои шарашки они вряд ли знают.

– Угу... будем считать, что до ночи ты вполне можешь болтаться где-то по городу. Значит, они поймут, что ты скрылся, когда ты не придешь домой ночевать.

– Мало ли почему холостой мужик не пришел домой ночевать! – возразил Сергей. – Может, у бабы какой причалил.

– Тоже логично, – согласился Игорь, – и даже довольно вероятно. Но все-таки надо рассчитывать на самый худший вариант. А самый худший – такой: они убедились, что и ты тоже скрылся.

– А еще это может значить, что вы меня перехватили. По крайней мере нам надо думать, что они так думают.

– Верно, – Игорь кивнул. – Ну... вот вроде и все. Статус кво выяснили. Теперь, пожалуй, можно по глотку пивка. – Он улыбнулся.

Хлебнули пива. Палыч закурил.

– Статус-кво мы выяснили все-таки не до конца, – заявил он, пуская дым кольцами. – Вопрос такой: когда они решат, что мы скорее всего скрываемся вместе, и что они собираются с нами сделать?

– Да тут и думать нечего. – Сергей ухмыльнулся. – Найти и кончить. Что еще?

Кореньков подвигал значительно бровями, пустил еще несколько колец.

– Это... – протянул он, – это еще как сказать...

– Что такое, Палыч? Дар у тебя проснулся? Прозреваешь...

Палыч не сразу ответил, покряхтел как-то, вроде бы с сомнением.

– Да хрен его знает... – сказал наконец он неуверенно. – Не знаю точно... – Заметно было, что не хочется ему распространяться на эту тему.

– Ну, не знаешь так не знаешь, – покладисто сказал Игорь. – Ладно. А вот чего ты говорил про то, где нам залечь? Мол, не проблема это?

– Не проблема, – подтвердил Палыч. – У цыган.

– У цыган?! – Сергей аж поперхнулся. – Это где... в цыганских дворах, что ли?

– Именно там, – спокойно сказал Палыч. – Там мы так можем скрыться, что ни один бес не найдет.

– А у тебя с ними что, какие-то дела, с цыганами?

– Были делишки. – Палыч сделал лукавое лицо – ясно, дескать, какие там могли быть делишки, темноватые. – Я просто в свое время кое-что им подремонтировал: магнитофоны, видики... в общем, всякую технику такую.

– Ворованную? – уточнил Игорь усмехнувшись.

– А уж этого я не знаю, не интересовался.

– И правильно делал. – Игорь пригубил пива. – Ну что ж, другой базы все равно нет... А ты уверен, что нас там примут?

– Абсолютно. Если, правда, Васька дома.

– А если нет?

– Если нет, придется подождать.

– А вдруг он вообще куда-то уехал? – усомнился Сергей. – Народ ведь такой, колесит по белу свету...

– Да нет, в городе-то он в городе... – Палыч встал, отряхнул штаны. – Если лесом идти, к цыганским дворам выйдем? Игорь?

Игорь зажмурил левый глаз, бровь над правым приподнял – прикидывал.

– Должны, – сказал наконец он. – Правда, поколесить придется не хуже, чем цыганам. Если вдоль железной дороги идти, то километраж... н-да, это километров пятнадцать в лучшем случае. А это, грубо говоря, четыре часа ходу, с учетом того, что топать по лесу, по пересеченной местности.

– А может, ну его на хрен, этот лес? – предложил Сергей. – Ну как найти трех человек в миллионном городе? Это точно иголка в стоге сена. Спокойно выйдем, сядем на автобус... А?

Палыч с Игорем переглянулись.

– Да нет, – ответил Игорь. – Все-таки рискованно. В нашем положении лучше перестраховаться.

– Ну, если так, то пошли! Время... – Сергей глянул на часы, – третий час. Дошлепаем уже к вечеру.

– Пошли, пошли, – заторопил Палыч. – Дай-ка еще... глотку смочить перед походом... и пойдем..

Пошли. Игорь на глаз прикинул направление, зашагал вперед и вправо, соратники его, пыхтя и отдуваясь, повалили следом.

Июньский лес полон маленьких, трогательных чудес: таинственно сверкнет на солнце паутинка, свет в ветвях рисует разные картинки, как в волшебном фонаре. И птички где-то голосят, и скромный желтенький лесной цветочек тихо горит в траве... все это было, но герои наши ничего не видели, не слышали, не замечали – сосредоточенно продвигались меж деревьев. Молча дышали тяжело, изредка перекидывались отрывистыми словами или фразами. Так они добрались до железной дороги, Игорь указал, что идти теперь надо вон туда, вправо, ориентируясь по полотну. И они зашагали вдоль дороги, стороной, хоронясь в лесу. Вскоре наткнулись на дачные участки, пришлось давать крюка. Игорь с Сергеем шли в целом нормально, хотя и им было нелегко, они устали и вспотели; а вот Палычу этот поход встал довольно лихо, он спотыкался, матюгался, нелепо взмахивал руками, отставал. Парням приходилось притормаживать, дожидаясь его. Наконец Игорь скомандовал привал и разрешил по два глотка пива каждому.

– Слушайте, – заметил Сергей, когда немного передохнули. – А как с деньгами-то у нас?.. У меня в кармане шиш.

– У меня кое-что есть, – отозвался Палыч. – На первое время хватит, а там посмотрим.

– А я и вовсе всю свою наличность прихватил, – сказал Игорь. – Небогато, правда... Но в самом деле на первое время хватит.

– Несколько дней у Васьки мы без проблем проживем, – уверенно заявил Палыч. – С кормежкой, все в норме... Ну а к тому времени, глядишь, и в самом деле что-то да образуется.

– А этот Васька что, вроде как твой должник? – спросил практически мыслящий Сергей.

– Да не то чтобы должник... просто я ему услуги оказывал достаточно серьезные. Технические... Так что разместимся без проблем.

– Они там вроде наркотиками приторговывают? – поинтересовался Сергей.

– Я в это не вникал, – сухо ответил Палыч.

– А ты вообще там у них бывал? – спросил Игорь.

– Да сколько угодно! И выпивал там с нашим удовольствием.

– И как домой потом добирался?

– Нормально добирался. – Палыч встал. – Ну все, пошли, хватит отсиживаться.

Вскоре дорога стала неожиданно легче. Появилась вдруг неизвестно зачем сделанная небольшая просека, и трио устремилось по ней. Пару раз они встретили каких-то старичков, то ли садоводов, то ли грибников, затрапезного такого вида, которые не обратили на них ни малейшего внимания. Затем просека закончилась и они вновь зашагали по лесу.

Солнце заметно изменило положение. Чувствовалось приближение вечера, ветер доносил запахи реки.

– Теперь уже немного осталось, – бодро заговорил Палыч, – вон труба, видите? Это ТЭЦ, недалеко.

– Да, – подтвердил Игорь. – Точно... Который час? Сергей посмотрел на часы.

– Ого, – заметил он. – Седьмой час! Десять минут седьмого. Неслабо прогулялись.

Игорь незаметно бросил взгляд на Сергея. Тот явно приосунулся, подглазья потемнели, сами глаза точно запали, светлые волосы тоже стали темней от пота.

Сергей, однако, этот взор уловил. Он быстро вскинул глаза:

– Ты чего, Игорь?

– Нет, ничего. – Игорь, улыбнувшись, покачал головой.

Палыч заметно оживился.

– Ну, ребята, мы, можно сказать, пришли! Во-он, вон уже забор, видите! Это дачный кооператив, сады-огороды. Отсюда нам ходу – километра полтора самое большее... Фу, черт, действительно, отмахали так отмахали!..

Почему получилось так, что местные цыгане вдруг скученно поселились в нескольких обычных пятиэтажных хрущевках на самой окраине? Черт его знает, никто не ведал. Но – поселились, и вот уже несколько их поколений жили там странной, ни на чью не похожей жизнью. В городском обиходе этот микрорайон получил устойчивое наименование “цыганские дворы” и пользовался, конечно, славой сомнительной. Говорили, что при желании и умении там можно купить все. Если какой-нибудь наивный лох, слыша такое, переспрашивал: “Ну а что – все?”, ему кратко повторяли “ВСЕ!”, и больше он глупых вопросов не задавал, продолжая недоуменно хлопать глазами.

Миновав огороды, Игорь, Сергей и Палыч прошли чуть больше километра лесом и вышли точно к гаражам, за которыми возвышались пяти– и девятиэтажные дома.

– Ну, вот и прибыли, – подытожил Палыч. – Славный походец, прямо-таки марш-бросок!

– Ты адрес помнишь? – спросил Игорь хрипло, откашлявшись, сплюнул. – Дом, квартира?

– Нет, – беззаботно отозвался Кореньков. – Да и не нужно. Я так, наизусть помню, визуально. А номера квартир они вообще себе не вешают. Нарочно путают, черти! Попробуй-ка выяснить, кто где живет, кто где прописан, – голова кругом пойдет.

– Ловко! – Сергей рассмеялся.

– Ловчее некуда... Слушайте, мужики, может, допьем пиво? Тут осталось с гулькин нос. Да и рыбку погрызем, хоть немножко. Жрать охота, а?! Не знаю, как вы, а у меня кишка кишке кукиш кажет!

– Ну, Палыч, этим сыт не будешь... – Игорь, кажется, тоже готов был съесть целого борова, но крепился. – А пиво – да, пожалуй. У меня, похоже, не то что глотка, вплоть до самого желудка все пересохло.

Остановившись, они немного привели себя в порядок, причесались, отряхнулись. Носовой платок оказался только у Игоря, остальным пришлось вытереть разгоряченные лица подолами рубах. Допили пиво. Палыч таки не удержался, раздербанил одну рыбешку, жадно глодал ее, плюясь косточками. Руки у него стали липкими и грязными, пришлось вытирать их о траву.

– Так, ну что, пойдем? – сказал Палыч, перекурив после завершения своего туалета, ткнул пальцем: – Вон там пятиэтажка.

Перешли через дорогу. Народу здесь было немного, два мужика возились около машины, рыжей старенькой “копейки”. Никаких цыган и в помине не было поблизости.

– Ну и где, ГГалыч, твои цыгане? – спросил Сергей.

– Мой только я – Александр Павлович Корень-ков, – отшутился Палыч. – А цыган сейчас увидишь, не переживай.

И точно, как только миновали один дом, повернули между ним и следующим, увидели цыганок: две тетки сидели на лавочке, болтая о чем-то.

– Не просто так сидят, – прокомментировал Палыч. – Сейчас “радио” заработает, мол, три мужика странного вида появились на нашей территории, направляются к такому-то дому...

– Почему “странного”? С чего это у нас вид странный?

– Ну, Серега, три мужика вместе – вообще странно... для здешнего анклава.

– Так, значит, нас уже ведут?

– Как пить дать. Увидят, что мы к Ваське идем, успокоятся.

– Ну а где все-таки этот Васька обитает?

– Васька-то?.. – Палыч беспокойно огляделся. – И правда, странно, как-то слишком уж пусто кругом. Обычно тут жизнь бьет ключом... А Васька вон в той пятиэтажке живет, второй подъезд. Этаж, правда, первый, но что уж есть.

В общем, ничего экзотического в этих цыганских дворах не было. Дома как дома. Подъезд как подъезд. Во всех, впрочем, трех квартирах первого этажа стояли массивные металлические двери, но без номеров квартир.

– Сюда. – Палыч показал на левую от входа дверь. Ткнул пальцем в звонок. Игорь с Сергеем невольно притихли, даже дыхания их не стало слышно.

Зато за дверью загомонили и затопали, девичий голос спросил “Кто там?”.

– Свои! – добро откликнулся Палыч.

– Кто “свои”? – раздался встревоженный голос.

– Вася дома? – спросил вместо ответа Кореньков.

Эти слова прозвучали как “Сезам, откройся”. Загремели замки, дверь .отодвинулась и в проеме показалось настороженное смуглое личико молодой цыганки.

– Привет, красавица! – сказал Палыч развязно. – Я Васин друг, не бойся. Ты скажи только ему, мол, Александр Павлович пришел, а уж он сам сообразит, что это значит.

Девушка похлопала густыми ресницами и нерешительно пригласила:

– Ну, зайдите пока. Я ему скажу...

И устремилась в глубь квартиры, но Вася уже и сам вышел из комнаты в коридор. И тут же невесть откуда выскочившие цыганята замельтешили перед глазами.

Увидя Палыча, Вася так и просиял золотой улыбкой.

– О-о, какие гости! Палыч, сто лет тебе жизни!..

Вася представлял собой колоритную фигуру. Низенький, толстый как бочонок, он сверкал золотом зубов, на запястье часами и браслетом, на среднем пальце правой руки сияла массивная печатка с зеленым камнем. Одет он был по-домашнему, но в вырезе футболки виднелась нехилая золотая цепь.

– Здорово, здорово. – Смеясь, Палыч пожимал пухлую Васину руку. – Давненько не видались... Как поживаем?

– Да как... живем, хлеб жуем, – в тон гостю ответил Вася.

– Ну, не прибедняйся! Хлеб небось с икрой жуешь, с черной? А?

Тут приятели расхохотались, а цыганята залопотали что-то на своем и тоже захихикали. Вася вроде как прикрикнул на них, но им было хоть бы хны. Из дальней комнаты показалась какая-то старуха.

– Да... – вымолвил Палыч эпически. – Время идет... Что это за молодка у тебя объявилась? – кивнул он в сторону кухни.

Старая цыганка вдруг негромко произнесла что-то. Вася бегло откликнулся и рот его при этом скривился на миг в раздражении, но тут же улыбка вернулась на его лицо. Однако что-то фальшивое засквозило в ней, забегали черные маслянистые глаза цыгана.

– А, это... Сноха. Сына женил.

Палыч присвистнул, округлив глаза:

– Да ну?! Вот уж в самом деле время бежит так бежит... Это старшего женил, Артура?

Видно было, Васе крайне приятно, что Палыч помнит и сына, и как его зовут... Улыбка снова стала искренней.

– Молодая еще, дурочка совсем. Четырнадцать лет! Ну, у нас рано женят, ты же знаешь.

– Знаю... Слушай, Василий, мы к тебе по делу. Да, познакомься, это Игорь, это Сергей.

И опять старуха выкрикнула что-то издалека. Вася резко обратился к ней и тоже бросил что-то злое, при этом гаркнув на цыганят. -

– Ну, чего тут?! Идите в комнату! Ну?!

А старуха вдруг затараторила нечто, взмахивая руками, Вася кинулся к ней чуть ли не с руганью. Так что Палыч несколько даже оторопел. Но Вася быстро захлопнул дверь большой комнаты и вернулся к гостям.

– Бабка моя, – пояснил он. Угол рта дернулся. – Старики, сам знаешь...

– Да, – сказал Кореньков. – Так вот, насчет дела. У нас проблемы... Достаточно серьезные проблемы, я уж не буду тебе всего рассказывать, это долго, да тебе и не нужно. Короче говоря, нам троим нужно на несколько дней спрятаться. Отлежаться, так сказать. Можешь нам в этом помочь?

Лицо Васи не выразило никакого удивления просьбой, но толстой рукой с перстнем потеребил себя за ухо. Потом мизинцем поковырял в нем и произнес:

– Можно. Только не здесь. Здесь, сами видите, народу полно. А мы... сейчас, погодите малость. “

И он с удивительным для такой массивной фигуры проворством нырнул в большую комнату, закрыл за собой дверь, и тут же голос его по-цыгански сцепился с бабкиным. Они явно переругивались, и Сергей хмыкнул:

– Чего-то старушенция недовольна, а? Палыч и сам чувствовал, что здесь что-то не то, но в чем дело? Он, конечно, не знал и только пожимал плечами.

Тут и Вася выскочил из комнаты, на ногах у него вместо сланцев были уже кроссовки.

– Пошли! – коротко бросил он и крикнул что-то снохе.

Все четверо быстро выкатились из квартиры, а затем на крыльцо.

– Далеко? – спросил Палыч.

– Да нет, через дом. Вон там.

– А-а... А что там?

– Там?.. Квартиру еще я себе купил, двухкомнатную. Там племянник живет... Ну, я ему скажу, он парнишка такой, понятливый... там ремонт идет, но одна комната свободна, там и поживете. Вам сколько дней нужно прожить?..

– Ну... несколько, два-три, не более.

– Ага... ну-ну, ладно. Вот уже, вот он, дом, четвертый подъезд.

Все это Василий молотил скороговоркой, у него прямо-таки налетали слова одно на другое. Шагал он очень быстро, несмотря на свои габариты.

– Сейчас, сейчас... – бормотал он, как-то озабоченно. Обронив какое-то слово на ходу сидевшей на скамейке у подъезда цыганке, сказал с облегчением:

– Ну, вот и пришли. Вот этот подъезд.

Поднялись на третий этаж, Вася извлек из кармана спортивных штанов ключ и отпер дверь. Крикнул с порога: “Рома!”.

Рома, племянник, выскочил из комнаты, как чертик из коробочки. Вася скомандовал ему что-то на своем языке и добавил по-русски:

– Сходи к Тамаре, возьми два матраса и подушки, скажи, к Васе гости приехали. Быстро давай!

Дисциплина тут, похоже, была железная. Рома кинулся обуваться, моментально нацепил какие-то тапочки– и только его и видели. Вася по-хозяйски прошел вперед, распахнул дверь в другую комнату.

– Сюда проходите, – сказал он.

Комната была абсолютно пустая, прямо-таки стерильная. Ни штор, ни ковров, ни абажура на лампочке. И при этом чисто, обои новехонькие, блестящие, конечно, – цыгане есть цыгане.

– Ремонт, – довольно пояснил Вася. – Раскладушка у меня одна тут есть, ну а двум кому-то придется на полу, на матрасах.

– Годится, – с готовностью согласился Палыч.

– Ну сейчас Ромка притащит...

И действительно, Ромка, пыхтя от усердия, приволок откуда-то сверху матрас, вновь ринулся наверх, припер еще один матрас, а затем и подушки.

– Ну, вот вам и плацкартные места, – сострил Вася. – Располагайтесь... Ну, конечно, телевизоров-видаков нет, да и почитать нечего, так что как-нибудь.

– Да уж конечно. – Палыч шмыгнул носом. – Ну а насчет оплаты...

– Об этом, Палыч, потом потолкуем, – как-то очень уж поспешно перебил Вася, – после всего...

– Да почему же?

– После, после! И насчет кормежки тоже решим... А можно и сейчас, как хочешь. Пойдем, выйдем на площадку... Ребята твои здесь тебя подождут.

Кореньков пожал плечами с некоторым недоумением;

– Ну, пойдем.

– Как у вас тут насчет телефона? – подал голос Игорь. – Мне, возможно, позвонить придется.

– Тут телефона нет. А автомат рядом, прямо у этого дома, с того угла. Жетоны есть?

Игорь отрицательно покачал головой.

– Скорее всего нет.

– А тогда пусть Ромка купит. Дай ему мелочь, слетает... Рома! Сгоняй-ка до ларька, купи жетоны телефонные, да и пожрать тоже надо купить! Ну что, Палыч, выйдем?

Исполнительный Рома взял деньги и помчался вниз, Вася с Палычем вышли на площадку. Вася прикрыл за собой дверь.

– Покурим? – предложил он.

– “Мальборо”? – увидел Васины сигареты Палыч. – Готов!

Вася ухмыльнулся.

– Ну, давай к окну спустимся. Спустились, закурили.

– Слушай, – Вася пожевал толстыми губами, – эти твои ребята... о,ни не бандиты?

– Нет, – Кореньков рассмеялся, – ты на этот счет не бойся. Они охранники, в частной охранной фирме служат.

– Ага... Здоровые ребята. В “Гекате”, что ли?

– Ну конечно.

– Понятно... – Вася глубоко затянулся, мощно выпустил дым ноздрями. – Игорь и... как там другого, Андрей?

– Сергей.

– А, да, Сергей. А кто Сергей, кто Игорь – я как-то не успел...

– Светленький, тот что повыше, – Сергей. А шатен – Игорь.

Вася кивнул. Взгляд его стал сосредоточенным, остановился на углу окна. Он механически покивал еще несколько раз.

– Да ты не бойся, Василий! – постарался сказать Палыч как можно задушевнее. – Я понимаю, конечно, что напрягаю тебя. Но обещаю, что это недолго. Нам действительно несколько дней бы отлежаться! У нас, понимаешь, напряги в этой самой “Гекате”... я там тоже работаю, по сигнализации.

Вася перекатил взгляд на Палыча. Смотрел задумчиво, сигарета дымилась.

– Н-ну, ты сам понимаешь, я тебе доплачу за беспокойство, – добавил Кореньков к сказанному.

– Ладно, чего там, свои люди, сочтемся. Ты ведь мне тоже хорошо помогал, а я этого не забываю. Ты не думай, что если цыган – значит жулик...

– Да я когда так думал?!

– Ладно, ладно! – Вася засмеялся и похлопал дружески Палыча по плечу. – Ладно, – повторил он и кинул окурок в форточку. – Вы сегодня никуда не суйтесь, сидите дома, а завтра утром я приду.

– Угу... Игорю разве что позвонить, до автомата сбегать.

– Игорю?., ага, ну ладно. Только тоже лучше долго не ходить.

– Да нет, какой разговор. – Палыч сладко потянулся напоследок и швырнул окурок следом. – Что-то Рома твой долго летает!

Не успел Палыч так сказать, как внизу хлестанула дверь и быстрые ноги затопотали по лестнице. Вася заглянул меж перилами.

– Да вот он! Ты, Палыч, прям как в воду глядишь... – Тут он чем-то поперхнулся, закашлялся и кашлял долго, надувался, выкатывая круглые темные глаза. Рома же тем временем вбежал к ним с сумкой, полной продуктов.

– Во! – выпалил он, явно гордясь исполненным поручением.

– Молоток! – похвалил Палыч.

– Ну, давайте. – Вася улыбнулся, но как-то кривовато.

Палыч с Ромой стали подниматься, и когда они уже открыли дверь, Вася вдруг что-то быстро проговорил по-цыгански, на что Рома бойко откликнулся целой словесной очередью, потом сказал Палычу: “заходите”, а Васе: “ладно, пока!”.

Пройдя в комнату, Кореньков увидел, что Игорь с Сергеем уже расстелили матрасы и сидят на них. Когда Палыч с Ромой вошли, они оба, как по команде, вскинули головы.

– Тут хлеб, колбаса, консервы, сыр немножко, кефир, булка... – затарахтел Рома, живо сунулся в карман, вынул горстку мелочи, – а вот жетоны, четыре штуки. Сейчас раскладушку принесу. Если чаю захотите или чего там... я тут.

Он в самом деле притащил раскладушку и ретировался.

Сергей энергично поскреб ногтями подбородок и засмеялся:

– Однако субординация тут у них.

– Однако предлагаю подзаправиться. – Игорь вскочил со своего лежбища, принялся вытаскивать продукты. Палыч, у которого при виде съестного слюна заполнила весь рот, устремился ему помогать, да и Сергея просить тоже не надо было. На какое-то время все примолкли, только челюстями усердно работали, прямо зубами рвали хлеб и колбасу. Сергей с усилием открутил крышку у банки маринованных помидоров, крышка звучно чмокнула.

– Ум-м, – промычал он, жуя, – класс! Я, похоже, слона могу сожрать вместе с хоботом! У-у, Палыч, отломи еще колбаски... Черт, я когда и ел-то последний раз, не помню.

– Который час, Палыч? – спросил Игорь озабоченно.

– К восьми подходит... А ну-ка, Серега, дай помидорчики попробовать.

Сергей уже надкусил помидор, рассол побежал у него по руке.

– Ничего, – одобрил он, облизывая пальцы. – Мне, конечно, больше домашний засол по душе, но что уж тут... На безрыбье и рак рыба.

Палыч выудил помидор, потряс его над банкой.

– Ага, – сказал он, – а на бесптичье и жопа соловей!

Так, балагуря и смеясь, мужики ужинали, точно сидели у мирного костерка где-нибудь на рыбалке, и никаких тревог и забот над ними будто бы и не висело. Да они и_вправду позабыли о своих делах, так проголодались и устали, что этот сухомятный ужин в пустой комнате стал для них чуть ли не райским отдыхом.

Игорь, впрочем, помнил, что ему надо позвонить. Поев, он со вкусом причмокнул и встал, отряхнул руки:

Всеволод Глуховцев, Андрей Самойлов.

– Пойду звякну.

– Недолго, – предупредил Палыч. – Светиться на улице нечего, сам знаешь.

– Знаю...

Слышно было, как Рома открывает дверь. Сергей, кряхтя от наслаждения, растянулся на своем матрасе, сковырнул кроссовки.

– Класс!.. Палыч, дай спичку, в зубах поковырять.

Палыч дал Сергею спичку, а сам подошел к окну, открыл одну створку и закурил.

– Комары налетят, – лениво предупредил Сергей.

– Не налетят, – отмахнулся Кореньков. – До вечера далеко еще.

Сергей пожал плечами, закинул руки за голову.

– Долго мы здесь прокантуемся, как думаешь?

– Откуда же я знаю? – Палыч пожал плечами в ответ. – Война план покажет.

– Ну а ты поднапряги свой дар...

– Нет уж, лучше я его приберегу. Для чего-нибудь более важного.

Палыч отшутился, но на душе у него помутнело. Кошки заскребли. Он смотрел на дорогу, на редкие проезжающие машины. В чем тут было дело? Он нахмурился, сосредоточиваясь, пытаясь понять...

Игорь вышел на крыльцо, остановился, с удовольствием ощутив тихое, умиротворенное, вечернее тепло. Подумал о том, что в такой вечер хорошо бы прогуляться не спеша, особенно хорошо это там, у теткиного дома, среди сосен... С иронией усмехнулся: никогда он не испытывал сантиментов к тому, что у большинства людей называется родным домом, относился к нему как к жилплощади. А тут вот...

Он улыбнулся еще раз и зашагал влево. Дошел до угла и увидел, что к торцевой стене дома действительно прикреплены две красные полукабинки телефонов-автоматов. Снял трубку у ближайшего: работает.

Набрал номер Георгия, установил жетон. Сердце тревожно забилось, Игорь и сам не знал отчего. Раздался гудок, и тут же трубку сняли – звучно щелкнуло.

– Алло! – крикнул Игорь. – Жора?!

Но никто не ответил ему, а через пару секунд зазвучал другой гудок, уже измененного тона.

“Определитель!” – догадался Игорь и тут же недоуменно свел брови: когда он звонил утром, никакого определителя не было.

“Ставит он его, что ли, а потом опять снимает?..” – продолжал недоумевать Игорь, а гудки между тем шли и шли, трубку никто не брал.

Странно. Георгий ведь твердо сказал, что будет вечером дома. Хотя, конечно, мало ли какие дела могут быть у журналиста... И все-таки странно.

Игорь пожал плечами и повесил трубку. Вытащил жетон, подбросил его на ладони. Еще раз пожал плечами и побрел обратно.

– Слушайте, – сказал он вернувшись. – Я не дозвонился.

– Ну, потом позвонишь, – беззаботно бросил Сергей, листая замусоленный журнал “Юный техник” – единственное чтиво, которое почему-то оказалось у Ромы.

Игорь присел на свой матрац, поскреб в затылке.

– Да нет, – проговорил он задумчиво. – Не в том дело. Понимаете, мужики, когда утром я ему звонил, то все нормально было... то есть я позвонил, он просто трубку снял, и все. А теперь сработал определитель...

Палыч, сидевший на раскладушке и сосредоточенно обгрызавший спичку, медленно поднял голову.

– Как ты говоришь?.. – переспросил он. Игорь повторил, как все было.

Палыч внимательно выслушал Игоря, постучал спичкой по верхним зубам.

– Нехорошо, – молвил он. – Нехороший признак, – сморщился так, что глаз не стало видно. – Я не могу пока точно сказать, в чем именно тут гвоздь, но нюхом чую...

Он решил не говорить ребятам о своих предчувствиях. До утра, во всяком случае. Пока стоял у окна и курил, он в самом деле попробовал осторожно подойти к той двери своей души, к которой страшился подойти в течение многих лет. Только попробовал – и едва не покрылся холодным потом, ибо явственно увидел, что за эти много лет дверь не пропала никуда, она даже не запылилась, она стояла новенькая и блестящая, и более того, она с готовностью, с какой-то ядовитой, издевательской готовностью приоткрылась, приглашая его, Александра Павловича, в жуткий мрак – и он поспешно отскочил назад, кажется, он даже отшатнулся от окна, побледнел, оглянулся – но Сергей не заметил.

Когда Кореньков чуть поуспокоился, он вдруг обнаружил, что это его душевное потрясение каким-то образом связано с выкриками старой цыганки, Васиной бабки, у него дома. Она... она прокричала нечто о том самом мраке, в который он, Александр, снова заглянул и в испуге отпрянул.

Он точно знал, что это так.

А почему?.. – конечно, объяснить не мог.

– Ладно, что там. – Он вздохнул. – Давайте-ка отдыхать. День был трудный. Мягко говоря.

– Неплохо было бы сполоснуться. – Игорь брезгливо понюхал свою ладонь.

– Уж это точно! – Сергей оживилсй, бросил “Юный техник”. – Надо думать, что с ванной тут все в порядке?

– Иди спроси у Ромы этого. – Игорь глазами указал на дверь.

Сергей, вскочив, убежал к Роме. Как только он заговорил с Васиным племянником – слышно было, – Игорь быстро повернулся к Палычу и вполголоса проговорил:

– Палыч... Что-то случилось? Ты что-то видел?..

– Да нет, с чего ты взял? – Кореньков удивился очень натурально, даже сам от себя такого не ожидал. – Просто устал, все-таки сам видишь, какая каша заварилась, а ведь я не юноша давно уже... Да и думаю как-никак, это верно. Но уже вряд ли придумаю что, уже мозги отказывают, честное слово. Ну к черту! Давай просто отдыхать. Утро вечера мудренее.

Игорь продолжал какое-то время смотреть на Палыча, потом отвел взгляд, пожал плечами и сказал: “Ладно”.

Тут в комнату влетел радостный Серега:

– Все нормально! Душ работает, можно мыться!..

ГЛАВА 9.

Утро оказалось мудренее вечера тем, что Палыч проснулся рано, с каким-то сложным чувством: вроде бы ночь он проспал без всяких проблесков и сновидений, и тем не менее что-то тревожило его и тяготило, неизвестная ему работа свершалась этой ночью – там, за той дверью, куда так жутко было заглянуть... Он только вздохнул тяжко, вспомнив это.

Ребята еще дрыхли без задних ног, да и действительно было рано: едва-едва пошел восьмой час. Воробьи за окном чирикали, как сумасшедшие – так здорово, наверное, 'казалось встречать им новый день. Палыч даже как-то позавидовал глупым пичугам: мне бы, дескать, ваши заботы... Мысль эта насмешила его, он улыбнулся, повернулся на раскладушке и разбудил этим Игоря. Тут же зашевелился и Сергей.

– Ну, все разом восстали, – проворчал Палыч, – сон бежит... Ладно, подъем.

Умылись, сели завтракать, обсуждая, как бы решить проблему с бритьем, но разговор сам собой съехал на вчерашнее.

– Что бы это могло значить? – рассуждал вслух Палыч. – Предположим самое простое: он действительно срочно умотал по каким-то своим делам и поставил телефон на определитель. Возможно ли это?

.– Маловероятно, – отозвался Игорь, ковыряя ногтем мизинца в зубах. – Тогда чего же, когда он дома, выключает определитель, что ли?.. Чушь собачья.

– Да, вздор получается, – признал Палыч. – Тогда другие версии?

– Ты же сам вчера говорил – нехорошо это, – вспомнил Сергей, – что ты имел в виду?

Палыч многозначительно прищелкнул языком.

– Я боюсь, что они, – он многозначительно выделил слово “они”, – уже там. Успели.

– И следовательно... – осторожно подхватил Игорь.

– И следовательно, приятель твой попал в изрядный переплет, – закончил Кореньков.

После этой фразы все примолкли. Лица помрачнели.

– А чего проще, – прервал молчание Сергей, – сходить да позвонить.

– В принципе да, – согласился Игорь, – но позже. Сейчас рано слишком.

– Сперва Ваську подождем, – сказал Палыч.

– Подождали Ваську. Тот явился, как и обещал. Для начала он жестоко отругал Рому, который непростительно долго дрых до его прихода (“Выгребу!!!” – примерно так было обещано), и велел тому “рвать” туда, в Васину квартиру, там ему скажут, что делать... Виноватый Рома рванул исправляться сломя голову, а Вася дружественно улыбнулся и прошел к парням в комнату.

И тут совершенно неожиданно Палыча опять шарахнуло. В мозгу зазвенели тревожные колокольчики. “Берегись! Берегись!” – услышал он, почувствовав, как по всему телу пробежал холод.

Но он сумел совладать с собой, и никто ничего не заметил.

Вася весело приветствовал ребят:

– Здорово! Как спалось?

На это ответствовали, что спалось нормально, и подняли вопрос насчет бритья. Вася сказал, что принесет электробритву, потом начал спрашивать о том, удобно ли им здесь, не залетают ли комары, не жарко ли, не шумят ли соседи...

Кореньков слушал все это и понимал, что Вася несет всю эту чепуху потому, что не знает, как подойти к основному: вызвать его, Палыча, и поведать наедине нечто важное. Он усмехнулся про себя и пришел Васе на помощь:

– Слушай, Василий, у меня к тебе дело есть, как к хозяину. Мы выйдем с ним ненадолго, потолкуем, – обратился он к парням, и те согласно закивали головами. – Пойдем, Василий, поговорим.

– Пойдем, – охотно согласился Вася и вышел в прихожую, Палыч за ним. Вася закрыл дверь комнаты, махнул рукой и устремился в кухню. Кухонную дверь он тоже плотно прикрыл.

– Что-то случилось? – без обиняков спросил Палыч, и Вася так же без обиняков ответил:

– Да, случилось. Дела неважные, Палыч.

– Ну это я еще вчера утром заметил... – пошутил было Кореньков, но Вася нетерпеливо перебил его:

– Нет-нет, Палыч, ты еще не все знаешь! Вчера я не хотел тебе говорить...

– О чем твоя бабка голосила? – лукаво прищурился Палыч.

Вася осекся, вылупился на Палыча. Тот снисходительно ухмыльнулся и подмигнул:

– Не боись, не боись... Просто глаза-то у меня пока на месте, да и мозги тоже. Вася понимающе кивнул:

– Ну да, да... – и повторил: – Я вчера не хотел говорить, перед ночью, но... – Тут он сильно потянул себя за ухо, покряхтел и сказал, достав свое “Мальборо”: – Давай-ка закурим.

Закурили. Вася сделал лирическое отступление:

– Сейчас, если правду молвить, наши гадалки – тьфу, говорить нечего. Так, головы морочат. Но старухи наши – те еще умеют, они и ворожить умеют, и гадать, и предсказывать. И бабка моя умеет, по-настоящему, без дураков. И будущее она может видеть!,.

Палыча так и подмывало брякнуть: “Я тоже могу, не хуже твоей бабки!” – но он, конечно, промолчал. А Вася затянулся несколько раз подряд, замысловато пошевелил бровями и сказал:

– Ну так вот. Как она вышла, вас увидала, так и закричала: “Я вижу, вижу, смерть за ними! За плечами у них смерть, за ними гонится!” – за вами, значит. А особенно, – тут Вася понизил голос, пригнулся к Ко-ренькову и зашептал: – особенно, говорит, у этого – и на Сергея вашего показывает. Я, говорит, вижу, она его совсем уже догнала. Уже клубится мрак над ним, зловещий, грозовой!

От этих слов Палыча пробрала дрожь. Он предчувствовал беду, но все же старался гнать от себя подобные мысли, а Василий выложил их запросто, как дважды два.

Бог сумерек.

– Вот так. – Вася отодвинулся и заговорил погромче. – Я уж на ночь вам не стал ничего рассказывать, да и думал: может, путает бабка, чего не бывает... А когда вчера вечером от вас вернулся, стал с ней разговаривать. Она так и уперлась: нет, нет, смерть за ними, и хоть ты тресни!.. А потом...

Здесь Вася снова солидно крякнул – видимо, этот прием сопровождал у него всякий поворот темы. То же, о чем он заговорил потом, оказалось для Палыча полной неожиданностью.

Вот что ему открылось.

Более года назад, весной, в цыганских дворах появился человек – неприметный такой, в скромном костюме, при галстуке. Не тратя времени на расспросы и всякие подобные глупости, он направился к самому главному, тому, кого принято называть цыганским бароном. Причем прошел к баронскому жилищу так уверенно, словно всю жизнь ходил туда в гости. Вошел, вежливо поздоровался, протянул визитку – научный сотрудник института психологии, кандидат наук – и предельно корректно изъяснил, что его, как ученого, интересует весь тот мистический ореол, который сложился вокруг цыган вообще. И он, ученый-психолог, хотел бы, если это, конечно, возможно, ознакомиться с арсеналом применяемых средств...

Человека, имеющего жизненный опыт цыганского барона, чем-либо удивить практически невозможно. Не удивила его и такая просьба. Барон дипломатично ответил, что эти слухи во многом преувеличены, что никаких таких особенных тайн вовсе нет... ну и вежливенько-веж-ливенько постарался сплавить любознательного гостя восвояси.

Гость ушел. Барон тут же дал команду разузнать поподробнее, кто он такой. На следующий же день безошибочный цыганский телеграф донес: да, действительно, работает такой в институте психологии. А кроме того, он работает... где бы вы думали?.. В “Гекате”!

Узнав это, барон несколько встревожился. Он и понятия не имел, зачем частному охранно-сыскному агентству цыганские трюки, но, будучи, разумеется, человеком очень неглупым, тут же сообразил, что эти сыщики наверняка хотят использовать технологии ясновидения. Он поразмыслил, потом собрал тех немногих пожилых цыганок, гадалок и ворожей, которым доверял стопроцентно, хотя тайн их искусства он на самом деле не знал, да и не нуждался в том, чтобы знать. Как уж совещались эти гадалки (в том числе и Васина бабка), чего они там ворожили – неизвестно, но известно одно. Колдовской консилиум категорически заявил барону, что никаких дел с “Гекатой” иметь нельзя. Никаких! Ни малейших!

– Стоп! – перебил Василия Кореньков, но тут же себя притормозил. – А впрочем... ты, конечно, этого не знаешь.

– Палыч, – проникновенно сказал Вася, прижимая к груди растопыренную пухлую пятерню, – убей меня, расстреляй меня, если я знаю, как они угадывают!.. Я думаю, что они сами-то не знают! Просто есть тайны, которые передаются из рода в род...

– Из поколения в поколение...

– Ну да, ну да... А как, что – ну ничего не скажу!

Вот и барон ничего не сказал дотошному психологу. Тот появился еще раз – и опять барон культурно и доброжелательно с ним разговаривал, объяснял, что специально встречался со знающими старухами, и те в один голос заявили, что секретов своих раскрывать не желают, но что сам он считает – -все это по большому счету ерунда, так, понты корявые... Барон был сам психолог хоть куда и прекрасно знал, что ложь убедительна тогда, когда она почти правда и отличается от правды лишь на маленькую, незаметную деталь, которая, однако, изменяет все – примерно так же, как отличается пистолет, поставленный на предохранитель, от того, у которого эта штучка перещелкнута на режим “огонь”.

– И больше этот тип у вас не появлялся? – спросил Палыч.

