Часть вторая. ДЫХАНИЕ БЕЗДНЫ.

ГЛАВА 1.

Аркадий Анатольевич Смолянинов не спал всю ночь. Июньская ночь беглая, стемнело и тут же рассвело, и утро давно уже смотрело в окно особняка... а он не спал. И не хотел спать. Хотел напиться. Напиться хотелось смертельно, вдребезги, но и этого сделать было нельзя.

Он полулежал на диване, в зале у камина. Одну бутылку ирландского виски он все-таки взял, наливал в стакан понемногу и цедил мелкими глотками, сквозь зубы. Ночь пошла, а бутылка опустела менее чем наполовину. От этого он не опьянел, но и не трезвел – так, состояние вялой притупленности. Но и это было не так плохо; по крайней мере в ней, в притупленности, размывался тот страх, который в последние дни прочно поселился в душе – темный, пришедший из неведомых глубин, и от которого теперь не удавалось избавиться, а можно было его только придавить.

Смолянинов пригубил виски, вслушался, как обжигающая струйка скользнула по пищеводу. Он тяжело повел глазами, налитыми кровью, на каминные часы. Без десяти восемь. Скривив губы, он медленно вымолвил отвратительное ругательство. Потянулся к бутылке, плеснул в стакан и торопливо, словно боясь передумать, залпом проглотил спиртное. После этого он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Нет. Хватит. Так тоже нельзя. Пока нельзя. Потом... потом, когда все кончится, напьюсь. Ох и напьюсь!.. До полного беспамятства. Потом. Когда все кончится. Да кончится ли?!

Он скрипнул зубами. Да, дела суровые, конечно. Далеко зашел, слишком далеко... теперь уже возврата нет, либо одолеть, либо пропасть. А пропасть теперь... ох, об этом и подумать было жутко.

Предательский холодок пробрал по спине. Н-да, этого представить действительно нельзя. Значит, оставалось только побеждать.

Резко зазвенел телефон. Городской. Смолянинов вздрогнул, но даже пальцем не пошевелил, глаз, не открыл. Губы, правда, разомкнул и вполголоса послал аппарат на три буквы. Тот названивал непрерывно, настойчиво, и Смолянинов вдруг сообразил, что это не простой звонок, а междугородний или с мобильного. Ё-моё! Он вздрогнул еще раз, рывком схватил трубку.

– Алло! Молчание.

– Алло, алло, я слушаю вас!..

Молчание. Пустота. На мгновение – а может, и почудилось ему!.. – как будто бы зловеще загудело там, по ту сторону. Вой ветра – на мгновение, и пропал.

И гудки отбоя: ту-ту-ту...

Он кинул трубку.

На столе рядом с обычным телефоном лежал мобиль-ник. Ехидно подмаргивал зеленым глазком. Молчал.

Смолянинов энергично растер ладонями лицо, вскочил, прошелся по комнате.

Встряхнулся, подсобрался, глаза его недобро сузились.

– Ну ничего, – проговорил он медленно и с вызовом. – Мы поглядим еще... посмотрим, кто кого. Открыл одно из окон, выходящих в сад. Вдохнул глубоко. Утренний сад точно впитал в себя весь свет июня – небо, зелень, звуки далекой реки, птичьих голосов – и теперь дразнил близостью своей вечности... но Аркадия Смо-лянинова было не провести, уже он-то знал! Может быть, лучше, чем любой другой, знал, как хрупка и ненадежна эта красота мира, что это – обман. “Мир – мираж...” – сказал он про себя и осклабился этому каламбуру.

Утренняя тишина – не совсем тишина: негромкое начало мира, прохлада, свежесть. Сдержанный гомон, растущий, набухающий, вот-вот готовый выплеснуться в городские улицы обычным, равнодушным дневным шумом...

И тут на столе звонко засигналил мобильный телефон. Смолянинов как ветром подхваченный кинулся к столу, схватил аппарат, взглянул на табло. Еще одна злобная усмешка выдавилась на губах его. Он сглотнул, поднес аппарат к уху и очень спокойно сказал:

– Да!

Взгляд его застыл. Он повторил:

– Да, да. Слушаю!

По мере того как он слушал, лицо тяжелело, обвисало, рот кривился углами вниз. Глаза стали совсем щелками. Выслушав, он заговорил размеренно и без малейших эмоций в голосе:

– Значит, так. От груза избавиться. Как? – ваши проблемы. Этих двух отправь по домам. Пусть... пусть кальсоны свои стирают обоссанные. Что?.. Это не ваши заботы. Все, я сказал, отправь своих дебилов по домам, а сам будь всегда на связи. Всегда, понял?! Я сам тебя найду. В конторе скажешь, что я сегодня работаю дома. Не беспокоить меня! Понял?.. Все, до связи.

Отключил телефон и несколько секунд стоял, упершись невидящим взором в камин. Затем медленно опустился на диван, продолжая держать мобильник в руке. Так он сидел, молча и не шевелясь, долго. Потом произнес:.

– Помогают, говоришь... Ну-ну. Поглядим.

Перевел взгляд на бутылку. Смотрел, смотрел на нее, губы двигались, пожевывали.

Все-таки он преодолел себя. Встал, отключил мобильный, отключил и городской, отцепив провод.