– Больше нет. Но когда ты вчера сказал, что твои ребята из “Гекаты” и что у вас с ней какой-то напряг, я сразу это вспомнил. Ну, я думаю, дела! Опять эта “Геката” здесь у нас всплывает... Да еще бабка пророчит... смерть за плечами... Да-а, дела-делишки хреноватые. А тут еще лучше, утром, самые свежие новости. Вот, только встал и сразу же узнал, по нашему радио, мол, крутилась тут вокруг да около какая-то незнакомая машина. Зеленая “девятка”. А в ней четыре мужика. Ну, молодые парни. И вида такого, конкретного.

– Думаешь, нас ищут? Из “Гекаты”? Вася пожал плечами.

– Да кто знает. Но...

– Но предполагать всегда надо худшее, – закончил за него Кореньков и улыбнулся. – Логично... И кроме того, вполне вероятно. Вчера Игорь ходил звонить... – Палыч рассказал историю с определителем и добавил: – На определителе номер автомата высвечивается. А уж пробить на компьютере, где автомат находится, – дело плевое.

– Ну вот видишь. – Вася оглянулся зачем-то и Палыч понял.

– То есть ты полагаешь, что нам здесь оставаться небезопасно?

– Да, – ответил твердо Василий и тут же заговорил поспешно: – Ты, Палыч, только не думай... Но Палыч замахал руками:

– Нет, нет, что ты!.. Я тебе только спасибо могу сказать. Если бы не ты, я не знаю, что бы мы делали! Так что никаких проблем нет. Сейчас встрепену парней и сваливаем... Да, кстати! А того мужика, психолога, как зовут?

– Не знаю. Верь слову, Палыч, не знаю! Знаю, что визитку он давал, а что там написано – не знаю.

– Угу... Ну а видеть ты его видел?

– Видеть – видел.

– И какой он из себя?

– Ну, такой... Роста небольшого, волосы светлые, на пробор. Лысоватый чуть-чуть, со лба... – Вася немного затруднился, потому что исследователь действительно оказался на редкость неприметной внешности. Палыч попытался выяснить какие-нибудь если не осо–бые, то хотя бы характерные приметы, но таковых Вася вспомнить не мог.

– Ладно, – Кореньков вздохнул, – что поделаешь... Ладно. Пойду объявлю передислокацию.

Вася, очевидно, чувствовал себя неловко перед Па-лычем, поэтому опять начал чего-то объяснять, но Палыч пресек эти излияния, сказав, что все нормально, что он понимает и чтобы Вася не донимал себя никакими моральными угрызениями. Тогда Вася о чем-то крепко призадумался, на его толстой физиономии выразилось боренье мысли, а потом он решительно произнес:

– Ладно! Вы погодите меня минут десять, я сейчас приду.

И слинял из квартиры. Палыч же прошел к ребятам.

– Полундра, – коротко буркнул он им. – Собираем все свое и мотаем отсюда.

– Что-то случилось? – Сергей нахмурился.

– Нет! – ядовито сказал Кореньков. – Просто мне моча в голову ударила.

– Да будет тебе, Палыч! Что это за муха тебя укусила?..

Палыч и сам спохватился, осадил себя.

– Да-да, – заговорил он виновато, – извините, ребята... Новости не очень хорошие. Похоже, что нас здесь уже ищут. Надо сматывать удочки.

Игорь присвистнул.

– Вот как! Весело... Думаешь, через автомат вычислили?

– Очень может быть.

– И куда нам? – спросил Сергей.

Палыч снова хотел было огрызнуться на него за этот глупый вопрос, но вспомнил Васины слова и прикусил язык.

– Посмотрим, – ответил он коротко. – Давайте-ка собираться.

– Да нам ведь собраться... как голому подпоясаться, – пробормотал Игорь.

Собрали действительно лишь остатки жратвы в пакет, остальное все – на себе. На это им понадобилось минуты три, за это время вернулся Вася.

– Все, мы готовы, – доложил ему Кореньков.

– Да, да, – проговорил Вася, пряча глаза, – ладно... Я вот тут вам кое-что принес...

У него и в самом деле в правой руке была грязноватая хозяйственная сумка, которую Палыч только сейчас заметил.

– Что ж?

– Давайте на кухню, – вместо ответа предложил Вася и повернул туда, парни последовали за ним. Там Вася положил сумку на стол, что-то в ней глухо, железно брякнуло.

– Вот, – сказал цыган и вынул из сумки черный пистолет. Следом за ним тут же вынул второй. – Вот, ребята, это вам. Извините, но больше ничем помочь не могу... Пушки новенькие, не паленые, не ворованные. Все чисто, как в аптеке! И еще две запасные обоймы могу... – С этими словами он извлек из сумки обоймы. – Вот... Берите, берите!

Игорь привычно взял один из пистолетов, выщелкнул обойму.

– Полная, полная, – успокаивающе произнес Вася. – И у другого так же.

Палыч с опаской посмотрел на пистолет, лежащий на столе, потом на тот, с которым управлялся Игорь, и перевел взгляд на самого Игоря:

– Что скажешь? Тот пожал плечами:

– Пистолет ТТ, китайского производства. По китайской терминологии “Модель пятьдесят один”.

– Точно, китайский, – обрадованно подтвердил Василий. – Я же говорю – чистые пушки!

– Ясно! – Сергей схватил второй пистолет, обе запасные обоймы. – Ну все тогда, рвем когти. – Он сунул одну обойму Игорю. – Палыч, тебе придется побыть носильщиком. Мешок с барахлом – на тебе.

– Что же делать?! – Кореньков шутовски развел руками. – Шпак есть шпак.

– Пошли, – скомандовал Игорь, и все устремились к выходу. Когда уже ступали на площадку, Вася добавил:

– Я здесь остаюсь. Счастливо вам.

– И вам того же, – бормотнул Палыч за всех.

Они уже бежали вниз. На площадке второго этажа Игорь сказал негромко:

– Я думаю, сейчас обратно в лес, а там притормозим где-нибудь, мозгами пораскинем.

– Угу, – отозвался Палыч. Вышли на крыльцо.

– Куда? – спросил Сергей. – Влево, вправо?

– Да все равно, – отозвался Игорь. – Пойдем налево, я вчера ходил к автоматам – там прямая тропинка в лес.

Палыч пытался прислушаться к себе, но странно – дар предчувствия как будто пропал. Ничего не чувствовал Александр Павлович Кореньков, ни малейшего дуновения оттуда, никакой близости другого мира, ничего, что он ощущал своим проклятием... Радоваться бы да радоваться! Да не радовалось ему. Так много лет хотелось, чтоб этот чертов дар пропал! Вот он и пропал – как назло тогда, когда пропадать не надо бы... Странно, странно! А самое странное – теперь становилось жалко, что он вдруг потерял дар. Уж хрен бы с ним, оставался!

– Вот, – показал Игорь, когда свернули за угол. – Вон тропинка между гаражами, видите?

– Видим, хорошо, – одобрил Палыч. – Прямо...

Он осекся и побледнел.

На обочине дороги, метрах в сорока от них стояла зеленая “девятка”. Стекла ее были тонированными, ничего не видно, и первой мыслью промелькнула у него такая: “Как же эти чертовы цыгане увидали, что внутри четыре мужика?!.” И лишь вторая мысль: “Вернулся!” То есть дар вернулся. Он не мог даже на миг представить, что это просто какая-то случайная машина.

– Они! – крикнул он. – Бежим! Туда!

И рванул через улицу, как лось, сам от-себя не ожидал такой прыти. Секунда – и он был уже у гаражей. Армейская выучка Игоря сказалась мгновенно – он пулей метнулся к гаражам. А вот Сергей замешкался, остолбенело смотря то на приятелей,, то на машину. Растерялся, что ли?..

– Серега! Беги!! – истошно гаркнул Палыч. Дверцы машины – все четыре враз – легко распахнулись в стороны.

Тут Сергей наконец сообразил, что за беда, и кинулся следом, но четверо парней уже выскочили, и у всех в руках были стволы.

Выстрел с глушителем – не громче, чем ладонью хлопнуть о ладонь.

Хлоп! Хлоп! – два раза.

Игорь обернулся на бегу.

– Серега! – крикнул он с отчаянием,. Сергей лежал на дороге. Игорь сразу понял, что он мертв.

– Палыч, наддай! – выкрикнул он.

До леса оставалось метров десять. Игорь выдернул из-за пояса ТТ. Рванул затвор. Щелк-щелк! – дослал патрон.

– Беги, Палыч! – повторил Игорь и развернулся на сто восемьдесят градусов.

Четверо влетели в проулок все сразу, не таясь: уверенные, наглые – им оставалось расстрелять двух беззащитных человек, легко, как мишени.

“Ну получай, гниды!” – с холодной яростью приговорил их Игорь.

Выстрел! – и первый кувыркнулся в пыльную траву.

Выстрел! – и второго размазало по стенке гаража.

Но реакция у тех была отменная. Двое метнулись в стороны – как не было их в проулке. Игорь в три прыжка догнал Коренькова.

– Вправо! Вдоль гаражей! – А когда они промчались метров двадцать, скомандовал: – Теперь сворачивай! – И они ломанулись сквозь кусты, круша ветки, обрывая листья. Палыч упал, но тут же вскочил и несся сквозь лес не хуже молодого тренированного своего соратника, чья спина мелькала прямо перед ним.

Ему казалось, что они бегут куда глаза глядят, но Игорь все делал четко. Он понимал, конечно, что те ошарашены, никак не ожидали, что их так жестоко отметелят, и что у них с Палычем колоссальное психологическое преимущество и надо его использовать на всю катушку. Профессионально двигаясь в лесу, он исключительно грамотно отсекал возможное преследование, и даже когда стал уверен в том, что догнать их будет невозможно, еще некоторое время продолжал углубляться в лес, лишь малость сбавив темп. И только потом, когда в этом меньшем темпе они одолели около километра, он успокоился.

– Ну... все! Не найдут. Привал!.. Палыч!.. Палыч!.. Па-алыч!..

Но Палыч как рухнул наземь, так ничего и не видел, не слышал, только дышал, хватал ртом огромные куски воздуха и жадно глотал их: все-таки водка, “Прима”, пиво каждый день – не шутка.

Игорь привалился спиной к клену, пистолет положил рядом, стволом в сторону. Закрыл глаза. Он тоже дышал тяжко, его грудь вздымалась, он старался отрегулировать дыхание... Открыл глаза и увидел, что Палыч тоже более или менее оклемался, приподнялся на локтях.

Они посмотрели в глаза друг другу.

– Что... с Серегой?.. – все еще дыша обрывисто, спросил Палыч и тут же закашлялся.

– Готов, – ответил Игорь хрипло и опять смежил веки.

Помолчали. Слышно было лишь их дыхание. Потом Палыч спросил:

– Ты видел?..

– Да. – Игорь не открыл глаза. – Убитых мне видеть доводилось, к несчастью. Сразу видно: покойник лежит, сознание потерял или просто пьяный... Ч-черт! – скрипнул зубами он. Открыл глаза. – Ведь это я сказал, а, Палыч?! На крыльце, помнишь? Серега спросил: куда нам идти, налево, направо?.. А я сказал: налево. Вот и сходили... налево. Повернули бы вправо, и был бы жив...

– А, брось! – Палыч даже рукой махнул, как смог в таком положении. – Налево песнь заводит, направо сказку говорит... все равно ничего не изменилось бы! Между прочим, на крыльце ты сказал не “налево”, а сказал: “все равно”. А Серега, если хочешь знать... Жалко, конечно, парня, но... Знаешь, что мне Васька тогда говорил? Ну вот когда мы с ним на кухне шептались?.. – И Палыч рассказал Игорю все о бабкиных прорицаниях.

Игорь не удивился.

– Судьба, значит? – спросил он спокойно.

– Не знаю. – Палыч покривился. – Насчет судьбы... вопрос такой...

– Слишком философский, – помог ему Игорь.

– Ну да, – согласился Палыч.

Игорь задумчиво покивал. И сказал неохотно:

– Выберемся из этой передряги – схожу в церковь, закажу по Сереге службу. Заупокойную.

Палыч повел бровями и плечами, неопределенно так, как человек широко мыслящий. Вслух же вымолвил такое:

– Выберемся... выберемся ли?..

Игорь шевельнул лопатками, поморщился, встал, стянул с себя ветровку, затем и рубаху. Аккуратно разложилих на кустах подлеска.

– А как твое ясновидение, Палыч? – поинтересовался он. – Выберемся?..

Кореньков серьезно подумал.

– M-м... Пока не знаю. Честно, не знаю, Игорь. Но тяжести на душе нет. Не чувствую. Что уже неплохо...

– А вчера чувствовал? – быстро спросил Игорь. – Как та цыганка?

– Ну, так, как она, так явно – пожалуй, нет... Но предчувствие все-таки было. Было. Но вам, понятно, я не говорил.

– Понятно... А сейчас на душе, значит, тихо-мирно?

– Ну, – усмехнулся криво Палыч, – насколько возможно в такой ситуации...

– Ясно, ясно, – Игорь засмеялся, – ну, хорошо... Ладно, давай о делах более насущных. Что делать будем, куда подадимся?

– Пока того не ведаю... – Палыч перевалился на бок, двумя пальцами выудил из нагрудного кармана неизменную мятую пачку. – Три штуки осталось, – с сожалением констатировал он, прикуривая. – Слушай, а жратву-то нашу... и все барахло... я растерял в угаре этом... – Тут он прыснул смехом, и Игорь фыркнул.

И обоих разобрал такой хохот, что они тряслись, сто–нали и всхлипывали до изнеможения.

– Ой, не могу... – Палыч, качая головой, вытер слезы, – истерика какая-то...

– Она самая и есть. – Игорь тоже с силой вытер ладонью под глазами. – Нервная реакция. А то нам весело, сил нет...

Успокоились, Палыч покурил.

– Вот что, – сказал он серьезно. – В город нам никак не сунуться, согласен?

– Практически так.

– Так. Следовательно?

– Следовательно, будем жить в лесу. Построим шалаш...

– Ну, будет, будет! Тоже мне, талант юмориста открылся... Я вот что: пока мы тут с тобой ржали, как кони, меня одна идейка посетила, а такие внезапные идеи – я уж тоже за свою жизнь усвоил! – у меня самые продуктивные. Сечешь?

– Дар?

– Наверно. Так вот она, идейка: не пришипиться ли нам с тобою где-нибудь на пустой даче? Здесь точно участки есть неподалеку. Как тебе идея?

– Ну, на первый взгляд бред, – спокойно сказал Игорь. – Но если дар... – Он развел руками. Палыч скривился, шибко поскреб в затылке.

– Да уж... Ну а, допустим, у дачного сторожа? Бабки ему предложить. Твоих ведь хватит?.. Ты не думай, мы как только выкарабкаемся, я тебе отдам.

– Палыч, о чем ты!.. А насчет сторожа... ну здесь тоже процент успеха...

– И тем не менее. – Кореньков оживился, встал даже. – Давай попробуем!

Игорю пробовать вовсе не хотелось. Ну как, на самом деле, объяснить этому самому сторожу идиотское желание пожить у него в сторожке?.. Романтикой? Вдохновением? Мы, мол, два поэта... Все это Игорь понимал. Но видел он и то, что с Палычем в самом деле все не просто так. Что-то ведет его по жизни. И не просто ведет, а хранит. И это “что-то” мудрее, нежели человеческий ум. Мудрее всех нас.

Поэтому он помедлил несколько секунд, решился, встал:

– Ну, давай, – и потрогал рубаху. Высохла.

– Так! – Палыч сделал сосредоточенный вид. – Ты ориентируешься, где мы находимся?

– Вполне.

– Отлично! Цыганские дворы где? Игорь прищурился... и показал рукой:

– Там. Километров пять.

– Ага. Ну-с, а несколько левее, вот там примерно, должны быть сады. Это я помню точно... Кстати, вот -еще плюс: вряд ли им в голову придет, что мы вернемся почти назад. А? Логично?

– Логично, логично. – Игорь затолкал рубаху в джинсы, взял пистолет. Палыч глянул на оружие, нахмурился, как бы припоминая нечто... и леревел взгляд на лицо Игоря.

– Слушай... – сказал он медленно, – а ты... этих двух, что, заглушил совсем?

– Не знаю. – Игорь дернул ртом. Взял ветровку, накинул ее. – Пошли... Целился на поражение.

Палыч, очевидно, почувствовал какую-то нервозность в Игоревом ответе. Он ничего не сказал, и они прошагали молча метров сто, а потом Палыч произнес мягко:

– Ну, это было честно. Они ведь в нас не из пальца стреляли. Вот и получили то же самое.

– Да, – глухо отозвался Игорь.

Кореньков больше ничего не стал говорить. И Игорь замолчал. Так они и шли, размеренно и в темпе. Игорь выдерживал направление по каким-то одному ему ведомым ориентирам – и все оказалось на удивление верным. Деревья стали редеть, под ногами появился всякий хлам, и очень скоро после этого путешественники разглядели впереди сетчатую металлическую изгородь.

– Ну, что я говорил! – с торжеством воскликнул Палыч.

Игорь торжества напарника не разделял, потому ничего и не ответил, только хмыкнул.

Изгородь действительно оказалась границей садоводческого товарищества, которое, похоже, было, мягко говоря, не из самых богатых: старенькие домики-скворечники толпились густо, как бывает, когда участок и в длину и в ширину можно переплюнуть одним плевком.

Палыч очень ободрился.

– Ну-с, юноша, давайте произведем рекогносцировку! Я мыслю так: если идти строго вдоль забора, то рано или поздно должна обнаружиться калитка. Логично?

– В общем-то так бывает не всегда, – ответил Игорь со сдержанной иронией. – Но в данном случае...

– Так! Следовательно, задача у нас самая элементарная: топать вдоль этой сетки, покуда не найдем калитку. Остается только решить, в какую сторону: влево, вправо?

– Влево мы уже сегодня прогулялись. – Игорь аж зубами скрипнул, вспомнив.

– Ну, значит, вопрос отпадает. Вперед! – И Палыч устремился вправо, Игорь и сказать ничего не успел, даже опешил на мгновение, лишь потом поспешил вслед. Хотел было сказать, что раз уж говорить со сторожем, то надо придумать какую-никакую легенду... но Палыч его опередил.

– Слушай! – заговорил он первым. – А ты видишь: Пусто. Что-то народу здесь нет, а?

– Будний день. – Игорь пожал плечами.

– Так-то оно так... и все-таки...

Что “все-таки” – Палыч не разъяснил, а Игорь выяснить не пожелал. У него в голове крутились всякие... досадные мысли: что вся эта затея с дачами, со сторожкой – глупость несусветная, что надо бы Коренькова остановить, пока не поздно... но как-то вяло оно все ворочалось, он хмурился, не решался переубедить Палыча и тащился за ним, отстав на несколько метров...

– Ага! – воскликнул вдруг тот и остановился.

– Что такое?

Палыч ткнул пальцем: сетка была надорвана и отогнута. Дыра. Явно кто-то здесь лазил.

– До калитки не добрались, – прокомментировал Палыч, – зато есть вот какой ход.

– Черный, – хмуро сказал Игорь. – Палыч, это частная собственность. Нарушим – можем влипнуть. Мало нам нашей ситуации?

– Пустяки, – самоуверенно возразил Кореньков. – Шмыгнем, как мышь! Вперед! – И нырнул в дыру. Игорь, кляня себя за нерешительность – за ним.

“Шмыгнуть, как мышь”, естественно, не вышло. К ограде почти вплотную примыкали заросли смородины, и пришлось продираться сквозь них, с треском, с матю-гами; Палыч чуть не упал, а когда выдрались, тут же налетел на какое-то ржавое корыто, со страшным грохотом и опять же с матом.

Игорь только головой покачал. Отступать было поздно.

Участок, впрочем, совершенно очевидно был полузаброшенный. Хозяева здесь если и появлялись, то раза полтора в месяц. Палыча это воодушевило еще больше.

– Ага! А ведь хижина-то почти необитаемая! Давай-ка посмотрим поближе. – И попер прямо по заросшим грядкам к домику.

Ну, здесь Игорь решил брать дело в свои руки. Видимо, от стресса у Палыча в башке соскочила с места какая-то пружина, и теперь, если его не обуздать, он наделает греха... Вон он, уже на крыльце возится! А ну-ка!

Игорь решительно прошагал к домику, схватил Коренькова за локоть.

– Палыч! Все, хватит дурака валять. Сейчас мы наломаем дров с тобой. Пошли отсюда.

– Погоди, сейчас пойдем... Подожди минутку только, вот посмотри...

– Палыч, пойдем, я тебе говорю!

– Сейчас, сейчас... Нет, ты посмотри...

– Эй, молодцы! – негромко окликнули их сзади.

Оба мгновенно повернулись.

На тропинке, метрах в десяти от них, стоял старикан с поднятой двустволкой. Рядом с ним скалил зубы и тихонько, угрожающе ворчал здоровенный пес. Овчарка.

“Ну вот, – пронеслось в голове у Игоря, – приехали... Ну, Палыч... Да что Палыч! Я и сам хорош гусь... Разведчик, твою мать...”.

– Подымите-ка ручонки, – потребовал дед и для убедительности качнул стволами вверх-вниз. – Ружье заряжено, – предупредил он, – а я при исполнении, говорю сразу.

– Папаша! – сказал с чувством Игорь. – Не подумай ничего плохого. Мы тоже при исполнении! Задание у нас, понимаешь?.. Мы из “Гекаты”, частная служба безопасности, слышал о такой, наверное?.. Я могу документы тебе показать, все честь по чести. Я сотрудник этой фирмы, у меня и удостоверение, и разрешение на оружие – все есть. Артемьев Игорь Николаевич. Показать документы?

– А у меня документов никаких нет, – вдруг брякнул Палыч. – Но и я могу представиться: Кореньков Александр Павлович, специалист по электронной разведке.

И от этих последних слов старик аж вздрогнул. Игорь изумился: что это с ним?.. А тот, точно ушам своим не веря, сделал шаг вперед.

– Как? – переспросил он. – Как, ты говоришь, тебя зовут?

– Кореньков, – ответил Палыч тоже удивленно, – Александр Павлович... А что такое? .

Дед, не отвечая, пристально всматривался в лицо Палыча. И вдруг опустил оружие.

– А ведь и впрямь, – сказал он. – Тот самый и есть.

Часть вторая. ДЫХАНИЕ БЕЗДНЫ.

ГЛАВА 1.

Аркадий Анатольевич Смолянинов не спал всю ночь. Июньская ночь беглая, стемнело и тут же рассвело, и утро давно уже смотрело в окно особняка... а он не спал. И не хотел спать. Хотел напиться. Напиться хотелось смертельно, вдребезги, но и этого сделать было нельзя.

Он полулежал на диване, в зале у камина. Одну бутылку ирландского виски он все-таки взял, наливал в стакан понемногу и цедил мелкими глотками, сквозь зубы. Ночь пошла, а бутылка опустела менее чем наполовину. От этого он не опьянел, но и не трезвел – так, состояние вялой притупленности. Но и это было не так плохо; по крайней мере в ней, в притупленности, размывался тот страх, который в последние дни прочно поселился в душе – темный, пришедший из неведомых глубин, и от которого теперь не удавалось избавиться, а можно было его только придавить.

Смолянинов пригубил виски, вслушался, как обжигающая струйка скользнула по пищеводу. Он тяжело повел глазами, налитыми кровью, на каминные часы. Без десяти восемь. Скривив губы, он медленно вымолвил отвратительное ругательство. Потянулся к бутылке, плеснул в стакан и торопливо, словно боясь передумать, залпом проглотил спиртное. После этого он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Нет. Хватит. Так тоже нельзя. Пока нельзя. Потом... потом, когда все кончится, напьюсь. Ох и напьюсь!.. До полного беспамятства. Потом. Когда все кончится. Да кончится ли?!

Он скрипнул зубами. Да, дела суровые, конечно. Далеко зашел, слишком далеко... теперь уже возврата нет, либо одолеть, либо пропасть. А пропасть теперь... ох, об этом и подумать было жутко.

Предательский холодок пробрал по спине. Н-да, этого представить действительно нельзя. Значит, оставалось только побеждать.

Резко зазвенел телефон. Городской. Смолянинов вздрогнул, но даже пальцем не пошевелил, глаз, не открыл. Губы, правда, разомкнул и вполголоса послал аппарат на три буквы. Тот названивал непрерывно, настойчиво, и Смолянинов вдруг сообразил, что это не простой звонок, а междугородний или с мобильного. Ё-моё! Он вздрогнул еще раз, рывком схватил трубку.

– Алло! Молчание.

– Алло, алло, я слушаю вас!..

Молчание. Пустота. На мгновение – а может, и почудилось ему!.. – как будто бы зловеще загудело там, по ту сторону. Вой ветра – на мгновение, и пропал.

И гудки отбоя: ту-ту-ту...

Он кинул трубку.

На столе рядом с обычным телефоном лежал мобиль-ник. Ехидно подмаргивал зеленым глазком. Молчал.

Смолянинов энергично растер ладонями лицо, вскочил, прошелся по комнате.

Встряхнулся, подсобрался, глаза его недобро сузились.

– Ну ничего, – проговорил он медленно и с вызовом. – Мы поглядим еще... посмотрим, кто кого. Открыл одно из окон, выходящих в сад. Вдохнул глубоко. Утренний сад точно впитал в себя весь свет июня – небо, зелень, звуки далекой реки, птичьих голосов – и теперь дразнил близостью своей вечности... но Аркадия Смо-лянинова было не провести, уже он-то знал! Может быть, лучше, чем любой другой, знал, как хрупка и ненадежна эта красота мира, что это – обман. “Мир – мираж...” – сказал он про себя и осклабился этому каламбуру.

Утренняя тишина – не совсем тишина: негромкое начало мира, прохлада, свежесть. Сдержанный гомон, растущий, набухающий, вот-вот готовый выплеснуться в городские улицы обычным, равнодушным дневным шумом...

И тут на столе звонко засигналил мобильный телефон. Смолянинов как ветром подхваченный кинулся к столу, схватил аппарат, взглянул на табло. Еще одна злобная усмешка выдавилась на губах его. Он сглотнул, поднес аппарат к уху и очень спокойно сказал:

– Да!

Взгляд его застыл. Он повторил:

– Да, да. Слушаю!

По мере того как он слушал, лицо тяжелело, обвисало, рот кривился углами вниз. Глаза стали совсем щелками. Выслушав, он заговорил размеренно и без малейших эмоций в голосе:

– Значит, так. От груза избавиться. Как? – ваши проблемы. Этих двух отправь по домам. Пусть... пусть кальсоны свои стирают обоссанные. Что?.. Это не ваши заботы. Все, я сказал, отправь своих дебилов по домам, а сам будь всегда на связи. Всегда, понял?! Я сам тебя найду. В конторе скажешь, что я сегодня работаю дома. Не беспокоить меня! Понял?.. Все, до связи.

Отключил телефон и несколько секунд стоял, упершись невидящим взором в камин. Затем медленно опустился на диван, продолжая держать мобильник в руке. Так он сидел, молча и не шевелясь, долго. Потом произнес:.

– Помогают, говоришь... Ну-ну. Поглядим.

Перевел взгляд на бутылку. Смотрел, смотрел на нее, губы двигались, пожевывали.

Все-таки он преодолел себя. Встал, отключил мобильный, отключил и городской, отцепив провод.

Движения его стали точные, уверенные. Он закрыл окно, вынул из кармана ключи, отыскал нужный... ничем особенным не отличающийся от прочих ключей. Взял с камина спички. Постоял, подумал.

– Все? – спросил он вслух. И сам себе ответил: – Вроде все.

Прошел в кабинет; не садясь за письменный стол, заваленный книгами, какими-то рукописями и документами, он просунул руку под столешницу, нажал кнопку, и один из огромных, от пола до потолка, книжных стеллажей аккуратно повернулся, открыв небольшую дверь. Эту-то дверцу и отпер он обычным ключом – но прежде, чем отпереть, он извлек из шкафа некое одеяние: черное, бархатное, без воротника, без рукавов, просто длинный балахон, мешок с прорезями для головы и рук. И Смолянинов снял с себя накрахмаленную сорочку, обнажив несколько погрузневший, но все-таки мускулистый, мощный торс. Сорочку он небрежно кинул в кресло, а в балахон облачился, отчего вид приобрел странный, но не смешной – увидевшему его в таком наряде и в голову бы не пришло рассмеяться.

Итак, он отпер дверь – и обнаружилась круто уходящая вниз каменная лестница. Она спускалась во тьму.

Он шагнул вперед, пошарил левой рукой. Нашел лежавшую на специальной полочке свечу, зажег ее. Она вдруг вспыхнула необыкновенно ярким, сильным пламенем, как факел, осветила лестницу и глубину.

Смолянинов пошел вниз, его огромная тень причудливо извивалась на ступеньках вслед за ним. Он спустился в подземелье размером со среднюю комнату, только с очень низким и сводчатым – в центре повыше, к стенам пониже – потолком. У дальней стены подвала стоял массивный куб из черного камня, высотой около метра. Но Смолянинов приблизился не к нему, а к левой стене, которая представляла собой ряд встроенных шкафов. Он распахнул двустворчатую дверь одного из них – в глубине тускло блеснули какие-то стеклянные банки с жидкостью. Однако Смолянинов к этим банкам не притронулся, а наклонился, установил свечу на полу и сунулся в нижнюю часть шкафа. С некоторым усилием он выволок небольшой ларец, откинул крышку, вынул оттуда еще две свечи черного цвета, потом из шкафа извлек два подсвечника, укрепил свечи в них и поставил на куб.

В том шкафу как будто бы было что-то живое: какие-то шорох и царапанье доносились оттуда. Смолянинов на звуки не обращал внимания, он вновь обратился к ларцу. Погрузив обе руки в него, он осторожно, точно это был сосуд, полный воды, достал череп. Человеческий, конечно.

То был непростой череп. В темени глазниц его мерцало что-то.

Эту звездную мглу словно и боялся расплескать человек, держащий в руках зловещий предмет. Он чрезвычайно бережно распрямился, ступил шаг, другой – и аккуратно поставил череп на куб.

После этого Смолянинов перевел дух. Он взял стоявшую на полу свечу и от нее зажег обе черные, загоревшиеся таким же странно ярким пламенем. Первую он задул и положил в открытый шкаф, а вынул оттуда небольшой кубок, подставка, тонкие боковые стойки и крышка которого сделаны были из темного и тяжелого металла, а чаша – из светлого полупрозрачного камня, похожего на дымчатый хрусталь.

А вот этот сосуд на самом деле полон был какой-то жидкостью, но ее не боялся расплескать Смолянинов. Вообще, он стал действовать раскованно и быстро, откуда-то в руках у него взялась тонкая кисточка, и он скинул с кубка крышку, сам кубок подхватил левой рукой, в правую руку взял кисточку и подошел к противоположной стене.

Эта стена была в отличие от той совершенно ровной и гладкой. Стоящий перед ней малость помедлил, затем окунул кисть в чашу и быстро начертил на выглаженной поверхности символ.

И сразу же диковинно изменился свет пламени свечи. Он стал призрачно-голубым, мгновенно залив собой все помещение. А краска, которой нарисован был символ, оказалась фосфоресцирующей, она отчетливо отразилась в голубом свете белым, неживым отблеском, но всего лишь на несколько секунд, а затем стала тускнеть, бледнеть... и вот растаяла бесследно. Символ исчез.

Тогда совершающий обряд стал быстро, очень быстро макать кисть в кубок и стремительно чертить на стене длинные ряды знаков, которые, как и первый, мертво фосфоресцировали и пропадали без следа. Но он чертил, чертил, с такой же неистовою быстротой, и с губ его полетели слова, сначала чуть слышно, а затем все громче, громче, и вот в полный голос. То были воющие, дикие, исступленные слова:

Эш! Эш!

Сати, сати, окобуру!

Нгамбу, харма, джарш!

Ой-йе-йе! Ой-йе-йе!

Эш агонга, эш асумба!

Ламакуйе, оппонаки, кеве ле!

Эш! Эш!! Эш!!!

Он выкрикивал так, повторяя и повторяя, и не уставал чертить таинственные знаки, и голубоватый свет стал двигаться, словно кружить по подземелью. Тот, кто творил это, все озирался на куб, тревожно, озабоченно, он все делал с той же поспешностью... но вот на его лице блеснул оскал радости – он достиг того, к чему стремился.

Что-то случилось там. Мерцающий мрак вдруг словно потек из глазниц, облекая собою череп, сгущаясь и превращаясь в некую плоть. По черепу побежали лица, сменяя друг друга... Много-много лиц – искаженные, страшные лица висельников, некрещеных мертвецов, маньяков и утопленных – они мелькали, каждое из них злобно кривлялось, будто бы хотело выкрикнуть проклятие, но не успевало, пропадало, пропадало, набегало но-; вое... и оно также исчезало в никуда.

На лбу творящего обряд выступил пот, дыхание его учащалось, руки так же метались в пляске по стене. Чувствовалось, что близко нечто.

И оно пришло. Свет дрогнул и остановился. И прекратился бег личин на черепе. На нем застыло одно лицо, страшное в неподвижности своей. Это лицо чудовищно потрясало, его нельзя было описать. И тот, кто был здесь, только глянул – и отдернул взор.

Что надо сделать, стало сделано. Часть знаков на стене вдруг проступила в какой-то неведомой закономерности. Но присутствующему эта закономерность, несомненно, была ведома, он умел читать такие письмена. И на губах его задрожала улыбка: надпись явно разрешала что-то ему.

Он оставил кисть, кубок, кинулся к открытому шкафу и выхватил оттуда огромный нож, настоящее мачете. Теперь живое, шевелившееся и царапавшееся где-то рядом можно было достать. Пришла его очередь.

Там был устроен особый ящик. Тот поднял правой рукой с ножом крышку, левую запустил вовнутрь, крепко схватил ею и вынул что-то, отчаянно затрепыхавшееся в руке у него.

Это оказался огромный черный петух. Он, видно, норовил заголосить, но жесткая хватка стиснула ему глотку, и он только бессильно и яростно разевал клюв, кося злым глазом на пленителя своего, бил крыльями по воздуху, топорщил когти.

Держащий его осклабился:

– Что, сволочная птичка? Рыпаешься?.. Ну-ну, сейчас...

Он шагнул к камню, левую руку с отчаянно бившимся петухом вытянул вперед, нижняя губа его презрительно выпятилась. Он сощурился, примерил лезвие ножа по уровню кулака, отвел нож и еще раз примерил, вновь отвел, сощурился сильнее, нижняя губа затрепетала и почти отвисла... И вдруг лезвие мелькнуло, свистнуло – и как молния отсекло петуху голову.

И в тот же миг руки разжались – обезглавленная птица бешено взлетела под потолок, заметалась, плеща кровью, а голова с судорожно разевающимся клювом упала под ноги тому, кто только что убил.

Тот осмелился посмотреть в лицо черепа. Оно было столь же недвижно, и тот ободрился. Он положил окровавленный нож на куб и оглянулся.

Петух упал в углу и там задергался, кровь толчками продолжала выплескиваться из жуткого среза шеи. Тот шагнул, взял птицу, положил на камень, как бы подобострастничая перед черепом: вот, мол, смотри... Теперь можешь так сделать? Чтобы все сложилось как надо?..

Но череп не менялся. Тот стоял, терпеливо ждал, смотрел. Нет, ничего. Неприятное предчувствие кольнуло того. Петух все еще слабо трепыхался. Тот плотно сжал губы, взял левой рукой умирающую птицу, правой – нож, при-ладился и одним точным движением вспорол тушку. Внутренности отвратительной грудой вывалились на черную поверхность. У смотрящего на них помутилось в глазах, спазм сдавил его горло.

Пламя свечей затрепетало так, точно чье-то дыхание промчалось здесь. Личина черепа перекосилась. Стоящему пред камнем почудился издевательский хохот, он стоял и смотрел безумным взором на склизкие потроха в кровавой луже. Губы беззвучно шевелились.

ГЛАВА 2.

Старенький раздолбанный “ГАЗ-51” торопливо катился, громыхая и подпрыгивая, по пыльной дороге, переходящей в деревенскую улицу. Не убавляя ход, грузовик лихо вкатил в деревню, распугал кур и гусей, поднявших недовольный гвалт, свернул в проулок, проехал метров двести и остановился у ворот крепкого, нарядного дома. Светловолосый невысокий парень выпрыгнул из кабины, вытер кепкой лицо и быстро прошагал к калитке.

Войдя во двор, он увидел возившуюся на огороде девушку, которая тоже заметила его, – но он махнул рукой так предостерегающе: тихо, мол, вижу, знаю – и подошел к ней.

– Ну что? – спросил он встревоженно. – Как? Круглощекое, веснушчатое лицо девушки было грустно.

– Плохо, – сказала она.

– Доктор был?

– Был. Николай Сергеич из районки... Знаешь его?

– Знаю. Ну и что он?

– Ну что... Посмотрел, порошки прописал кое-какие... Ну а потом тихонько говорит нам, когда вышли: плохо дело, надежды почти никакой нет.

Парень поморгал, понимающе покивал головой. Что тут говорить?.. Он вздохнул:

– Ладно... Где он, у себя?

– Да.

– Спит?

– Да так... дремлет, лежит. Смотрит так... Тебя, кстати, он ждет.

– Я знаю.

Парень прошел к бочке с водой, скинул рубаху и с наслаждением ополоснул лицо, волосы и все тело до пояса – день был знойный, пыльное пекло. Затем прошел в сени, черпанул ковшик из питьевого бачка, выдул его махом, еще ковшик – помедленнее, наконец зачерпнул чуть-чуть, на донышке, выпил, пригладил мокрые волосы и вошел в дом.

– Федька, ты?.. – донесся до него слабый голос, едва он шагнул за порог.

– Я, батя! – бодро откликнулся он.

Отец лежал в небольшой светлой горнице. Федор не видел его всего три дня, которые был в командировке, и его буквально окатило холодом, когда он увидел, как изменился, исхудал больной. Если до того Федор как-то еще сомневался в словах врача, то теперь совершенно ясно и пронзительно он понял, что отцу оставались на этом свете считанные дни.

Тем не менее виду никакого он не подал, а сказал весело:

– Ну, здорово, батя! Тот улыбнулся в ответ:

– Здорово, сынок, – протянул худую руку, и они встретились рукопожатием. ' Федор присел на табурет.

– Ну что, батя, рассказывай, как дела. Отец усмехнулся.

– Дела – как сажа бела. Да сам ведь видишь...

– Да что же вижу? Подлечат тебя, подремонтируют, и пойдешь на поправку.

– Пойти-то, может, и пойду, да только на тот свет... Стой, стой, Федор, ты того... не ерзай. Тут ведь ничего страшного нет. Я жизнь прожил. Бывало всякое, но мне стыдиться нечего. Жил честно. Все, что надо, сделал... Сына родил? – Он улыбнулся, показал костлявым пальцем на Федора, и тот засмеялся. Засмеялся и отец. – Родил, родил. Да еще двух девок... Или девки не в счет?.. Шучу, шучу... Ну вот. Дом построил. А уж деревьев насажал – не счесть. Так что... можно со спокойной душой помирать.

Федор поулыбался, похлопал отца по плечу.

– Молодец ты, бать.

– Молодец, супротив овец... Ладно. Ты вот что, Федор. Ты хорошо сделал, что пришел...

– Да я, бать, сразу же! Я и к своим-то не заходил, вот только вернулся и сразу же к тебе.

– Ну да, да... но я не про это. Дело у меня к тебе есть.

– Дело? – Федор приподнял светлые брови.

– Точно, – подтвердил отец. – Только сперва дайка мне попить, вон в кувшине вода.

Федор вскочил. Плеснул воды в стакан, подал отцу. Тот с видимым усилием отхлебнул несколько глотков и вернул стакан сыну.

– Спасибо... все, больше не идет.

Он покряхтел, поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Дело такое. Ты... ты Коренькова Карпа Сидоровича помнишь?