Движения его стали точные, уверенные. Он закрыл окно, вынул из кармана ключи, отыскал нужный... ничем особенным не отличающийся от прочих ключей. Взял с камина спички. Постоял, подумал.

– Все? – спросил он вслух. И сам себе ответил: – Вроде все.

Прошел в кабинет; не садясь за письменный стол, заваленный книгами, какими-то рукописями и документами, он просунул руку под столешницу, нажал кнопку, и один из огромных, от пола до потолка, книжных стеллажей аккуратно повернулся, открыв небольшую дверь. Эту-то дверцу и отпер он обычным ключом – но прежде, чем отпереть, он извлек из шкафа некое одеяние: черное, бархатное, без воротника, без рукавов, просто длинный балахон, мешок с прорезями для головы и рук. И Смолянинов снял с себя накрахмаленную сорочку, обнажив несколько погрузневший, но все-таки мускулистый, мощный торс. Сорочку он небрежно кинул в кресло, а в балахон облачился, отчего вид приобрел странный, но не смешной – увидевшему его в таком наряде и в голову бы не пришло рассмеяться.

Итак, он отпер дверь – и обнаружилась круто уходящая вниз каменная лестница. Она спускалась во тьму.

Он шагнул вперед, пошарил левой рукой. Нашел лежавшую на специальной полочке свечу, зажег ее. Она вдруг вспыхнула необыкновенно ярким, сильным пламенем, как факел, осветила лестницу и глубину.

Смолянинов пошел вниз, его огромная тень причудливо извивалась на ступеньках вслед за ним. Он спустился в подземелье размером со среднюю комнату, только с очень низким и сводчатым – в центре повыше, к стенам пониже – потолком. У дальней стены подвала стоял массивный куб из черного камня, высотой около метра. Но Смолянинов приблизился не к нему, а к левой стене, которая представляла собой ряд встроенных шкафов. Он распахнул двустворчатую дверь одного из них – в глубине тускло блеснули какие-то стеклянные банки с жидкостью. Однако Смолянинов к этим банкам не притронулся, а наклонился, установил свечу на полу и сунулся в нижнюю часть шкафа. С некоторым усилием он выволок небольшой ларец, откинул крышку, вынул оттуда еще две свечи черного цвета, потом из шкафа извлек два подсвечника, укрепил свечи в них и поставил на куб.

В том шкафу как будто бы было что-то живое: какие-то шорох и царапанье доносились оттуда. Смолянинов на звуки не обращал внимания, он вновь обратился к ларцу. Погрузив обе руки в него, он осторожно, точно это был сосуд, полный воды, достал череп. Человеческий, конечно.

То был непростой череп. В темени глазниц его мерцало что-то.

Эту звездную мглу словно и боялся расплескать человек, держащий в руках зловещий предмет. Он чрезвычайно бережно распрямился, ступил шаг, другой – и аккуратно поставил череп на куб.

После этого Смолянинов перевел дух. Он взял стоявшую на полу свечу и от нее зажег обе черные, загоревшиеся таким же странно ярким пламенем. Первую он задул и положил в открытый шкаф, а вынул оттуда небольшой кубок, подставка, тонкие боковые стойки и крышка которого сделаны были из темного и тяжелого металла, а чаша – из светлого полупрозрачного камня, похожего на дымчатый хрусталь.

А вот этот сосуд на самом деле полон был какой-то жидкостью, но ее не боялся расплескать Смолянинов. Вообще, он стал действовать раскованно и быстро, откуда-то в руках у него взялась тонкая кисточка, и он скинул с кубка крышку, сам кубок подхватил левой рукой, в правую руку взял кисточку и подошел к противоположной стене.

Эта стена была в отличие от той совершенно ровной и гладкой. Стоящий перед ней малость помедлил, затем окунул кисть в чашу и быстро начертил на выглаженной поверхности символ.

И сразу же диковинно изменился свет пламени свечи. Он стал призрачно-голубым, мгновенно залив собой все помещение. А краска, которой нарисован был символ, оказалась фосфоресцирующей, она отчетливо отразилась в голубом свете белым, неживым отблеском, но всего лишь на несколько секунд, а затем стала тускнеть, бледнеть... и вот растаяла бесследно. Символ исчез.

Тогда совершающий обряд стал быстро, очень быстро макать кисть в кубок и стремительно чертить на стене длинные ряды знаков, которые, как и первый, мертво фосфоресцировали и пропадали без следа. Но он чертил, чертил, с такой же неистовою быстротой, и с губ его полетели слова, сначала чуть слышно, а затем все громче, громче, и вот в полный голос. То были воющие, дикие, исступленные слова:

Эш! Эш!

Сати, сати, окобуру!

Нгамбу, харма, джарш!

Ой-йе-йе! Ой-йе-йе!

Эш агонга, эш асумба!

Ламакуйе, оппонаки, кеве ле!

Эш! Эш!! Эш!!!

Он выкрикивал так, повторяя и повторяя, и не уставал чертить таинственные знаки, и голубоватый свет стал двигаться, словно кружить по подземелью. Тот, кто творил это, все озирался на куб, тревожно, озабоченно, он все делал с той же поспешностью... но вот на его лице блеснул оскал радости – он достиг того, к чему стремился.

Что-то случилось там. Мерцающий мрак вдруг словно потек из глазниц, облекая собою череп, сгущаясь и превращаясь в некую плоть. По черепу побежали лица, сменяя друг друга... Много-много лиц – искаженные, страшные лица висельников, некрещеных мертвецов, маньяков и утопленных – они мелькали, каждое из них злобно кривлялось, будто бы хотело выкрикнуть проклятие, но не успевало, пропадало, пропадало, набегало но-; вое... и оно также исчезало в никуда.

На лбу творящего обряд выступил пот, дыхание его учащалось, руки так же метались в пляске по стене. Чувствовалось, что близко нечто.

И оно пришло. Свет дрогнул и остановился. И прекратился бег личин на черепе. На нем застыло одно лицо, страшное в неподвижности своей. Это лицо чудовищно потрясало, его нельзя было описать. И тот, кто был здесь, только глянул – и отдернул взор.

Что надо сделать, стало сделано. Часть знаков на стене вдруг проступила в какой-то неведомой закономерности. Но присутствующему эта закономерность, несомненно, была ведома, он умел читать такие письмена. И на губах его задрожала улыбка: надпись явно разрешала что-то ему.

Он оставил кисть, кубок, кинулся к открытому шкафу и выхватил оттуда огромный нож, настоящее мачете. Теперь живое, шевелившееся и царапавшееся где-то рядом можно было достать. Пришла его очередь.

Там был устроен особый ящик. Тот поднял правой рукой с ножом крышку, левую запустил вовнутрь, крепко схватил ею и вынул что-то, отчаянно затрепыхавшееся в руке у него.

Это оказался огромный черный петух. Он, видно, норовил заголосить, но жесткая хватка стиснула ему глотку, и он только бессильно и яростно разевал клюв, кося злым глазом на пленителя своего, бил крыльями по воздуху, топорщил когти.

Держащий его осклабился:

– Что, сволочная птичка? Рыпаешься?.. Ну-ну, сейчас...

Он шагнул к камню, левую руку с отчаянно бившимся петухом вытянул вперед, нижняя губа его презрительно выпятилась. Он сощурился, примерил лезвие ножа по уровню кулака, отвел нож и еще раз примерил, вновь отвел, сощурился сильнее, нижняя губа затрепетала и почти отвисла... И вдруг лезвие мелькнуло, свистнуло – и как молния отсекло петуху голову.

И в тот же миг руки разжались – обезглавленная птица бешено взлетела под потолок, заметалась, плеща кровью, а голова с судорожно разевающимся клювом упала под ноги тому, кто только что убил.

Тот осмелился посмотреть в лицо черепа. Оно было столь же недвижно, и тот ободрился. Он положил окровавленный нож на куб и оглянулся.

Петух упал в углу и там задергался, кровь толчками продолжала выплескиваться из жуткого среза шеи. Тот шагнул, взял птицу, положил на камень, как бы подобострастничая перед черепом: вот, мол, смотри... Теперь можешь так сделать? Чтобы все сложилось как надо?..

Но череп не менялся. Тот стоял, терпеливо ждал, смотрел. Нет, ничего. Неприятное предчувствие кольнуло того. Петух все еще слабо трепыхался. Тот плотно сжал губы, взял левой рукой умирающую птицу, правой – нож, при-ладился и одним точным движением вспорол тушку. Внутренности отвратительной грудой вывалились на черную поверхность. У смотрящего на них помутилось в глазах, спазм сдавил его горло.

Пламя свечей затрепетало так, точно чье-то дыхание промчалось здесь. Личина черепа перекосилась. Стоящему пред камнем почудился издевательский хохот, он стоял и смотрел безумным взором на склизкие потроха в кровавой луже. Губы беззвучно шевелились.

ГЛАВА 2.

Старенький раздолбанный “ГАЗ-51” торопливо катился, громыхая и подпрыгивая, по пыльной дороге, переходящей в деревенскую улицу. Не убавляя ход, грузовик лихо вкатил в деревню, распугал кур и гусей, поднявших недовольный гвалт, свернул в проулок, проехал метров двести и остановился у ворот крепкого, нарядного дома. Светловолосый невысокий парень выпрыгнул из кабины, вытер кепкой лицо и быстро прошагал к калитке.

Войдя во двор, он увидел возившуюся на огороде девушку, которая тоже заметила его, – но он махнул рукой так предостерегающе: тихо, мол, вижу, знаю – и подошел к ней.

– Ну что? – спросил он встревоженно. – Как? Круглощекое, веснушчатое лицо девушки было грустно.

– Плохо, – сказала она.

– Доктор был?

– Был. Николай Сергеич из районки... Знаешь его?

– Знаю. Ну и что он?

– Ну что... Посмотрел, порошки прописал кое-какие... Ну а потом тихонько говорит нам, когда вышли: плохо дело, надежды почти никакой нет.

Парень поморгал, понимающе покивал головой. Что тут говорить?.. Он вздохнул:

– Ладно... Где он, у себя?

– Да.

– Спит?

– Да так... дремлет, лежит. Смотрит так... Тебя, кстати, он ждет.

– Я знаю.

Парень прошел к бочке с водой, скинул рубаху и с наслаждением ополоснул лицо, волосы и все тело до пояса – день был знойный, пыльное пекло. Затем прошел в сени, черпанул ковшик из питьевого бачка, выдул его махом, еще ковшик – помедленнее, наконец зачерпнул чуть-чуть, на донышке, выпил, пригладил мокрые волосы и вошел в дом.