– Карпа Сидоровича? А как же. С Пашкой его мы друзьями были. Не то чтобы так уж дружили, но... одна компания, словом.

– Ну да... Так ты тогда знаешь, что про него на деревне болтали, про Сидорыча-то?

– Что колдун, что ли? А как же, помню. Да ведь это чепуха, бать?

– Насчет колдуна – бабьи сказки, верно. Ну а то, что он знаток был... это уж точно.

– Как это – знаток? Что ты имеешь в виду?

– То имею, что знанием особенным он владел... Ты погоди, не перебивай, послушай. Владел. А помер он скоропостижно, помнишь?

– Помню.

– Ага... Так вот, скоропостижно – для кого как. Сам он знал, что должен помереть. Федор хмыкнул недоверчиво.

– Знал?.. Ну ладно, он-то, может, и узнал, а ты-то откуда знаешь?

– Да он же сам о том мне сказал. За три дня до того.

Сын внимательно посмотрел отцу в лицо. Оно было совершенно бесстрастным, разве что печать предсмертного утомленья лежала уже на нем. Но глаза были живые, ясные, смотрели спокойно и светло. Он улыбался.

– У меня под кроватью ружейный ящик знаешь?.. Вынь-ка его.

Федор послушно опустился на колени и с шумом выволок из-под кровати железный – вернее, деревянный, обитый железом – длинный ящик, запертый на висячий замок.

– Ключи вон там, в шкафу. – Отец, указал взглядом.

– Есть, – бормотнул сын, открыв дверцу.

Отомкнули и ящик. Там, кроме двуствольного ружья, ягдташа, гильз и прочего такого, неожиданно для Федора оказалась небольшая резная шкатулка темного дерева. Федор даже присвистнул изумленно.

– Батя! А тут вот коробочка какая-то.

– Коробочка, коробочка. Тащи ее на стол. Шкатулку положили на стол. Федор сложил губы замысловато, покачал головой.

– Интересная штучка! Старинная... Никогда, бать, я у тебя ее не видал. Откуда?

– Сядь, послушай. Я же говорю, дело...

– Сидорыча коробчонка, что ли?

– Ну да, да, его. Ты слушай, я тебе говорю.

– Слушаю, слушаю.

– Ну да. Так вот, я же и говорю... За три дня – это я точно помню! – ровно за три дня до смерти своей заходит вдруг Сидорыч ко мне во двор. Я еще, помню, подивился: сто лет не заглядывал, а тут объявился вдруг. Что такое?.. Ну, поздоровался он, потом говорит: ты, говорит, Матвей Петров, загляни ко мне сегодня вечерком, ладно?.. Ладно, говорю. С тем он и ушел, а вечерком я заглянул. На столе у него бутылочка, закуска. Выпили по чуть-чуть... то есть я выпил, а он только пригубил раз и больше не прикасался. Ну а потом... потом он и открылся.

В отличие от сына Матвей Петрович Логинов скепсисом относительно способностей и характера деятельности Карпа Сидоровича не страдал. Поэтому рассказ его воспринял абсолютно серьезно. Рассказ же состоял в следующем.

Размеренным тихим голосом Карп Сидорович растолковал, что через три дня он должен оставить сию юдоль, а посему должен передать некоторые носители своих знаний. Передать... но кому? В том-то и состояла особенность ситуации. Эти носители, артефакты, Карп Сидорович должен был сдать на временное хранение именно Матвею Петровичу. До той поры, пока либо к нему самому, либо к кому-то из его прямых потомков по мужской линии не явится кто-нибудь из потомков Карпа Сидоровича тоже по мужской линии. Почему необходима такая комбинация – этого Кореньков объяснить не мог. Не мог и сказать, в каком точно поколении Корень-ков явится к Логинову и когда это произойдет – через десять, двадцать, сто двадцать, двести лет?.. И этого он не ведал. И того, как это произойдет. Вполне возможно, что и сам тот будущий Кореньков не будет знать об этом, но судьба непременно выведет его на будущего Логинова. И вот это-то Логинов должен знать! Должен знать и ждать того, что когда-нибудь к нему явится человек по фамилии Кореньков...

– Вот так, – закончил рассказ Матвей Петрович и вздохнул.

– M-м?.. – произнес недоверчиво Федор и покосился на шкатулку.

– Ключ, – сказал отец, вытер рукою губы. – Ключ от коробки... в ящике, где гильзы. Открой.

Федор покопался среди гильз и правда нашел маленький изящный ключик из потемневшей меди.

– Этот?

– Открывай, открывай. – Отец устало смежил веки.

Ключик провернулся в скважине легко, как нож в масле. Щелк! – и Федор откинул крышку.

В сундучке оказались всего две, но очень странные вещи: старинная книга в кожаном переплете – внизу, а на ней удивительный круглый медальон, исписанный непонятными символами. Главная же странность книги состояла в том, что это была, собственно, половина книги – начало без конца. Вторая половина переплета была начисто и очень аккуратно оторвана.

Федор опять присвистнул изумленно.

– Ух ты... – промолвил он, – в самом деле... интересно...

– Ну вот... владей, Фаддей. Сдаю на хранение.

– Угу... и где мне это держать?

– Ну, найдешь место.

– Да... И значит, когда придет время, я должен своему сыну это передать?

– Да.

– Угу. А если у меня одни девчонки будут? Или вообще не будет никого?

– Значит, придут к тебе.

* * *

Эти слова отца Федор Матвеевич вспоминал потом часто. Эти и еще – чуть более поздние, когда в тот же день отцу стало хуже, и он коснеющим языком успел прошептать про какой-то серый камень: “серый камень, Федя, серый камень...” – и больше Федор не услышал ничего. То были последние слова отца. Он потерял сознание и через полчаса отошел.

После того Федор Матвеевич подался из родной деревни на севера, за длинным рублем, и шоферил там много лет; у них с женой родились две девчонки. Он с юмором спрашивал у жены: “Ну что, когда наследником порадуешь?..” Когда ей было уже под сорок, она в третий раз забеременела... и родила третью девчонку.

Денег, заработанных на севере, хватило им на двухкомнатную квартиру в областном центре. Они переехали туда и зажили тихо-мирно. Федор Матвеевич так и работал шофером до пенсии, старшие дочки вышли замуж. За сундучком никто не приходил.

На склоне лет Федор Матвеевич вдруг затосковал о своем деревенском детстве, и, когда подвернулся случай устроиться сторожем в дачный кооператив, он с радостью согласился, тем паче что ему выделили домик с небольшим участком. Федор Матвеевич так и переселился туда, а жена с дочкой жили на квартире, изредка навещая его на даче. Сам он, блуждая по окрестностям, смотрел, любовался природой и иронически думал о том, кто же теперь придет к нему...

ГЛАВА 3.

...Поэтому, когда неизвестный мужик на крыльце представился Кореньковым – над ним как гром грянул!.. Вглядевшись, он точно увидел в чертах этого мужика забытые, но все-таки оставшиеся в памяти черты Карпа Сидоровича и давнего своего товарища Пашки... и тогда опустил ружье.

– А ведь и впрямь, – промолвил он, убедившись в том, что приходится верить в чудо. – Тот самый и есть.

– Тот самый, тот самый, – ворчливо подтвердил Палыч, а Игорь ничего не понял. – Другие Александры Павловичи Кореньковы мне неизвестны.

– Так, так, – покивал старик. – Рекс, тихо! – прикрикнул он на пса. – Э-э, Пашки... то есть, Павла Карповича Коренькова сын?

Теперь и Палыч обомлел.

– Да, – брякнул он удивленно, – а вы его знали?

– Знал, – ответил Федор Матвеевич, помолчав. – Значит, пришел... Ну, раз пришел, прошу в гости ко мне.

Он отступил на два шага и приглашающе повел рукой.

– Палыч... ты что-нибудь понимаешь? – шепнул на ухо Коренькову Игорь.

– Пока нет, – тихо откликнулся тот. – Кроме того, что путь-дорога наша нас ведет как надо.

– Вот это точно, – сказал Игорь убежденно.

– Да. А коли так... – Палыч возвысил голос: – Благодарим за приглашение! Мы идем... с удовольствием. Вот только пес ваш...

– Не бойтесь, он вам ничего не сделает. Рекс, свои!.. Ну, вот и все. Пошли?

Пошли. Пес мирно бежал рядом, вывалив язык. Палыч в душе ликовал от такого успеха.

– А вы моего отца знали? – забежал он перед Федором Матвеевичем.

– Да! Давненько, правда. Мы земляки, из Ново-Михайловки. Слыхали?

– А-а, да-да, конечно! Так вы с ним оттуда?! Ясно... Я-то сам, правда, так там и не бывал. Но слышал от отца, конечно...

– А моя фамилия – Логинов. Слыхали? Федор Матвеевич.

– Н-нет. – Палыч извинительно улыбнулся. – Не доводилось.

– И никогда не доводилось? Ни от кого?

– Кореньков улыбнулся еще извинительней и развел руками.

– Никогда.

– Ясно, – сказал сторож. И повторил: – Ясно... Как отец, жив-здоров?

– Ну что вы, Федор Матвеевич! Он давным-давно помер. Уж больше двух десятков лет тому назад.

Седые брови Федора Матвеевича приподнялись и вновь опустились.

– Да ведь он и по нынешним-то годам не такой старик?.. На год, поди, старше меня... На два, самое большее. А мне шестьдесят три.

– Он рано умер. – Тучка набежала на лицо Коренькова. Он дернул носом, шмыгнул, прогоняя неприятные воспоминания. – Совсем рано... Сердце. Схватило – и все. Амба!

Рекс вдруг залаял и пустился бежать вперед.

– Что это он? – насторожился Игорь.

– А, ничего. Дом – вот он, рядом, он домой и припустился.

– Вы живете здесь? – Палыч прищурился.

– Можно сказать, живу. Ну, это после расскажу. Вы... уж какой леший вас с утра по пустым дачам носит, я не знаю, но покушать вы хотите?

– Не откажемся, – поторопился сказать Палыч, подтолкнув незаметно Игоря локтем, хотя тот и не собирался отказываться. – Федор Матвеевич, у нас к вам дело будет. Хорошо бы обсудить.

– Ну вот и обсудим, – не удивился Логинов. – Завтрак, конечно, не ахти, но уж чем богаты, тем и рады... Проходите!

Парни за время лесного вояжа здорово проголодались. Поэтому на гречневую кашу с тушенкой, черный хлеб, редиску с грядки и сметану они набросились как волки, не стесняясь, – да и Федор Матвеевич незаметно для них постарался сделать так, чтобы они чувствовали себя раскованно.

Он, разумеется, понял, что обоих загнали сюда события крайне необычные, и воспринял это как должное. -Потому он и не торопил их, спокойно ждал, пока они насытятся, еще и чаем угостил; затем они с Палычем покурили, и лишь после того он сказал:

– Я вижу, у вас что-то случилось...

– Случилось, Федор Матвеевич, случилось, – подтвердил Палыч задушевно. – И еще как случилось! Так, что ни в сказке сказать, ни пером описать...

– Ага... Ну, у меня тоже есть что вам рассказать, – порадовал Федор Матвеевич.

– Нам?– переспросил Игорь.

– Теперь уж, видно, вам, – ответил на это Логинов. – Вы же, я вижу, вдвоем эту вашу сказку пишете?.. Ну вот. Хотя передать ведено тебе, Саша.

– Передать?

– Передать, передать. Тебе точно отец ничего никогда... а, ну да, извини. А деда своего, Карпа Сидоровича, ты совсем не знал?

– Никоим образом! Но то, что с нами случилось... и продолжает случаться, – это, конечно, связано... ну, то есть, имеет отношение... а, черт! Ну, сейчас я обо всем по порядку.

И рассказал. Игорь ему подсказывал, и так вдвоем они довольно связно изложили свои приключения. Федор Матвеевич слушал внимательно, особенно в части, касавшейся того, как внезапно вспыхнула идея искать дачный участок или сторожа. Он переспрашивал, усмехался, покачивал головой, дивясь... А затем рассказал ребятам свою историю.

Те не удивились. Переглянулись только.

– И... эти штуки так до сих пор у вас и хранятся? – спросил Кореньков как-то недоверчиво.

– А как же, – с олимпийским спокойствием ответствовал Федор Матвеевич.

Палыч уставился в глаза ему. Смотрел с интересом. Федор Матвеевич улыбнулся:

– И находится все это здесь.

Далее Логинов не стал испытывать терпение парней, встал, спустился в подвал и принес ларчик.

– А ключ у меня тут... Вот, сдаю на хранение. – Федор Матвеевич вспомнил отца и улыбнулся грустно.

– Давай посмотрим, Палыч. – Игорю не терпелось. – Федор Матвеевич... Можно, я свою пушку положу? Неудобно с ней за поясом, хожу как пират.

– Ну-ну, конечно... Клади вон туда.

Открыли сундучок, безо всякой торжественности, присущей такому моменту. Вынули амулет и половину книги, стали их рассматривать.

– Солидные вещи, – сдержанно и уважительно высказался Кореньков, укладывая знак на ладонь.

Да, вещь действительно была необыкновенная. Слегка выпуклый, заглаженный по ободу диск диаметром сантиметра четыре. Темно-серого цвета, он был весьма увесист, гладкий и тускло поблескивающий; но было трудно – вернее, невозможно – определить, из чего он сделан, что это за материал. Металл?.. Камень?.. Непонятно. С обеих сто-рон на нем имелись будто бы выдавленные, причем очень аккуратно, ровно и упорядочение, символы, смысла которых никто из троих, конечно, не знал. Но.самое удивительное – эта вещь была на ощупь теплая! Словно живая. Палыч как зачарованный крутил ее в пальцах, перекладывал с ладони на ладонь – теплая, и все тут.

Игорь же занялся книгой. Никогда раньше он не видал таких книг. Не то чтобы он листал ее зачарованно, но с любопытством точно.

– Взгляни, Палыч, – негромко предложил он. Тот отвлекся от медальона, заглянул в страницы.

– Смотрим в книгу, видим фигу, – прокомментировал он.

– Это ведь не латынь, не греческий... – Игорь сказал это полувопросительно.

– И вообще ни один из известных языков. – Палыч, напротив, заявил категорично.

– А вы как вообще, ребята, в языках сильны? – спросил Федор Матвеевич.

– Увы, – ответил за обоих Кореньков. – Но распознать язык сумеем. А тут... скорее всего это какой-то шифр.

– Думаешь? – Игорь перелистнул страницу.

– Скорее всего. Книга рукописная, видишь?.. Ну, во всяком случае, это тайнопись, которой, надо думать, владеют немногие.

– Ну, мы-то ею точно не владеем... А вот интересно, иллюстрации тут есть?

Иллюстрации нашлись. Графика. Тоже чрезвычайно необычные. На одной из них, например, был изображен средневековый город: окружность крепостной стены, островерхие крыши, шпили башен. Башня в центре была самая высокая, острием она касалась стилизованно изображенного облака. Вокруг города расстилалась пустая, слегка всхолмленная равнина, по горизонту переходившая в цепь высоких холмов. Другая картинка вызвала недоумение и бесплодное почесывание затылков: на ней.

Были два человека тоже в средневековой европейской одежде, лицом друг к другу; причем тот, что левее, указывал пальцем вправо, на визави, а тот, в свою очередь, вытянутым же пальцем показывал вниз.

– Ну и что бы это значило? – спросил Палыч зачем-то у Игоря, который на такой вопрос, естественно, смог лишь развести руками. Справились у Федора Матвеевича – но и он знал не больше.

И, наконец, третья картинка была, собственно, не картинка, а схема. Похоже, что вычерчен некий лабиринт, но какой... где находящийся?., к чему ведущий?.. Понятно, что эти вопросы остались без ответа.

– Что же, – провозгласил Палыч. – Попробуем сделать выводы.

С этим все согласились, хотя Игорь про себя подумал, что вывести можно немногое. Но вслух он это не сказал.

В общем-то он оказался прав. Какие выводы оказалось возможным сделать? То, что было известно и прежде: для “Гекаты” они настолько нежелательные очевидцы темных дел, что не иначе как необходимо их устранить. Что за темные дела?.. Об этом можно только гадать, а явно лишь одно: там экспериментируют с таинственными силами и энергиями – это, между прочим, подтверждается тем, что Палыч, потомственный, так сказать, экстрасенс, вызвал у тех сильнейшее беспокойство, такое, что они не перед чем не остановятся...

– Но! – Тут Кореньков назидательно поднял палец.

– Но дело в том, – подхватил Игорь, – что теперь у нас в руках вот это. Очевидно, это мощное противодействие тем... как сказать... чарам, что ли, с которыми пытаются заигрывать наши враги.

– Да, – сказал Палыч, бегло глянув на книгу и на медальон. – Оружие, но бесполезное. Как им пользоваться, мы не знаем. Вы... Федор Матвеевич?..

Тот только руками развел.

– Да, – повторил Палыч и почесал за ухом. – Тогда какие будут предложения?

– Я все-таки попробую дозвониться Жорке, – сказал Игорь. – Телефон есть у вас, Федор Матвеич?

Федору Матвеевичу пришлось вторично разводить руками. Телефона нет. Не проводят. Вон, говорят, дома-то рядом; вы в городской черте находитесь, какого шута к вам линию тянуть?.. Если кого уж совсем прижало, сбегал до автомата да позвонил. Или мобильный покупай.

– М-м... – Палыч почесал за ухом энергичнее. – Ладно. Если сумеем хай поднять в прессе – это большое дело. Но вот с расшифровкой, – ткнул пальцем в артефакты, – он нам вряд ли поможет... Тут надо другие какие-то заходы искать.

– Может быть, дар твой тебя прошибет? – предположил Игорь. – И ты махом все прочитаешь?

Палыч помялся и ответил не ахти как вразумительно:

– Быть может, все, но надеяться на это не стоит слишком. Уж легко так... Нет, надо разные варианты попере-бирать.

– Как компьютер, – неожиданно выдал Федор Матвеевич.

– Компьютер бы с этой задачей справился лучше... – иротянул Палыч, он уже усиленно соображал. – Лучше, – но... у него нету того, чего есть... то есть, что есть. Что у нас есть!

– Дара, – снова заключил Игорь.

– Вдохновения! Что нам оно подскажет?.. Ч-черт, было бы здорово Васькину бабку взять в оборот... н-да, но туда уж не сунешься. Тогда... что?

– Тогда, может, попробовать этого психолога найти? Знатока парапсихологии! Который к цыганам приходил. – M-м?.. – промычал Палыч с сомнением.

– Я, понимаешь, почему этот вариант вспомнил, – заторопился Игорь, – вот почему. Ты сколько времени уже в “Гекате”?

– Ну, года полтора уж есть.

– Так. И ты хоть раз видел, слышал про него? По Васькиному описанию похожего?

– Ну, там описания-то было... Ну, вообще-то нет ничего. Хотя с кадровиками я контачил.

– Ага! Вот, кстати, нам еще один резерв – твои знакомые кадровики...

– Нет, этот номер не пройдет.

– А не пройдет так не пройдет. Я вообще-то о другом. Раз ты этого типа не видел, не слышал, не знаешь – значит скорее всего с “Гекатой” он почти не связан. Так, тонкой ниточкой. Поэтому нам с ним будет попроще. Надо только его найти.

– Легко сказать.

– А я и не говорю, что легко...

– Погодите-ка, мужики, – вклинился в разговор Федор Матвеевич, давно уже слушавший с большим вниманием. – Погодите... Я вот послушал вас и тоже кое-что вспомнил.

– Что?

– А то, что, может быть, я помогу вам найти того, кого вы ищете.

Игорь с Палычем воззрились на него, как два доктора Уотсона на Шерлока Холмса. Но Федор Матвеевич мытарить их не стал, а объяснил просто:

– Дочка моя младшая, Танюшка, она в пединституте учится. Заканчивает осенью пятый курс. Ну и вот, рассказывала она, что у них один такой чудной преподаватель был по психологии, как раз все об этом им только и талдычил: про экстрасенс этот, да про параб... как ее?..

– Парапсихологию?

– Ну! А он был как раз не ихний, не из пединститута, то есть. Откуда-то со стороны. Вот я и подумал: а никак он?..

– Так. – Палыч сделался крайне сосредоточенным. – Как его звали?

Логинов с сожалением прихлопнул ладонями по коленкам.

– Да я разве ж упомню?.. M-м?.. Нет, не припомню.

– Так, так... А внешность его? Она его не описывала?

– Описывала. – Федор Матвеевич оживился. – Внешность, да, описывала. – И он крепко поскреб ногтями щеку. – Как я помню... Небольшого роста, она говорила, волосы светлые, реденькие... вообще, светлый весь такой, блондин. В сером костюмчике, в галстуке. Аккуратненький весь такой. В золотых очках – да, вот еще вспомнил.

Гости обменялись многозначительными взглядами.

– Ну... что-то есть, – промолвил Игорь.

– Да, тепло, – согласился Палыч. – Слушай, Федор Матвеич! Этот вариант обязательно надо прокачать.

– Ладно, – немедля согласился Логинов. – Да это просто. Я схожу да позвоню. Сейчас тут все равно почти никого нет. А мне туда-сюда минут двадцать. Вы... ну, вам лучше не мелькать. В бане посидите, без шума-крика?

– Какой разговор! – Палыч засуетился. – Игорь, у тебя жетоны сохранились?

– Есть у меня. – Федор Матвеевич встал. – Ну, коли так, тянуть нечего. Давайте в баню, я быстро.

– Да, Федор Матвеич! – Игорь спохватился. – Вот что... Позвоните-ка одному моему другу. Георгий Смирнов, известный журналист. Слышали о таком?.. Нет?.. Ну ладно. Вы позвоните... черт, домой нежелательно, – помрачнел он, вспомнив вчерашнюю неясную историю.

– Так на работу? – с готовностью предложил Федор Матвеевич.

– На работу?.. – Игорь, хмурясь, подумал. – Н-ну ладно. Вот телефон редакции, запишите... Да, Федор Матвеевич, из ближайшего автомата лучше не звоните. Прогуляйтесь малость подальше.

– Ясно, ясно!.. Ну, пошли.

Игорь и Палыч с любопытством осматривались в низеньком темном помещении.

– Сумрачно, – резюмировал Игорь. – Я слыхал, по народным поверьям, в бане какая-то нечисть обитает?

– Ага, – отозвался Кореньков. – Банник так называемый. Вроде домового.

– Вроде, вроде... м-да, – сказал Игорь и сел на лавочку. И больше уж не любопытствовал, сидел, смотрел в одну точку – о чем-то думал.

А Палыч еще в предбанник заглянул, там повозился, пошуршал. Что делал – неизвестно. Вернулся, отряхивая руки.

– Сажа, пыль, – сказал он.

Федор Матвеевич вернулся минут через сорок.

Игорь только взглянул на него – и сжалось в груди. Беда! – так враз и понял. Лицо старика было растерянным, в глазах – непонимание.

Артемьев шагнул к нему.

– Что, Федор Матвеевич? Случилось что-то?

– Случилось, – кивнул Логинов. Посмотрел Игорю прямо в глаза. – Плохо дело, брат.

Да, дело оказалось совсем скверным. Было так: Федор Матвеевич стал звонить в редакцию и все натыкался на короткие гудки. Этому он не удивился – газета есть газета, поэтому терпеливо продолжал набирать номер и наконец прорвался.

– Алло... – произнес странный, какой-то сдавленный женский голос. Федор Матвеевич вежливо попросил Георгия Смирнова. И тут голос разразился рыданиями и всхлипами. Федор Матвеевич обомлел, а голос сквозь слезы сказал ему, что журналист Смирнов скоропостижно умер. Вчера, в своей квартире, скончался от внезапного сердечного приступа. Смерть была мгновенной.

Вот так.

Игорь побелел. Машинально нашарил рукой скамейку, сел.

– Вот так... – пробормотал он, невидяще глядя перед собой.

Палыч сочувственно присел рядом.

– Значит, они вчера все-таки успели...

– Да, – ответил Игорь. Еще несколько секунд он смотрел в пустоту, но затем встряхнулся, собрался и сказал совсем иным тоном: – Да! Черт возьми, Палыч, а цыганка-то права. Смерть за плечами у нас. Идем и за собой ее тащим, как шлейф. Ч-черт... Прямо черные ангелы какие-то.

– Ну это ты кончай! – сердито прикрикнул на него Палыч. – Это что за самобичевание?! Вы, Федор Матвеич, не слушайте его. Вздор понес.

– Да ничего, – проговорил Игорь. – Ничего... Мои проблемы.

Палыч качнул головой, хотел что-то сказать по этому поводу, однако сдержался. Сказал другое:

– Ну ладно. А что по второму фигуранту?

– Тут порядок! – Федор Матвеевич стал сосредоточенным. – Что надо, выяснил про этого вашего...

– Пока не нашего...

– Ну да, ну да... Фамилия у него – Огарков.

– Замечательная фамилия, – сострил Палыч, но Федор Матвеевич иронии не понял и деловито продолжил:

– А зовут Лев Евгеньевич. Кандидат наук. Сам он из института психологии.

– Лев Огарков! – Тут на лице Палыча выразился прямо-таки иронический максимум. – Какое яркое сочетание! Ты слыхал, Игорь?

– Да ничего особенного. – Игорь рассеянно пожал плечами. – Мне, например, встречалось такое: Лев Мухин.

– Да ладно, шут с ним, Огарков так Огарков. Из института психологии, говорите?

– Оттуда.

– Ясно. Где этот институт находится, знаешь, Игорь?

– Нет.

– А вы не спросили, Федор Матвеевич?

Федор Матвеевич так и обомлел. И сокрушенно расставил руки: точно, мол, русский человек задним умом крепок.

– И сами не знаете?

Федор Матвеевич поник еще сокрушеннее.

Хитрая улыбка загуляла по физиономии Коренькова.

– А я... знаю! – И он рассмеялся окончательно. – Ха-ха! Один-ноль в мою пользу.

– Да что ты, Палыч, – сказал с досадой Игорь и встал. – Припадок остроумия нашел некстати... Давай-ка лучше думать, что делать...

ГЛАВА 4.

– Садись, – хмуро кинул Смолянинов, и Богачев сел. Деликатно опустился на стул, ничем не скрипнув, не шумнув, почти беззвучно.

Смолянинов листал, держа в руках, личное дело Игоря Артемьева – тоненькую папочку в несколько листов: заявление, анкета, результаты психологических тестов и выводы экспертов. Там, в этих выводах, понятные только посвященным условные фразы указывали на особые качества объекта: как поддается зомбированию, каковы его данные для дальнейшей разработки. У Артемьева все эти параметры, согласно тестам, были в норме: и зомбируется, дескать, и должен разрабатываться...

– Шляпы, – зло буркнул Смолянинов, бросил папку на стол. Поднял сумрачный взгляд на Богачева, молча смотрел. Тот не выдержал взгляд. Тогда босс спросил:

– А этот... второй?

– Кореньков Александр Павлович, – четко ответил Богачев. – Он у нас... по договору, но кое-что мы о нем выяснили. Вот.

Из своей папки он вынул листок – напечатанную на компьютере биографию Палыча. Смолянинов с недовольным выражением взял его, проглядел бегло.

– И какие из этого выводы? – спросил, продолжая изучать текст.

Богачев кашлянул.

– Отработали его связи. Ну, практически и связей никаких нет. Один, друзей близких нет. С бывшей женой давным-давно не контачит. Даже любовницы нет постоянной. – Тут он позволил себе покривить себе рот в ухмылке. – По девкам ходит, по плотным. По работам его прошлись... ничего нет особенного.

Смолянинов тоже ухмыльнулся, хотя на подчиненного и не смотрел.

– Вот за что я тебя ценю, Богачев, – заговорил он, – так за органическое отсутствие мысли. Особями хомо сапиенс, которые умеют обходиться только спинным мозгом, не задействуя головной, надо дорожить. Это исключительно полезные экземпляры. Вот я и дорожу...

Багачев всегда выслушивал колкости и издевательства шефа бесстрастно, с каменным лицом. И сейчас он среагировал на эти утонченные язвительности так же. То есть никак.

Смолянинов резко поднял глаза.

– Почему он бросил институт? На четвертом курсе? Так вот – пришла блажь, взял и бросил? Заместитель едва видно двинул плечом.

– Выясним.

Смолянинов вроде хотел что-то сказать, но передумал. Только ртом дернул брезгливо.

– Ладно. Кто еще потенциально опасен? Как носитель информации?.. Почему они оказались у цыган?

Голос Богачева прозвучал размеренно и негромко:

– Я могу только предполагать...

– А, ты еще и предполагать можешь...

– Могу, – подтвердил Богачев столь же невозмутимо.

– Ну, предполагай.

– Я предполагаю, что этот Кореньков ремонтировал, или настраивал там, всякую краденую аудио-видеотехнику. Он действительно в электронике спец. На этой почве он с ними и контачил, Но с кем именно, выяснить не представляется возможным. У цыган ведь в этом плане круговая порука, сами знаете...

– Знаю, – оборвал Смолянинов. Насупился. Замолчал. Молчал и Богачев. Тишина эта тянулась долго, минуты три. Затем Смолянинов спросил:

– Как того сморчка звали... который у нас по цыганам работал?..

Как того звали, он прекрасно помнил. И Богачев знал, что он помнит. И тем не менее ответил совершенно в тон:

– Огарков Лев Евгеньевич.

Смолянинов покивал головой, как бы задумчиво.

– Да-да, Огарков... Дрянной ведь человечишка оказался, а?

И посмотрел прямо в глаза подручного, плотно, со смыслом. Тот чуть кивнул в ответ:

– Сопля.

Вновь помолчали. Смолянинов побарабанил пальцами по столешнице.

– Он нам еще понадобится?

– Вам виднее, – дипломатично отозвался Богачев.

Смолянинов поднялся, подошел к вделанному в стену мини-бару, плеснул себе виски, не предлагая собеседнику. Аккуратно выцедил жгучий напиток.

– Виднее, верно, – согласился он и закрыл бар. Вернулся, сел. – Так ты его найди, – предложил он и вновь глянул так же плотно.

– Найду, – ответил Богачев спокойно.

– Ну-ну, – сказал Смолянинов. – Ищи. Богачев встал.

– Других приказаний не будет?

– Нет, – буркнул шеф, не глядя на стоящего. Тот помедлил секунду-другую.

– Насчет Коренькова... выяснять?

– Оставь. – В голосе мелькнуло раздражение.

– Есть. Разрешите идти?

– Разрешаю, разрешаю! Тоже мне, знаток этикета... Доложишь по мобильному.

Тот ушел. А Смолянинов по его уходу встал, подошел к тому окну, в которое он смотрел утром, и опять смотрел, долго, недвижным взором, тяжело поводя челюстями.

ГЛАВА 5.

Богачев, выйдя из особняка, сел в машину и сразу позвонил по мобильнику,

– Это я, – сказал он сухо, когда ответили. – В двенадцать на площадке. Быть вдвоем.

И отключился.

Посидел, глядя пустыми глазами перед собой. Потом медленно вымолвил:

– Сволочь, – и завел мотор.

До двенадцати было целых полчаса. До площади – десять минут езды. Поэтому Богачев не спеша прокатился на своей “тойоте” по тихим улицам, одному ему ведомым маршрутом. Но все равно времени оставалось много, пришлось заехать во двор: являться на рандеву раньше времени ни к чему. Остановился, достал блокнот, коротко что-то черкнул в нем. Это заняло у него секунд пять, после чего он спрятал блокнот, положил руки на руль и сидел прямо и неподвижно, как сфинкс. Когда до двенадцати ноль-ноль осталось сорок секунд, он пустил двигатель и выехал со двора.

“Площадкой” в городском обиходе именовалось место, когда-то действительно бывшее площадью, а потом застроившееся, изменившееся и нынче представляющее собой аппендикс небольшой улицы, утыкающейся в глухой забор воинской части. Место очень укромное, густо заросшее деревьями, липами и рябинами, почти сквер.

Скромная темно-синяя “восьмерка” уже стояла под липой. Богачев подогнал “тойоту” в упор к заднему бамперу “Жигулей”.

Он вышел из машины с деланно скучающим видом, как бы он здесь и ни при чем. Но водительская дверца “восьмерки” распахнулась, и оттуда выбрался рослый плечистый парень со светлыми, словно выгоревшими на июньском солнце волосами. Он равнодушно глянул на подходящего Богачева, откинул спинку к рулю и посторонился, пропуская того в салон.

Богачев ловко нырнул на заднее сиденье, водитель сел на свое. Теперь в машине оказались трое: на переднем пассажирском сиденье был коренастый коротко стриженный шатен в темных очках.

Трое не поздоровались. Вполне логично: никто из них не желал никому другому здравствовать – хотя думать об этом они не думали.

– Все в норме? – спросил Богачев.

– Пока да, – после небольшой паузы вяло ответил шатен.

– Ладно, – сказал Богачев так, точно подводил черту под чем-то неприятным, но оставшимся в прошлом. – Продолжаем работать.

Теперь сделал паузу он, но двое впереди не выказали ни малейшего любопытства. И Богачев лишний раз убедился, что у тех нервы крепкие.

– Объект меняется, – объявил он и вновь не вызвал никаких эмоций. – Запоминайте: Огарков Лев Евгеньевич. Работает в институте психологии. Домашний адрес, телефон узнаете сами. Срок – двое суток. Встречаемся в то же время, в двенадцать ноль-ноль. Но не здесь. У дома: Садовая, двадцать два. Там такой карман небольшой, вот там... Вопросы?

– Оплата? – последовал вопрос со стороны шатена.

– Как всегда, – был ответ. – Минус штраф за последнее.

В голосе Богачева зазвучал некоторый металл, но напрасно. Двое были профи, они и сами знали, что в последний раз обгадились, как лохи, потому и претензий не имели.

– Ясно, – сказал блондин.

– Тогда все, – сказал Богачев.

Блондин вновь вылез из-за руля, следом выбрался вице-командор “Гекаты”, сел в “тойоту” и уехал. Двое остались.

Богачев не знал, как их зовут, и знать этого не хотел. И они не звали друг друга по имени, хотя они-то знали. У них были клички. Блондин за рулем – Бош, второй – Перец.

Они подождали, пока “тойота” скроется. Тогда Перец полуспросил:

– Покурим? – Бош кивнул, и Перец достал сигареты. “Винстон”.

Курили, молчали. Затем Перец поинтересовался лениво:

– Где этот институт находится, знаешь?

Тот кивнул:

– Знаю.

И опять замолчал. Дым выплывал в открытое окно. Бош докурил первым, щелкнул окурком в кусты.

– Сгоняем туда?

– Ага. – Теперь кивнул Перец. – Далеко?

– Да. Через проспект, за парком. Выкинул свой бычок и Перец.

– Поехали.

Поехали. Молчали. Потом Бош промолвил:

– Там, наверное, пропускная система, в институте этом...

– Разберемся как-нибудь, – ответил Перец. – Узнаем. Первый раз, что ли?..

– Да нет... – проговорил нехотя Бош. – Но все-таки... Фотки нет, на контакт выходить надо. Срисуют, найдется кто-нибудь глазастый.

– Туфта, – отмахнулся напарник. – Первый раз, что ли?.. Ксивой своей ты еще не пользовался.

– Так-то оно так... – Бош покривил рот, однако дальше говорить на эту тему не стал.

Они остановились на светофоре. Бош нетерпеливо газовал, и только вспыхнул желтый, как он сорвался, вспугнув запоздалых ротозеев-пешеходов.

“Восьмерка”, с виду самая обычная, не новая, имела форсированный двигатель, летела вперед, как ракета, а Бош был водитель резкий, нервный даже, хотя в жизни был за/мкнут и холоден – видимо, все его насильственно подавляемое страшное напряжение жизни киллера выплескивалось в этой бешеной езде.

– А тех что, – вдруг сказал он, – не надо больше? Отбой?

– Ну а я знаю? – вопросом на вопрос ответил Перец. – Надо бы, наверное, да руки коротки. Слиняли! Теперь ищи-свищи...

Бош качнул головой.

– Н-да... Скажи мне кто, что какой-то лох Стингера с одной пули завалит... разве поверил бы?

– Ну, он не лох, – с глубоким убеждением возразил Перец и снял очки. Глаза у него были поразительно светлые, почти белые, рыбьи какие-то. – Не лох... Два жмурика в секунду – это тебе не палец обоссать... А Максу он видал, как влепил? Какой монокль вместо глаза сделал?.. То-то.

– Да уж. – Боша аж передернуло от воспоминаний. – Выходное у Макса в башке как вспомню... Никогда такого не видал. Все мозги вынесло.

– Вот и я о том же, – сказал Перец угрюмо и замолчал.

– Легко мы отделались, – буркнул Бош.

– Реакция. – Перец шумно зевнул во весь рот. – Тренировка...

– Да я не о том. – Бош поморщился. – Вообще легко. Как мы оттуда сорвались, не помнишь, что ли? Два трупа... машина вся в кровище... и выкрутились, шито-крыто.

– Ну, не говори гоп, пока не перепрыгнул. – И Перец опять зевнул. – Что за хрен, раззевался?.. Не говори. А нам с тобой еще прыгать и прыгать. Что впереди ждет?..

Задав себе такой философический вопрос, Перец значительно приподнял брови и полез за сигаретой. Бош, конечно, тоже отвечать не стал. Перец дал сигарету и ему, он взял, прикурил. Глубоко затянулся, выпустил ноздрями дым. И спросил неожиданно:

– Слушай... А Макса как звали?

– Зачем тебе? – Перец нахмурился.

– Да так... Не знаю даже. Он нормальный пацан был.

– Тебе-то что от того?

– Да ничего, говорю! Просто...

– Ну а раз просто, то и знать не надо.

Бош пожал плечами, хмыкнул. Какое-то время мчались молча. Потом Перец кашлянул и поинтересовался:

– А почему ты про Макса только спросил? А про Стингера – нет.

Бош зло скривил рот:

– Ну, Стингер-то вообще не человек был. Так... живность.

Перец бросил налево мгновенный, но внимательный взгляд. Ничего не сказал, затянулся сигаретой. Затем сказал:

– Ясно, – сказал ровно, бесцветно.

Бош не заметил этого взгляда напарника. Он гнал машину, обходя всех то справа, то слева, подрезая и нарушая. Перец покосился вправо, на густую стену леса. Это был лесопарк, служащий как бы естественной границей между северной и южной частями города. Перец выдохнул дым в окно.

– За этим парком, что ли? – рассеянно спросил он.

– Да, – ответил Бош. – Через мост и направо.

Проспект, вместе с трамвайными путями, взлетал на мост над железной дорогой, а за ним разбегался надвое: прямо, с трамваем, и вправо, дорога поуже, куда и надо было убийцам.

Бош выругался: громоздкий троллейбус неспешно катился впереди, загораживая путь. Левее шел плотный поток машин, тогда Бош резко дал по газам, крутанул руль вправо и пронесся, чиркнув правым колесом по бордюру. Машину кинуло перед самым носом троллейбуса, но Бош выправил ее. Они взлетели на мост.

– Когда мы будем... – заговорил Перец... И не закончил фразу. Переднее колесо лопнуло, как выстрелило.

– С-сука! – вскрикнул Бош.

Их швырнуло вправо, Бош судорожно крутил баранку, но это было уже ни к чему.

Радиатор “восьмерки” разнес чугунную ограду моста так, точно она была фанерная.

Машина вспорхнула в воздух легко, как с трамплина, описала дугу и стала падать. С треском лопнули высоковольтные провода, взорвавшись фейерверком искр.

Машина грохнулась на рельсы. Левая дверь от удара распахнулась.

– Андрюха! Андрюха-а! – завизжал в смертельном ужасе Перец, впервые назвав своего тбварища по имени.

Но тот, видимо, в своей жизни грешил меньше, чем Перец. Удар о землю перебил ему шейные позвонки и избавил от кошмара видеть, как летит к тебе твоя смерть, принявшая обличье огромного электровоза.

ГЛАВА 6.

– ...вот и все думы, – закончил Палыч. – Ехать в этот институт, искать Огаркова. Чем скорее, тем лучше.

– Ехать надо, – кивнул Игорь. – Как?

– Это я на себя беру, – вмешался Федор Матвеевич. – У меня такая штука есть – лучше не придумаешь. “Москвич”-фургон, грузопассажирский, будка с окошком. Специально для хозяйства купил. Вот вы в будке и покатаетесь, никто вас не увидит.

– Так, – одобрил Палыч. – А как вы сторожку-то вашу оставите?

Федор Матвеевич успокоительно повел рукой.

– Вопрос отработан. Тут рядом лесничество, так там один мужик, Кузьмич. Ему на бутылку – и он хоть сутки будет сторожить...

На том и порешили. Федор Матвеевич сходил в лесничество, и Кузьмич охотно явился. Аванса ему, правда, не дали, сказали, что весь расчет потом. Он сглотнул голодную слюну, но делать было нечего. Согласился.

Через пятнадцать минут “нелегалы” уже тряслись в будке. Федор Матвеевич, после того как Палыч начал объяснять маршрут, сообразил, где этот институт находится, и сказал, что можно ехать. И поехали.

Палыч с интересом поглядывал в оконце: в таком транспорте он катил впервые. Игорь же по сторонам не глазел, он сидел спиной к боковой стенке фургона, и лицо его было задумчиво, немного печально.

Кореньков заметил это. “Вот холера, – озабоченно подумал он. – Нет, надо его расшевелить!”.

– Эй, Игорек, – окликнул он. – Ты что это так по-смурнел?

Игорь улыбнулся одними глазами.

– Думаю, – ответил он.

– Много думать вредно. – Палыч подмигнул. – Не боись, судьба сама вывезет.

– Так я как раз о том и думаю. О судьбе.

– То есть?

– То есть я вспоминаю, как я приехал сюда на теткины похороны. Когда ехал, и мысли не было, что не вернусь обратно в часть. А вот приехал, побыл дома... и понял: все, не поеду. Почему?.. Убей, не объясню. А вот теперь доходит: потому, что я должен был вместе с тобой... и со всеми другими угораздить в эту историю и пройти ее всю, чем бы она ни закончилась.

– Хорошо, хорошо закончится, – поспешил утешить его Кореньков.

В этот раз Игорь улыбнулся по-настоящему.

– Твоими устами, Палыч, только мед пить.

– Выпьем, выпьем мы с тобой, Игорек, меду... – пообещал Палыч и выглянул в окошко. – О! Почти приехали. Почти, почти... Ух ты! – вдруг вскрикнул он. – Что такое... Черт, посмотри, Игорь, какая там кувырк-коллегия на мосту!

Игорь тоже сунулся к стеклу, увидел на дороге к мосту длиннющую автомобильную пробку, неспокойную и раздраженно гудящую клаксонами, причем некоторые машины, разворачиваясь в несколько приемов, спешили выкарабкаться из нее и сворачивали влево, подскакивая на трамвайных рельсах. А на самом мосту была тревожная суета, вспыхивали красные и синие маячки машин милиции и “скорой помощи”.

– Что за притча, – пробормотал Палыч, – авария, что ли?.. Похоже, так.

– Похоже... – протянул Игорь, всматриваясь, – похоже, похоже. Похоже, дело совсем скверное! – Он резко сдвинул стекло в кабину. – Федор Матвеевич! Что там за беда?

– Да вроде как с моста кто-то нырнул, – донеслось из кабины. – Парапет вдребезги, видите?.. И поезд на путях стоит, товарняк.

– Точно, смотри! – Палыч возбужденно схватил Игоря за руку. – Ч-черт, никогда не видел такого. Федор Матвеич! Вы видели...

Он как-то оборвался и замолк. Но Федор Матвеевич этого не засек и отозвался:

– Нет, не видел.

Палыч похлопал глазами. Вид у него был растерянный. Игорь повернулся к нему и сразу увидел это.

– Э, Палыч, ты что?

Тот моргнул и очнулся.

– Да знаешь... – осторожно промолвил он. – Опять близко...

Выразился Палыч, конечно, туманно, но Игорь понял.

– А! Озарило?

– Не совсем, но почти. – Кореньков пришел в себя, потер лицо ладонью.

– Что именно?

– Да не понял. – Палыч вздохнул. – Ясно, что оттуда, а что именно...

– Подъезжаем, – сказал Федор Матвеевич. – Вон аллея.

– Ага... хорошо.

– Я чуть в уголке встану, чтоб не видно было, как вы из будки вылезаете.

– Ну, Федор Матвеевич, вы сами психолог еще тот Палыч, ты ступай один, вдвоем нам там светить не следует.

– Ладно.

Федор Матвеевич действительно скромно пристроился в сторонке, и Палыч выпрыгнул из фургона, пригладил волосы, прихорошился, крякнул и с солидным видом попер к главному входу.

В вестибюле было совершенно пусто, если не считать вахтера – мордастой тетки, почему-то в берете. Она флегматично жевала бутерброд с сыром, запивая чаем из термосной крышки.

Палыч поздоровался и деловито осведомился:

– Огаркова Льва Евгеньевича могу видеть?

– Не можете, – прохладно ответила страж.

– Вот как! Почему?

– Обед, – еще короче объяснила вахтерша.

– M-м... – Палыч огляделся зачем-то с досадой. – До скольки?

– До двух.

Палыч поглядел на круглые стенные часы, присвистнул от огорчения: десять минут второго. От огорчения же он прошелся по фойе туда-сюда. Делать было нечего; назад в будку и ждать до двух.

– Ну что же, в два так в два. Пойду прогуляюсь, сообщил он тетке, которой до лампочки было, куда он пойдет, но она, к изумлению, разродилась необыкновенно длинной и вежливой фразой:

– Да пожалуйста, пожалуйста... Вот, в аллее можете погулять, там хорошо, свежо так, ветерок.

– В аллее, ладно. – Палыч кивнул. И только он сказал так, как глаза теткины выкатились, и она едва не поперхнулась бутербродом.

– А на ловца и зверь бежит! Вот он, Огарков. Уже тут!

Палыч оборотился и увидел, как в дверь входит невысокий, бледный и неприметный человек. От неожиданного внимания он вздрогнул, и, казалось, побледнел еще более, уставясь на Коренькова.

А тот твердо шагнул навстречу.

– Лев Евгеньевич?..

ГЛАВА 7.

Побледнел и Смолянинов, когда трубка сотового телефона бесстрастным голосом Богачева доложила ему об ужасной смерти душегубов. Усилием воли совладал с собой, чтобы не послать по матери весь этот мир, и параллельные миры, и Богачева в том числе. Он только помолчал секунд десять и ответил так, словно услыхал о том, что в овощной магазин завезли картошку:

– Понял. Ладно, отбой по этому вопросу. До связи.

Потом он долго сидел на диване, прикусив верхнюю губу, и смотрел в окно. Глаза его были невидящие.

Думал Богачев головой или не думал, это неизвестно, а информацию он получал точно, качественно, а главное – феноменально быстро. Может, и правда, для этого нужно особое умение не думать?..

Смолянинов медленно покивал в такт своим мыслям.

– Я ведь знал это... – вымолвил он сгоряча. – Я так и знал...

Знал, что ситуация раскручивалась опасно, выходила из-под контроля. Знал, но не хотел поверить в это...

– Не хотел! Скажи – боялся. Клал в штаны! – беспощадно припечатал он и встал.

Опять смертельно разбирало напиться. И опять не позволил он себе. Глотнул виски прямо из бутылки и сильно вытер губы рукой.

Надо было идти туда, в подвал. И снова не хотелось признать себе, как это страшно. Но надо, надо, черт возьми, надо идти! Теперь уже вовсе делать нечего, тянуть нельзя.

Он поспешно, как в воду бросаясь, ринулся в кабинет, нажал секретную кнопку. Так же плавно отошел книжный шкаф, так же открылась дверь. Так же Смолянинов облачился в бархатный свой балахон...

Он старался не суетиться, делать все размеренно, спокойно. Но было, было чувство, и не мог его он выгнать – было подспудное чувство, что все зря, уже непоправимо что-то сломалось в ходе времени, и теперь время это бежит, бежит, ускоряясь, подчиняясь кому-то другому – он суетится, а впустую эта суета.

Действительно, дурная суета. Он стал искать спички: нет нигде. Куда сунул?., а хрен его знает. Так и не нашел. Пришлось возвращаться в гостиную. Взял спички там, пришел обратно...

Он спускался уже со свечой в подвал, молча, как и полагается, но сумбур и страх были в его душе, и он никак не мог с ними справиться. От этого ругал себя в душе последними словами, спохватился, запрещал себе ругаться, и сразу же вновь ругал...

И когда он предстал перед своим черным алтарем, в нем был полный раздор. “Ни черта не выйдет”, – мелькнуло в голове, но он тут же опять выругал себя и постарался отогнать подобные мысли подальше.

Руки дрожали. Он встряхнул, закрыл глаза, сосредоточился.

Нормально. Можно приступать. Точно так же он достал свечи, сосуд с фосфоресцирующей краской, кисть. Зажег свечи, и тот же призрачный и чудный свет залил пространство. И так же осторожно он обошелся с черепом, установил его на камне.

Он успокоился, даже повеселел. Уверенно взял кисть и пошел писать свои гаснущие письмена на правой стене.

Это было другое действо. Голубой свет должен сгуститься, превратиться в фиолетовый, а после в темно-фиолетовый – так проявляется суперпространство. Сначала-то пламя свечей должно дрогнуть...

Он начертил требуемые формулы, но ничего не дрогнуло. Дрогнул он сам. Начало скверное! Он сжал зубы, стал чертить энергичнее, кисть стала брызгать, светящиеся капли шлепнулись на пол.

Ну, ну! Уж это заклинание способно разверзнуть пропасти, сдвинуть с места горы, сомкнуть разные края мира!.. Способно! Сдвинет!.. Ничего не сдвинулось. Его прошиб пот. Нет, этого не может быть! А все-таки было. Было то, что ничего не было. Не изменялось. Свечи горели, чуть потрескивали, в черепных глазницах стояла неизменная мерцающая мгла, ровно сиял голубоватый свет. Ничего не менялось, ничего! Как будто он играл в глупую детскую игру. “Нарисуй буковку”. Как будто бы над ним смеются здесь!..

Но нет, это не смех. Он понял вдруг, как это серьезно. До столбняка понял, до жути, до холода в голове. “Погиб!.. Пропал!..” – вот как это понял он.

Он прекратил писать и мертвыми глазами смотрел, как быстро гаснут буквы на стене. Несколько секунд – и они исчезли.

А он стоял. Хотя можно было и не стоять – это уж как угодно. Пусто. Только свечи все потрескивали, сгорая.

Мысль о том, что это все, конец, пробрала его до самого дна души. Он закрыл глаза. Волосы на голове зашевелились, точно ветер из бездны достиг его.

ГЛАВА 8.

– Нам надо поговорить, – с напором заявил Ко-реньков побледневшему психологу. Взял под руку, деликатно развернул. Тот послушно увлекся через дверь, в которую только вошел, на крыльцо, и там только немного опамятовался.

– Э-э... – протянул он, высвобождая руку. – Собственно... чем обязан? – Спросил, и в голосе что-то дрогнуло. Палыч решил брать быка за рога.

– Лев Евгеньевич, – сказал мягко, опять придерживая того за руку, – вы интересовались год назад цыганами? Были в цыганских дворах?

Секунду, не более колебался в ответе Огарков. Психолог-профессионал молниеносно выбрал стратегию поведения.

– Да, был, – ответил он, ловко делая заинтересованное лицо. – А что?

– Вы в курсе, что творится сейчас в “Гекате”? И этот удар легко нейтрализовал Лев Евгеньевич.

– В “Гекате”? Нет, разумеется, я с ними никаких контактов не имел.

Но у Палыча взор-то был покруче огарковского, он враз просек суету и тревогу в голубых глазенках, забегало там беспокойство.

– Послушайте, Лев Евгеньевич. Давайте-ка без экивоков. Это очень важно. Вы работали на “Гекату”, занимались всякими там парапсихологическими изысками. – Это .Кореньков сказал уверенно, без малейшего вопроса в голосе. Огарков съел, только моргнул. – Так вот. Сейчас это приобрело серьезные масштабы. Это настолько серьезно... Ну, я вам все по порядку расскажу. Я тоже в “Гекате” работаю... работал. По договору. Сигнализацией занимаюсь. И в библиотеке тоже я сигнализацию контролировал...

Огарков так и вздрогнул, в глазах его полыхнуло. Он не стал больше притворяться.

– Ах вот что, – сказал и огляделся зачем-то.

– Да, вот что, – подтвердил Палыч. – Библиотека! Верно я говорю? Здесь вся суть?

Огарков быстро потеребил себя за кончик носа.

– Слушайте, – проговорил он в раздумье. – Да, кстати, – спохватился – Как вас зовут? Палыч представился.

– Да, Александр Павлович. Вот что, здесь неудобно. Пойдем-ка в аллею, на скамейку присядем.

– Пойдемте. Лев Евгеньевич, только не в аллею, а... вы знаете, я не один. Тут... ну, словом... ну, словом, это просто так не объяснить! Тут еще один, бывший охранник из “Гекаты”. И еще один старикан... В общем, вон видите фургон? “Москвич”? Они там. Пойдемте туда. У них тоже есть что рассказать.

Сомнения закончились. Огарков без колебаний пошел с Палычем, познакомился с Игорем, с Федором Матвеичем; Палыч объявил, что нового знакомого надо ввести в курс дела, и стал вводить.

Лев Евгеньевич слушал совершенно спокойно. Поддакивал, изредка задавал уточняющие вопросы, кивал, получив ответ. Палыч, надо отдать ему должное, рассказывал внятно, логично и убедительно; когда же дошел до шкатулки, многозначительно приостановился.

А во взоре Огаркова зажегся остренький интерес, когда он услыхал про шкатулку. Он, правда, сумел тут же этот огонек погасить, но проницательный Палыч успел поймать его и усмехнулся про себя.

– Естественно, мы открыли его и посмотрели. И... да не хотите ли сами взглянуть? Он у нас здесь, в будке.

– Да почему же нет? Покажите... только уж будьте добры, откройте сами.

Палыч опять усмехнулся такой предосторожности, про себя отметив, однако, что на месте Огаркова поостерегся бы точно так же.

– Игорь, – сказал он, – ну-ка, где наш ларец с сокровищами...

Ларец явился; его отомкнули и показали психологу. Палыч смотрел внимательно, какая будет реакция. И он, конечно, увидел, как дрогнуло, сломав всю профессиональную выдержку, лицо психолога. На миг – но этого хватило. В десятку.

– Ребята... – молвил Огарков и осторожно достал книжную половину из ларца. – Ребята, вы хоть понимаете, что это такое?!

ГЛАВА 9.

Нетрадиционными психотехниками Лев Евгеньевич заинтересовался давно, будучи еще просто студентом Левой. Написал небольшую статью, предложил ее в университетский сборник. Там помялись и отказались ее напечатать, а вместо того автор угодил на ковер к декану, который вежливо, но прямо предупредил студента, что если тот хочет получить диплом, то о подобном “шарлатанстве” должен забыть. Студент все понял, “забыл” и дальнейший сбор материала продолжил уже втихомолку.

Прошло несколько лет. Объем накопленного материала рос. Лев попытался было воплотить это в кандидатскую диссертацию, но натолкнулся примерно на то же, что и в студенчестве... еще несколько лет прошло в безуспешных попытках; наконец, Огарков отчаялся, плюнул, сочинил что-то вроде “Основ психологической реабилитации инвалидов...” и защитил оное без особых проблем, даже и с пользой: его пригласили в институт психологии на приличный оклад старшего научного сотрудника.

А материал рос. И вместе с ним росло беспокойство теперь уже старшего научного сотрудника. Ему казалось, что накопленного с лихвой хватит на целое направление, новую школу. И даже на переворот в психологической науке!:. Он написал об этом в популярном виде несколько статей. Одну из них, о суггестивном воздействии, все-таки напечатали в городской газете. Но ровно ничего от этого не изменилось. Нет, его не обвиняли в шарлатанстве, не третировали. Но та же глухая, непробиваемая стена стояла вокруг. А годы шли и шли.

Но вдруг однажды... ох уж это однажды! – раздался телефонный звонок. Здравствуйте, Лев Евгеньевич! Это вас беспокоят из департамента кадровой политики агентства “Геката”. Слышали о таком?.. Помилуйте, как же не слышать! Вот и хорошо. У нас к вам есть весьма интересное предложение. Не могли бы вы прийти к нам завтра?..

Конечно, Лев Евгеньевич прийти смог. И услыша! такое, от чего у него дух захватило. А именно: мы знаем, Лев Евгеньевич, о ваших работах в области нетрадиционной психологии... знаем, знаем – и улыбнулись покровительственно и загадочно. Знаем и об отношении к этим работам. Но в нашем лице, думаем, вы найдете то, что нужно. Мы предлагаем вам поэкспериментировать с нашим личным составом. Давайте попробуем применить на них ваши методики! А может быть, попробуем развить особые качества у наиболее способных, вдруг такие окажутся?.. Вообще, дерзайте, Лев Евгеньевич. Деньги будут.

Нечего и говорить, что от таких речей голова у Огаркова пошла кругом...

– Извините, – вежливо пресек его Палыч, – а кто это – мы?.. Кто именно с вами разговаривал?

Оказалось, что разговор этот был непосредственно с главой “Гекаты”.

– Смолянинов?

– Он самый, – подтвердил Огарков. – Смолянинов Аркадий Анатольевич.

Палыч с Игорем переглянулись.

– Да, серьезно, – промолвил Артемьев. – Серьезный уровень.

– Я сам не ожидал, – сказал Огарков. – Думал, что в этой пресловутой кадровой политике со мной поговорят. А тут, извольте видеть, сам босс... Я тогда этому не придал значения, хотя мог бы и призадуматься. Но, честно говоря, я себя на седьмом небе почувствовал...

Ну, оно и понятно: после стольких лет стены!.. А здесь сразу тебе: деньги на, поле для исследования на. Вот и контракт, пока на месяц, – черным по белому. Окрыленный научный сотрудник подмахнул его и тут же получил аванс из сейфа. И с авансом вместе получил первое задание.

Очень интересное.

Итак, сказал Смолянинов, у вас, очевидно, есть методика выявления лиц... тут он затруднился с определением, и Огарков сам помог ему: паранормально одаренных? Ну да, произнес небрежно Смолянинов. Да, твердо ответил психолог. Такая методика у меня есть. Вот и хорошо. – Смолянинов с облегчением откинулся на спинку роскошного кожаного кресла. – Вот и приступайте.

И Огарков приступил. Методика у него действительно была. Это была система тестов, позволяющих определить у человека так называемый “коэффициент восхождения” – подобно коэффициенту интеллекта, IQ, этот коэффициент, RQ (Rise Quality), выявлял степень возвышения того или иного лица по лестнице экстраординарных способностей. Правда, количество баллов в отличие от IQ Огарков решил сделать большим, для большей точности; и как в спортивном пятиборье, принял за базовую величину 1000 баллов. Таким образом, схема определения RQ приобрела следующий вид:

1. < 500 баллов – практически никаких способностей;

2. 500– 700 баллов – кое-что есть;

3. 700– 900 баллов – ощутимые способности;

4. 900– 1000 баллов – явно выраженные способности;

5. 1000– 1200 баллов – экстрим;

6. > 1200 баллов – суперэкстрим, фактически ницшеанский сверхчеловек.

Эту методику Огарков совершенствовал, доводил и, как он считал, наконец сделал надежным рабочим инструментом. Естественно, он многократно опробовал ее на разных людях, под разными предлогами, зачастую шутливыми, не раскрывая суть тестов, и так собрал приличную статистику: за год примерно он пропустил через тестирование 1087 человек. И вот как они распределились по группам:

1. 347 человек, или 31,92 %;

2. 457 человек, или 42,05 %;

3. 212 человек, или 19,5 %;

4. 52 человека, или 4,78 %;

5. 19 человек, или 1,75 %;

6. О человек, или 0 %.

Понятно, что среди испытанных был сам он, Лев Евгеньевич Огарков. Тестировать самого себя он старался с предельной объективностью, тут таиться нужды не было, и он проверял и перепроверял себя больше двадцати раз. И, к собственному удовлетворению, получил вполне устойчивый, а главное, солидный результат: от 878 до 916 баллов, причем последние испытания регулярно давали итог за 900, что дало ему основание, несколько поколебавшись, зачислить себя в четвертую группу.

Что же касается пятой группы, то здесь какую-либо закономерность установить оказалось сложно, потому что в основном эти люди были из больших аудиторий (Огарков проводил полулегальные тестирования в школах, институтах и прочих учебных заведениях) – восемь студентов, шесть школьников и один пэтэушник. Кроме них, в группе оказался сосед Льва Евгеньевича по дому (владелец автосервиса), одна чрезвычайно ушлая тетка, директор школы-гимназии, и, как ни странно, один таксист (судьба как-то занесла Огаркова в таксопарк).

И, наконец, еще один, он же обладатель рекордного RQ – 1132 балла – коллега, тоже старший научный сотрудник, Юрий Михайлович Белкин.

Этот Юрий Михайлович был молодой, талантливый, очень растущий кадр. Ему только-только перевалило за тридцать, а у него почти уже была готова докторская, и был он почти завотделом. Наученный горьким опытом, Огарков вообще-то с товарищами о своей работе не говорил, но с Белкиным рискнул; и тот охотно согласился. Когда же Лев Евгеньевич подвел итог тестирования, и лицо его изумленно вытянулось, Юрий Михайлович снисходительно рассмеялся, похлопал экспериментатора по плечу и произнес: “Так-то!”, после чего удалился, насвистывая что-то веселое...

Ну, то все дела интересные, но прошлые. А сейчас перед Огарковым встала задача новая, и он с энтузиазмом взялся за нее.

Прежде всего они уговорились со Смоляниновым, что испытуемые не будут знать о цели эксперимента. Просто, дескать, психологическое тестирование, сейчас это модно... Льву Евгеньевичу выделили комнату и пообещали обеспечить явку сотрудников, в течение нескольких дней прогнать весь персонал; Огарков полагал, что массовость эксперимента отрицательно влияет на достоверность результатов, поэтому проверка должна быть индивидуальной: это, конечно, дольше, зато надежнее... Да, и еще: уговорились для начала проверить рядовой, младший и средний командный состав. Руководство давайте пока оставим в стороне – сказал Смолянинов и вежливо улыбнулся.

В стороне так в стороне. На следующее утро Огарков, взяв в институте неделю за свой счет, сидел в выделенном ему кабинете, и к нему тек негустой поток бойцов, старших групп и бригадиров. Труд оказался потяжелее, нежели предполагал психолог-новатор. Он засиделся до позднего вечера, одурел от работы – и оказалось, что за двенадцать почти часов он пропустил пятьдесят человек.

Это был неплохой показатель. Он...

Но тут он прервался.

– Слушайте, ребята, – глянул озабоченно на часы. – Этак я с вами заболтаюсь, сейчас меня потеряют... Давайте-ка вечером? Я к вам нагряну.

– Давайте, – решительно сказал Палыч. Игорь прихватил его за рукав:

– Извините!.. Палыч, на два слова! Шепнуть кое-что надо.

Оттащил Коренькова шагов на двадцать и действительно зашептал, горячо и сердито:

– Палыч, ты что мелешь! А если продаст?! Ты знаешь его? Кто он такой?!

Но Палыч успокоительно и уверенно повел рукой.

– Игорь, доверься мне. Я чувствую. Здесь все чисто.

Игорь запнулся. Его это не убедило, но он помнил, какие чудеса отпускала Палычу судьба. Он поколебался, но потом кивнул и сказал:

– Ладно. – И они вернулись к машине.

Огарков озорно подмигнул им:

– – Подстраховываетесь?..

– Да пустяки, – мгновенно отозвался Палыч.

– Ну почему же, все верно...

– Что это? – вдруг спросил Федор Матвеевич. Он прислушивался...

Из-за сквера донеслось нарастающее завывание сирен, все четверо, как по команде, повернулись, глядя в просвет аллеи, и увидели, как промчалась, тревожно вспыхивая мигалками, “скорая помощь” и тут же следом пронеслась машина с опознавательными знаками мчс.

– А, – вспомнил Федор Матвеевич, – это тот самый случай на мосту...

Лицо Льва Евгеньевича выразило недоумение, и Палыч коротко и ясно все ему разъяснил.

– Вот оно что... – протянул Огарков и покачал головой. – Думаете, слетел автомобиль с моста?

И почему-то Федор Матвеевич и Игорь посмотрели на Палыча, словно именно он должен был ответить. А тот вместо ответа протянул:

– Странно, да... странно. – Задумался, нахмурился...

– Что ты, Палыч?

– Да нет, ничего. – Кореньков невнимательно улыбнулся и сказал: – Ладно. О чем мы?.. А, да. Ну, в общем, вечером мы ждем вас, Лев Евгеньевич? Найдете нас?

– Если объясните...

– Объясним, объясним. Федор Матвеевич, растолкуйте товарищу...

ГЛАВА 10.

...черт, черт, черт!.. Ну неужели это все?! Неужто это все, что было, это все напрасно, в пустоту, все вдребезги!.. Не может быть, не может быть! Сломаю! Одолею! Всех гадов расшибу!.. Никого не оставлю! Всех! Разнесу! В клочья!!!

Рваный черный туман клубился, вспыхивал золотыми грозовыми искрами – так вскипали ярость и бешенство. Но то было кипение пустое, судорожное – себя не обманешь. За грозовой чернотой – страх, а чернота рассеется. Тогда – со страхом один на один, глаза в глаза. У страха есть свои глаза.

ГЛАВА 11.

...Когда ехали обратно, Игорь хмуро молчал. А Палыч хоть и молчал тоже, был заметно оживлен. Он заметил, конечно, что его сотоварищ мучим некой думой, но у него были свои думы, он вспоминал, сравнивал и наконец уверился в собственной правоте.

– Слушай-ка, Игорь, – сказал он, когда они приехали и шли к дому Федора Матвеевича, – а ведь та штука на мосту... Ну, словом, то происшествие. Оно как-то с нами связано.

– Как именно?

Палыч, прищурясь, посмотрел поверх лесных вершин, освещенных уже послеполуденным солнцем.

– Как именно, не скажу, – сознался он. – Но... Вот придет наш новый союзник, глядишь, и разъяснится.

– А он-то с какой стати?

– Я думаю, что и с ним связано. – Это Палыч сказал твердо.

Игорь хмыкнул, однако сказал спокойно:

– Ну, посмотрим. Послушаем...

Послушаем и посмотрим. Лев Евгеньевич явился действительно около половины седьмого вечера, прикатил на подержанной бежевой “пятерке”, и вид у него был озабоченный.

– Привет, ребята, – наспех поздоровался он. – Слушайте, ну надо же: вспомни заразу – появится сразу!..

И разъяснил свои слова.

Только он расстался с нашими героями и поднялся к себе на третий этаж института, как в коридоре столкнулся... с кем бы вы думали? – с вице-командором “Гекаты”! С этим, как его... Лев Евгеньевич досадливо прищелкнул пальцами...

– Богачевым? – Игорь сдвинул брови.

– Точно! – Огарков обрадовался, затряс пальцем. – Именно так его фамилия.

Игорь помрачнел еще более.

– Ничего себе кино... А если бы мы напоролись на него? Вот был бы фейерверк!.. И что он там делал?

А черт его знает, что он делал. Шел себе по коридору. На Огаркова и глазом не повел, прошел как мимо столба. – Так и попер вдаль, вид сосредоточенный.

Палыч энергично, но бесплодно почесал за ухом.

– Хм... и впрямь чудеса в решете. Что бы это значило, Лев Евгеньевич?

Тот только пожал плечами.

– Ну, Палыч! Ты же грозился: все, мол, просеку. Чего же не сечешь?

– Не до конца секу, – объяснил Палыч. – Вижу, что между этим всем есть связь. Но в чем?..

– Кстати, – вспомнил Огарков, – действительно с моста кто-то кувыркнулся. В институте уже болтали.

– Вот-вот. – Кореньков вздохнул. – И я о том же... Все это звенья одной цепи.

– Эй, звенья цепи, – вмешался Федор Матвеевич, – вы ужинать будете? Пошли в дом, там и потолкуете.

Ужин – печеная картошка, молоко, зелень с огорода, черный хлеб – смели подчистую. Кузьмич тоже принял участие, самолично допил оставшиеся в заначке грамм сто. Когда он убедился окончательно в том, что водки больше нет, интерес его к обществу утратился и он отбыл. Оставшиеся попили чайку, Лев Евгеньевич глянул на часы, сказал, что время поджимает, и продолжил свой.

Рассказ.

Итак, он продолжил работу с гекатовским персоналом. Решил так: сначала протестирует всех, а уж затем обработает материал. И он с утра до вечера сидел в кабинете, тестировал, тестировал, тестировал... в глазах мутилось. Вечером шел домой как пьяный – чуть не качался. И времени ушло больше, чем думал, пришлось в институте выпрашивать еще несколько суток... Начальство скривилось, но дало. И в десять дней он все закончил. Через его кабинет прошло 582 человека (тогда “Геката” еще не была такой большой, как сегодня).

Дома он с удовольствием ахнул стопку коньяку, закусил лимоном и приступил к обработке данных.

Это была суббота. Начал он в восемь вечера, а закончил в пять утра, уже в воскресенье, очумевший, с красными опухшими глазами, с пустой бутылкой и огрызками лимонной шкурки на столе, совершенно трезвый и ничего не понимающий, что происходит на этом свете.

Результаты эксперимента не укладывались в голове. Да что говорить, вот цифры распределения по группам:

1. 3 человека, или 0,52 %;

2. 21 человек, или 3,6 %;

3. 129 человек, или 22,16 %;

4. 386 человек, или 66,33 %;

5. 43 человека, или 7,39 %;

6. О человек, или 0 %.

Лев Евгеньевич долго и оцепенело смотрел на бумажку с результатами. Методика его за много лет отработалась, соврать она не могла. Значит, оставалось примириться с очевидным и невероятным: в “Гекату” каким-то сверхъестественным образом ухитряются отбирать потенциальных экстрасенсов, волшебников, чародеев... как их там еще назвать. Кстати, Огарков полюбопытствовал, разумеется, кто эти трое, наглухо отмороженные в смысле паранормальных талантов. И оказалось: повар, секретарь и уборщица.

Более всего ущемило Льва Евгеньевича то, что он сам, относивший себя к четвертой группе RQ, каковых чело-веков должно быть не более пяти на сотню, – среди рядовых гекатовцев так легко затерялся в общей массе... Давно уже рассвело, а ему спать и хотеться перестало, он все мучительно размышлял, что бы это значило, и тут его осенила блестящая мысль.

Сходить к цыганам! Протестировать их, чертей. Что даст итог.

Идея эта его так захватила, что он положил прямо сегодня же рвануть в цыганские дворы. Через своих институтских когда-то случайно узнал адрес тамошнего барона. Записал его на всякий случай, но до сих пор не использовал.

Нет, черт побери, как раньше это в голову не приходило?!

Он вскочил, стал готовиться. Душ, пенное бритье, крепкий чай с лимоном. К десяти утра был как огурчик.

Нетерпение так овладело им, что он тут же помчался к барону, надев щегольской светлый костюм.

Ну а дальше все было так, как оно было. Цыгане от контакта уклонились, а Смолянинов, когда Лев Евгеньевич доложил ему о результатах, многозначительно усмехнулся, подмигнул Огаркову и предложил виски. Но тот отказался, ибо был за рулем.

А затем между ними произошел такой разговор.

– Вот скажите, Лев Евгеньевич, – полюбопытствовал Смолянинов, прихлебывая виски, – за все это время ваших исследований... в шестую группу так-таки никто и не попал?

Огарков сообщил – что нет, никто.

– Угу-м... а вообще максимальный результат каков?

Надо сказать, что и на сей раз Белкин остался рекордсменом. Самый продвинутый из гекатовцев набрал 1120 баллов.

Лев Евгеньевич ответил, да заодно рассказал про Белкина, кто тот таков. Смолянинов выслушивал вроде бы рассеянно, но Огарков заметил, что рассеянность его напускная, а слушает он внимательно.

На том разговор и кончился. Вскоре кончился и контракт, и никаких телодвижений по продлению его со стороны “Гекаты” не наблюдалось. Лев Евгеньевич только в означенный день сходил в кассу, получил деньги – очень неплохие – и все. Молчок. Огарков поначалу недоумевал, ибо Смолянинов в прежних разговорах с ним разводил пары насчет долговременного сотрудничества, воплощения практической психологии в реальный менеджмент... и все такое. Но ничего не завязалось и не воплотилось. Прошел еще месяц. И вдруг он стороной узнал, что “Геката” вышла на Белкина и вовсю с ним сотрудничает.

Конечно, первое чувство, которое появилось у Льва Евгеньевича, – обида. Хотя он и был профессионал-психолог, с обидой совладать не смог. Он даже жестоко напился дома. Ну а потом, когда первые чувства схлынули, он трезво проанализировал ситуацию.

Как будто это подтверждало первоначальную гипотезу. “Геката” прежде каким-то интуитивным образом отыскивала одаренных людей, а теперь, цинично использовав его, Огаркова, решила поставить это дело на поток. Ну и пусть! – злорадно решил он. Посмотрим, господа, что у вас выйдет без меня, без моей методики!..

Однако, поразмыслив над этим, он впал окончательно в задумчивость. Ну неужели они там настолько дураки, чтоб не понять, что без Огаркова у них ничего не получится?..

Впечатления дураков они не производили. Так в чем же дело? Они хотели получить окончательное подтверждение своих действий?.. Но если так, то, казалось бы, наоборот, с Огарковым надо сотрудничать плотно и надолго – и тогда в “Гекату” потечет самый отборный поток кадров.

Лев Евгеньевич не привык отступать перед проблемами. Загадка раззадорила его. Он как бы случайно заговорил об этом с Белкиным, сказал, что и он когда-то работал с “Гекатой”... поболтал, словом, и якобы случайно поинтересовался: а как Белкин думает, почему там вдруг заинтересовались психологией?.. Но Белкин тоже был не лыком шит, и вопрос этот он мгновенно отфутболил: “А ты сам как думаешь – почему?”.

Честно сказать, такого переброса Лев Евгеньевич не ожидал. Поэтому он невнятно промямлил что-то о новых подходах, о прогрессивных менеджерах... Белкин же в ответ на это довольно ухмыльнулся и искусно перевел разговор на какую-то незначительную тему.

Этот диалог убедил Льва Евгеньевича в том, что Белкину в своих отношениях с агентством есть что скрывать. Он стал размышлять еще активнее, и решение упало само собой, как созревшее яблоко, как всегда в таких случаях бывает. Он даже хлопнул себя по лбу в восхищении и досаде: как раньше такое не пришло в голову?!!

Все просто. Надо поменять причину и действие. Не экстрасенсов отбирают в “Гекату”, а люди сами там становятся ими, эти способности в них развиваются по максимуму в силу того, что кто-то там – кто?!. – включает на полную мощь свою волю, преследующую некую цель.

Ну а дальше не было уже труда сопоставить все то, что видел, слышал, читал о “Гекате”. Руководство ее – в первую очередь Смолянинов – рвется к власти. Под видом частного охранного предприятия уже сформирована мощная военизированная система, будущая личная армия Смолянинова. Причем формируется она с использованием неких психотехнологий, развивающих у людей паранормальные качества – что-то вроде технологий зом-бирования, только с обратным знаком. Так сказать, зомби с неестественно развитыми способностями.

Теперь становилось понятно, что Белкина с его рекордным RQ пригласили для усиления данного воздействия. Огарков стал внимательнее наблюдать за “Гекатой” и скоро убедился, что так оно и есть. Как раз тут подоспел случай с жестокой расправой над шпаной – Льву Евгеньевичу совершенно было ясно, что охранники действовали в состоянии суггестивного или постсуггестивного воздействия...

– Вот скажите, Игорь, – обратился он к Артемьеву, – вы с тех пор, как начали работать в агентстве, никаких изменений в своем самочувствии не замечали? Может быть, незначительных?..

Игорю долго не надо было вспоминать.

– Замечал, – кивнул он. – У меня стала время от времени болеть голова. Вот тут, виски. – Он показал пальцем. – То левый, то правый, то оба вместе. Раньше никогда такого не было.

– Вот, – произнес с глубоким убеждением Лев Евгеньевич, – вот именно... вас там прессуют. С помощью тонких психотехнологий, разумеется. И не последнюю скрипку в этом играет мой малоуважаемый коллега Белкин...

А Белкин явно процветал. Он и всегда-то был несколько фатоват, "а тут защеголял в таких прикидах, что принц, да и только. И снисходительная вальяжность его повадок стала чуть ли не карикатурной. В институте криво усмехались, пожимали плечами, а Огарков, знавший, в чем тут фокус, помалкивал. Но его не покидало чувство, что между ним и Белкиным еще что-то произойдет...

И произошло. Однажды после обеда они встретились в коридоре. Поздоровались, перебросились парой слов. Огарков хотел уже было кинуть “Ну, пока!”, как вдруг Белкин деликатно придержал его за плечо:

– Лев Евгеньевич, подожди-ка... Скажи, ты слыхал что-либо о так называемой Книге тысячи времен?..

– Приходилось, разумеется, – спокойно ответил Огарков. – А что?

Сказал равнодушно, а у самого сердце так и подпрыгнуло. Книга тысячи времен! Еще бы не слышать о ней!.. Далекие недостоверные слухи о какой-то старинной, очень старинной рукописной книге, известия о которой – такие же таинственные и отрывочные – блуждали начиная с самой зари человечества. Еще якобы Соломон держал ее в руках, и его “Екклесиаст”, мол, в известной степени навеян прочитанным... И что “книжный свиток”, где “плач, и стон, и горе”, о коем сказано у пророка Иезекииля, – это тоже она. И о ней писал Платон в “Законах”, и ее будто бы видали у Симона-мага... а потом следы ее теряются. Во всяком случае, о ней много-много лет ничего не было слышно, затем вроде ее вспоминал Калиостро, но его свидетельству особо верить нельзя – старик любил припудрить мозги окружающим...

Белкин смотрел на Льва Евгеньевича прищурясь.

– Что, спрашиваешь?.. – промолвил он наконец, как бы раздумывая, говорить ли далее... и решил сказать. – А вот что. Если я скажу тебе, что видел половину этой книги, ты мне поверишь?

Огарков, не зная как реагировать на такое заявление, ухмыльнулся криво и многозначно.

– Почему половину?

– Почему – не знаю, – ответил Белкин совершенно серьезно, и обычная нагловатая ирония исчезла с его лица. – Может быть, ты мне и поможешь узнать – почему?

– Прости, Юрий Михайлович, я тебя не понимаю, – пробормотал, нахмурясь, Огарков. – О чем это ты?..

А тут и понимать оказалось нечего. На следующий день оба они были на четвертом этаже библиотеки и разглядывали половину книги диковинного вида, испещренной таинственной кабалистикой.

– Только не подавай виду, – шепнул на ухо Льву Евгеньевичу Белкин. – Здесь никто и понятия не имеет, что это. Полагают – манускрипт конца пятнадцатого – начала шестнадцатого веков.

– А у тебя откуда сведения, что это именно она? – так же шепнул Огарков.