– Федька, ты?.. – донесся до него слабый голос, едва он шагнул за порог.

– Я, батя! – бодро откликнулся он.

Отец лежал в небольшой светлой горнице. Федор не видел его всего три дня, которые был в командировке, и его буквально окатило холодом, когда он увидел, как изменился, исхудал больной. Если до того Федор как-то еще сомневался в словах врача, то теперь совершенно ясно и пронзительно он понял, что отцу оставались на этом свете считанные дни.

Тем не менее виду никакого он не подал, а сказал весело:

– Ну, здорово, батя! Тот улыбнулся в ответ:

– Здорово, сынок, – протянул худую руку, и они встретились рукопожатием. ' Федор присел на табурет.

– Ну что, батя, рассказывай, как дела. Отец усмехнулся.

– Дела – как сажа бела. Да сам ведь видишь...

– Да что же вижу? Подлечат тебя, подремонтируют, и пойдешь на поправку.

– Пойти-то, может, и пойду, да только на тот свет... Стой, стой, Федор, ты того... не ерзай. Тут ведь ничего страшного нет. Я жизнь прожил. Бывало всякое, но мне стыдиться нечего. Жил честно. Все, что надо, сделал... Сына родил? – Он улыбнулся, показал костлявым пальцем на Федора, и тот засмеялся. Засмеялся и отец. – Родил, родил. Да еще двух девок... Или девки не в счет?.. Шучу, шучу... Ну вот. Дом построил. А уж деревьев насажал – не счесть. Так что... можно со спокойной душой помирать.

Федор поулыбался, похлопал отца по плечу.

– Молодец ты, бать.

– Молодец, супротив овец... Ладно. Ты вот что, Федор. Ты хорошо сделал, что пришел...

– Да я, бать, сразу же! Я и к своим-то не заходил, вот только вернулся и сразу же к тебе.

– Ну да, да... но я не про это. Дело у меня к тебе есть.

– Дело? – Федор приподнял светлые брови.

– Точно, – подтвердил отец. – Только сперва дайка мне попить, вон в кувшине вода.

Федор вскочил. Плеснул воды в стакан, подал отцу. Тот с видимым усилием отхлебнул несколько глотков и вернул стакан сыну.

– Спасибо... все, больше не идет.

Он покряхтел, поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Дело такое. Ты... ты Коренькова Карпа Сидоровича помнишь?

– Карпа Сидоровича? А как же. С Пашкой его мы друзьями были. Не то чтобы так уж дружили, но... одна компания, словом.

– Ну да... Так ты тогда знаешь, что про него на деревне болтали, про Сидорыча-то?

– Что колдун, что ли? А как же, помню. Да ведь это чепуха, бать?

– Насчет колдуна – бабьи сказки, верно. Ну а то, что он знаток был... это уж точно.

– Как это – знаток? Что ты имеешь в виду?

– То имею, что знанием особенным он владел... Ты погоди, не перебивай, послушай. Владел. А помер он скоропостижно, помнишь?

– Помню.

– Ага... Так вот, скоропостижно – для кого как. Сам он знал, что должен помереть. Федор хмыкнул недоверчиво.

– Знал?.. Ну ладно, он-то, может, и узнал, а ты-то откуда знаешь?

– Да он же сам о том мне сказал. За три дня до того.

Сын внимательно посмотрел отцу в лицо. Оно было совершенно бесстрастным, разве что печать предсмертного утомленья лежала уже на нем. Но глаза были живые, ясные, смотрели спокойно и светло. Он улыбался.

– У меня под кроватью ружейный ящик знаешь?.. Вынь-ка его.

Федор послушно опустился на колени и с шумом выволок из-под кровати железный – вернее, деревянный, обитый железом – длинный ящик, запертый на висячий замок.

– Ключи вон там, в шкафу. – Отец, указал взглядом.

– Есть, – бормотнул сын, открыв дверцу.

Отомкнули и ящик. Там, кроме двуствольного ружья, ягдташа, гильз и прочего такого, неожиданно для Федора оказалась небольшая резная шкатулка темного дерева. Федор даже присвистнул изумленно.

– Батя! А тут вот коробочка какая-то.

– Коробочка, коробочка. Тащи ее на стол. Шкатулку положили на стол. Федор сложил губы замысловато, покачал головой.

– Интересная штучка! Старинная... Никогда, бать, я у тебя ее не видал. Откуда?

– Сядь, послушай. Я же говорю, дело...

– Сидорыча коробчонка, что ли?

– Ну да, да, его. Ты слушай, я тебе говорю.

– Слушаю, слушаю.

– Ну да. Так вот, я же и говорю... За три дня – это я точно помню! – ровно за три дня до смерти своей заходит вдруг Сидорыч ко мне во двор. Я еще, помню, подивился: сто лет не заглядывал, а тут объявился вдруг. Что такое?.. Ну, поздоровался он, потом говорит: ты, говорит, Матвей Петров, загляни ко мне сегодня вечерком, ладно?.. Ладно, говорю. С тем он и ушел, а вечерком я заглянул. На столе у него бутылочка, закуска. Выпили по чуть-чуть... то есть я выпил, а он только пригубил раз и больше не прикасался. Ну а потом... потом он и открылся.