– Обижаешь, Лев Евгеньевич. – Белкин лукаво подмигнул.

Огарков осторожно трогал пальцами, переворачивал страницы из удивительного материала: вроде бы это была кожа, но тонкая, почти как бумага, однако прочная и плотная, это прекрасно ощущалось на ощупь.

– Да... – только и протянул он. Когда вышли из библиотеки, из полумрака на яркий солнечный свет, Белкин спросил:

– Что скажешь?

Огарков на это только пожал плечами.

– Не могу. Юрий Михайлович. Ничего не могу тебе сказать...

– Жаль, – коротко отозвался Белкин. – Если уж ты не можешь помочь... – И он комически развел руками.

Больше к этой теме психологи не возвращались. И вообще у Огаркова осталось впечатление, что Юрий Михайлович задним числом кусает локти: зачем рассказал?.. Впрочем, Лев Евгеньевич виду не подавал, и все текло тихо-мирно. Белкин свое сотрудничество с “Гекатой” не афишировал, но и не скрывал особо. И продолжал процветать...

– ...теперь вы понимаете, Александр Палыч, отчего вас так стало колбасить там, в библиотеке?

– Это-то я понимаю; но как вы объясните, что от другой половинки книги ни меня, ни кого другого не плющит, не колбасит?!

– Ну, насчет кого другого ясно: не тот уровень. С библиотекарями ведь ничего не происходит, даже с теми, кто в том зале работает! Вообще, сама по себе книга эта, тысячи времен – просто книга, и только. Разве что написанная какой-то криптографией. Как технологический инструмент она начинает работать только в руках посвященного. Вы, Александр Палыч, полагаю, потенциальный посвященный. Кстати, не возражаете, если я вас испытаю на RQ?

– Если это не слишком долго и муторно…

– Что вы, что вы! Обычное тестирование, между прочим, куда менее трудное, нежели на IQ. Разве что в самом деле индивидуального подхода требует, массовый тест может дать искаженные результаты, завышенные, вероятнее всего.

– Так это и неудивительно, – сказал Игорь. – Когда в одном помещении много людей, еще и одинаково целенаправленных, – они друг друга подтягивают. Резервы включают.

– Именно, именно!! – закивал Лев Евгеньевич. – Именно так! Феномен “Гекаты”, между прочим, отчасти этим объясняется, в незначительной степени, разумеется.

– А в основном?

– А в основном присутствие направленной воли. Волевой вектор, так сказать.

– Смолянинов? – Палыч полез за сигаретой.

– Полагаю, что не только он. Должно быть, вся верхушка задействована. Но главный, вероятно, да, он.

– Там вся верхушка-то, – произнес Игорь, – он да Богачев... Остальные, даже замы – так, ерунда. Да и Богачев, как я успел понять, тоже лишь исполнитель.

– Ладно, ладно – Палыч щелкнул зажигалкой, затянулся. – Хрен с ними... Так почему, Лев Евгеньевич, от той половинки книги экстрасенса Коренькова корежит, как бобика, а от этой хоть бы хны? И почему, собственно, книга эта на две половины разорвана?

– Как на первый вопрос ответить – право, не знаю, Александр Палыч. Что же касается второго... ну, тут сно–ва приходится вступить в область легенд...

– Вступайте, – великодушно разрешил Палыч. Огарков потеребил себя за мочку уха.

– Н-ну, есть предание, что во времена первого пришествия и апостолов эта книга была у Симона-мага, а после того, как он с башни брякнулся, апостол Петр ее торжественно порвал пополам: да не будет, дескать, сего... То есть тогда это не книга, разумеется, была, а пергаментный свиток. Его-то, собственно, Петр и порвал. Ну а потом уже... потом каким-то странным образом разорванные половины этого свертка перевоплотились в половины рукописной книги, сознательно незаконченные. Так они и странствуют по свету и когда-то должны будут воссоединиться...

– ...и сие знаменует приход конца времен, – в тон ему закончил Палыч.

– Этого тоже не знаю... – Тут Лев Евгеньевич как-то запнулся, не договорил, но Палыч понял:

– Но сделать это надо, – и улыбнулся.

А Лев Евгеньевич вдруг сделался серьезным.

– Я считаю, – медленно и веско вымолвил он, – что в науке... ну, в разумных, конечно, пределах... необходимо делать то, что сделать возможно. Иначе это обязательно, всенепременно будет сделано кем-то другим. Не в приоритете дело, разумеется, – поспешил он добавить, – а в том, что человечеству, видимо, придется пройти через все то, что только может в этом мире быть. Хорошего и грустного. Возможно – значит должно, скажем так.

Кореньков покивал в такт этим словам.

– И эти две половины оказались друг с другом не случайно, – понимающе сказал он.

– Разумеется. А помимо этого, случайностей на свете просто нет.

– Да, конечно, – легко согласился Палыч. Сказав так, он поджал губы в раздумье. Затем оглядел всех.

– Ну что... – промолвил затем. – Видимо, с вами, Лев Евгеньевич, все согласны... – и вновь обвел глазами присутствующих.

Молчание явилось ответом более красноречивым, чем слова.

– Все ясно, – подытожил Кореньков. – Тогда давайте решать, как будем действовать.

– Давайте, давайте, Александр Павлович... позволите еще раз взглянуть на книгу? На вашу, так сказать, половинку?

– А, пожалуйста, пожалуйста. – Палыч охотно вскочил, приволок сундучок.

Когда Огарков бережно взял книгу и стал перелистывать страницы, все невольно как-то сдвинулись к нему, как ученики к учителю.

Лев Евгеньевич с видом вполне многозначительным перелистал все, но ничего существенного не извлек, кроме разве того, что...

– Да, несомненно, книга та же самая, что и в библиотеке. Это она.

– Значит, как-то надо проникнуть в библиотеку?.. – полувопросительно, полуутвердительно произнес Игорь. – В зал четвертого этажа. Как?

– Задействовать вашего Белкина? – спросил Огар-кова Палыч.

– Белкина?.. С Белкиным нечто непонятное.

– То есть?!

– То есть я его не вижу уже несколько дней. И никто не видит, и никто в институте не может взять в толк, куда он делся.

– Несколько дней?.. – Игорь подтолкнул локтем Па-лыча. – А наша заваруха сколько времени длится? Палыч понял мысль Игоря.

– Смотря с какого момента начинать.

– Начинать можно с моего дежурства в библиотеке. С тех пор как я заступил... ровно двое суток прошло. Тут понял и Лев Евгеньевич.

– Иначе говоря, исчезновение Белкина совпадает с началом событий? Весьма, весьма вероятно.

– Вероятно, вероятно... – Палыч медленно потер щеку ладонью. – Вероятно... – промычал он, напряженно соображая что-то.

А Федор Матвеевич вынул из ящика медальон и рассматривал его, простодушно дивясь необычному материалу и теплоте. Он не был праздно любопытен, а кроме того, был щепетилен, и потому, когда-то раз посмотрев, все долгие годы так и не заглядывал в ларец.

Но медальон ему смутно напомнил что-то, вроде бы когда-то виденное... нет, точно, что-то похожее видел... он напряг память, сдвинул брови... но вспомнить не смог.

Палыч поднял палец.

– Труп! – припечатал он. Посмотрел просветленным взором. – Понимаете теперь?

– Труп в библиотеке! – подхватил Игорь, и Огарков тоже просек.

– Хм! – воскликнул он. – Это... пожалуй, это существенно.

– Существенно, но это не самое главное.

– Да?! А что главное, Палыч?

– Главное то, что это, – Кореньков ткнул пальцем в книгу, – может быть опасно для того, кто пытается проникнуть в ее тайну.

– И совершенно безвредна сама по себе, – добавил Игорь. – Ну, Палыч, это не бог весть какое откровение. Мы ведь это уже знали.

– Да, – сказал Палыч, встал и заходил по комнате, сунув руки в карманы. Лицо его стало сосредоточенным. – И все-таки давайте подумаем. Подумаем, подумаем... Федор Матвеевич, что это у вас?

– А. – Федор Матвеевич смутился немного. – Это та штуковина-то, оттуда тоже...

– А-а. – Палыч шагнул к старику. – Можно?.. – Он аккуратно взял медальон. – Лев Евгеньевич, вы видели такое?

– Да, – невнимательно отозвался Огарков, – видел, конечно. Занятное изделие.

Кореньков подкинул кругляш на ладони.

– Занятное?.. Я бы подобрал эпитет посильнее. Совсем чудная штука. Теплая и такая приятная на ощупь, яко воск... – откуда-то из недр памяти выковырнулось выражение. – Но не воск, конечно. Твердая, тяжелая. Камень, не камень...

– Серый камень. – Игорь улыбнулся почему-то. Палыч еще подбросил медальон.

– Да вот я и говорю, не то камень, не то металл... черт знает.

– Серый камень, серый камень... – тихонько припомнил Федор Матвеевич. – Серый камень, сто пудов...

– Что такое, Федор Матвеевич?

– Частушка была такая, помню, в деревне у нас. Серый камень, мол, серый камень, серый камень, сто пудов.

– А, ну да.

И Палыч положил колесико в ларец.

– Так что делать будем, господа хорошие? Какие будут предложения?

Сказал он это так, что все поняли: предложения сейчас будут исходить от него самого. Поняли все, а Игорь озвучил:

– Предлагай ты, Палыч. У тебя, похоже, есть идеи. Палыч остановился посреди комнаты.

– Есть, – молвил он спокойно. – Опять не очень оригинальные, но есть. Надо попасть в библиотеку на четвертый этаж.

– Как?!

– Не знаю, Игорь, пока не знаю. Знаю, что как можно спокойнее и незаметнее... тихой сапой, так сказать.

– Тихой сапой туда не попадешь, – усомнился Игорь, но Палыч возразил:

– Неразрешимых вопросов не бывает, – а Федор Матвеевич и Огарков синхронно кивнули, соглашаясь с ним.

– Ну-ну. – Игорь пожал широкими плечами. – Эх, если б Жорка!.. Вот уж кто всюду бы проник! Он, если б захотел, Джоконду бы сюда из Лувра приволок, не то что книгу эту.

– Жорка, говоришь? – Палыч сощурился вдохновенно. – А что... а у него в газете близкие друзья были?

– Журналист? – поинтересовался, но как-то бегло Огарков.

– Да, – ответил Палыч. – Вот я и думаю: может, кого-то из газеты его привлечь? Хотя бы для того, чтобы туда попасть, в четвертый зал.

Лев Евгеньевич задумчиво огладил голову от лба к затылку.

– M-м... – произнес он. – Давайте прежде попробуем сфокусировать... выстроить по порядку. Как вообще эта “Геката” появилась? С чего началась?

Палыч призадумался, Федор Матвеевич тоже, Игорь сказал:

– Меня тогда здесь не было, я был на службе.

– Статья была в газете, кажется... – припомнил Палыч. – Первый раз появилась: вот, мол, возникла такая структура... Ну и дальше всякий звон о том, как частные охранные структуры нужны и важны. А уже потом пошло-поехало.

– Вот именно, пошло-поехало. – Огарков усмехнулся. – Лучше не скажешь. Пошло и поехало так, что через полгода Смолянинов стал городской знаменитостью номер один. Кстати, откуда он взялся? Вот вы, Игорь, что о нем знаете?

– Да ничего практически. Он нам, как сами понимаете, о своем боевом прошлом не рассказывал. Со слов других... ну, бывший кагэбэшник, полковник, кажется. Из внешней разведки вроде бы... Во всяком случае, был где-то в Африке. В Анголе, кажется.

– Угу... А сам он здешний, земляк наш?

– Земляк?.. Да вроде нет. Нет, нет, точно нет! Вспомнил. Нет, он вообще с Дальнего Востока откуда-то, то ли Владивосток, то ли Хабаровск.

– Ну вот! А вы говорите – ничего. Уже кое-что прорисовывается, и не плохо. Человек служил в Африке, вышел в отставку и возвращается не домой, не в Москву, скажем, не в Питер и не к теплым морям – что можно предположить! – а в индустриальный город, закопченный и экологически не слишком благополучный. Зачем?

– Книга?!

– Других причин не вижу. Итак, возвращается он сюда, создает охранное агентство, и не проходит и года, как это агентство становится мощной боевой единицей, а наш Штирлиц – одной из самых влиятельных фигур в городе. И при чем тут может быть Африка?

– Колдовство? Вуду?

– Ну вы, Игорь, прямо Пуаро! Вот вам и ничего... Чего, да еще как чего! Будучи в Африке, он всерьез занялся Буду и, очевидно, таким образом узнал, что одна половина книги тысячи времен хранится в нашей городской библиотеке. Обладание этой книгой может дать колоссальную власть – так что игра стоит свеч. Он и начал свою игру. Если он психотехнолог высокого уровня, так ему без книг всяких раз плюнуть сколотить контору и выйти в первые лица города, что он и сделал. Но ему, надо полагать, хочется большего!!! И вот тут без книги уже не обойтись. Но для профанов она пустое место, а продвинутых бьет не хуже электрошокера, попробуй только сунься. Тогда он попытался привлечь меня, заодно и убедился, что на верном пути. Затем через меня вышел на Белкина, и принялись они колесить вокруг да около... Что дальше, Игорь?

– Дальше, – в тон ему попал Игорь, – дальше, в ту ночь, когда я заступил на дежурство, они совершили попытку овладеть книгой, и неудачно. Настолько неудачно, что кому-то просто-напросто скосило голову. Я, как свидетель, понятно, стал неугоден, даже опасен, и меня решили убрать, с помощью Сереги. Предварительно отследили мои связи – и пожалуйте бриться.

– Но ничего не вышло, – сказал Лев Евгеньевич. – Почему?

Игорь кивком указал на Палыча.

– Вот он, наш ангел-хранитель. Кореньков не стал ломаться, и слова эти воспринял со спокойным достоинством.

– Что ж... – сказал он. – Но это не моя заслуга, а мой крест, если громко говорить. Вы думаете, я мог себе представить, что мы с Игорем наткнемся на Федора Матвеевича? Да ни в жизни. А Игорь так и вовсе подумал, что у меня малость крышу подвинуло... Но вот поди ж ты – значит, мы по верному пути идем. Да не просто идем, а ведут нас, ведут!! Значит, это кому-то надо?!! Значит, так тому и быть!..

ГЛАВА 12.

...Кому-то надо, кому-то нужно это все.

Глаза страха. Они не велики, врет поговорка. Две дымчато-красные точки во мгле. Они не мигают, не изменяются. Смотрят.

От виски Смолянинов одурел, именно одурел, а не опьянел. Сидел, таращился в стену. Понимал, что пить нельзя больше, и не пил. Но два недвижных глаза смотрели на него. Он знал.

Он тяжело поднял руки, растер ладонями лицо. Глубоко выдохнул. Надо было приходить в себя.

В изящной бутылке зеленого стекла на столике был нарзан. Смолянинов облизнул пересохшие губы, плеснул в хрустальный стакан минералки, посмотрел, как она холодно кипит. Потом залпом проглотил воду, утробно икнул, поморщился.

Резко встав, он прошел по комнате. .Ну вот, порядок. И хватит виски.

Он позвонил на мобильный своему заму.

– Богачев? Ты далеко? Угу. Подъедь ко мне. Тот прибыл через восемь минут.

– Проходи, – буркнул Смолянинов, – садись. Воды?.. Или, может быть, выпить хочешь?

Богачев, садясь, слегка приподнял бровь: что-то за шефом прежде таких любезностей не замечалось.

– Нет, спасибо, – чуть помедлив, отказался он.

– Нет так нет, – закончил предисловие Смолянинов. – Тогда к делу.

Он покосился на бутылку и еще плеснул себе нарзану.

– Доложи по сегодняшнему дню, – коротко приказал он. – По порядку.

И выпил воду.

Скучным будничным голосом Богачев стал докладывать. Рассказал – в безупречной форме – о том, как дал задание киллерам и как на всякий случай решил проехать следом. Машина душегубов неслась как угорелая. Он приотстал, однако не терял их из виду. И он все видел: как “восьмерку” занесло, кинуло вбок и она вылетела на рельсы, прямо под поезд.

Какое-то время после этого рассказа молчали. Потом Смолянинов, не глядя на зама, проговорил:

– Твои выводы?

Богачев сделал паузу, как бы деликатно недоумевая: какие выводы можно требовать от человека, обладающего лишь спинным мозгом?.. Но эта пауза была крохотная. А потом он сказал:

– Мое мнение изменилось. Я подозреваю противодействие. И очень сильное противодействие...

– Ладно, – прервал с раздражением босс. – Что конкретно? Что предлагаешь?

– Я предлагаю усилить натиск, – монотонно произнес Богачев.

Раздражение полыхнуло в Смолянинове, но он сумел подавить вспышку.

– Легко сказать, – сквозь зубы скрипнул он.

Богачев молчал.

Смолянинов подвигал челюстью.

– Легко сказать... – повторил он. – И кто противодействует?

– Я думаю, дело в этом... в Коренькове, – ответил Богачев, слегка пошевелившись в кресле. – Да и психолог Огарков тоже. Он может понимать, что происходит... А что, совсем не удается выйти в коридор?

Шеф “Гекаты” долго молчал, прежде чем сказать что-либо. Наконец сказал:

– Почти. То есть.., – он зло дернул ртом, – реально ничего.

– М-да, – спокойно заметил Богачев. – Плохо дело. Смолянинов выругался, встал.

– Плохо! – Пнул ногой журнальный столик, и тот, дребезжа, откатился к камину. – Я и сам вижу, что плохо. Ты вот мне скажи, как надо, чтоб было хорошо... А?

Подчиненный едва заметно скосил угол рта вниз.

– Что я могу сказать?.. Конечно, они должны заметить, что их что-то бережет, отводит от них угрозу. Заметят. Если они только не совсем дураки. А они не.дураки. Тем более, если им удастся выйти на Огаркова. Я, кстати, уже после того... ну, после моста, заехал в институт, встретил его там.

– Ну и?..

– Спокоен, сосредоточен. Как обычно. Вид совершенно естественный. Правда, психолог есть психолог, его так просто не раскусишь.

– Ты проследил за ним?

– Обязательно. После работы он сел в машину, поехал к себе домой. Я его довел до подъезда, подождал. Минут двадцать прошло, он не вышел. Я развернулся и уехал.

– Не вышел!.. А может, только ты уехал, он и вышел. А?!

– Маловероятно. Да хоть бы и вышел... Да если даже предположить, что они нашли его, что теперь вместе, – что тут может быть? Да, они явно подозревают, что у них есть защита. Но грамотно пользоваться ею, а тем более в активную фазу переводить – это уж вряд ли. Конечно, они могут до этого дойти, научиться; особенно Кореньков – очень любопытный тип... Возможно, они даже нащупают коридор. Но время, время!.. Надо, чтоб им не хватило времени, – вот это и надо. Мы их должны опередить, а путь у нас только один – пробиваться к книге...

– У нас! Ну, легко сказать!.. Это не у нас, а у меня – у меня один путь! Не нам пробиваться, шкурой рисковать, а – мне! Так?!.

– Мы с вами в одной лодке. И из нее уже не выскочишь. Только плыть.

Смолянинов только рукой махнул на такую тираду.

– Ладно. Ничего другого все равно не придумаем. Грузно сел на скрипнувший под ним диван.

– Самое сволочное во всем этом... – неохотно проговорил он, – что жертвоприношение... ну, словом, показало такое, что лучше всего повеситься. Самый легкий выход.

– Ну, легкие пути нам заказаны. – Тут Богачев позволил себе улыбнуться.

– Ишь... остряк... Ладно, попробую...

ГЛАВА 13.

– Да, – согласился Огарков. – Ведут. И приведут, должно быть; а иначе получается, что все было зря, не так ли?

– Так, – кивнул Палыч, – только я вижу, что это не зря. И впустую закончиться не должно.

– И не может, – добавил Игорь. – Не может.

– А раз так, то надо действовать, – замкнул круг Лев Евгеньевич. – Нам нужна вторая половина книги.

– Так вот и я о том же говорю... – начал было Кореньков, но Огарков перебил его, отрицательно замотав головой:

– Нет-нет, Александр Павлович, нет, не совсем так. Попасть в библиотеку обычным путем можно и не пытаться, бесполезно. Во-первых, чтоб попасть в тот зал, надо столько всяких допусков, подписей и всего прочего, что оторопь возьмет. А во-вторых, нас там только и ждут. Правда, не с распростертыми объятиями.

– Что верно, то верно. – Игорь усмехнулся и выразительно постучал пальцем по лежащему рядом с ним пистолету.

– Вот именно, – улыбнулся и Лев Евгеньевич. – Поэтому, я полагаю, нам остается следующее: задействовать уникальные способности нашего уважаемого Александра Павловича.

Палыч дважды нажал на скрипящую половицу: скрип-скрип.

– За “уважаемого” спасибо, а вот как вы намереваетесь задействовать способности? Огарков весело подмигнул:

– Будем использовать вас, Александр Павлович, наподобие миноискателя.

– Хорошенькая перспективка... – Палыч иронически задрал брови, Федор Матвеевич с Игорем рассмеялись, а Лев Евгеньевич довольно потер руки.

– Ну, вы уже, наверное, догадались, Александр Павлович...

– Примерно. – Палыч сел на лавку. – Поездить по окрестностям?

– Разумеется! – Огарков, наоборот, вскочил. Глаза его задорно блеснули. Он заходил по комнате, как на пружинах. – Все очень просто, хотя и трудоемко: Несомненно, в городе еще должны быть точки, где.,, м-м... ну, так сказать, есть контакт. Подобно тому, как это бьшо у вас в библиотеке...

– А-а, ну спасибо! Ничего себе миноискатель – пусть, мол, взрывается!

Игорь так и покатился от смеха, едва не свалившись с лавки.

– О-ох... ну... ну, Палыч...

– Конечно, конечно! Кому смех, кому грех...

– Да нет же, Александр Павлович, нет, совсем не обязательно! Я думаю, что нет. Вспомните, вы же сами рассказывали о том, что с вами студентом бьшо! Тогда вы никаких неприятных ощущений не испытывали, так ведь?

– Так, так... – Палыч посмеивался вместе с Игорем. – Не испытывал...

– Вот именно. Следовательно?..

– Следовательно, придется все-таки Палычу поработать миноискателем...

А Кореньков перестал смеяться.

– Слушайте... – произнес он совершенно серьезно.

– Да-да, именно слушайте! – Лев Евгеньевич козырем встал перед парнями. – Вы помните те места?

– Где это случилось? – Палыч полез за сигаретой. – Да как сейчас!

– И прекрасно. Вот мы с них и начнем. С завтрашнего дня. Годится?

Палыч разволновался от воспоминаний, опять поднялся. Он прикурил и жадно затянулся несколько раз подряд.

– Я это как сейчас помню. Помню, как вышел из трамвая, пошел по улице... Осень была тусклая, такая изморось...

– А что за улица? – спросил Игорь.

– Рябиновая.

– А, знаю. – Игорь кивнул. – А очутился где?

– А очутился аж на Прибрежной.

– Тоже знаю, – сказал Игорь с удивлением. – Порядочно!

Палыч покачал головой, продолжая вспоминать.

– Н-нет, ну надо же... Помню ли я? Да помню до сантиметра! Буквально. Не шучу. Пойти на Прибрежную, на Рябиновую – точно встану, до сантиметра, прямо вот так!..

И нещадно задымил сигаретой, весь окутался дымом.

– Да можно посмотреть по карте, – сказал Федор Матвеевич. – У меня городская карта есть. Можно глянуть.

– Давайте глянем, – оживился Палыч. – Интересно.

Игорь подумал, что это не очень интересно, в картах вообще ничего интересного нет, они ему еще в армии надоели... но Федор Матвеевич уже волок замасленную бумагу.

Палыч как-то повеселел. Он одним махом сдвинул на половину стола посуду, а с освободившейся половины смел крошки.

– Кладите, Федор Матвеевич. Давайте, давайте, посмотрим...

Все с интересом склонились над потрепанной, вытертой на сгибах картой. Грязноватый ноготь Палыча безошибочно нашел на карте улицу Рябиновую.

– Вот она, небольшая улочка. Вот тут перекресток, а тут вот... не показано – внутри Дворовой проезд, около него, не доходя нескольких шагов, меня и поддело...

– В параллельный мир, – сказал Игорь.

– Уж это точно... Ага, ага. – Ноготь крепко постучал по рисунку. – Федор Матвеевич, у вас карандаш есть? – неожиданно обратился Кореньков к хозяину.

– Карандаш? Есть, – смутился Федор Матвеевич, – да уж больно он не того... не заточен, и вообще...

– Пустяки, пустяки. Давайте сюда, – нетерпеливо перебил Палыч.

Карандаш явился. Вернее, действительно – огрызок.

– Так! – Палыч с трудом потер затупившимся сальным грифелем по бумаге. – Это Рябиновая. Теперь смотрим Прибрежную...

– Тоже до сантиметра помнишь? – ухмыльнулся Игорь.

– До миллиметра! – отрезал Палыч и тут же отыскал Прибрежную: на юго-западной окраине, огибаемой рекой.

– До миллиметра... – приговаривал он, делая отметку. – Конечно, помню до миллиметра... до секунды: вот здесь! Тут забор идет, база. А здесь, дальше, уже кустарник, пустырь какой-то, спуск к реке.

И он сделал на карте вторую отметку.

Некоторое время все смотрели молча.

– Н-да... – с уважением протянул Федор Матвеевич.

– По прямой будет километров десять. – Игорь качнул головой. – Чуть меньше, может быть. Солидно!

– По прямой, говоришь?.. – Кореньков сощурился... выпрямился. Взор его прояснел. – Федор Матвеевич, а линейка есть?

Нашлась и линейка. Тоже замшелая, но вполне пригодная.

– Вы, Федор Матвеевич, наверное, из потомственных кулаков, – пошутил Лев Евгеньевич, но Логинов остроты не понял и сказал:

– Да у нас в роду все мужики были хозяйственные. А Кореньков уже приложил линейку к карте и дважды быстро черкнул карандашом, соединяя обе точки.

– Что находится на этой линии? – догадался Лев Евгеньевич.

Палыч блеснул золотой коронкой справа.

– Давайте посмотрим. – Тут и Игорь заинтересовался. – Вот, смотри, по парку идет...

– И рядом с озером! – подхватил Огарков.

– Ага, по самому берегу.

– А здесь гастроном, – Игорь читал карту лучше всех, – здесь спортплощадка. Улица Арсенальная, Посадская... Товарная.

– Черт, Игорь, как ты в них ориентируешься?!

– Профессия... Вот Проспект Победителей, а это Большая Успенская...

– Патриоты, – ядовито буркнул Лев Евгеньевич, – переулка Побежденных наверняка не выдумают...

– Улица Авиаторов, – продолжал перечислять Игорь, – Диагональная... – И замолчал.

– А эта? – показал Палыч.

– Эта – улица Фронтовых бригад, – ответил Игорь механически. – А вот этот квартал – прямо через него линия проходит, видите?

– Видим, и что?

– Между Проспектом, Авиаторов и Диагональной – что? Вот здесь. Смотрите!

На несколько секунд воцарилось оцепенелое молчание, а затем Огарков звонко хлопнул себя по лбу.

– Бог мой! Это же... здесь же библиотека!!

Палыч сообразил не сразу, но вид сделал уверенный.

– А я что говорил?

– Ты ничего еще не говорил, – возразил Игорь.

– Не говорил, так сделал! Если три точки на плоскости лежат на одной прямой, то?..

– То это не случайные точки, – докончил Лев Евгеньевич. – Но ведь в том мире геометрия Евклида наверняка не действует.

– В том, возможно, и не действует, – согласился Палыч. – Но мы-то пока в мире этом. А тамошняя геометрия – здесь, надо думать, съеживается в Евклидову.

Огарков поразмыслил.

– Резонно, – сказал наконец он.

– Вот так. – Палыч распрямился с видом человека, удовлетворенного проделанной работой. – Всего и делов.

– Всего делов-то, – подтвердил Игорь. Он продолжал рассматривать карту. – Пройтись по этой линии...

– Проехаться, – поправил Лев Евгеньевич. – Проехаться... А сейчас все-таки позвольте, Александр Павлович, я вас проверю на RQ...

ГЛАВА 14.

“Эта ночь будет твоей! Она должна стать такой. Не может не быть такой. Прорвемся! Ведь бывало и похлеще, прижимало так, что небо с овчинку... И ничего. Я – победитель, мне другим быть не дано. И в этот раз я должен победить, и так и будет! Все увидят! Это все мое! Мой мир! Мой, мой, только мой!..”.

Так накачивал себя Смолянинов перед визитом вниз. От его расслабленности не осталось и следа, он ощущал себя, как это бывало в лучшие минуты, когда опасность схватки пьянила, кружила голову небывалой злой легкостью, без мыслей, без, сомнений – только ярость, пустота, победа.

И в подземельный коридор шагнул он молодцом, рука держала свечу, как праздничный бокал с шампанским. По ступенькам сбежал, будто бы на свидание...

“Свидание с черепом!” – так бы, наверное, сострил он, если бы обладал чувством юмора.

Но так он не подумал, а двигался он в подвале истово, со всей серьезностью.

Опять мертвая голова; и замахала в руке кисть, и потек звездный мрак, и у действующего радостно вздрагивали мышцы, и восторженный холод бежал по спине. И все получалось! Он был прав. Мерцание непрерывно лилось из глазниц черепа, оно текло на черный камень, с него на пол, и оно вдруг стало как бы растворять пространство, в нем стали пропадать предметы, и камень, и пол. Заколебалось пламя свечей, и сам череп начал таять во вспыхивающей бледными искрами тьме, подобно кислоте, разъедающей плоть земли.

Можно было остановиться. Он изрядно намахался кистью, и вместо холода теперь спина его пылала жаром. А сам он стал рьяный, торжествующий – гроза этому миру.

И он бросил кисть, и смело шагнул во тьму, и канул в ней.

То было, конечно, лишь преддверие многомерного мира, но и оно клубилось, разворачивалось так, что у любого бы перехватило дух – куда похлеще, чем парить в пятикилометровой высоте: здесь все смещалось, падало, взмывало стремительно, далекое вдруг делалось близким, проносилось сквозь тебя и пропадало, и смешно было видеть, как разные края Земли, от которых до которых месяцы пути, оказывались рядом, а нити времен и судеб, там невидимые, становились различимы здесь – слабо, правда, призрачно – но все же вырисовывались, дрожали, переливаясь разными цветами, у кого перла-мутрово-розовым, у кого глубоко-синим, а у кого-то они потемнели грозовою смертной тьмой: то чья-то смерть уже была здесь, а тот, кто в том мире двигался по этой линии, еще не знал, там еще жил, и знать не знал, что он мертвец, только разве, может, раз предчувствие кольнуло его в сердце, но он отмахнулся, и это сердце продолжало по инерции стучать, еще бежала кровь, работал мозг, еще смотрели глаза – и все это было уже зря, ибо здесь повернулся ключ судьбы, и тот уже был мертв.

А этот, торжествуя, царил здесь – он снова победил, и теперь явно видел, что страшное пророчество, увиденное им во внутренностях петуха, не оправдалось: тут ведь все иначе, значит, там была просто ошибка! А будущее его сияло перед ним радужными красками, и оно было не просто линия, а разворачивалось наподобие чудесного, никем не виденного цветка Значит – действительно победа, это он знал.

И все-таки он был осторожен. Как просияли их линии, когда они вдвоем рвались к цели! И как вдруг потускнело, почернело – вмиг! – и он едва успел рвануть назад, а другому снесло голову, и эта голова мелькнула и пропала в черноте, а тело съежилось, кануло и выпало в трехмерный мир, и спешно пришлось вытаскивать его...

Он помнил. Но это осталось позади. А мир приветствовал его. Он помнил, что есть миры куда более могущественные. И помнил о них, о свирепых монстрах оттуда... Но этот мир приветствовал его! Он был король, и его раздувало гордостью, и он не должен бояться.

Здесь книга выступила в своем подлинном обличье. Он вошел в нее, как в дом, стены которого простерлись ввысь до бесконечности. Отсюда он увидел все свое земное могущество, и спесь одолела его. Кто на земле может сравниться с ним?!

Он упивался торжеством. Он хохотал над теми, кто мнил себя царями там, внизу. Он даже видел их всех. Они дрожали перед ним, они были раздавлены, а он был снисходителен и щедр к ним. Он их прощал и делал милостивый знак. А они торопились пасть перед ним ниц.

И перламутровый зной овевал его. Зной этот становился жарче. Жарче и жарче, нагнетался жар со всех сторон, и этот горделиво поворачивался, чтобы горячо поддувало и слева, и справа, он наслаждался обжигающим дыханием...

Он слишком поздно понял, что жар становится угрозой. Здесь ведь все другое, время просто стало черным – враз, как упало – никакого блеска, просто смерть.

И он завизжал в ужасе, так, как не слыхано никем. Кто бы услышал, подумал, что визжит так зверь из бездны, – но тому до того зверя было далеко, он кинулся, пространство чудовищно выгнулось, лопнуло, он выпал.

Он упал наземь в своем подвале, без сил, но уцелел. Хитон его дымился, во многих местах был прожжен. Но тот не ощущал ожогов, он ничего не ощущал, кроме того, что спасся, цел, и это животное счастье бьшо таким же, как только что гордость всесилия... а может, еще сильнее.

Остаться в живых – вот, оказывается, что главное.

Приподнявшись на локтях, он перевернулся на спину. Глаза его были закрыты, он глубоко, часто дышал. Потом он открыл глаза.

Свечи догорали, их свет опал, сгущалась мгла. В полумраке безмолвно скалился череп.

И вот тогда того стала трясти дрожь. Он старался унять ее, сжимал зубы, но они не слушались, колотились друг . о друга, и ему пришлось вновь смежить веки. Он почувствовал, что обессилел, словно из него разом высосали кровь. Он понял, что не знал прежде, что это такое – дыхание бездны.

Часть третья. ОТКРЫТИЕ ВРАТ.

ГЛАВА 1.

Федор Матвеевич по старой деревенской привычке просыпался рано. Открывал глаза – и больше не уснуть.

Он не любил торопиться по утрам. Не спеша вставал, кипятил чай, курил... Глядел в окошко. С годами это время дня стало казаться ему самым лучшим, спокойным и ясным; часто он просто выходил погулять в лес.

Вот и сегодня он проснулся в половине седьмого и так же попил чайку, взял сигарету и вышел на крыльцо.

Было тихо, хотя уже стоял рассвет. Прохладно, ни ветерка, ни облачка – а небо такое ясное, каким оно было разве что в детстве, в деревне – там оно почему-то совсем другое, не такое, как здесь...

И эту тишину нарушил шум мотора. Машина приближалась. Слух старого шофера легко разобрал звук жигулевского движка. Федор Матвеевич усмехнулся одними губами и покатал сигарету в пальцах.

Бежевая старенькая “пятерка” остановилась у ворот. Из нее выбрался довольный, бодрый и свежий Лев Евгеньевич Огарков.

– Приветствую, Федор Матвеевич! – весело крикнул он, и пес заволновался, загремел цепью.

– День добрый, – чуть помедлив, отозвался Логинов. Лев Евгеньевич уже шел по песчаной тропинке. Федор Матвеевич спустился с крыльца.

– Приветствую, – повторил Огарков, но уже по-другому, скоро и деловито. Утро кончилось. Федор Матвеевич улыбнулся этому.

Лев Евгеньевич осмотрелся цепко, уверенно.

– Хорошо у вас, Федор Матвеевич, – отметил он, – аккуратно, порядок!

Старик кивнул и прикурил, бережливо спрятав спичку в коробок.

– Да. – Он тоже огляделся. – Пришлось потрудиться... Я тут уж пятый год. До меня сторожа здесь менялись – полгода, год... Разруха была страшная. Первое лето я только тем и занимался, что все в порядок приводил. Дом подремонтировал, баню... И все подручными средствами, ни копейки садовой не потратил. Да и своей самую малость. С умом ведь если делать, все можно найти! Баня – вот эта самая, – правду сказать, не баня была, а помойка. Я потихоньку все вычистил, потом печку взялся ремонтировать...

Огарков рассеянно слушал этот рассказ, кивал, сам же озирался по сторонам. А Федор Матвеевич вдохновился, распрямился даже, голос зазвучал громко.

– ...мне так в молодости, в деревне еще, доводилось печнику помогать. Ну и тут, думаю: попробую-ка, чем черт не шутит. Взялся. Кирпичный бой поискал, а кто ищет, тот и в самом деле всегда найдет. Вот и я нашел, отсортировал... А один камень вообще такой нашел! Размером где-то с три кирпича. Гранитный, что ли. И герб какой-то на нем высечен, такой круглый рисунок, вроде как в самом деле старинный герб... Вот, вы как думаете, откуда такой камень мог тут взяться?

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Историков надо спрашивать... Впрочем, думаю, какой-нибудь купчина для особняка своего делал. Под дворянина косил... Но где же, однако, наши нелегалы?

– А они как раз там и есть, в бане. Спят еще, поди. А вы-то, кстати, чего так – ни свет ни заря?

– Не спится, – сознался Огарков. – Не терпится приступить. Посмотреть, что будет.

– А-а... А что, думаете, что-то такое... интересное будет?

Лев Евгеньевич покивал головой глубоко, серьезно.

– Думаю, ох и думаю!.. Честно сказать, даже немного боюсь представить себе, что здесь может быть.

– О, вон как.

– Вот именно. С таким коэффициентом, как у нашего друга Александра Палыча... Я, честно говоря, удивляюсь, как он сквозь стены не видит! А тут... Если правду говорить, то страшновато немного. Что может произойти?! Не знаю, право, не знаю.

Тут вдруг дверь баки распахнулась, и явился полусонный Палыч в незастегнутой рубахе и жеваных брюках.

– О! – хрипловато воскликнул он. – Ранние пташки... Не спится?

Он подошел к соратникам и энергично с ними поздоровался.

– Готовы к бою?

– Вас ждем, – улыбнулся Огарков. – Игорь спит?

– Спит еще. – Кореньков гулко откашлялся. – Дайте закурить...

Пока он прикуривал, Лев Евгеньевич следил за ним улыбающимся взглядом. Конечно, Палыч это заметил.

– Что вы так смотрите на меня, Лев Евгеньевич?

– Тот рассмеялся.

– Смотрю и думаю: как должен выглядеть супермен?.. Где-то старик Ницше обмишурился в своей теории.

Палыч отмахнулся:

– А, да бросьте вы. Это вам интересно, с вашей научной точки зрения. Исследовательской. А для меня всегда это была обуза.

– Ну, теперь, полагаю, станет наоборот... как лучше сказать... пружиной, что ли.

– Ага, пружиной... в заднице.

Лев Евгеньевич вновь засмеялся, приобнял супермена за плечи.

– Ах, Александр Палыч, Александр Палыч!.. Наверное, я неудачно выразился. Но не будьте пессимистомГ Ей-богу, неужели вам не интересно испытать себя?! С такими возможностями, как ваши... Нет, я от вас не отступлюсь, не дам, чтобы это все сгинуло бесследно! Понимаете, о чем я?

– Да уж чего не понять. Просчитали коэффициент? Огарков кивнул, улыбаясь.

– Просчитал. Как вы думаете, каков?

– Ну... – Палыч принял равнодушный вид. – Что– -то около полутора тысяч.

Лев Евгеньевич вновь рассмеялся.

– Тысяча восемьсот сорок! Тыща восемьсот, Александр Палыч!! Вас это не пугает?

– Да ну! Поздно теперь пугаться, когда влип по уши. Конечно, возьмемся за дело, но...

– А, мой энтузиазм пугает вас?

– Нет. – Кореньков поморщился. – Как раз наоборот. Несколько даже вдохновляет. Но вот последствия!.. Какими они будут? Вы хоть примерно представляете себе?..

Огарков понимающе улыбнулся.

– Боюсь, что не очень. Но опять-таки повторюсь: если возможность сделать что-то выдающееся приходит сама к тебе в руки, то вряд ли будет правильно стараться избегать ее. Мне кажется, что это от лукавого.

– А если сама возможность от лукавого?

– И это может быть, – согласился Огарков. – Но в любом случае исследовать надо.

– Я и не спорю. – Палыч вздохнул. – Ладно, раз собрались, так надо начинать. Пойду растолкаю нашего вольного стрелка.

Игоря долго толкать не пришлось, он просыпался мгновенно – тоже профессиональная привычка. Вообще все они задвигались бодро, позавтракали быстро, в начале девятого можно было отправляться.

– Чем раньше начнем, тем лучше, – одобрил и Игорь, засовывая ТТ в карман ветровки. Палыч нахмурился:

– Ты пушку-то с собою лучше не бери. Не приведи Господи, напоремся на ГАИ, потом как открутимся?.. А случись что, проку от него немного будет.

– Был уже прок, – жестко усмехнулся Игорь. – А что касается ГАИ, то... – он достал из кармана гекатовское разрешение на ношение оружия и показал его Палычу, – позвольте, у меня все ходы записаны!

– Давайте карту посмотрим, – вмешался Огарков, – надо решить, с чего начать... У меня еще карта есть, она поточнее вашей. Сейчас принесу.

Он сбегал к машине и принес карту, вправду, более подробную и четкую, нежели та, что была у Федора Матвеевича. Кроме карты, явились карандаш с твердым грифелем и логарифмическая линейка.

– Вот, – сказал Лев Евгеньевич, – видите? Сейчас мы верно черту проведем.

И тщательно выверив по карте обе точки, на Прибрежной и на Рябиновой, они соединили их тонкой аккуратной линией и еще раз подивились тому, как точно она прошлась по зданию библиотеки: та была обозначена на карте специальным значком. Игорь даже головой восхищенно покачал.

– Нет, ну надо же! Судьбу не проведешь.

– Это меня не проведешь, – буркнул отчего-то Па-лыч, а затем пояснил свои слова: – Когда меня там уша-тало, я хоть и прятался потом всю свою жизнь, а все же понял, что когда-то оно меня достигнет, пусть через годы, через много лет... Вот так оно и есть.

– Так это и есть судьба, – сказал Игорь, но Палыч спорить не стал, а Лев Евгеньевич нетерпеливо перебил сей философский диалог:

– Потом, потом выясните. Сейчас давайте решим, как действовать будем...

Решили так: поедут на фургоне Федора Матвеевича, а “пятерку” оставят здесь. Логинов и Огарков в кабине, Палыч с Игорем в будке. Правда, Федору Матвеевичу опять придется покидать пост.

– Ну, это не беда, – успокоил он. – Кузьмич выручит.

– Кузьмич у вас безотказный, я смотрю, – сказал Палыч.

– Когда бутылку ему дашь, он всегда безотказный.

И Федор Матвеевич сгонял за Кузьмичом, который прибыл как штык, тем паче что был одолеваем похмельем. Сразу ему и плеснули сто грамм – он их замахнул не глядя, после чего какое-то время на его щетинистой физиономии держалось напряженное ожидание, а затем расплылось блаженное довольство. Мир для Кузьмича стал расцветать розовыми красками.

– Дошло, – прокомментировал эту картину Кореньков.

Оставив Кузьмича бдить, исследователи загрузились в “Москвич” и покатили на дело.

– С чего начнем? – весело прокричал Лев Евгеньевич, оборачиваясь к заднему оконцу кабины.

– С Рябиновой, – решительно сказал Палыч. – С чего тогда началось, с того и сейчас начнем.

Резонно. Так и сделали. Федор Матвеевич прижал акселератор, и старенький фургон бодро понесся по уже шумным, но все еще каким-то утренним улицам.

За годы дома постарели, что-то забылось, появилось новое – но то место Палыч действительно помнил до сантиметра, так и показал Федору Матвеевичу, где следует остановиться.

– Вот здесь... Стоп, Федор Матвеич!.. Ага, отлично. Вон там, не доходя до той рябинки.

Все с интересом уставились на асфальт, в котором, надо сказать, ничего интересного не было.

– Попробуем? – бодро спросил Огарков.

– Попробуем, – сдержанно отозвался Кореньков. – Давайте, Федор Матвеич.

Федор Матвеевич отомкнул будку, Палыч спрыгнул наземь и размял затекшие ноги.

Эта улица и тогда была немноголюдной, и сейчас оставалась такой же. Вообще она производила впечатление грустное, но светлое. Таким нам всегда кажется наше прошлое.

Палыч огляделся с некоторым подозрением, но вокруг все было спокойно. Тогда он решительным шагом направился на то самое место.

Память его не подвела. Да это, конечно, и не память была, а нечто иное, гораздо большее. Он и сам это знал, правда, высказать не мог.

Когда ступил туда, почувствовал, как колыхнуло мир вокруг. Точно как тогда! Только послабее.

Он и сам вздрогнул: и радостно, и жутковато. Работаем! Но что из этого выйдет – неведомо.

– Игорь! – окликнул он. – Глянь-ка карту, как эта линия должна идти? Учти, что я стою на этой самой точке.

– А что вы испытываете? – немедленно спросил Огарков.

Палыч, казалось, затруднился с ответом. Во всяком случае, он помолчал, как-то беспокойно покрутился на месте и только после этого сказал:

– Что-то явно есть... Но по сравнению с тогдашним...

И расставил руки и покачал головой – ясно, мол, что не тот компот.

Игорь тем временем сверился с картой.

– Палыч, – сказал он, выйдя из фургона, – смотри: вот так, наискось через улицу, и вон .к тому дому... примерно по второму ряду окон.

– Может, туда и подъедем? – предложил Федор Матвеевич.

– А здесь как же? – Огарков нахмурился. – Надо все до конца прояснить.

– Да вроде как уже все ясно. – Игорь это понял сразу.

А Кореньков для убедительности даже попрыгал на месте. Зазвякала мелочь в карманах.

– Вот, – сказал он, – видите?.. Пока вот так. Но не совсем пусто, я чувствую. Предлагаю следующее: пройдусь по этой самой линии, к окнам. А вы подъезжайте, вон там разворот, видите? Так развернетесь, и к дому. Давайте!

И быстро зашагал наискось через проезжую часть, по указанному азимуту.

– Ну дает! – воскликнул Федор Матвеевич, спешно заводя двигатель. – А вдруг через стену пройдет?!

– Типун вам на язык, Федор Матвеевич! – Огарков сказал это так искренне и с сердцем, что рассмешил Игоря. Смеясь, он вымолвил:

– Или пропадет!.. Представляете: идет, идет... хлоп! – и нету.

Но Палыч не пропал и сквозь стену не прошел. Пока его сподвижники ехали, разворачивались и снова ехали, он дошагал до стены дома, остановился у того самого ряда окон, задрал голову и посмотрел в небо. Затем похлопал ладонью по шероховатой оштукатуренной стене.

– Ну что? – крикнул ему издалека Лев Евгеньевич.

– То же самое.

– Может, вокруг дома обойти? – предложил Игорь. – Это уже будет ближе к третьему ряду...

Но и там результат был таким же, то есть практически нулевым. Палыч внимательно прислушивался к себе, после чего заявил, что здесь даже и не колышет, как там, на точке.

Игорь внимательно сориентировался по карте и показал линию: она уходила сквозь детскую площадку, в какие-то бедовые заросли, к строениям неизвестного назначения. Палыч прошелся и по этой тропке. Скрылся в зарослях. Лев Евгеньевич, не утерпев, кинулся следом. Вдвоем они довольно долго бродили там, потом явились, и вид у обоих был мрачный.

– Пусто, – сообщил Огарков. – Все, что можно, прошли, но... – И развел руками.

– А что там вообще есть? – поинтересовался Игорь.

– Да собственно, интересного мало. Кусты, заросли, загажено, разумеется, изрядно. А здание это – бойлерная или котельная... В таком вот роде.

– Давайте подумаем. – Игорь присел на подножку фургона. – Покурим...

Закурили. Стали обсуждать.

– Но все-таки там, на точке, явственно проступило? – допытывался Лев Евгеньевич.

– Да-да, – кивал Палыч, нервно затягиваясь, – явственней некуда, ошибки быть не может. Но вот потом, когда я шел по линии... нет, ничего.

Огарков глубокомысленно приподнял брови.

– М-да... – вымолвил он и огляделся. – И тем не менее ошибки быть не может... Я согласен, мы на верном пути. Вы знаете, если бы порасспрашивать тех жиль-iiob, что в этих квартирах живут, в тех, которые как раз на линии...

– M-м? – заинтересовался Игорь, лицо его прояснилось.

– Вот-вот! Я полагаю, что если бы нам удалось провести полноценное расследование, то вскрылись бы интереснейшие вещи.

– Какие же?

– Нуг точно я сказать не могу, но могу поспорить, что здесь, именно в этих квартирах, повышенный процент разводов – допустим, допустим, конечно! Или, скажем, процент самоубийств. А может, и наоборот – здесь одни вундеркинды рождаются или красавицы... в таком вот аспекте.

Лев Евгеньевич повернулся и показал на бойлерную.

– А возможно, и там есть своя необычная статистика, и там из года в год происходят некие таинственные вещи...

– Но мы этого не узнаем, – закончил за него Игорь.

– Нет, отчего же? Все возможно. Если бы мне пройтись по квартирам... Я их раскручу, будьте уверены!

– Времени нет.

Но Лев Евгеньевич, похоже, загорелся.

– Это пустяки! Хотя, конечно, несколько часов...

– Нет-нет, – решительно отмел Кореньков, – именно этих часов у нас нет.

Лев Евгеньевич с сожалением посмотрел на окна дома. Видно было, что он душит в себе профессионала.

– Ладно, – наконец сказал он и выдохнул. – Другие предложения и вопросы?

– Другое предложение такое, – заговорил Игорь. – Выборочно проехаться по нескольким точкам линии. Раз в крайней точке что-то есть, значит, должно быть и в других. Давайте четыре-пять точек... Где-то наверняка сработает. Там и начнем шерстить.

– Ну что же, резонно, – кивнул Огарков.

– Давайте так, – согласился Палыч, давя окурок носком ботинка.

Федору Матвеевичу было все равно. Вновь вынули карту и наметили пункты.

– Может, у парка, – ткнул пальцем в карту Палыч.

– Почему там? – поинтересовался Огарков.

– Не знаю, – отозвался Палыч. – Интуиция!

– А-а! – с уважением протянул Лев Евгеньевич. – Если ваша интуиция, то я присоединяюсь.

– Хорошо-хорошо, – нетерпеливо перебил Игорь. – Смотрите... Лев Евгеньевич, дайте карандаш... Ага, спасибо. Смотрите сюда – две крайние точки: здесь и на Прибрежной. Затем: первая точка...

Он отметил примерно на равных расстояниях четыре точки между крайними, причем одна из них очутилась точно возле библиотеки.

Разгорелся спор. Крутиться там представлялось опасным; Лев же Евгеньевич припомнил хитромудрое изречение: “хочешь остаться незамеченным – встань на многолюдной улице под фонарем”, но Палыч с Игорем зашумели, что это пустая выдумка какого-то сочинителя; так болтать, мол, легко, а вот сам попробуй!..

Огарков стал горячо уверять, что это никакая не выдумка, а психологически обоснованный ход, но убедить так и не смог.

– Нет, нет, нет, – мотал головой Палыч. – Да и то подумайте: я там и в библиотеке, и около сколько раз был! И ни шиша со мной не случалось, а зацепило только на четвертом этаже – так туда мы все равно не сунемся. Так?

Этот аргумент подействовал, правда, в иную сторону.

– Хм... – призадумался Игорь. – А ведь действительно... Но если так, то где гарантии, что в других точках у нас не получится?.. Хотя черт с ним! – поспешил он оборвать сам себя. – Чего зря голову ломать, действовать надо.

И то верно. Без долгих разговоров забрались в фургон, Игорь сориентировал Федора Матвеевича, и поехали. Езды было минут десять.

– Ну, вот он, парк, – сказал Федор Матвеевич.

– Ага, – бодро откликнулся Игорь и зашуршал картой. – Так, так... ага! Назад, Федор Матвеевич, проскочили.

Пришлось разворачиваться. Но проехали немного, метров сто.

– Так, так, – приговаривал Игорь, – теперь сюда, в этот проезд... и, пожалуй, прямо... прямо... до конца?.. – Что-то изменилось в его голосе, он зазвучал странно, неуверенно. Палыч заметил это первый:

– Э, Игорь, ты что? Увидел что-то?

– Увидел. – Игорь заговорил уже твердо. – Дошло, когда сюда заехали. Здесь знаете, что расположено?.. Апартаменты нашего шефа, Смолянинова! Я голову на отсечение даю, что они на линии находятся.

– Здесь вообще-то все особняки такие... хоромы, – сказал Федор Матвеевич.

– А смоляниновский именно на линии стоит, – упрямо повторил Игорь. – Вон он, уже виден... Ба, а машину видите?! Это его зама авто, Богачева! Ну-ка, ну-ка, Федор Матвеевич, поближе... точно, его!

– И что он у него делает в такую рань? – спросил Палыч.

– Да кто ж его знает?.. Хотя уже не такая и рань. Не останавливайтесь, Федор Матвеевич, здесь может охраны быть полным-полно.

Федор Матвеевич на всякий случай даже прибавил газу, и мимо смоляниновского особняка проехали лихо, Палыч и Лев Евгеньевич с любопытством глазели, а Игорь сверялся по карте и убедился и всем об этом объявил – что оказался прав.

Такое дело надо было осмыслить. По настоянию Игоря мотанули сквозь проезд не останавливаясь, обогнули парк с другой стороны, заехали во двор и там встали.

– Ну и какие мнения будут, господа хорошие?..

ГЛАВА 2.

Какие у господ сложились мнения – об этом позже, а вот у господина Смолянинова мнение, надо сказать, вышло неплохое.

Нет, конечно, шок у него был. Но не обессилил его. Наоборот, полежав в подвале на полу, он ощутил прилив какой-то лихорадочной энергии, и это было приятно. Все-таки мир не просто открылся ему, а возвеличил так, как никого. А трудности... ну что ж, на то они и трудности, чтобы их преодолевать.

Резким, решительным шагом Смолянинов вышел в гостиную. Набрал номер Богачева, несмотря на раннее утро. Богачев, похоже, и не спал – снял трубку на втором гудке.

– Богачев?

– Слушаю, – отозвалась трубка.

– Подъезжай ко мне. – И отключился.

Уже после того, как позвонил, царапнула мысль: а не начинает ли он мало-помалу зависеть от Богачева? Всякий раз сюда его тянет... Да нет, ерунда.

Богачев прибыл быстро, охрана пропустила его в дом. Смолянинов постарался встретить гостя не очень приветливо, но тот как будто и не обратил на это внимания, прошел, сел.

Хозяин выдержал паузу и только после этого начал. Рассказал о своем ночном рандеву с прекрасным и ужасным. Рассказал честно, ни о чем не утаивая, даже как-то увлекся. Богачев слушал очень внимательно; выслушав, промолвил:

– Что ж, очень прилично. Это успех.

– Успех? – язвительнейшим тоном переспросил Смолянинов. – Ну да, успех. Как у того... как его? Ну как того-то звали?..

– Белкин.

– Ну да. Башку ему снесло – вот и успех. У меня тоже еще один такой поход, и я могу не то что без башки – без ничего остаться.

Богачев почти незаметно пожал плечами:

– Риск – благородное дело.

– Да, конечно, конечно, благородное. – Сарказм в голосе начальника прямо-таки выгнулся дугой. – Вот в следующий раз и проявим благородство оба. Вместе пойдем. Благородно будет, а?!

Заместитель уже заметнее пожал плечами.

– Как скажете. Только, боюсь, вдвоем у нас не получится. Не пустят.

– Пустят-пустят, еще как пустят! С Белкиным же пустили? Ну а то, что кого-то одного, возможно, прихлопнут... так ведь риск – благородное дело, не так ли?

– Именно так. – Богачев сказал это совершенно спокойно.

И Смолянинов успокоился. Когда он заговорил, сарказм уже исчез.

– Ладно... Я тебя вызову, когда решу. Что там по этим... беглецам?

Богачев вынужден был отрицательно покачать головой:

– Пока ничего. К сожалению, ничего. Как в воду канули. Была одна зацепка, но оказалась ложной... Впрочем, я думаю, что они теперь не очень опасны. Раз найдена основная дорога... Даже если они на нее выйдут, то слишком поздно.

– Если!.. Если бы у бабушки были яйца, она была бы дедушкой! Надо предусмотреть все... Найти их!

– Ищем.

– Хреново ищете!

– Нет, – твердо заявил Богачев. – Мои ребята занимаются поисками исключительно грамотно. Другое дело, что возможности у тех необычайно велики... вы сами знаете.

Шеф выругался.

– Ну и какие у тебя будут предложения?

– Предлагать мне, собственно, нечего. Мы действуем. Ищем. Правда, успехи невелики, да и – я повторюсь – если мы достигнем того, к чему стремимся, нам уже ничего не нужно будет искать.

– Достигнем... Теперь вместе будем достигать.

– Давайте, – сразу согласился Богачев. – Когда? Вот черт, прямо пионер! Всегда готов.

– А хоть сегодня! Вечером. Идет?

– Лучше ночью, – спокойно ответил Богачев.

– Ночью, говоришь? Ну, пусть ночью.

– Хорошо. – Богачев встал. – Когда мне подойти? Смолянинов смотрел на него снизу вверх. Нет, черт возьми, что за подозрительная готовность такая у него?..

Тот сдержанно улыбнулся.

– Вообще-то я бы не спешил, но...

Ах, он бы не спешил? Нет уж, тогда поспешим.

– Нет. Именно сегодня ночью.

– Есть. Как скажете.

– Так и скажу.

И молча проводил глазами выходящего Богачева. А тот вышел, сел в свою машину и поехал на службу, в “Гекату”. Рабочий день уже начинался.

Богачев немного опоздал. Вежливо поздоровался с секретаршей, затребовал последнюю сводку происшествий и просмотрел ее в кабинете. Ничего особенного. Он посидел, о чем-то задумавшись. Затем протянул руку к селектору и нажал кнопку.

– Да? – откликнулась секретарша.

– Лена, меня ни для кого нет. Минут на десять. Мне надо поработать.

– Хорошо, поняла.

Он отключился. Потом встал и на всякий случай закрыл дверь.

Вернувшись за стол, он вытянул средний ящик и достал сложенный в несколько раз плотный лист бумаги. Карту.

Богачев стал ее разворачивать. Бумага солидно захрустела в руках. Он разложил карту на столе и тщательно расправил на сгибах.

Это был план города.

Затем из того же ящика Богачев вынул рулон тончайшей, почти совсем прозрачной кальки, развернул и его. На кальке разноцветными чернилами были нанесены какие-то знаки. Богачев, несомненно, умел их читать, он уверенно наложил кальку на карту, лишь чуть-чуть подправив. Затем он придавил кальку с двух сторон журналом и рабочим блокнотом, а нижний край придержал рукой.

Видимо, ему хватило одного взгляда на карту и на то, как расположились знаки. По лицу его поползла многозначительная ухмылка. Он взял ручку с красными чернилами и быстро, но аккуратно сделал еще две пометки.

Красные точки выстраивались в прямую.

Богачев открыл нижний ящик, извлек оттуда рулетку, растянул ее по точкам и с задумчивым видом начал смотреть, перебегая глазами с одной стороны карты на другую. После этого он откинулся на спинку кресла и долго, словно чего-то ожидая, глядел в окно. Затем встрепенулся, быстро все свернул и спрятал в стол. Вышел в приемную:

– Лена, я освободился. Вызови мне Маркина.

Маркин, зам по оперативной работе, явился быстро.

– Валентин Сергеевич, – сказал ему Богачев, – шеф работает дома, у него там что-то сверхважное, опять политика, наверное. Я часика на три должен отлучиться, так что ты остаешься за главного. Ясно?

– Да уж куда яснее.

– Вот и хорошо. Руководи. Я буду к обеду, может, и раньше.

Маркин пошел руководить, а Богачев предупредил Лену, спустился вниз и поехал домой. Жил он недалеко, в центре, на третьем этаже добротного послевоенного дома.

Он переоделся в легкую летнюю рубашку, джинсы и кроссовки и стал прямо-таки молодой человек. Легко сбежал вниз, но не сел в “тойоту”, а прошел к металлическому гаражу и выкатил оттуда не очень новую белую “шестерку”. Закрыл гараж и выехал со двора.

ГЛАВА 3.

– Какие мнения? – ответил Игорю Огарков. – Мнение, полагаю, может быть одно: все верно! Мы ищем то, что нужно.

– Но и они ищут то, что им нужно, – проговорил Палыч и почесал голову в раздумье. – Это уж точно. Особняк новехонький. Землю он купил и домину отгрохал совсем недавно. Стало быть, точно знал, что делал.

– Так тем более нельзя сидеть сложа руки! – воскликнул Лев Евгеньевич. – Надо действовать энергичнее. Поехали по другим точкам! Какая у нас следующая?

Игорь сверился с картой:

– Следующая вообще-то – библиотека...

– Пропускаем. Дальше?

– Дальше, может быть, начнем шерстить поплотнее?

– Резонно, – заметил Лев Евгеньевич. – Уменьшим шаг между точками.

– Согласен, – пробормотал Игорь, водя карандашом по карте. – Уменьшим шаг... примерно километров до полутора. Так... вот тут одна точка получается в середине жилого квартала. Место тихое. Туда?

– Туда, туда, – заторопился Огарков, – конечно! Нечего тянуть.

Доехали за двадцать минут. Это оказался огромный квартал из девяти– и двенадцатиэтажных новостроек. С чего Игорь взял, что это место тихое, – неизвестно. Совсем оно было не тихое, а искомая точка находилась на территории детского сада.

– Сусанин, – буркнул Палыч, разумея Артемьева, однако изрек: – Ладно уж, прогуляюсь...

– Детишек не распугай, – произнес Игорь.

– Не ссы... Где это должно быть расположено?

– Если верить карте, – примерно вот там, на площадке.

– Где ребятишки играют? – Лев Евгеньевич нахмурился.

– Угу...

Огарков с досадой покачал головой.

– Нет, в самом деле не годится. Чего доброго, подумают, что Александр наш Палыч – педофил. Такой скандал поднимется... Милиция появится.

– А может, и “Геката”, – сказал Игорь.

– Очень может быть. Так что поехали на другую точку, а сюда потом вернемся.

– Да нет, – отчего-то заупрямился Палыч, – лучше уж подождать.

Почему лучше подождать, никто не знал, но, помня опыт общения с Палычем, спорить не стали. Забрались в машину и стали ждать. И впрямь: не прошло и десяти минут, как воспитательница, до того сидевшая на лавочке с книжкой, закудахтала, собрала малышей и втянулась вместе с ними в здание.

– Что я говорил? – победно оглянулся Палыч, но никого не удивил. Все и так знали о его способностях.

– Давай-давай, топай, пока никого нет, – напутствовал его Игорь.

Кореньков лихо перепрыгнул через низенькую ограду и попер прямиком на игровую площадку. Мужики, затаив дыхание, наблюдали, как он достиг места, остановился там, потоптался, повел лопатками. Вид у него даже со спины сделался странный, какой-то настороженный, он повернулся влево, потом вправо, сделал один шаг вперед и замер в напряженной позе.

– Дает! – восхитился Федор Матвеевич.

– Нашел, – определил Огарков.

– Карта хорошая, – сказал Игорь. – Точность до нескольких метров.

А Палыч вправду походил на охотничьего пса, учуявшего дичь. Он вдруг бросился резко влево, к ограде, но тут же вернулся назад. Опять постоял на площадке, затем махнул рукой и трусцой припустился к машине.

Вскарабкавшись в фургон, он первым делом жадно закурил.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал, затягиваясь глубоко и спешно.

Наконец, выпустив густую струю дыма, объявил:

– Кое-что уловил.

Вновь затянулся и добавил:

– Но не все.

– Ну рассказывай, Палыч, рассказывай, – поторопил его Игорь.

– В общем, уже на подходе я понял, что что-то будет. А как ступил на площадку, так и попал. Это трудно описать... м-м...

– Трудно, так не описывай, – нетерпеливо перебил Игорь. – Скажи только, результат какой?

– Результат такой, что меня осенило. Помните, Лев Евгеньевич, когда мы к вам в институт приехали, там заваруха какая-то на мосту была?

– На мосту? То авария была. Действительно, машина слетела с моста – точнехонько под поезд. Вечером в новостях передавали, я видел. Два трупа! Говорят, обоих еле от шпал отскребли.

– Да. – Палыч кивнул. – И сейчас меня озарило, что это все имеет к нам прямое отношение.

– Вот как? – Лев Евгеньевич воспринял это с интересом, но спокойно. – Какое же именно?

– Какое именно – пока не знаю. Но эти двое скорее всего ехали к нам.

– Зачем? – Игорь поднял брови.

– Не знаю, говорю же! – В голосе Палыча скользнуло раздражение. – Может, шлепнуть нас, кто их знает.

– Ну вот те на те... Откуда они знали, где нас искать?

– Откуда-откуда... От верблюда! Игорь, ну что ты как маленький? Ты же не первый день со мной мотаешься, неужто не знаешь, что я не могу объяснить?.. Я чувствую, я знаю! А объяснять – вот, Лев Евгеньевич. Он кандидат наук.

Лев Евгеньевич стоял призадумавшись, а когда к нему обратились, сказал невозмутимо:

– В общем-то вы интересную гипотезу выдвинули, Александр Павлович. Дорога ведь к вам туда ведет.

– Ну, мало ли куда она ведет! Она, между прочим, и в ваш институт идет, – заметил Игорь.

– И в институт тоже. – Огарков кивнул. – Кстати, и этот вариант заслуживает внимания.

– Что вас тоже хотели убрать?

– Убрать – не убрать... А впрочем, не исключено. И весьма не исключено.

– Не дрейфьте! – ворчливо успокоил Палыч. – Не уберут.

– Кого? – спросил Игорь. – Льва Евгеньевича?

– Ни Льва Евгеньевича, ни нас. Будем живы – не помрем.

– А-а!.. – Игорь сделал ироническое лицо. – Тоже озарение?

– А то! – Палыч аж приосанился. – И прошлое, и будущее – враз качнуло.

– И будущее?.. Что же будет? Палыч сплюнул.

– Что будет – не знаю, но будет хорошо. Прорвемся! Палыч и Лев Евгеньевич переглянулись. Огарков подмигнул:

– Хорошо быть оптимистом?

– Хорошо быть генералом, – в тон откликнулся Артемьев. – А оптимист – это плохо информированный пессимист...

ГЛАВА 4.

Хорошо ли был информирован Палыч? Бог его знает.

А вот Богачев, похоже, информирован был изрядно. Сев в белую “шестерку”, он двинул прямиком в северную часть города, не очень-то и торопясь. Ехал по проспекту, почти все его обгоняли. Потом он выехал на тот самый мост, покосился вправо: прореха в ограде была наспех заделана какими-то жестяными щитами. Богачев усмехнулся. Бош и Перец пополнили список безвестно сгинувших, где числились и Сергей, и Георгий Смирнов, и Белкин, и многие, многие другие... сотни других, имевших горькую судьбу – сами о ней большей частью не ведая! – прикоснуться к Книге тысячи времен.

Так оно и должно быть.

Он прибавил газу, “шоха” помчалась бодро и через десять минут была в цыганских дворах. Богачев сбавил ход, проехался немного, а когда слева оказался сетчатый садовый забор, притормозил.

Выйдя из машины, он осмотрелся. Прищурясь, водил взглядом по окрестностям – и это удивительно было похоже на охотничью стойку Коренькова там, на площадке.

Затем он хмыкнул, удовлетворенно сказал: “Так!”, и сел в машину. Продвинулся вперед еще метров на сто и вновь остановился.

Прямо напротив домика сторожа.

Теперь, выйдя, Богачев уже не осматривался. Он пристально уставился на этот домик.

Заросли малины и смородины мешали видеть, Богачев перешел пыльную дорогу и отсюда разглядел крыльцо, освещенное не слишком пока жарким солнцем, где, закрыв глаза и опираясь локтями на верхнюю ступеньку, полулежал в блаженном философском безмолвии бом-жеватого вида мужик.

Это был, естественно, Кузьмич.

Богачев остановился у забора и довольно долго наблюдал за данной картиной, которая никак не менялась. Тогда он окликнул негромко:

– Эй, земляк!

Кузьмич медленно, как локатор, повернул на звук голоса нечистую щетинистую физиономию, после чего только отверз очи.

– Здорово! – приветствовал Богачев, на что Кузьмич благосклонно кивнул.

– Можно поговорить с вами? – спросил гость и вновь удостоился милостивого кивка.

Богачев растворил калитку и прошествовал к крыльцу. Пес на цепи брехнул для порядка, заколотил хвостом по земле. Кузьмич вежливо подвинулся вправо, Богачев сел рядом.

– Вы сторож? – спросил он.

– M-м... временно, – туманно ответствовал Кузьмич.

– Вот как? Но все равно ведь – местный житель? Кузьмич солидно наклонил голову.

– Угу... Стало быть, ситуацией владеете. Я, видите ли, хотел бы приобрести участок в вашем товариществе. И конечно, хотел разузнать положение, что здесь и как... А кстати, сторож-то где?

Польщенный простым товарищеским обращением незнакомца, Кузьмич хотя и несколько хмельно, но внятноизъяснил, что сторож убыл по своим делам, а его, Кузьмича, оставил за старшего.

– А-а... – протянул Богачев. – А что же это он пешком отправился? Машина вон, – показал на “пятерку”, – стоит.

– А это не его машина... – И Кузьмич поведал, что машина эта – гостя, вместе с которым и уехал на своем “Москвиче” Логинов и еще двое, которые тут со вчерашнего дня объявились.

– Родственники, что ли, погостить приехали? – Богачев рассмеялся.

– Да какие родственники! – Кузьмич аж ерзнул досадливо от непонятливости собеседника. – Говорю же: неожиданно объявились, со вчерашнего дня живут.

И посмотрел значительно.

Богачев протяжно присвистнул.

– А-а... Кажется, начинаю понимать. Криминал?

Кузьмич сделался еще многозначительнее.

– О, ну нет тогда. – Разочарование засквозило в голосе посетителя. – Если уж сторож ваш какие-то темные дела здесь крутит, то мне здесь делать нечего... Место у вас хорошее, но... нет, не надо. А что думаешь, наркотики какие-нибудь, что-то в этом духе?

– Ха! – Кузьмич изобразил такой сарказм, какой рядовому смертному и не под силу. – Мелко гребешь, земляк!..

– Да ты что?! – с поразительной искренностью изумился Богачев. – А что же тогда?

Ну, тут Кузьмич так затемнил, что богачевская рука сама полезла в карман и вынула новенькую хрустящую сотню, которую Кузьмич принял с сугубым достоинством, после чего поведал свою версию.

Мысль Кузьмича развивалась витиевато. Из того, что к Федору Матвеевичу нагрянули внезапные гости, он вывел, что теперь все они займутся поисками клада, спрятанного где-то здесь неподалеку.

От этого заявления и Богачев оторопел – ему это никак не приходило в голову.

– С чего вы взяли?!

Кузьмич невозмутимо разъяснил:

– Тут раньше имение купца какого-то было. Ну, в революцию, конечно, спалили его к чертовой матери. А золотишко свое купец зарыл где-то в округе. Много кто искал! И хрен.

– Вот как? – с сомнением переспросил Богачев. – А эти что – найдут?

– Могут. Серьезные ребята.

– Да-а?.. А какие они?

Кузьмич опять хотел покочевряжиться, но от воспоминаний о халявной сотне устыдился. И так все враз и вывалил, чрезвычайно точно описав внешность Игоря, Палыча и Огаркова. БогЯЧЬв все это выслушал очень внимательно, поблагодарил и сказал:

– Ну ладно, пусть ищут. Это не страшно. А я уж было подумал невесть что... Спасибо за информацию. Я понаведаюсь к вам на днях.

И встал.

– Так вообще-то участки на продажу есть? Кузьмич кивнул, безуспешно чиркая спичкой о коробок:

– Найдутся.

– Вот и хорошо. – Богачев осмотрелся, улыбнулся. – Ну, пойду я. Всем привет.

И ушел. Кузьмич же наконец высек огонь, закурил, окутался вонючим папиросным дымом. Сотня наличными настроила его на возвышенный лад. Он представил себе, как сейчас слетает махом в цыганские дворы, купит задешево пузырь самогону... и от этих мыслей задымил еще сильнее и счастливее.

ГЛАВА 5.

А Богачев вернулся домой, переоделся в цивильный костюм, сел в “тойоту” и возвратился на службу.

– Шеф звонил? – спросил он у Лены.

– Звонил, – откликнулась та. – Не мог вам на мобильный дозвониться. По-моему, нервничал.

– Я ему перезвоню, – успокоил ее Богачев. – Сейчас же.

И набрал номер домашнего телефона Смолянинова.

– Алло! Ты где пропадал?!! – так и взвыл тот.

– Разговаривал с осведомителем своим, – невозмутимо отвечал Богачев. – Весьма важная встреча.

– Важная встреча!.. Весьма!.. – передразнил Смоляни-нов. Похоже было, что он уже малость принял на грудь. – И какой результат?

– Пусто, – ответил Богачев, после чего с полминуты вынужден был слышать непрерывный и яростный мат, а первые более или менее цензурные слова были:

– Говно твой осведомитель!!! И вся работенка ваша – говно!!!

И швырнул трубку. И наверное, хватил залпом виски.

Богачев пожал плечами и аккуратно положил трубку. Потом повернулся и стал смотреть в окно. Лицо его бьшо совершенно бесстрастным.

ГЛАВА 6.

– Я хорошо, хорошо информированный, – твердо произнес Палыч. – И все равно оптимист.

– Тем лучше, – сказал Лев Евгеньевич. – Но все-таки, Александр Павлович, что вы в будущем усмотрели?

– Не усмотрел ничего. Ни в будущем, ни в прошлом. Узнал – другое дело.

– Ах, ну да, разумеется, – поправился Огарков. – Я некорректно выразился.

– Ничего-ничего, – профессорски извинил психолога Палыч. – Как узнал – я не могу сказать. Просто факт есть факт.

– Так надо повторить, – сказал Игорь. – Может, станет яснее.

Палыч покачал головой с большим сомнением.

– Вряд ли.

Он не успел закончить фразу, потому что здесь тревожно вскричал Федор Матвеевич.

– Эй, эй! Смотрите-ка. Все резко обернулись.

– Ё-моё! – присвистнул Палыч. – А ну-ка, -все по местам! – И все трое мигом нырнули в будку.

Во двор въехала патрульная гекатовская “хонда”. Она повернула вправо, прокатилась метров двадцать и остановилась.

– Дверца! Задняя дверца! – шепотом выдохнул Палыч, разумея оставшуюся открытой заднюю дверь фургона.

– Не надо! – тем же шепотом ответил Огарков. – Привлечем внимание... Федор Матвеевич, сделайте вид, что читаете! Газета есть какая-нибудь?

– Есть! – Федор Матвеевич выхватил откуда-то старую газету, развернул ее.

– Хорошо! – одобрил Лев Евгеньевич, а остальным скомандовал: – Сидеть тихо! Не любопытствовать. Не надо.

Пассажирская дверь “хонды” распахнулась, из машины выбрался патрульный. Он задрал голову, высматривал в доме какое-то ведомое ему окно и, видимо, высмотрел, потому что обернулся, сказал что-то своему напарнику, засмеялся. Тогда резво вылез и водитель, они закрыли машину, вякнула сигнализация. И оба зашагали к ближнему подъезду и пропали в нем.

– К бабам пошли, – определил Палыч.

– Почему вы так решили? – живо спросил Огарков.

– Не знаю. – Игорю даже сделалось смешно. – Тоже интуиция.

– Интуиция!.. – с таким сарказмом произнес Палыч, что заухмылялись все. – Ясно, какая интуиция – сам небось так по бабам шнырял.

– Да нет. – Палыч тоже улыбнулся. – Хотите верьте, хотите нет, мне все равно. Нет, я действительно по бабам не летал... И я даже не знаю, с чего я решил так. С кем поведешься, от того и наберешься! – Он глазами указал на Палыча. – Обострились экстрасенсорные способности.

– Э, да чего там! – Федор Матвеевич суетливо зашуршал газетой. – Рвать отсюда надо, пока не поздно! Закрывайте дверь!

– Верно, – опомнился Огарков, – едем. Только не резко, Федор Матвеевич! Тихо, плавно. Очень спокойно.

Федор Матвеевич уверенно кивнул: знаю. Завел мотор и неспешно поехал.

– Хорошо, хорошо... – комментировал ejo медленную езду Лев Евгеньевич.

“Москвич” вырулил со двора, направился к светофору.

– А теперь-то куда? – спросил Логинов.

– А какие у нас еще точки?..

– Этого добра хватает, – ответил Палыч Льву Евгеньевичу и озаботился: – Слушайте, а ведь жрать охота! Время ведь уже обеденное без малого.

– Тут недалеко столовка есть, – оживился и Федор Матвеевич. – Ну, тошниловка, конечно, ну а все-таки...

– Давайте сначала на точку, – запротестовал Огарков, – еще одну хотя бы освоим, а потом уж и пообедаем.

Так и решили. Определились с точкой: улица Воскресная, дом восемь. Недалеко. Туда и двинули.

Дом этот оказался старой, обветшалой трехэтажкой, над крышей которой высился огромный, тоже старый тополь. Листва его серебристо отливала на солнце.

Палыч, задрав голову и прищурив один глаз, с сомнением посмотрел на это дерево.

– Когда-нибудь свалится на башку кому-то, – высказался он.

– Будем думать, что не сейчас, – произнес Игорь, – потому что линия наша проходит как раз через него, через этот тополь.

– Прямо-таки по нему? – Лев Евгеньевич заглянул в карту.

– Тютелька в тютельку. – Палыч показал острием карандаша.

– Да, действительно. Интересно. Федор Матвеевич тоже смотрел-смотрел на дерево и промолвил задумчиво:

– У нас ведь в саду тоже такой здоровенный тополь есть. Прямо рядом с моим домишком. Видали?..

– Да, точно. – Палыч вспомнил. – Старинный, должно быть, лет сто... Ну ладно, Игорь, где этот твой меридиан?

– Почему мой? Скорее твой. Меридиан Палыча! Звучит?..

– Звучит, звучит. Где?

– Вот он. – Игорь показал.

Палыч пошел туда, покрутился вокруг тополя, прогулялся в одну сторону, в другую и пошел назад, еще издали выразив мимикой, что – ноль.

Все так и поняли. Лев Евгеньевич на всякий случай усомнился:

– А точно мы вычислили?.. – сверился с картой и убедился, что точно.

– Н-да. – Он вздохнул. – Ну что ж, отрицательный результат тоже результат...

Никто не поддержал это высказывание, вообще видно было, что все как-то подустали, вроде бы и осунулись слегка.

Игорь решительно свернул карту:

– Все, поехали обедать! В брюхе пищит, спасу нет.

– В тошниловку? – Палыч поморщился.

– Ну, если есть другие предложения...

– Не надо, не надо, – Огарков замахал руками, – некогда. Давайте уж перекусим, чем Бог пошлет, у нас еще дел выше крыши, а времени в обрез.