В отличие от сына Матвей Петрович Логинов скепсисом относительно способностей и характера деятельности Карпа Сидоровича не страдал. Поэтому рассказ его воспринял абсолютно серьезно. Рассказ же состоял в следующем.

Размеренным тихим голосом Карп Сидорович растолковал, что через три дня он должен оставить сию юдоль, а посему должен передать некоторые носители своих знаний. Передать... но кому? В том-то и состояла особенность ситуации. Эти носители, артефакты, Карп Сидорович должен был сдать на временное хранение именно Матвею Петровичу. До той поры, пока либо к нему самому, либо к кому-то из его прямых потомков по мужской линии не явится кто-нибудь из потомков Карпа Сидоровича тоже по мужской линии. Почему необходима такая комбинация – этого Кореньков объяснить не мог. Не мог и сказать, в каком точно поколении Корень-ков явится к Логинову и когда это произойдет – через десять, двадцать, сто двадцать, двести лет?.. И этого он не ведал. И того, как это произойдет. Вполне возможно, что и сам тот будущий Кореньков не будет знать об этом, но судьба непременно выведет его на будущего Логинова. И вот это-то Логинов должен знать! Должен знать и ждать того, что когда-нибудь к нему явится человек по фамилии Кореньков...

– Вот так, – закончил рассказ Матвей Петрович и вздохнул.

– M-м?.. – произнес недоверчиво Федор и покосился на шкатулку.

– Ключ, – сказал отец, вытер рукою губы. – Ключ от коробки... в ящике, где гильзы. Открой.

Федор покопался среди гильз и правда нашел маленький изящный ключик из потемневшей меди.

– Этот?

– Открывай, открывай. – Отец устало смежил веки.

Ключик провернулся в скважине легко, как нож в масле. Щелк! – и Федор откинул крышку.

В сундучке оказались всего две, но очень странные вещи: старинная книга в кожаном переплете – внизу, а на ней удивительный круглый медальон, исписанный непонятными символами. Главная же странность книги состояла в том, что это была, собственно, половина книги – начало без конца. Вторая половина переплета была начисто и очень аккуратно оторвана.

Федор опять присвистнул изумленно.

– Ух ты... – промолвил он, – в самом деле... интересно...

– Ну вот... владей, Фаддей. Сдаю на хранение.

– Угу... и где мне это держать?

– Ну, найдешь место.

– Да... И значит, когда придет время, я должен своему сыну это передать?

– Да.

– Угу. А если у меня одни девчонки будут? Или вообще не будет никого?

– Значит, придут к тебе.

* * *

Эти слова отца Федор Матвеевич вспоминал потом часто. Эти и еще – чуть более поздние, когда в тот же день отцу стало хуже, и он коснеющим языком успел прошептать про какой-то серый камень: “серый камень, Федя, серый камень...” – и больше Федор не услышал ничего. То были последние слова отца. Он потерял сознание и через полчаса отошел.

После того Федор Матвеевич подался из родной деревни на севера, за длинным рублем, и шоферил там много лет; у них с женой родились две девчонки. Он с юмором спрашивал у жены: “Ну что, когда наследником порадуешь?..” Когда ей было уже под сорок, она в третий раз забеременела... и родила третью девчонку.

Денег, заработанных на севере, хватило им на двухкомнатную квартиру в областном центре. Они переехали туда и зажили тихо-мирно. Федор Матвеевич так и работал шофером до пенсии, старшие дочки вышли замуж. За сундучком никто не приходил.

На склоне лет Федор Матвеевич вдруг затосковал о своем деревенском детстве, и, когда подвернулся случай устроиться сторожем в дачный кооператив, он с радостью согласился, тем паче что ему выделили домик с небольшим участком. Федор Матвеевич так и переселился туда, а жена с дочкой жили на квартире, изредка навещая его на даче. Сам он, блуждая по окрестностям, смотрел, любовался природой и иронически думал о том, кто же теперь придет к нему...

ГЛАВА 3.

...Поэтому, когда неизвестный мужик на крыльце представился Кореньковым – над ним как гром грянул!.. Вглядевшись, он точно увидел в чертах этого мужика забытые, но все-таки оставшиеся в памяти черты Карпа Сидоровича и давнего своего товарища Пашки... и тогда опустил ружье.

– А ведь и впрямь, – промолвил он, убедившись в том, что приходится верить в чудо. – Тот самый и есть.

– Тот самый, тот самый, – ворчливо подтвердил Палыч, а Игорь ничего не понял. – Другие Александры Павловичи Кореньковы мне неизвестны.

– Так, так, – покивал старик. – Рекс, тихо! – прикрикнул он на пса. – Э-э, Пашки... то есть, Павла Карповича Коренькова сын?

Теперь и Палыч обомлел.

– Да, – брякнул он удивленно, – а вы его знали?

– Знал, – ответил Федор Матвеевич, помолчав. – Значит, пришел... Ну, раз пришел, прошу в гости ко мне.

Он отступил на два шага и приглашающе повел рукой.

– Палыч... ты что-нибудь понимаешь? – шепнул на ухо Коренькову Игорь.

– Пока нет, – тихо откликнулся тот. – Кроме того, что путь-дорога наша нас ведет как надо.

– Вот это точно, – сказал Игорь убежденно.