На этом дебаты прекратились. В тошниловку так в тошниловку.

Столовая, впрочем, оказалась довольно чистой и уютной. Даже Федор Матвеевич подивился:

– Ишь ты! А у меня в памяти что-то не то... Наверно, я давно тут не был.

Прикинул, и вышло, что действительно давненько: лет пять, не меньше.

От этого развеселились, но тут за окном промчалась, взвыла сиреной патрульная машина “Гекаты”, и все невольно аж шарахнулись, как вспугнутые зайцы.

– ...гадство! – ругался втихомолку Палыч. – Так вправду психом станешь!..

Лев Евгеньевич озирался с подозрительным видом.

– Слушайте, – тоже приглушенно, чтоб не услышал персонал, поделился он. – А не опасно ли нам так засвечиваться?.. Зайди сюда хотя бы случайно кто-либо из “Гекаты” – и можем считать себя в ауте.

– Не бойтесь, Лев Евгеньевич, не зайдут. Это уж я просто так, выражаюсь... Оскверняю уста, есть грех. А так ничего... Доверьтесь мне, я чувствую. То есть знаю.

Доверились Палычу и с грохотом разобрали подносы. Стали хватать тарелочки с салатами, у всех проснулся аппетит – а у Игоря-то он будировал давно. Только Федор Матвеевич взял себе скромный обед, остальные понабрали черт-те чего: и творога, и сметаны, и ватрушек...

– Обожремся, – определил Палыч, глядя на набранный провиант.

– Лучше обед без аппетита, чем аппетит без обеда, – сказал на это Игорь.

Но у них аппетит был. Они оккупировали один столик, выгрузили продукты и накинулись на них. На несколько минут все умолкли, слышен был только стук ложек и вилок.

– А ничего кормежка, – с некоторым удивлением обнаружил Палыч, смолотив порцию “оливье” и подтягивая к себе тарелку горохового супа. – Мне, старому холостяку, вполне подходит.

– У меня старуха хорошо готовила, – вспомнил со вздохом Федор Матвеевич, размешивая в борще крохотную пилюльку сметаны. – А я вот теперь сам... или вот по столовкам... эх-хе-хе...

– Да мы все так, – Игорь махнул вилкой и отодвинул пустую тарелочку из-под салата, – как Бог на душу положит. Или даже... А, ладно.

Он как-то оборвал сам себя, замолчал и взялся за первое.

– Мы вообще дураки, – припечатал Палыч.

– Это почему? – спросил Логинов.

– Да потому. – Палыч не стал вдаваться в объяснения, а стал истово хлебать суп. А Игорь нахмурился малость... а затем прояснился и сказал:

– Уж это верно. Дураки и есть! Мне вот что в голову пришло: ведь мы битый день мотаемся по городу практически без толку, а не подумай и, что можно ведь использовать наши предметы – книгу, камень этот!

– Какой камень? – Рука Палыча с ложкой замерла в воздухе.

– Ну этот, круглый.

– А-а. – Палыч понял и проглотил суп.

– Ну, то есть, – зачем-то пояснил Игорь, – тот самый-то... то ли камень, то ли не камень.

И Федор Матвеевич тоже кивнул чему-то, словно нечто мимолетом вспомнил.

Палыч отодвинул опустевшую тарелку, поковырял ногтем в зубах.

– M-м... – промычал он. – А ведь тут есть резон. В камне. Может быть, в книге... Мы ведь действительно таскали их с собой и даже не подумали – зачем.

– Ну что ж, хорошо уже то, что мы и задним умом умные. – Лев Евгеньевич улыбнулся. – Можно перепроверить, дело того стоит. Опять начать с крайних точек, и...

Огарков не закончил, принялся дохлебывать борщ, но сказал Игорь:

– В смысле – с Рябиновой и с Прибрежной? Лев Евгеньевич кивнул и не преминул уточнить:

– До Прибрежной мы, как изволите видеть, пока не добрались.

– Так доберемся, какие проблемы. – Игорь подмигнул. – Так, Палыч?

Палыч что-то ответил с полным ртом, но невнятно, и Игорь переспросил: -Чего?

– Я говорю, – Палыч разжевал хлеб, – что доберемся, конечно. И слушайте, что я подумал! А с чего мы взяли, что эти пункты – конечные? Может быть, и дальше по этой линии что-то такое можно нащупать, причем и в ту, и в другую сторону?..

– Вполне вероятно, – уверенно заявил Огарков. – Вполне! И это может быть очень любопытно.

– Да нет! – сказал Палыч с ядовитым ударением. – Это скорее может быть трудоемко. Этак у нас и вправду получается какой-то меридиан. А уж по нему можем колесить... Э, ты что, Игорек, что с тобой? Что случилось?!

Случилось. Игорь выпрямился на стуле и смотрел прямо на Коренькова странным, немигающим взором.

– Палыч... – наконец сказал он. – Палыч, ты, я вижу, и сам не понимаешь, что ты сейчас сказал. Сейчас... А может быть, и нет, – вдруг остановил себя он. И тут же продолжил: – Но нет, мне ли карту не помнить!..

Палыч с Логиновым обменялись изумленными непонимающими взглядами... но в глазах Льва Евгеньевича замерцало что-то такое... если не понимание, то предчувствие понимания...

– Погодите, – сказал Игорь, видя, что слова его не доходят. – Федор Матвеевич, дайте-ка на минутку ключи от машины, я принесу...

Федор Матвеевич механически вытащил ключи и только после этого спохватился спросить:

– Эй, что принесешь-то?.. – Но Палыч уже выбежал. Через минуту он вернулся. В руках его была карта.

– Вот, – с торжеством произнес он. – Конечно, я не мог ошибиться!

– Тише, тише... – предупредительно заговорил осторожный Огарков, оглянулся, но посетителей почти не было.

– Да, – потише молвил Игорь и развернул карту. – Вот смотрите: если продлить эту нашу линию... Вот сюда, на северо-восток. Ну, вот хотя бы мысленно, – и он повел по бумаге ногтем, – что получится? Куда она пойдет?

– Ну-ка. – Палыч изогнулся, заглядывая в карту. – Так... улица Лесопильная. Знакомое что-то...

– Так это со мной рядом, – наивно сказал Федор Матвеевич. – Цыганские дворы.

Он произнес это и лишь тогда сообразил, что это значит.

И Лев Евгеньевич моментально догадался:

– А вот этот зеленый массив? Нет, ребята, вы видите?!

– Бог мой! – так и ахнул Палыч.

– Тихо, тихо, Палыч. – Палыч посмеивался. – Народ взбаламутишь.

– Да-а... – Федор Матвеевич покачал головой. – Слона-то я и не приметил... Как мы раньше просмотрели, что прямо на линии находимся!

– А психологически это совершенно объяснимо, – сказал Огарков уверенно. – Эти крайние точки замкнули наше восприятие; так сплошь и рядом бывает.

Палыч вновь уткнулся в карту.

– Слушай, Игорь, а ты можешь определить, как именно по садам проходит эта линия? По каким участкам и так далее?

– На месте смогу, – ответил Игорь, – с картой и по ориентирам.

– Ориентиры... – Палыч сощурился, явно какая-то мысль заколесила в нем... и прорвалась: глаза расширились, в них полыхнул победный огонек. – Ориентиры, говоришь? Есть ориентиры!

– Какие?!

– Тополь!

– Какой тополь... – пробормотал было Игорь, но тут же все понял: – А-а, ты хочешь сказать...

Конечно, именно это и хотел сказать Палыч. Огромный тополь, обнаруженный ими только что, во дворе старой трехэтажки, и тот огромный тополь в садах, о котором рассказывал походя Федор Матвеевич, – очевидно, здесь была какая-то взаимосвязь!

– Надо думать, эта линия обладает среди прочих и таким свойством, что именно на ней вырастают такие гиганты... логично?

– Весьма, – подтвердил Огарков. – Весьма логично, Александр Палыч, вы молодец. И не забыть про наши трофеи, про книгу и про камень. Попробовать использовать их.

– Серый камень, – опять вспомнил Федор Матвеевич и посмеялся над собой: – Эк привязалась поговорка! Все меня на этот серый камень сворачивает... Да ведь и батя перед тем, как помереть, про него говорил, вот я на всю жизнь...

И не договорил, ибо понял – враз и легко, точно кто ему показал все – что это за камень.

– Батюшки! – невольно помянул он родителя своего и крупной тяжелой ладонью хлопнул себя по лбу. И тут же припомнил и родительницу: – Мама моя родная!

Все это в устах старика прозвучало вполне комично, но никого не рассмешило. А Федор Матвеевич в святом недоумении расставил руки, как гоголевский городничий:

– Нет, хоть убей меня, не пойму, как я раньше не увидел?! Этот камень, в бане, с печатью! Круглая печать! Что утром я вам говорил, Лев Евгеньевич!.. Какой, к черту, купец! Вы понимаете?!

И все сошлось, все встало на места. Эти дни бегства и тревог, и поисков, когда они все метались по городу, догоняя что-то призрачное, близкое, но всякий раз неуловимо ускользавшее от них, – все это сомкнулось светло и ясно, и ничего не стало надо больше, не надо голову ломать – озарение накрыло всех их.

Неизвестно, как у других, а к Палычу оно пришло так: точно настежь распахнулось окно, и хлынул в лицо февральский ветер, весь из солнца, голубого неба, поздних снегов – морозный и все-таки оттепельный, радостный и чуть печальный ветер недалекой совсем весны.

Тогда Палыч резко отодвинул недоеденное второе и вскочил:

– Ну что же мы сидим, мужики! Поехали скорей!

И все как один встали со своих мест.

ГЛАВА 7.

У Богачева выдержка, конечно, была железная, и нервы стальные, но и этот могучий набор стал не выдерживать. Напряжение нарастало.

Он поймал себя на том, что не может вникнуть в смысл служебного документа, который читал. И он с раздражением оттолкнул бумагу и встал из-за стола.

Сунул руки в карманы и стал смотреть в окно. В который раз близится такое?.. Он попытался вспомнить и не вспомнил. И не жалко было: вспоминал он мимолетом, неохотно.

Да, память, память!.. Подумать только, что она помнит! Когда-то он гордился ею и хвалился вслух – бывали и такие времена, но и они прошли. Тысячи времен...

И все-таки память есть память.

Он закрыл глаза, и сразу перед ним поплыло то видение.

Огромный, раскаленный солнцем южный город, камни, подымающийся снизу жар и грозный гул толпы.

Горячий воздух давил даже здесь, на вершине гигантской башни, откуда город виден был весь, до самых последних лачуг, и дрожали в знойном мареве на горизонте вершины отдаленных гор...

Нет! Он открыл глаза и раздраженно прошелся по комнате. Усилием воли остановил себя. Надо же, и нервы какие-то вдруг появились!.. Ну нет, этого нельзя.

И стал тем же, кем был всегда – холодным, сдержанным, спокойным.

Он вернулся к столу, сел, взялся снова за бумаги.

Надо ведь только подождать. До вечера – только и всего.

ГЛАВА 8.

Федор Матвеевич погнал свой лимузин как на пожар, Огарков всполошился:

– Э-э, Федор Матвеевич! Так до цугундера доедем.

– И то верно. – Федор Матвеевич сбавил ход.

– Вторая молодость, – сыронизировал Палыч. – Видишь, Федор Матвеевич, как мы тебя взбодрили!..

И все засмеялись немного нервным, щекочущим смешком – нетерпение прорвалось вовне. Но Федор Матвеевич продолжал ехать аккуратно, соблюдая все правила, и они спокойно, без происшествий достигли своего сада.

Ну, тут уж нетерпение подстегнуло их лихо. Торопясь, повыпрыгивали из машины, даже задние двери не заперли, Игорь с громом поволок шкатулку.

– Ключ! – крикнул он вослед Коренькову, так и чесанувшему к крыльцу. – Палыч! Что за головокружение от успехов!..

Палыч опомнился, остановился.

– Забыл, черт... – Полез в карман брюк. – На месте.

– Ладно, – буркнул Игорь. – Отпирать сам будешь, держи сундук.

Тут выяснилось, что куда-то пропал Кузьмин. В доме его не было, на участке тоже. Покричали – никто не откликнулся. Федор Матвеевич осерчал:

– Вот паразит! Дармоед. Больше он у меня и пробки не понюхает! Доверяй вот такому...

– Доверяй, да проверяй. – Огарков подмигнул. – Плешь с ним, с Кузьмичом, пойдемте лучше в баню, покажите ваш серый камень легендарный.

Пошли в баню, и там Кузьмич неожиданно нашелся. В холодке, на полке почивал сном безгрешного, глубоким и беззвучным. А вокруг царило густое спиртуозное амбре.

– Да... – с изумлением протянул Логинов, глядя на этот пейзаж. – Чтоб Кузьмича с одной бутылки так раскатило? Не верю!

– Вы, Федор Матвеевич, прямо Станиславский какой-то. – Огарков расхохотался. – Но вы правы, одной бутылкой здесь не обошлось. Здесь еще самогон, по запаху чувствую.

– Ах, паразит! – всплеснул руками Федор Матвеевич. – Это, значит, он к цыганам бегал. Но откудова же у него деньги, у поганца?!

– А у него что, денег не бывает? – с подозрением осведомился Палыч.

– Бывает. Но не долго. Не больше получаса. Как раз настолько, чтоб до магазина сбегать. Или до цыган.

– Ну-у... – Палыч закатил глаза. – А чего тогда удивляться! И как тогда вы ему сторожить доверяете?

– Да ведь больше некому, – объяснил Логинов.

Льва Евгеньевича такая логика позабавила, он хотел что-то заметить, но Игорь нетерпеливо перебил:

– Потом, потом! Давайте, Федор Матвеевич, какой тут камень?

– Что-то темновато здесь... – Огарков огляделся.

– Ничего, ничего, фонариком посветим.

У запасливого Федора Матвеевича, разумеется, и фонарик имелся – жужжалка, с ручным генератором, таких теперь и не бывает.

– Из музея, не иначе, – с восхищением покачал головой Палыч.

Федор Матвеевич энергично заработал кулаком, и фонарик зажужжал, засветил неярким светом.

Все сгрудились у печки.

– Во! – произнес Логинов, направляя луч повыше железной дверцы.

И они увидели мастерски обделанный обычными кирпичами массивный, с аристократической шероховатой поверхностью серый камень. В самом центре его была вырезана круглая эмблема, которую действительно немудрено принять за герб.

– Ну, для герба она слишком уж круглая, – авторитетно заявил Огарков.

– Зато для нашего камушка подходящая! – сказал Игорь. – Верно, Палыч?

– Ах ты, зараза! – спохватился Палыч. – Опять забыл, балда, – самокритично выразился он. – Сейчас несу! – И исчез.

Кузьмич на полке тоненько засвистал носом.

– Чтоб тебе на том свете так свистелось, – выругался Федор Матвеевич, он все еще был сердит на Кузьми-ча: запросто обчистить могли, пока тот спал пьяный.

В сенях загремело, возвратился Палыч.

– Вот! – ввалился он в парилку с сундучком. – Все в норме.

И мгновенно, как фокусник, отпер ящик. Крышка откинулась, деревянно крякнув.

– Ну-с, попробуем... – заговорил Палыч, подходя к печке с кругляшком в руках.

– Книгу, книгу не забудь, – подсказал Игорь. . – А, да. – Палыч повернулся, вынул и книгу, положил рядом. – Ну-с, попробуем.

От волнения он едва не выронил диск.

– У, сатана, – выругался, но удержал камушек.

– Как ключ к замочку! – восхитился Федор Матвеевич.

Действительно, диск подходил к “гербу” именно так. Палыч осторожно прижал его к поверхности камня, повернул по часовой стрелке...

И случилось чудо.

Хотя нет, никакого чуда. Случилось то, что примерно представляли себе все здесь присутствовавшие. Кроме Кузьмича, конечно.

Камушек вошел в углубление точнехонько, даже будто прищелкнулся, как магнит. Палыч осторожно убрал руку, камушек остался висеть и четверо мужчин молча, во все глаза смотрели, что же будет.

Сначала не было ничего. А потом из-под камня побежал нежно-сиренейый сияющий свет. Он побежал стремительно, во все стороны, заполоняя все вокруг, – и четверо и ахнуть не успели, как сияние накрыло их.

Палычу на мгновение показалось, что в лицо ему хлынул тот самый оттепельный ветер – но лишь на мгновение. А затем сиреневый туман пропал, и наши герои увидели себя на вершине высокого холма.

ГЛАВА 9.

Это был новый, незнакомый мир. Покрытие редколесьем холмы до самого горизонта, залитые теплым светом, исходившим неизвестно откуда, потому что на ясном, ровно голубом по всему своду небе никакого солнца не было. Вообще никакого источника света. А свет был.

И было тепло, но не жарко. И деревья, огромные, со светлыми стволами – сосны не сосны, кедры не кедры – выглядели теплыми, и земля, покрытая редкой травой и палой хвоей, желтовато-коричневая, тоже казалась согретой, ласковой, так и хотелось лечь, раскинув руки, обнять ее, землю, и почувствовать исходящее от нее тепло.

– Мама моя родная! – услышал Палыч восхищенный голос Федора Матвеевича.

Он обернулся – и обомлел, увидев, как изменились и похорошели его товарищи. Федор Матвеевич-помолодел лет на пятнадцать. Реденькие волосы Огаркова превратились в лихой пшеничный чуб. А Палыч, казалось, еще раздался в плечах и выпрямился.

– Ну что? – спросил Палыч со скромной гордостью. – Как вам ландшафт?

– Класс, – согласился Игорь. Лев Евгеньевич улыбнулся. А у Федора Матвеевича вид был просто как у пацана, которому бесплатно дали шоколадное мороженое.

– Хорошо-то как... – блаженно пробормотал он.

Налетел легкий ветерок, трепанул волосы. Ноздри Ко-ренькова жадно шевельнулись, ловя воздух, странно пахнувший чем-то забытым, далеким...

Нет, правду сказал Федор Матвеевич! Как будто бы из детства, ясного, бескрайнего повеяло в лицо, от тех давным-давно ушедших трав и листьев, рек и облаков. И почудилось, что за самым дальним холмом – только взойди на него и перевали через вершину – найдешь то, что без толку искал, а может, не искал, уже и позабыл искать, там на Земле.

Лев Евгеньевич прошелся по вершине – она была почти голая, редколесье начиналось ниже.

– Посмотрите-ка, – окликнул он, отойдя недалеко.

Все подошли и увидели серое полушарие вроде большого глобуса, невысоко высунувшегося из земли. На самой макушке его, на полюсе, лежал их круглый камушек.

Огарков наклонился и осторожно поднял его. Под ним оказалось точно такое же круглое углубление, что и на камне в бане Федора Матвеевича.

– Угу, – сказал Палыч. – Ясно. Точка контакта.

Лев Евгеньевич сделал значительное лицо, но сказать ничего не успел, так как откуда-то явственно послышался храп.

Его услышали все.

– Что это? – недоуменно спросил Палыч.

– Это оттуда, – быстро сказал Игорь, и никто и моргнуть не успел, как он ловким кошачьим движением прыгнул вправо, вниз по склону, на бегу выхватив ТТ.

– Куда?! – возопил Палыч и ринулся следом так резво, что Логинов с Огарковым остолбенели. Но не пробежал он и десяти метров, как остановился, хлопнул руками по ляжкам и расхохотался.

– Мужики! Вы только гляньте!..

Мужики поспешили и не поверили глазам своим: на теплой травке под ближним деревом почивал Кузьмич.

– Мама моя родная! – Федора Матвеевича сегодня что-то зациклило на маме.

– Это не мама, – сострил Игорь и сунул пистолет во внутренний карман ветровки. – Эй, дядя! Подъем! Все на свете проспал...

На Кузьмина это никак не подействовало. Тогда стали его тормошить, Игорь даже взял за ноги и проволок несколько метров вниз по склону – бесполезно.

– Нет, ну это как же надо нажраться! – изумился он и отпустил Кузьмичевы ноги, которые упали наземь прямо, как палки.

– Это он умеет, – сказал Федор Матвеевич. – Но вот как он сюда попал! Вот вопрос, скажите на милость.

– Ну, в этом, положим, ничего удивительного нет, – авторитетно заявил Лев Евгеньевич. – Дело простое: этот сиреневый туман, очевидно, есть своего рода транспространственный коридор, он и нашего друга, – Огарков кивнул на простертое тело, – накрыл. И занесло его сюда вместе с нами, грешными.

Федор Матвеевич с сомнением покачал головой.

– А чего ж его вон куда метнуло?

У Льва Евгеньевича и на это был ответ готов.

– Надо полагать, что у этого мира вообще больший объем, чем у нашего. И расстояния между телами должны здесь пропорционально возрастать. Он ведь и в бане был подальше от нас, соответственно и тут дальше оказался... Заметьте, что и камень тоже здесь в стороне от нас.

– Ну, если так, – Игорь усмехнулся, – то и мы сами должны стать больше по размеру, чем там. А я что-то такого не замечаю!

– Так ведь все относительно... – сказал Огарков и огляделся широко открытыми глазами. – А верно, хорошо здесь. Как-то... даже и не выскажешь. Как будто этот мир совсем молодой. Чувствуется юность в нем... все впереди.

– Это уж точно, – подтвердил Палыч. – Мы и сами тут вроде как помолодели – обратили внимание?

Обратили. Не один Палыч оказался такой наблюдательный. Зато ему пришла в голову идея – посмотреть, а не отразилось ли это на Кузьмиче?.. Идея понравилась, принялись вновь трясти пьяницу и ничего не добились; тогда стали разглядывать его рожу так, в спящем состоянии – и Федор Матвеевич не слишком уверенно сказал, что да, похоже, и Кузьмич здесь облагородился.

– Да шут с ним. – Лев Евгеньевич выпрямился. – Пусть дрыхнет. Слушайте! Нет, как здесь славно все-таки!.. Я вот что предлагаю: осуществим-ка экспедицию. Туда, за перевал, через долину, через холм. Не знаю почему, но мне кажется, что мы там обнаружим нечто чертовски интересное... Согласны?

Спрашивал он как бы всех, но смотрел на Палыча, и поэтому Игорь с Федором Матвеевичем тоже стали смотреть на Коренькова.

А тот сел на землю рядом с безмятежным Кузьмичом, покопался двумя пальцами в нагрудном кармане, вытянул сигарету.

– Последняя. – И сунул сигарету в рот. – Федор Матвеевич, дайте-ка огоньку, нарушим малость здешнюю экологию...

Закурил, пыхнул дымком. Сморщившись, почесал подбородок.

– Не будем спешить. Подождем.

– Чего ждать? – не понял Игорь.

– Ну уж, что-нибудь да будет.

– Непонятно, – помолчав, сказал Игорь с некоторой досадой.

– Подождем, – невозмутимо повторил Палыч.

ГЛАВА 10.

Надо лишь только подождать...

Как просто говорить! И как трудно – ждать, воистину нет хуже ничего.

Богачев умел ждать. Быть может, никто на свете не способен был на это так, как он. Но и ему последние часы ожидания дались трудно, труднее некуда, как альпинисту самыми страшными усилиями даются последние метры вершины. Особенно трудно пришлось на службе – там еще необходимо было делать вид, что слушаешь, решаешь, руководишь, – а точно назло, так и сыпались мелкие, пустяшные вопросы, вплоть до закупки партии обмундирования... и приходилось надо всем этим думать, принимать вид, вникать в грошовые заботы, отдавать распоряжения!.. Но никому никогда не суждено было этого узнать – все-таки он умел владеть собой.

Но он с огромным облегчением вздохнул, когда рабочий день наконец истек. Теперь уж сам он подразнил себя, собираясь нарочито неторопливо, перебрал все бумаги на столе, сложил их в аккуратную стопку.

– Мне можно идти? – Лена просунула голову в дверь.

– Да, конечно, Лена, вы свободны, – ответил он суховато и очень спокойно.

Дверь хлопнула.

Все так же не спеша Богачев собрался, вышел и поехал домой, тоже неторопливо, аж “Запорожцы” обгоняли его.

Оказавшись дома один, он почувствовал, что здесь, в безделье, часы ожидания вытерпеть будет еще труднее. Почитать что-либо? Он скривился. Не полезет в голову. Включил телевизор, потыкал кнопки – показывали совершенный вздор, но пусть уж лучше ящик бубнит, чем эта гробовая тишь.

Он сел в кресло, расслабился, вытянул ноги. Закрыл глаза. Какое-то время он ни о чем не думал, а затем его поддела простая и жутковатая мысль: а что, если Смоля-нинов забыл свои слова про одиннадцать часов сегодняшнего вечера? Или вдруг вздумает опять действовать один?..

Первым толчком изнутри было: позвонить немедля, напомнить! Но вмиг он осадил себя. Нет, нет, так только все испортишь! Главное – спокойствие... Забыл Смоля-нинов – напомним. А вздумает идти один...

Богачев повернул голову, сощуренными глазами посмотрел в окно.

Ну что ж, вздумает идти один – пусть идет. Не беда.

Кажется, успокоил себя так, но сам чувствовал, что успокоения не приходило. В душе скребло. Он встал, прошел на кухню, достал из буфета старинную причудливо выгнутую трубку и пачку дорогого голландского табаку, набил трубку и закурил. Он вообще-то не курил, но в исключительных случаях...

От этой мысли он усмехнулся. Исключительный ли сейчас случай? Да, разумеется. Он подумал об этом со всей серьезностью и твердо повторил: да. Именно теперь должно решиться все. Теперь или никогда.

От этой мысли его прознобило. Ведь запаса больше не было! Весь вышел. Пан – или пропал.

Он глубоко затянулся и сильно, всей гортанью вытолкнул клуб дыма.

– Пан, – сказал вслух хладнокровно.

И вновь затянулся...

У него хватило выдержки ждать до пол-одиннадцатого, а затем без суеты одеться и выйти, и поехать тоже спокойно, хотя улицы заметно опустели. Без десяти одиннадцать, по всем правилам хорошего тона, он был у особняка.

Охранник радостно заулыбался ему и откозырял, но Богачев вполне официально предъявил пропуск и только после этого едва заметно кивнул.

Смолянинов ждал его. Сидел в гостиной на диване, опираясь локтями на колени, смотря в пространство перед собой. Когда вошел гость, он медленно повернул голову и уперся в пришедшего свинцовым взглядом.

– Явился, – вымолвил он хрипло.

– Прибыл. – Богачев позволил себе улыбнуться. Смолянинов прокашлялся и плюнул в камин.

– Ну а раз прибыл... то и тянуть нечего. Правильно?

– Правильно. – И Богачев улыбнулся вторично.

Хозяин опять уставился в гостя тяжеленным взором. Но он не был пьян, хотя на журнальном столике стоял стакан с початой бутылкой виски. Он долго смотрел молча и наконец произнес:

– Тогда пошли...

– Я готов.

– Тем лучше. – Смолянинов грузно встал, пошел к кабинету, и Богачев отметил про себя, что его шеф явно сдал. Походка у него, правда, была столь же быстрая и нетерпеливая, но ступал он как-то слишком уж увесисто, точно боялся, что его вот-вот шатнет.

В кабинете он разделся и накинул на себя балахон, так, точно никакого Богачева и рядом не стояло. Столь же хмуро и замкнуто отпер дверь, шагнул на лестницу и только тогда сделал спутнику знак рукой: иди, мол, следом.

Смолянинов зажег свечу, и они спустились в подземелье. Богачев был здесь впервые, озирался сдержанно, но с любопытством. Смолянинов же и теперь занялся делом, не обращая на коллегу ни малейшего внимания: вытаскивал сосуд со светящейся жидкостью, кисти, череп, свечи... И лишь когда расставил все по местам, взглянул так же сумрачно:

– Ну вот... Сейчас и приступим. Ты первый пойдешь, сын отваги.

– Как скажете, – легко откликнулся Богачев, словно предстояла ему чудесная прогулка в летнем парке.

– Уже сказал, – буркнул Смолянинов и окунул кисть в чашу...

...потек голубой свет, побежали по стенам сполохи. Все получалось как по маслу, вот и черный камень начал растворяться в голубом сиянии. Смолянинов отступил два шага, посмотрел на компаньона. В сузившихся глазах блеснула злоба.

– Ну... – сказал он и больше не сказал ничего, лишь указал движением головы: иди.

И тот, другой почувствовал, как возликовало, прыгнуло от счастья его сердце – ожиданию пришел конец.

ГЛАВА 11.

Игорь опустился на траву рядом с Кореньковым.

– Палыч, – постарался сказать он как можно проникновеннее, – ты опять загадками заговорил... Ты уж будь добр, мы ведь не такие ясновидящие, как ты... делай прорицания почетче.

– Да что ты, Игорь, – ответил Палыч дружески и как-то грустно. – Разве ты еще не понял, что у меня никакой привычки нет секретить что-то, тень на плетень наводить... Просто я ведь и сам своих предвидений не понимаю! Я чувствую сейчас, что что-то будет... ну да, будет... но что это...

Огарков насторожился:

– Александр Павлович?..

– Что такое? – Палыч глянул искоса.

– Не договариваете все-таки. – Лев Евгеньевич покачал головой. – Хотели что-то сказать и не сказали.

Палыч стал посасывать сигарету, и Лев Евгеньевич смотрел на него сверху вниз с полуулыбкой, и Игорь тоже иронически приподнял одну бровь... Палыч оторвался от окурка, выдохнул, сплюнул и сознался:

– Малость есть. Недосказал. Еще почудилось мне, что если и будет, то придет к нам вот оттуда. – Он вытянул руку. – Именно из-за перевала.

И все взглянули туда. Небо там над перевалом было такое же, как над всем этим миром, такое же высокое, прозрачное и ясное, светлое и немного грустное.

ГЛАВА 12.

Когда его напарник канул в зловещем сиянии, Смолянинов помедлил малость, – словно придержало его что-то, хотя и понимал, что надо ступать туда немедленно, отрываться нельзя. И он шагнул туда.

И сразу, как шагнул, понял: пропал. Не было никакого многомерного пространства, где так горделиво он парил тогда. Совсем наоборот – это пространство молча и тяжко надвинулось на него, и не успел он сделать ничего, оно взяло его в тиски.

Он задергался – бесполезно. Бешено, в страхе задергался – пространство навалилось теснее, он ощутил себя закопанным в землю... да что там в землю! В камень, в гранит, в страшную твердь. И вырваться отсюда стало нельзя.

И тогда он услышал ужасный, дикий вопль – то ли вой, то ли визг, и понял, что это его визг, предсмертный, уже отделенный от него, исходящий сверху. И* там же, вверху, холодно полыхнуло, точно молния, и от этой вспышки он завизжал еще безумнее, еще пред-смертнее – и так и должно было быть, потому что эта вспышка была смерть, лезвие сабли – миг, и она снесла его голову.

Бог сумерек.

ГЛАВА 13.

Палыч сощурился. Что-то мелькнуло там, над перевалом?..

– Нет, – вслух сказал он.

– Что – нет? – встрепенулся чуткий Лев Евгеньевич.

– Да так, ничего... Стал туда вглядываться, ну и почудилось.

Палыч затянулся шибко напоследок, окурок плотно втиснул в почву, а образовавшуюся крохотную ямку тщательно заровнял.

– Почудилось... – повторил он со странной интонацией.

– Ну да. – Игорь потрогал пальцем переносье. – Как будто что-то так... – Он не договорил, но Палыч его понял.

– Тень, – сказал он.

Артемьев помялся, он не очень был уверен.

– Даже не знаю, – сказал наконец так.

Лев Евгеньевич тоже стал всматриваться очень внимательно в ясную даль и не увидел ничего. Он хмыкнул с сомнением.

– Тень, тень, – ответил на это хмыканье Палыч. – Сначала только тень.

– Сначала тень? – переспросил Огарков. – По-моему, все-таки тень должна быть после.

– То по-вашему, – невозмутимо молвил Палыч. – А здесь – сначала.

ГЛАВА 14.

Дракон, снесший башку глупому гордецу, огляделся. Безголовый труп валялся подле, но одного трупа, понятно, было мало. Потому и огляделся дракон, ужасный его взгляд заскользил по миру, отыскивая грешников, некрещеных, богохульников, умерших нечистой, лютой смертью. Конечно, он легко нашел таких: маньяка-убийцу, которого должны были расстрелять по приговору суда, но вместо того палачи вставили ему в член и в задний проход два электрода и умело пропускали ток в шестьсот вольт, так что сначала он обосраася, потом у него .выкрутило и порвало связки в суставах, потом полопались глазные яблоки, потом он в муках изгрыз и окончательно откусил язык, потом его половые органы обуглились и стали дымиться, а потом наконец он издох и теперь валялся в тюремной котельной, на очереди в топку. Еще он увидал висельника, удавившегося у себя на квартире и висящего четвертый день, распухшего и протухшего, а также тело проститутки, зарезанной бандитами и валяющейся в придорожной лесополосе.

И он выдернул все эти трупы, сгреб их, взмахнул могучим крылом...

Замок стоял под синим небом, на склоне, среди сосен. Приземлившись на круглой верхней площадке башни, похожей на шахматную ладью, дракон прогромыхал вниз по винтовой лестнице и вошел в громадную залу, всю выложенную черными и красными мраморными плитами со множеством высоких двустворчатых дверей. Он бросил свой груз – неряшливой зловонной кучей – зашагал, скользя когтями по мрамору, к необъятному камину, заглянул вглубь. Дрова – расколотые вчетверо, толстые сосновые поленья – сложены были аккуратным – массивом. Потом посмотрел на себя в гигантское, до потолка зеркало... Ну что, дракон как дракон. Солидная картина.

Вернулся к трупам. Ручища у него была как человечья, пятипалая, только из металлических блестящих звеньев, что твоя кольчуга, и вместо ногтей – когти, как кривые кинжалы. Этими руками управлялся он играючи. Взял висельника, сунул один коготь под воротник рубахи, без усилий рассек ее вдоль спины, потом брючный ремень, брюки... Так раздел догола. Потряс рванье: вылетели и веселыми колокольчиками расскакались по полу монетки, брякнула связка ключей. Больше ничего.

Отшвырнув тряпки, за ноги поднял посиневшее нагое тело, запустил его верхней частью в клыкастый раскаленный зев, сомкнул резцы. Раздался хруст.

Подергивая длинной шеей, дракон кромсал человека, придерживал за ноги, осторожно высасывая кровь, стараясь не пролить ни капли – примерно так же мы обхватываем губами надкусанный пельмень, чтобы не расплескать аппетитный сок. Драконьи зубы дробили кости без помех, даже самые крупные; а трупный яд – ну, это ему было, что нам с вами перец.

Тем же манером дракон схрумкал и прочих мертвяков. Покуда жрал, вертикальные щели его зрачков неторопливо расширялись и сужались, из ноздрей выпыхивал сизоватый дымок. Пожрав же, пламенно рыгнул. Хорошо! Сграбастав распоротое тряпье, тяжко прошагал к камину, швырнул барахло в топку. После чего растворил пасть, фукнул как из огнемета, и поленья вспыхнули, затрещала, лопаясь, сосновая кора.

Дракон стоял, смотрел, как полыхает в печи, затем отвернулся. Постоял, подумал – и обратился в двухметрового, атлетического мужчину, белокожего, светловолосого и голубоглазого, как пришелец из Валгаллы. До пояса он был обнажен, на мощной шее – золотая цепь с золотым ромбическим медальоном, а на ногах белые лайковые лосины, крупно выделяющие мужское достоинство, и красные сафьяновые сапожки, на мягкой подошве, изящные, остроносые, с ремешками и шнурками, с синими сапфировыми пряжками по внешним сторонам подъемов.

Подойдя к зеркалу, оборотень с удовольствием полюбовался собой. Отступил на полшага, принял позу “двойной бицепс спереди”. Постоял так, распрямил спину, закинул руки за голову... Так бы он упражнялся еще невесть сколько, но вдруг встрепенулся, стал напряженным.

Он вслушивался. Глаза сузились, дыхание стало слышным. И вот он круто повернулся влево, быстро зашагал к одной из многих дверей, сильным толчком распахнул ее.

Он знал маршрут. Спешил, почти бежал по пустым залам, коридором, галереям. Шаги гулко отдавались в пустоте. Он взбегал по лестницам, спускался по ним, вновь взбегал, и вот он пришел.

Остановился перед малой дверцей, провел ладонью по волосам. Он оробел, и сразу стало страшно. Открыл дверь.

Комната, куда он вошел, была проста. Это была небольшая совсем пустая комната, куб: пол, потолок, четыре стены. Темно-серое все. Окон нет. Полумрак.

Затворив за собою дверь, оборотень осторожно прошел к стене напротив и встал на колени, вплотную, ладонями, лбом, носом и губами прижавшись к шершавому камню. Сжал зубы, но губы подрагивали. Стиснул плотнее, и все равно дрожали. Неспокойны были руки.

И раздался Голос:

– Я ждал тебя долго.

– Да, господин, – спешно проговорил оборотень.

– Ты виноват передо мной, – сказал Голос.

– Позволь объяснить, господин, – заторопился оборотень, ерзнув коленями по полу.

– Ты должен быть наказан, – сказал Голое. Оборотень снова сглотнул. Стало очень страшно.

– Господин... – начал он.

Бог сумерек.

Боль скрутила его в бараний рог, вывернула суставы наизнанку, тело вспыхнуло огнем и стальной обруч скомкал череп. Терпеть стало нельзя.

Он ослеп и завизжал невыносимым, раздирающим визгом, от которого разлетелись в пыль стены замка, полегли леса и выплеснулись моря из берегов, а рвущий вопль летел все дальше и дальше, и мир оцепенел в страхе, и было это долго, дни и месяцы, и годы, годы, еще годы, и потом – бесконечно и бесконечно...

Так казалось ему. А в самом деле: икота и мычание. Зубы скоблили язык и обильная пена с кровью лезла изо рта на подбородок, вялыми ошметками падая на могучую грудь. Глаза закатились под лоб, стали пустые, а руки и ноги било судорогами.

И кончилось все. Он тяжко, со страданием дышал, глаза вернулись, и он увидел, что грудь, колени и пол у колен – в розоватой пене.

– Ты должен быть благодарен мне, – заметил Голос.

– Д-да, господин... – с трудом произнес оборотень, едва ворочая распухшим языком. – Да. Я благодарен тебе за справедливость и доверие. Я твой слуга навек.

Он замолчал и ждал. Стало легче, но память о наказании ужасала его. Он ужасался помнить, но он помнил.

– Говори, – велел Голос;

– Да, господин. Я все расскажу тебе. Я расскажу подробно... Я могу повернуться к тебе?

– Нет.

– Слушаю, господин. Я говорю.

Здесь он опять сделал маленькую паузу и заговорил.

– Последний раз, когда я был там, в человеческом облике, я был жестоко обманут. Я не успел тогда сказать тебе... Я должен был вознестись к небу. Я делал это, чтоб затем восславить твое имя. Я делал это под взглядами огромной толпы. Они должны были увидеть это, и они бы поняли, и их восторг был бы беспределен, и они пали бы перед тобой ниц...

Он прервался вдруг, сжал сильно рот, кадык его прошелся вверх-вниз.

Голос молчал. И это ободрило оборотня. Он справился с собой, заговорил быстрее.

– Но я был предан подлостью человеков. Они сделали подлость, так чтоб я упал, и я упал, и разум мой, служивший тебе одному, почти погас. О, как это было мучительно!.. Я собирался, я собирал силы, долго и тяжко, я ползал во тьме, грыз прах и стенал беззвучно. И я одолел! Я собрался и воплотился вновь в человеческом облике, и вновь обрел силу, дарованную мне тобой. И вот я здесь, и твой слуга во веки веков. Я сказал все!..