– Да. А коли так... – Палыч возвысил голос: – Благодарим за приглашение! Мы идем... с удовольствием. Вот только пес ваш...

– Не бойтесь, он вам ничего не сделает. Рекс, свои!.. Ну, вот и все. Пошли?

Пошли. Пес мирно бежал рядом, вывалив язык. Палыч в душе ликовал от такого успеха.

– А вы моего отца знали? – забежал он перед Федором Матвеевичем.

– Да! Давненько, правда. Мы земляки, из Ново-Михайловки. Слыхали?

– А-а, да-да, конечно! Так вы с ним оттуда?! Ясно... Я-то сам, правда, так там и не бывал. Но слышал от отца, конечно...

– А моя фамилия – Логинов. Слыхали? Федор Матвеевич.

– Н-нет. – Палыч извинительно улыбнулся. – Не доводилось.

– И никогда не доводилось? Ни от кого?

– Кореньков улыбнулся еще извинительней и развел руками.

– Никогда.

– Ясно, – сказал сторож. И повторил: – Ясно... Как отец, жив-здоров?

– Ну что вы, Федор Матвеевич! Он давным-давно помер. Уж больше двух десятков лет тому назад.

Седые брови Федора Матвеевича приподнялись и вновь опустились.

– Да ведь он и по нынешним-то годам не такой старик?.. На год, поди, старше меня... На два, самое большее. А мне шестьдесят три.

– Он рано умер. – Тучка набежала на лицо Коренькова. Он дернул носом, шмыгнул, прогоняя неприятные воспоминания. – Совсем рано... Сердце. Схватило – и все. Амба!

Рекс вдруг залаял и пустился бежать вперед.

– Что это он? – насторожился Игорь.

– А, ничего. Дом – вот он, рядом, он домой и припустился.

– Вы живете здесь? – Палыч прищурился.

– Можно сказать, живу. Ну, это после расскажу. Вы... уж какой леший вас с утра по пустым дачам носит, я не знаю, но покушать вы хотите?

– Не откажемся, – поторопился сказать Палыч, подтолкнув незаметно Игоря локтем, хотя тот и не собирался отказываться. – Федор Матвеевич, у нас к вам дело будет. Хорошо бы обсудить.

– Ну вот и обсудим, – не удивился Логинов. – Завтрак, конечно, не ахти, но уж чем богаты, тем и рады... Проходите!

Парни за время лесного вояжа здорово проголодались. Поэтому на гречневую кашу с тушенкой, черный хлеб, редиску с грядки и сметану они набросились как волки, не стесняясь, – да и Федор Матвеевич незаметно для них постарался сделать так, чтобы они чувствовали себя раскованно.

Он, разумеется, понял, что обоих загнали сюда события крайне необычные, и воспринял это как должное. -Потому он и не торопил их, спокойно ждал, пока они насытятся, еще и чаем угостил; затем они с Палычем покурили, и лишь после того он сказал:

– Я вижу, у вас что-то случилось...

– Случилось, Федор Матвеевич, случилось, – подтвердил Палыч задушевно. – И еще как случилось! Так, что ни в сказке сказать, ни пером описать...

– Ага... Ну, у меня тоже есть что вам рассказать, – порадовал Федор Матвеевич.

– Нам?– переспросил Игорь.

– Теперь уж, видно, вам, – ответил на это Логинов. – Вы же, я вижу, вдвоем эту вашу сказку пишете?.. Ну вот. Хотя передать ведено тебе, Саша.

– Передать?

– Передать, передать. Тебе точно отец ничего никогда... а, ну да, извини. А деда своего, Карпа Сидоровича, ты совсем не знал?

– Никоим образом! Но то, что с нами случилось... и продолжает случаться, – это, конечно, связано... ну, то есть, имеет отношение... а, черт! Ну, сейчас я обо всем по порядку.

И рассказал. Игорь ему подсказывал, и так вдвоем они довольно связно изложили свои приключения. Федор Матвеевич слушал внимательно, особенно в части, касавшейся того, как внезапно вспыхнула идея искать дачный участок или сторожа. Он переспрашивал, усмехался, покачивал головой, дивясь... А затем рассказал ребятам свою историю.

Те не удивились. Переглянулись только.

– И... эти штуки так до сих пор у вас и хранятся? – спросил Кореньков как-то недоверчиво.

– А как же, – с олимпийским спокойствием ответствовал Федор Матвеевич.

Палыч уставился в глаза ему. Смотрел с интересом. Федор Матвеевич улыбнулся:

– И находится все это здесь.

Далее Логинов не стал испытывать терпение парней, встал, спустился в подвал и принес ларчик.

– А ключ у меня тут... Вот, сдаю на хранение. – Федор Матвеевич вспомнил отца и улыбнулся грустно.

– Давай посмотрим, Палыч. – Игорю не терпелось. – Федор Матвеевич... Можно, я свою пушку положу? Неудобно с ней за поясом, хожу как пират.

– Ну-ну, конечно... Клади вон туда.

Открыли сундучок, безо всякой торжественности, присущей такому моменту. Вынули амулет и половину книги, стали их рассматривать.

– Солидные вещи, – сдержанно и уважительно высказался Кореньков, укладывая знак на ладонь.

Да, вещь действительно была необыкновенная. Слегка выпуклый, заглаженный по ободу диск диаметром сантиметра четыре. Темно-серого цвета, он был весьма увесист, гладкий и тускло поблескивающий; но было трудно – вернее, невозможно – определить, из чего он сделан, что это за материал. Металл?.. Камень?.. Непонятно. С обеих сто-рон на нем имелись будто бы выдавленные, причем очень аккуратно, ровно и упорядочение, символы, смысла которых никто из троих, конечно, не знал. Но.самое удивительное – эта вещь была на ощупь теплая! Словно живая. Палыч как зачарованный крутил ее в пальцах, перекладывал с ладони на ладонь – теплая, и все тут.

Игорь же занялся книгой. Никогда раньше он не видал таких книг. Не то чтобы он листал ее зачарованно, но с любопытством точно.

– Взгляни, Палыч, – негромко предложил он. Тот отвлекся от медальона, заглянул в страницы.

– Смотрим в книгу, видим фигу, – прокомментировал он.

– Это ведь не латынь, не греческий... – Игорь сказал это полувопросительно.

– И вообще ни один из известных языков. – Палыч, напротив, заявил категорично.

– А вы как вообще, ребята, в языках сильны? – спросил Федор Матвеевич.

– Увы, – ответил за обоих Кореньков. – Но распознать язык сумеем. А тут... скорее всего это какой-то шифр.

– Думаешь? – Игорь перелистнул страницу.

– Скорее всего. Книга рукописная, видишь?.. Ну, во всяком случае, это тайнопись, которой, надо думать, владеют немногие.

– Ну, мы-то ею точно не владеем... А вот интересно, иллюстрации тут есть?

Иллюстрации нашлись. Графика. Тоже чрезвычайно необычные. На одной из них, например, был изображен средневековый город: окружность крепостной стены, островерхие крыши, шпили башен. Башня в центре была самая высокая, острием она касалась стилизованно изображенного облака. Вокруг города расстилалась пустая, слегка всхолмленная равнина, по горизонту переходившая в цепь высоких холмов. Другая картинка вызвала недоумение и бесплодное почесывание затылков: на ней.

Были два человека тоже в средневековой европейской одежде, лицом друг к другу; причем тот, что левее, указывал пальцем вправо, на визави, а тот, в свою очередь, вытянутым же пальцем показывал вниз.

– Ну и что бы это значило? – спросил Палыч зачем-то у Игоря, который на такой вопрос, естественно, смог лишь развести руками. Справились у Федора Матвеевича – но и он знал не больше.

И, наконец, третья картинка была, собственно, не картинка, а схема. Похоже, что вычерчен некий лабиринт, но какой... где находящийся?., к чему ведущий?.. Понятно, что эти вопросы остались без ответа.

– Что же, – провозгласил Палыч. – Попробуем сделать выводы.

С этим все согласились, хотя Игорь про себя подумал, что вывести можно немногое. Но вслух он это не сказал.

В общем-то он оказался прав. Какие выводы оказалось возможным сделать? То, что было известно и прежде: для “Гекаты” они настолько нежелательные очевидцы темных дел, что не иначе как необходимо их устранить. Что за темные дела?.. Об этом можно только гадать, а явно лишь одно: там экспериментируют с таинственными силами и энергиями – это, между прочим, подтверждается тем, что Палыч, потомственный, так сказать, экстрасенс, вызвал у тех сильнейшее беспокойство, такое, что они не перед чем не остановятся...

– Но! – Тут Кореньков назидательно поднял палец.

– Но дело в том, – подхватил Игорь, – что теперь у нас в руках вот это. Очевидно, это мощное противодействие тем... как сказать... чарам, что ли, с которыми пытаются заигрывать наши враги.

– Да, – сказал Палыч, бегло глянув на книгу и на медальон. – Оружие, но бесполезное. Как им пользоваться, мы не знаем. Вы... Федор Матвеевич?..

Тот только руками развел.

– Да, – повторил Палыч и почесал за ухом. – Тогда какие будут предложения?

– Я все-таки попробую дозвониться Жорке, – сказал Игорь. – Телефон есть у вас, Федор Матвеич?

Федору Матвеевичу пришлось вторично разводить руками. Телефона нет. Не проводят. Вон, говорят, дома-то рядом; вы в городской черте находитесь, какого шута к вам линию тянуть?.. Если кого уж совсем прижало, сбегал до автомата да позвонил. Или мобильный покупай.

– М-м... – Палыч почесал за ухом энергичнее. – Ладно. Если сумеем хай поднять в прессе – это большое дело. Но вот с расшифровкой, – ткнул пальцем в артефакты, – он нам вряд ли поможет... Тут надо другие какие-то заходы искать.

– Может быть, дар твой тебя прошибет? – предположил Игорь. – И ты махом все прочитаешь?

Палыч помялся и ответил не ахти как вразумительно:

– Быть может, все, но надеяться на это не стоит слишком. Уж легко так... Нет, надо разные варианты попере-бирать.

– Как компьютер, – неожиданно выдал Федор Матвеевич.

– Компьютер бы с этой задачей справился лучше... – иротянул Палыч, он уже усиленно соображал. – Лучше, – но... у него нету того, чего есть... то есть, что есть. Что у нас есть!

– Дара, – снова заключил Игорь.