И он в самом деле умолк, и некое время было безмолвие. А потом было сказано:

– Ты читал их книги?

– Да, господин! – возликовал оборотень. – Я читал и понял, что написанное – ложь, ибо их книги суть пустословие человеков. Там сказано такое: придут дракон и зверь, и еще зверь. И это ложь. Ибо дракон – я, а ты велик и мощен навсегда, и нерушим, и вселенная простерта пред тобой. И правда в тебе, сила в тебе, в твоей книге, которую я обрел опять, и отныне я уже не упущу ничего, не совершу таких глупостей, какие делал прежде, – клянусь тебе в этом!.. Я повергну мир к твоим стопам – клянусь! И я, твой раб, буду служить тебе, владея человеками, чтобы они все простерлись перед тобой, стенали и взывали бы к тебе, а ты карал и миловал их, ибо мудрость твоя беспредельна. Клянусь, тебе в этом! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

Он сказал это, дрожа от восторга. Он любил. Нечеловеческое сердце разрывалось от любви. И Голос спросил:

– Клянешься?..

– Клянусь!..

– Ну-ну, – сказал Голос.

И холод вошел в того от сих слов, сказанных будто бы с усмешкой.

– Я сделаю все, – поспешил сказать он.

– Ты будешь служить мне, – сказал Голос.

– Да, господин!.. – вновь задохнулся восторгом тот.

– Я слышал твои клятвы. Знаешь ли ты, что будет с тобой, если ты не исполнишь их?

– О да, да, господин!..

– Нет, ты этого не знаешь. Но узнаешь, если будет так. Теперь ступай прочь! Иди и служи.

– Да, господин!..

И молчание. Оборотень ждал, но более сказано не было. Тогда он подождал еще, поднялся с колен, опасливо обернулся.

Никого. Комната, полумрак, дверь.

Так же осторожно ступая, он вышел вон. Выйдя, стер с подбородка и груди застывающую пену. Было еще немного на коленях, но то уж пустяки.

Ногтем он счистил остатки пены с медальона и зашагал той же дорогою, что шел сюда. Шел быстро. Вернувшись, увидел: дрова в камине прогорели и малиново светятся сквозь серый пепельный налет.

Пора было отправляться. Но прежде надо было хорошо продумать – что говорить, как строить разговор. Он начал было думать, но вдруг заметил, что в таком обличье ему мыслить неудобно. И он превратился в того, кем был – в вице-командора “Гекаты” Богачева.

ГЛАВА 15.

Огарков тоже присел рядом с Палычем, по другую сторону.

– Вы так уверенно об этом говорите, Александр Па-лыч... – осторожно промолвил он – на что Палыч неопределенно повел бровями.

По-прежнему ничего не менялось в этом мире. Царил надо всем безмятежно далекий небосвод, стояло вечное тепло, покоем дышали стволы и кроны сосен. Невозможно было поверить, что в такой умиротворенной светлой вселенной могут быть какие-то там тени.

И тем не менее они тут были. Палыч кивнул, отвечая своим непроизнесенным мыслям, и лицо его приобрело строгий, высокий, непростой вид – он постигал то, что было неведомо другим.

ГЛАВА 16.

Дракон, вновь ставший Богачевым, в раздумье ходил по черно-красной зале. Остановился у зеркала, рассеянно смотрел в него, но вряд ли что-то видел. Думал. Мысль его работала мощно, плотно. Он выстраивал предстоящий разговор так, чтобы все было убедительно.

И выстроил. Тогда он встряхнулся, посмотрел в зеркало уже осмысленно, принял приветственный, радостный вид, заговорил доброжелательно и артистично, улыбаясь, делая сладкие глаза – слова странно и невнятно разносились в исполинском помещении.

Поговорив, этот остался доволен собой. Еще раз придирчиво осмотрел он себя в зеркале, подошел поближе, поправил волосы. Можно отправляться.

Он вышел из залы и стал подниматься по винтовой лестнице. Шел быстро, но уверенно, без суетливой спешки. Выйдя на вершину башни, он жадно вдохнул свежего воздуха, показавшегося ему удивительно прекрасным после удушливой атмосферы замка. Он стоял, глубоко дышал, словно не мог никак надышаться, – и постепенно к нему стала приходить новая радость, сильная, объемная, и вот она охватила его целиком, и он отдался ей свободно и глубоко. Пора!

ГЛАВА 17.

И все они почему-то замолчали. Сидели молча, кто смотрел в небо, кто под ноги себе, кто отряхивал ладонью брюки. Только Федор Матвеевич остался стоять и внимательно смотрел вдаль, хотя зачем он это делал – сам бы не смог сказать.

Но все-таки смотрел он туда He зря. Он первый увидел – и в этот миг глазам своим не поверил – как дрогнуло что-то над гранью неба и земли.

На миг только. И сразу же поверил.

– Мужики!.. – вскричал он хриплым от долгого молчания голосом, и вскочили все, как по команде.

– Там, – сказал он и вскинул руку.

И все увидели: там небо над самой землей пришло в движение, заструилось, и стал меняться цвет его – из ясно-голубого стал вдруг тускло-сизым, потемнело оно там, и вот уж совсем темное, и темень вдруг поперла вверх с диковинной и страшной быстротой.

Ветер оттуда толкнулся в лица их – он был холодный, ветер. Сильно зашумели сосны, ворох иголок посыпался с их вершин.

– Ого, господа! – сдрейфил Лев Евгеньевич, непроизвольно отступая назад. – А не пора ли нам того... Поиграли пятаком, да и за щеку?!

Может, и так. Да только никто не успел ответить ничего. Небо померкло все, и стала ночь, и раздался трепещущий огромный шум, как бы летящих крыльев – миг, и все пропало.

И вернулось прежнее: ласковый свет и тишина. Но теперь чуть поодаль, метрах в десяти ниже по склону стоял человек и улыбался.

Игорь присвистнул, пораженный.

– Бог мой! Да ведь это же... Богачев, наш вице-командор!

На что тот весело рассмеялся.

– Верно! Совершенно верно. В том числе и Богачев, вице-командор агентства “Геката”.

Чуткий ученый слух Льва Евгеньевича сразу'же уловил словесные тонкости.

– В том числе?.. То есть?

– То есть, – охотно откликнулся тот, – вы мыслите в верном направлении. – И он вновь дружественно засмеялся. – В нынешнем воплощении – Богачев Владимир Николаевич, прошу любить и жаловать.

– Так уж сразу и любить... – пробормотал Палыч вполголоса.

Огаркова, однако, такое начало весьма заинтересовало.

– Вот как! А позвольте вас спросить о воплощениях предыдущих...

– Лев Евгеньевич... – Палыч покривился.

– Нет, нет, Александр Павлович, отчего же... – живо возразил пришелец. – Вопрос совершенно уместный, и я вполне отвечу. Льву Евгеньевичу. В предыдущем своем воплощении меня называли Симон-маг. Вам это имя говорит что-то?

Имя сие говорило нечто Огаркову и смутно – Палы-чу. Он сдвинул брови, вспоминая... а у Льва Евгеньевича вырвалось помимо воли:

– И с башни прыгали?!

Нисколько не смутился тот, ответил охотно:

– Было такое дело. Правда, впоследствии его интерпретировали неверно. Совершенно неверно, я бы сказал! У меня и в мыслях не было противопоставлять себя Петру и тем более... тем более, сами понимаете, кому. Напротив, я хотел восславить Его. Другое дело, что осуществил я это не лучшим образом, да и возгордился, чего уж там скрывать, возгордился. Хотел, чтобы восхищенные взоры были устремлены на меня, а я бы парил, возвеличивая имя Его... За что и был наказан. Справедливо наказан! Две тысячи лет провел во мраке и скитаниях – но вот, всему есть срок. И вот я здесь!..

Слушатели переглянулись, что вновь вызвало добро-.душный смех рассказчика.

– Видимо, вы мысленно задали себе вопрос: “Зачем? Зачем, мол, он здесь?..” Так?

Лев Евгеньевич пожал плечами – один за всех.

– Так, – удовлетворенно расценил этот жест перевоплотившийся. – Ну и конечно... – тут он лукаво и многозначительно сощурился, – конечно, вам хотелось бы знать, что все это, – он обвел небосвод и горизонт, – вот это все значит?

– Неплохо было бы узнать, – сдержанно произнес Палыч.

– Да. – И собеседник вдруг сделался серьезным. – Безусловно. Вот затем-то я и здесь, чтобы все это рассказать вам.

И рассказал.

ГЛАВА 18.

– Я начну несколько издалека, – предупредил он. Посмотрел выжидательно. Никто не вымолвил ни слова. Он потер пальцем нос, откашлялся.

– Целых две тысячи лет пришлось мне быть вне человечества. И поделом!.. Но когда я восстановился в нем – а я все помнил, все до мельчайших подробностей! – я сразу же, разумеется, принялся восстанавливать то, что я обязан это сделать, довести до конца. Я узнал, что часть Книги тысячи времен хранится рядом, в библиотеке города, где я вновь появился на свет. Вас, видимо, интересует, что это за книга вообще?.. – поспешил спросить он и тут же ответил: – Извольте, я сейчас скажу.

Сделал значительную паузу и продолжил. В тоне его зазвучала торжественность.

– Эта книга была написана Соломоном. Тем самым, библейским. Его “Екклесиаст” есть лишь пролог к ней... Предание гласит, что он писал ее почти всю свою жизнь, суммируя в ней абсолютную мудрость мира – как надо в этом мире жить и как уметь подчинять его себе. А это крайне сложное и тяжелое искусство, смею вас уверить! Соломон сам побаивался своего умения, тех духов и стихий, которыми владел, – а уж он-то владел, владел как никто другой •– я за эти слова отвечаю. И когда он покинул этот мир, то среди рукописей его нашли только начало, тот самый “Екклесиаст”. Остальное же пропало бесследно... на первый взгляд бесследно, ибо рукописи не горят, это правда. Неожиданно Книга (тогда это был пергаментный свиток) явилась в Иерусалим прямо перед приходом туда Иисуса из Назарета. Свиток этот переходил из рук в руки, его переписывали, в народе пошло великое волнение: Соломон, оказывается, предсказывал явление мессии и подробно описывал все события, с ним связанные, – те самые евангельские события... Конечно, римские власти быстро усмотрели опасность этой книги и провели тотальные репрессии. Подключили всех своих доносчиков, шпионов, легионеры шерстили город вдоль и поперек, и удалось найти почти все экземпляры. Почти все – говорю я, ибо один свиток все-таки уцелел. Его надежно спрятали. И кто же?

– Симон-маг, – усмехнулся Огарков.

– Абсолютно так, – кивнул тот серьезно, без улыбки. – Я спрятал его так, что ни одна душа не ведала о нем. А после вознесения своего я собирался огласить все то, что сказано там, – и тогда мир бы изменился враз, стал ясным, просветленным – вот, как этот, видите?! Этот мир таков, каким он был в начале сотворения – вы видите, он весь дышит юностью, свежестью! И я хотел, чтоб все вернулось, просияло, чтоб не стало времени, ни прошлого, ни будущего, стала вечность!..

Прервался. Дышал глубоко, ноздри его раздувались. Прошло несколько секунд, прежде чем он с собою совладал.

– Но я ошибся, – сказал он уже спокойно. – Ошибся здорово, и вот... ну, я уж говорил. Я ничего не знал, что было на Земле за эти годы. Но ничего и не забыл! И, воплотившись, принялся искать. И нашел, что свиток, мною спрятанный, не пропал! Правда, его отыскали; но отыскали люди, полные достоинства. Я знаю, что поначалу он хранился в Александрийской библиотеке, затем оказался в Константинополе. Византия пала, но его сумели переправить в Италию, а оттуда он попал в Германию. И там следы его теряются. Но! Его, но не премудрости Соломоновой. Свиток исчез, но появились три точные копии: рукописные книги в кожаном переплете. Кто переписал?.. Неведомо. Общепринятое мнение – доктор Фауст. В самом начале шестнадцатого века в Нюрнберге он оказался владельцем свитка... и далее достоверных сведений нет. Известно лишь, что свитка не стало, а эти три книги явились. Впрочем, две из них очень быстро тоже пропали. Когда, каким образом?., как случилось, что книга оказалась разорванной пополам?.. – этого и мне не удалось установить, но это и не суть важно. Важно, что она уцелела, и что одна ее половина – здесь, в городской библиотеке! И что я воплотился рядом с ней! Это, конечно, был мне знак, и я его понял правильно. Я стал искать пути к книге.

Он наклонил голову, приложил к губам указательный палец правой руки, и так прошелся раздумчиво туда-сюда, точно артист разговорного жанра перед завороженным залом.

– Да! – наконец очнулся он. – И очень скоро я столкнулся с трудностями. Я был удивлен этим сначала. Потом встревожился, а потом, честно скажу, несколько запаниковал. Видит око, да зуб неймет! Ничего не выходило у меня. Пришлось мне как следует поднапрячься... и тогда мне стало ясно, что самому мне книгу не достать. Не достать! Вы ведь и сами поняли – не правда ли? – что для непосвященного она ничего не представляет, а вот для тех, кто что-либо понимает... ну а я был, мягко говоря, не “что-либо”... Вот так. Словом, я вынужден был искать обходные пути.

И еще раз отличился эстрадным приемом: выпрямился, заложил обе руки в карманы, качнулся с пяток на носки.

– Но самое главное – мне никак не удавалось понять, где же вторая половина. Ваш дед, – отнесся он к Палычу, – был, безусловно, глубоко посвященный человек. Кстати, вы знаете, как к нему попала вторая половина?

Кореньков отрицательно помотал головой.

– Не знаете... Вот и я не знаю. И честно говоря, я, восхищаюсь им – как он сумел обставить все так. Он совершенно не случайно передал все вашему отцу, – с легким полупоклоном обратился тот к Федору Матвеевичу. – Почему? Это долго объяснять. Но я скажу вам так. Если бы вы, Лев Евгеньевич, вздумали проверить Матвея Петровича по вашей методике, на RQ, то были бы немало удивлены.

– Высокий RQ? – Огарков поднял брови.

– Разумеется. Чем выше, пользуясь вашей терминологией, RQ – тем мощнее вокруг человека специальная защита; проще говоря – тем труднее увидеть, раскрыть его действия. Карп Сидорович поступил абсолютно разумно. Он не мог предвидеть последствий, не мог знать о моем будущем воплощении – но он отлично предугадывал, что рано или поздно книга окажется у того, кто сможет ею воспользоваться. А до того ее надо сохранить, как можно надежнее. И наш деревенский ведун нашел самый надежный вариант.

Он засмеялся мягким, обволакивающим смехом.

– Я не берусь описывать вам, как я разыскивал эту половину... Честно говоря, до самых последних дней я так ничего и не знал. Я не знал о вашем отце, Федор Матвеевич, не знал ничего о вас. Но я повторюсь – я пощел иным путем. Я решил отыскать человека, который должен стать владельцем половины, а уж он-то стопроцентно вывел бы меня на книгу. Умение ждать – великая добродетель!,.

И вновь бархатисто рассмеялся.

– Естественно, я использовал ту же самую методику, что и вы, Лев Евгеньевич. Только мне было, согласитесь, попроще. Я могу увидеть больше, могу видеть то свечение, что окружает людей, могу видеть его издалека, в многомерном пространстве. И я видел это! Видел множество свечений, радугу, сияющий простор!.. Ну и понятно, чье сияние было сильнее всех, горело как маяк?..

Его взгляд нашел Палыча, глаза добродушно сощурились. Кореньков в ответ хмуро двинул углом рта, не сказал ничего. Молчание сделалось странным, и Огарков поспешил убрать его.

– Вопрос риторический, – заметил он.

– Да, – молвил тот. – Так я нашел вас, Александр Палыч. Вы в ту эпоху работали еще в НИИ. Помните это время?

Палыч пожал плечами так, что неясно было – помнит или нет.

– Помните, помните, – спокойно и уверенно молвил облекшийся в плоть. – Правда, вы и понятия не имели, что вас уже ведут. А я повел вас...

Пауза, почти незаметная, повисла между пятерыми. И Палыч ее уловил.

– ...повел вас. Но! Но это ведь была одна половина дела. И половина книги, простите за неважный каламбур. А нужно было добраться и до другой, той, что в библиотеке... Ну, вот тут-то и объявился Смолянинов. – В этом “тут-то и объявился” просквозила легкая усмешка, которая сразу же разъяснилась: – Ясно, что объявился он не просто так. Я отслеживал всех, могущих мне помочь. И когда Смолянинов объявился в нашем городе...

У него были большие планы. Да только я об этих планах с самого начала знал больше, чем он. И о нем самом тоже. Будучи в Африке, он научился приемам Буду, после чего возомнил себя всесильным. Узнал, что здесь хранится часть книги, – м по скудости ума вообразил, что, овладев ею, станет еще всесильнее... Так вот он и прибыл к нам, решил сделать прикрытием охранную фирму, попутно сделать ее мощной боевой структурой, ну и так, шаг за шагом, подобраться и к библиотеке. Надо сказать, Буду в самом деле его кое-чему научило, он стал потихоньку подбирать себе команду, разыскивая людей, одаренных экстрасенсорными способностями. Естественно, я постарался попасться ему на глаза... ну а прочее было делом техники. Вскоре он без меня уже шагу не мог ступить, хотя и не хотел себе в том признаться, и злился. Злился, злился!..

Приподнято возбужденный, зашагал тот по косогору, круто развернулся, взрывая каблуками дерн.

– Да! Дело шло. Туго. Но он был упертый, как бык. Ломил напропалую, призывал все свои ничтожные силы – и что бы вы думали?.. Продвигался, по миллиметру, тупо, бестолково, но продвигался! Я хохотал над ним, над тупостью его, и незаметно направлял, как надо. И видел, как он расчищает дорогу – нам, настоящим посвященным.

Он широко шагнул навстречу людям, вскинул голову, дерзко и смело взглянул им в лица.

– Нам! Я не оговорился. Вы – посвященные, все! Вам тоже быть властителями миров! Я ведь не забывал вас, Александр Палыч, продолжал вести, и я видел, что развязка близка. Я помог оказаться вам в “Гекате” – вы об этом ни сном ни духом! Я, и никто другой, сделал так, что вы оказались в библиотеке! И у вас шаг за шагом сформировалось представление о том, что будущие события неизбежны. К этому времени, кстати, у меня уже отчетливо вырисовалась та самая линия на карте – я знал, что вторая половина где-то на ней... Но еще не знал, где именно! И еще не достали первую!..

Он вскинул руку – резко, уверенно, с вытянутым пальцем, как обвинитель на суде.

– И я форсировал события. Я нашел этого пижона, Белкина – вашего злосчастного коллегу, Лев Евгеньевич. Разумеется, сделал это так, что Смолянинов думал – сам нашел. Дело пошло быстрей. Но и опасней! Когда эти двое впервые оказались в том мире, они чуть не обделались – они, идиоты, и не предполагали, какова эта игра!.. Но пятиться было уже поздно. Или – вперед, или – смерть. И они вынуждены были идти вперед. И с каждым движением, с каждым этим шагом все отчетливее – как маяк из-за горизонта! – пульсировала, рвалась ко мне вторая половина книги. Вы, Александр Павлович – только вы – должны были выйти на нее. И я еще нажал.

Закинул руки за спину, выпятил челюсть. Какая-то далекая, печальная мысль выразилась на лице.

– Моральный аспект... – протянул он. – Возможно, вы вправе меня осуждать. Возможно. Ускоряя ход вещей, я знал, что это опасно. Но! Хорошо быть моралистом в теории. А на практике? Кто упрекнет полководца, посылающего в бой своих солдат и знающего, что они погибнут?.. Как мог поступить я, видя близость зари, новой жизни, счастья всего человечества?! И зная, что не ускорь я этот ход, ничего этого может не быть, все потащится на Земле по-прежнему – войны, кровь, грязь... Пусть прекраснодушные гуманисты бросят в меня камень. Пусть! Я спокоен. Совесть моя спокойна, чиста. И я уверен, что в своих невольных прегрешениях я дам ответ Ему. – И показал глазами в небеса.

Перевел дух и в самом деле успокоился. Улыбнулся криво, продолжил:

– В общем, я сделал что мог, дабы форсировать ту самую экспедицию, что закончилась так драматически.

Смолянинов успел удрать, а Белкин потерял там свою голову, в буквальном смысле. Жаль, что так вышло, но... На войне как на войне. Вот тогда-то его тело и выпало, и вы, Игорь, обнаружили его. Потом мы сумели вернуть его в межпространственный коридор и... ну, это уже не важно. А дальнейшее все так же стало делом техники. Мне не составило большого труда навести Смолянинова на мысль о том, что Артемьев и Палыч смертельно опасны для предприятия, и он поручил мне убрать вас. Чем я и занялся. Как вы, очевидно, догадались – я имитировал охоту за вами, и довольно удачно. Это, разумеется, стоило вам какого-то числа нервных клеток... но искусство требует жертв! Я взял в обработку Сергея и спровоцировал его нападение на Игоря. Правда, я не рассчитывал, что Игорь прихватит Сергея с собой, но что он рванет к Александру Павловичу, я был уверен. Н-ну... на девяносто процентов. И когда, Игорь, вы с Сергеем ринулись именно туда, у меня отлегло от души. Дальнейшее мне было совершенно ясно. Кореньков на взводе, нужен один толчок, чтобы пружину с боевого взвода сдернуть. Так и случилось. То потрясение, которое испытал наш уважаемый Александр Павлович, оказалось последним камнем, стронувшим лавину. Процесс стал необратимым, вы просто не могли не выйти на книгу. Когда вы устремились к цыганам, я, грешным делом, возликовал, подумал: вот он, верный след!.. Но потом стал проверять – нет, не то. Не скрою, это озадачило меня. Начал проверять окрестности – и вот тогда-то впервые заметил домик сторожа, находящийся прямо на линии...-

Но тут одно непредвиденное обстоятельство. Эти мои гоблины перестарались, и я не успел за ними уследить. Открыли стрельбу. Ну и сами подставились. Двоих Игорь ухлопал. А двое других...

– Слетели с моста под поезд, – мрачно закончил Палыч. В глазах его блеснул непонятный огонек.

– Совершенно так, – нисколько не удивился оборотень. – И больше уже не мешали нам. А я занялся домиком сторожа... и мне не составило труда выяснить биографию почтенного Федора Матвеевича... Я уверен был, что я на верном пути, но, честное слово, я был восхищен тем, как распорядился своим наследством Карп Сидорович. Настоящий профи! Была бы шляпа у меня – снял бы в знак восхищения!..

И, великолепный артист, он сделал рукой над головой своей роскошный жест.

– ...Вот так. Нажим на двух фронтах принес плоды. Смолянинов впрягся как буйвол, у вас же дело пошло так, что я только руками разводил: не ждал такого яркого эффекта. Как вы вышли на Федора Матвеевича! Вы, Александр Павлович, и сами не знаете ваших способностей – вот разве что Лев Евгеньевич понимает, что это значит... Но и это оказался не последний для меня сюрприз! Я, конечно, внимательно следил за тем, что вы делаете... книгу-то я ожидал увидеть, но печать... да-да, вот этот самый диск – а это не что иное, как легендарный перстень Соломона! Ну, тут я едва дара речи не лишился. Чтоб еще и он!.. Его даже тогда, в Риме, считали навсегда потерянным, а он – вот, целехонек, пожалуйста. И тут, конечно, меня разобрало мучительное любопытство: раз есть перстень – значит где-то рядом, в двух шагах, должен быть и камень. Камень Соломона! Я еще раз выверил все по карте, уточнил. Все сходится! Ошибка исключена. Тогда я подождал, когда вы убудете, и отправился туда, к вам. Потолковал с вашим исполняющим обязанности... хотя мог бы и не толковать. Все стало ясно. Я понял, что камень в бане. Вот, собственно, и все. Вы здесь. Я тоже.

ГЛАВА 19.

– А Смолянинов? – сквозь зубы процедил Палыч.

– Смолянинов?.. – переспросил оборотень так, словно не мог вспомнить, о ком речь. Припомнил: – Ах да... Ну, этому не повезло. С ним то же сталось, что и с Белкиным. Потерял голову. Не от любви, правда, – и подмигнул развязно. – Хотя, может, и от любви. К власти.

Он сузил глаза. Рот его сомкнулся жестко.

– Любовь не сделалась взаимной. И не должна была. Не тот калибр. Власть выбирает лишь достойных. Тех, на ком остановился взор судьбы.

Умолк. Остановил взор на Палыче, словно и был судьбой. Однако ответил ему Огарков. С усмешкой:

– На нас, по-видимому, он стоит и стоит...

– Да! – выкрикнул вдруг тот, да так, что все вздрогнули. – Только так! Смотрите же!

– Он обернулся, вскинул руки – и, повинуясь их движению, зашевелился, закипел весь мир.

– Смотрите же! – прокричал он пронзительно и страшно.

Там, где только что был тихий, залитый светом склон холма, пространство разверзлось, и странные, исполинские фигуры поперли оттуда вверх; призрачные, как дым, они с чудовищной стремительностью обретали, заслоняя небо, плоть – и вот армада сверхъестественных существ, ужасная и покорная, ждет приказа.

– Вот она, власть, – молвил оборотень, повернувшись к ним. – Это все ваше. – Голос взлетел до неба. – Вы – хозяева вселенной! Вот они, смотрите! – все, вся сила Соломонова, вся его рать – ифриты, джинны, золотые львы и сам непобедимый Асмодей – вот они, ваши слуги и рабы – приказывайте им!..

И глухой шум пронесся по толпе чудовищ.

– Это они нам присягу дают, – не растерялся Огарков, пошутил.

– Присяга,.значит... – нехорошо оскалясь, пробормотал Палыч. – Торжественно, значит, обещаю и клянусь... – и вдруг заорал свирепо: – Нет, мужики, вы слыхали? Какого Лазаря пропел тут нам этот акын?!.

“Акын” побледнел. А Палыч бесстрашно, как Сократ перед ареопагом, взметнул руку.

– Самая страшная ложь – полуправда, мужики! Все, что вы слышали сейчас!.. Слыхали?! Ложь! Все ложь! Гамлет хренов! Вранье!..

Эту филиппику Палыч проорал сердито, надувая жилы на шее, перекрикивая шум – потому что монстры взроп-тали громче, грозно пришли в движение. Задрожала под ногами земля.

Оппонент Коренькова натужно засмеялся. И монстры притихли.

– Александр Павлович, вы умный человек. И ничего не поняли?.. Значит, я плохой оратор. Ну хорошо, я повторю...

– Да нет, не стоит.

Палыч сглотнул, обернулся изумленно.

Игорь подмигнул ему, неторопливо вышел вперед.

– Что... – только и пробормотал Палыч. – Игорь, что...

– Да очень просто, – сказал Игорь. – Я ведь один на этом свете. Да и во всех... светах, белых и не очень. – Он улыбнулся. – Так что сделать это должен я.

– Игорь... Игорь! – отчаянно крикнул вслед Палыч. Но Игорь Артемьев уже шагал вниз, крупным шагом, он почти бежал.

И оборотень понял. Он изменился в лице. Да не только в лице – изменился весь!

– Игорь!!! – успел взвыть он.

И крылья запоздало плеснули за его спиной, страшно исказился лик, провалились глаза, сверкнули клыки во рту...

Поздно, поздно!

Палыч выхватил ТТ, вскинул его, пальнул в небо. Выстрел здесь грохнул с раскатом, как-то особенно радостно.

Оборотень взвыл так, что у мужиков уши скрутились – так, наверное, орет попавшийся в капкан упырь.

И это все, все тоже было поздно! Игорь швырнул пистолет в толпу тварей – и сильным прыжком сам ринулся в нее, в самую эту гущу – и пропал в ней.

– Бог мой! – выдохнул кто-то.

А что стало вслед за тем...

Вся орда монстров дрогнула, и дрогнуло небо над ней. И твердь земли разверзлась. Миг – и она поглотила всех.

А оборотень, тот взвихрился черным дымом... и вдруг его всосало в прорву, точно пылесосом.

И все.

Как будто ничего и не случалось. Небо царило над безмятежным ласковым миром, сосны тихонько шептали наверху про что-то свое, людям неведомое. И люди стояли и смотрели молча.

Только Игоря Артемьева больше не было среди них.

– Ну что... – наконец промолвил кто-то над ухом Палыча, и он медленно, словно воздух стал тягучим, повернулся... напряг память и догадался, что слова эти произнес Федор Матвеевич.

И он кивнул в ответ. И сказал:

– Вот и все.

– Можно идти?.. – осведомился Лев Евгеньевич.

Палыч пожал плечами равнодушно:

– Можно идти, можно не идти.

– В таком случае лучше идти, – вымолвил Огарков. – Пойдемте-ка, в самом деле. По-моему, мы здесь загостились. Достаточно сюрпризов.

Федор Матвеевич только головой качал и приговаривал:

– Ну, дела... ну и дела... – не в силах больше ничего сказать.

– Пойдемте, пойдемте, – настойчивее повторил Огарков.

Пошли. Вскарабкались на вершину холма, где почивал Кузьмич, перевалившись на правый бок и поджав ноги, как младенец в люльке.

Федор Матвеевич так и охнул, увидев его.

– Ох, мать моя! Вот ведь еще чудо-то. Я про него и думать позабыл... Нет, ну надо же, ничего этого пьяницу не берет! Ну почему так?!

– Судьба – странная дама, – назидательно сказал Лев Евгеньевич. – Вы слышали, что говорил наш незадачливый лектор?.. Останавливает она свой взор на ком-то – и шабаш!

– Но почему на этаком-то хлюсте!

– А вот эти пути нам, Федор Матвеевич, неисповедимы... Давайте-ка, друзья, лучше мотать отсюда удочки. Новый мир новым миром, но в своем, старом, я чувствую себя, ей-богу, как-то увереннее.

Обратный путь через сиреневые врата показался короче и бодрее первого пути. Мгновение, и они в бане, и все свое у них с собой, и шкатулка, и книга, и перстень Соломона, и вездесущий Кузьмич тут же приземлился на полке.

– Тьфу ты, шут гороховый! – плюнул с негодованием Логинов.

– Да бросьте вы! – досадливо сморщился Лев Евгеньевич. – Отнеситесь к этому философски... Но, однако, давайте-ка на воздух поскорее!

Он растворил дверь и поспешил на крыльцо.

Палыч, помедля чуток, шагнул следом.

– Хорошо-то как... – блаженно тянул Огарков, усаживаясь на крыльце.

Хорошо, слов нет. Утренний ветерок, утренние облака, сбившиеся на востоке. Тишина. Город спит еще, последние минуты перед пробуждением. Заря уже горит вовсю, и солнце вот-вот покажет ясный лик...

Только тут до Льва Евгеньевича дошло. Он вздрогнул и обомлел.

– Позвольте... – пробормотал он, стараясь верить глазам своим. – Какая заря?.. Какое, к черту, пробуждение?! Который, собственно, час вообще! Вы что-нибудь понимаете, Александр Палыч?

– Да что ж тут не понять. – Палыч уселся рядом. – Теория относительности. Старик Альберт был не дурак, мыслил здраво. Закурим?

– Конечно... – Огарков сообразил, но все же слишком ярким было впечатление. – Да... А кстати, что у вас на часах?

Палыч глянул на циферблат:

– Все как по маслу. Пять часов двадцать восемь минут.

Лев Евгеньевич покивал:

– Логично, логично. Размеры там больше, а события бегут шибче. Логично...

– Давайте помолчим, – тихонько попросил Палыч.

Они молча закурили и молча же сидели, дымили, пока не появился Федор Матвеевич. Сел рядом с Палычем. Кашлянул.

– Слушайте, ребятки... Я, наверное, старый дурак, столько лет прожил, а понимать толком не научился ничего. Объясните мне, ради Бога, что все это было!

Палыч незаметно вздохнул. Объяснять не хотелось. Все только что виденное стояло перед глазами. Но и отказать Федору Матвеевичу он не мог.

– Ну, понимаете, Федор Матвеевич... Он не успел и рта открыть, а я уж знал, какой байкой он нас попотчует. Хотя слушал его я внимательно, даже по возможности старался искать оправдательные моменты в этой речи. И ничего! Ну хоть ты тресни. Все лукавство и обман, от начала до конца, причем искусно замаскированное под истину и добро. И эти дешевые рассуждения о моральных терзаниях, тревожащие тень Достоевского. Я не философ, конечно. Вот Лев Евгеньевич...

– Да и я ведь не философ. – Лев Евгеньевич аккуратно пригасил окурок о землю. – А вот с точки зрения психолога речь его была выстроена вполне грамотно. Все теневые моменты затушеваны, все позитивные – выпячены на первый план. Интонация доверительная, модуляции голоса товарищеские, полуинтимные... Рисунок образа – “парень с нашего двора”. Хороший парень, само собой. Удачный образ вообще, хорошо бьет на понимание и снисходительность, такому легче прощать всякие грешки. Но Александра Павловича не проведешь!..

Александр Павлович презрительно сплюнул на дорожку.

– То-то и оно, что затушевано. За дураков нас держал, что ли? Его, видишь ли, он хотел воспеть, Ему дать отчет... А сам – на одного ему плевать, на другого плевать! Кстати, заметьте, что про Жорку, журналиста этого, .и словом не обмолвился. Затушевал! А ведь они угробили его. А киллеров этих он просто смахнул, как мусор. Туда им и дорога, правда, но ведь сам факт!.. Но нас он, видишь ли, оберегал, следил за нами... Оберегал, да. Зачем? Да затем, что только так, через кого-то он мог вновь по-ласть сюда. Мы или Смолянинов – какая разница! А самому ему сюда попасть – шиш! Будя, решили, напопа-дался. Ну а он вновь за свое. Какая цель?.. Да цель простая, проще некуда. Власть! Власть надо всем. Всех подчинить, втоптать и воцариться самому. Чуть-чуть не дотянул он до того, будучи Симоном... и на этот раз действовал осторожнее. И в этот раз почти достиг своей мечты вонючей, но... и если бы не Игорь.

– Да, Игорь... – Федор Матвеевич вздохнул. – Слушай, Саша. – Он почесал в затылке. – А предположим, мы бы клюнули на удочку. Согласились бы на его слова! Хотим, мол, владеть миром вместе с вами. Что бы тогда?

– А-а! Вот только того ему и надо было! Наше согласие – последний ключ, после которого: “Сезам, откройся”. Лишь бы мы сказали “да” – и вмиг все эти монстры высвободились бы. Он не мог освободить, не мог вновь завладеть ими без согласия тех, кто первыми вошел сюда. Понимаешь? И согласись мы – все! Он – хозяин мира. И, конечно, тут же схрумкал бы всех нас, выплюнул и забыл. У него стало бы много новых забот. Утверждать власть! Геката, мать твою! Богиня мрака!.. А сам он, не иначе, – бог сумерек...

– Саша... – Федор Матвеевич оглядел соседа с изумлением. – Но как ты успел все это понять?!

– Ну, уж такой дар послал Господь – понимать. Но это все пустяки, Федор Матвеевич! Я ведь самого главного-то понять не успел! Ну, скажем, отказались бы мы этак гордо, стали в позу, засверкали глазенками – что дальше?.. А то, что ему это было по большому счету до лампочки. Не согласились? Ну и хрен с ними! Не много потерял бы. Просто времени немного потерял. Пошукал средь людишек – долго бы искать не пришлось. Нашелся бы желающий. Ну и результат тот же: монстры его, а желающему повластвовать – башку долой, и все дело. А я, дурак, этого тогда понять не успел, только потом, когда уже вернулись, уже из бани на крыльцо я вышел – и дошло! А Игорь – он там это понял. Понимаете?! То есть думал-то он еще раньше – я же вижу, задумчивый он какой-то сделался, негромкий. Видать, грузил себя морально. Как-то он заговорил со мной об этом, но я отмахнулся. И он умолк. Замкнулся. А сам, видать, все думал. И ход мыслей, как я понимаю, был таков: согрешили, мол, мы в чем-то, и повис на нас этот грех, тянется за нами черным туманом и смерть сеет... Вот, кстати, Васькина бабка-то и орала да ручонками сучила – она этот туман мигом просекла. Ну а дальше Игорек наш, похоже, так и рассуждал: если не снять грех, все будет сеяться смерть вокруг нас. И должен прийти миг, когда должно станет искупить его. И, слова никому не говоря, про себя решил: как придет этот миг, так и искуплю. И искупил! Собою. А я-то, дурак!.. Вот только теперь дошло.

И Палыч горько покачал головой, вздохнул.

– Дай сигарету, Лев Евгеньевич, еще закурю. Лев Евгеньевич кивнул, достал свое “Мальборо”. Федор Матвеевич тоже вытащил пачку “Астры”.

– Вон оно, значит, что... – раскатал он сигарету в сильных пальцах. – Выходит, блажен, кто душу положит за други своя... Так, выходит?

– Именно так, – серьезно сказал Палыч. – Лучше не скажешь. Именно это он и понял. Один шаг – и все наполеоновские планы рухнули.

– И он нас спас, – понял Федор Матвеевич.

– Да не только нас! Всех, весь мир! Представляешь, что было бы, если этот... царь сумерек дорвался бы до монстров? Наполеоновские планы... Куда Наполеону!

– Да-а... – Федор Матвеевич покачал головой. – Слушай, а эти... львы да звери, они что, в самом деле Соломоновы? И книга эта, печать?

– Очень может быть. Даже наверняка так. Я же говорю: ложь в оболочке правды! Но ведь дело в том, как их использовать: в добро или во зло. Ну а как бы он это сделал – ясно.

– Н-да... – снова поразился простодушный Федор Матвеевич. – Так он что же... ну этот, из сумерек... он служил кому-то? Или сам по себе?

Палыч кивнул, нещадно затягиваясь. Выдохнул целый столб дыма и подтвердил:

– Служил. Служил, Лев Евгеньевич?

– Да, – кивнул и тот.

– M-м... – Федор Матвеевич шибко потер голову. – А... кому? – спросил осторожно.

– А вот об этом лучше уж и не говорить. – Палыч усмехнулся.

– Ладно! – тут же согласился Федор Матвеевич. – Говорить не будем.

Сзади послышалась непонятная возня.

– Что это? – все встрепенулись, глядя друг на друга. В предбаннике страшно грохнулось что-то железное.

– Фу ты, – облегченно выдохнул Федор Матвеевич. – Это ведро...

Дверь распахнулась, и предстал Кузьмич.

– Нате, – с презрением сказал Федор Матвеевич. – Явление.

– Феномен, – перевел на греческий Огарков и подмигнул.

– Зд-драсть... – вымолвил Кузьмин, изо всех сил стараясь держаться прямо. – За время вашего отсутствия... никаких происшествий...

– Садись, – сказал ему Палыч. – Садись, страж вечности... Федор Матвеевич, опохмелите чем-нибудь этого мыслителя.

– Не возражаю. – Кузьмич нетвердо опустился на ступеньки.

– Шиш ему с маслом, – пообещал Логинов. Огарков засмеялся:

– Будет вам, Федор Матвеевич! Помните: блажен, кто душу положит... А здесь и душу-то не надо класть. Я тоже, кстати, с удовольствием приложусь. Хотя мне еще и домой ехать... да пустяки, выветрится. Вы как, Александр Палыч? RQ не снизится?.. Ну и прекрасно. Давайте, друзья!

– Давайте. – Кореньков погасил окурок. – Самое то чуть-чуть расслабиться. Перевести дух.

– Почему только перевести? – Лев Евгеньевич многозначительно прищурился.

– Да потому что так это не кончится.

– Да ну?! – поразился Логинов.

– Я чувствую, – объяснил Палыч. – Между прочим, книга-то так и не соединилась?.. То-то и оно. Так что все только начинается!..