– Вдохновения! Что нам оно подскажет?.. Ч-черт, было бы здорово Васькину бабку взять в оборот... н-да, но туда уж не сунешься. Тогда... что?

– Тогда, может, попробовать этого психолога найти? Знатока парапсихологии! Который к цыганам приходил. – M-м?.. – промычал Палыч с сомнением.

– Я, понимаешь, почему этот вариант вспомнил, – заторопился Игорь, – вот почему. Ты сколько времени уже в “Гекате”?

– Ну, года полтора уж есть.

– Так. И ты хоть раз видел, слышал про него? По Васькиному описанию похожего?

– Ну, там описания-то было... Ну, вообще-то нет ничего. Хотя с кадровиками я контачил.

– Ага! Вот, кстати, нам еще один резерв – твои знакомые кадровики...

– Нет, этот номер не пройдет.

– А не пройдет так не пройдет. Я вообще-то о другом. Раз ты этого типа не видел, не слышал, не знаешь – значит скорее всего с “Гекатой” он почти не связан. Так, тонкой ниточкой. Поэтому нам с ним будет попроще. Надо только его найти.

– Легко сказать.

– А я и не говорю, что легко...

– Погодите-ка, мужики, – вклинился в разговор Федор Матвеевич, давно уже слушавший с большим вниманием. – Погодите... Я вот послушал вас и тоже кое-что вспомнил.

– Что?

– А то, что, может быть, я помогу вам найти того, кого вы ищете.

Игорь с Палычем воззрились на него, как два доктора Уотсона на Шерлока Холмса. Но Федор Матвеевич мытарить их не стал, а объяснил просто:

– Дочка моя младшая, Танюшка, она в пединституте учится. Заканчивает осенью пятый курс. Ну и вот, рассказывала она, что у них один такой чудной преподаватель был по психологии, как раз все об этом им только и талдычил: про экстрасенс этот, да про параб... как ее?..

– Парапсихологию?

– Ну! А он был как раз не ихний, не из пединститута, то есть. Откуда-то со стороны. Вот я и подумал: а никак он?..

– Так. – Палыч сделался крайне сосредоточенным. – Как его звали?

Логинов с сожалением прихлопнул ладонями по коленкам.

– Да я разве ж упомню?.. M-м?.. Нет, не припомню.

– Так, так... А внешность его? Она его не описывала?

– Описывала. – Федор Матвеевич оживился. – Внешность, да, описывала. – И он крепко поскреб ногтями щеку. – Как я помню... Небольшого роста, она говорила, волосы светлые, реденькие... вообще, светлый весь такой, блондин. В сером костюмчике, в галстуке. Аккуратненький весь такой. В золотых очках – да, вот еще вспомнил.

Гости обменялись многозначительными взглядами.

– Ну... что-то есть, – промолвил Игорь.

– Да, тепло, – согласился Палыч. – Слушай, Федор Матвеич! Этот вариант обязательно надо прокачать.

– Ладно, – немедля согласился Логинов. – Да это просто. Я схожу да позвоню. Сейчас тут все равно почти никого нет. А мне туда-сюда минут двадцать. Вы... ну, вам лучше не мелькать. В бане посидите, без шума-крика?

– Какой разговор! – Палыч засуетился. – Игорь, у тебя жетоны сохранились?

– Есть у меня. – Федор Матвеевич встал. – Ну, коли так, тянуть нечего. Давайте в баню, я быстро.

– Да, Федор Матвеич! – Игорь спохватился. – Вот что... Позвоните-ка одному моему другу. Георгий Смирнов, известный журналист. Слышали о таком?.. Нет?.. Ну ладно. Вы позвоните... черт, домой нежелательно, – помрачнел он, вспомнив вчерашнюю неясную историю.

– Так на работу? – с готовностью предложил Федор Матвеевич.

– На работу?.. – Игорь, хмурясь, подумал. – Н-ну ладно. Вот телефон редакции, запишите... Да, Федор Матвеевич, из ближайшего автомата лучше не звоните. Прогуляйтесь малость подальше.

– Ясно, ясно!.. Ну, пошли.

Игорь и Палыч с любопытством осматривались в низеньком темном помещении.

– Сумрачно, – резюмировал Игорь. – Я слыхал, по народным поверьям, в бане какая-то нечисть обитает?

– Ага, – отозвался Кореньков. – Банник так называемый. Вроде домового.

– Вроде, вроде... м-да, – сказал Игорь и сел на лавочку. И больше уж не любопытствовал, сидел, смотрел в одну точку – о чем-то думал.

А Палыч еще в предбанник заглянул, там повозился, пошуршал. Что делал – неизвестно. Вернулся, отряхивая руки.

– Сажа, пыль, – сказал он.

Федор Матвеевич вернулся минут через сорок.

Игорь только взглянул на него – и сжалось в груди. Беда! – так враз и понял. Лицо старика было растерянным, в глазах – непонимание.

Артемьев шагнул к нему.

– Что, Федор Матвеевич? Случилось что-то?

– Случилось, – кивнул Логинов. Посмотрел Игорю прямо в глаза. – Плохо дело, брат.

Да, дело оказалось совсем скверным. Было так: Федор Матвеевич стал звонить в редакцию и все натыкался на короткие гудки. Этому он не удивился – газета есть газета, поэтому терпеливо продолжал набирать номер и наконец прорвался.

– Алло... – произнес странный, какой-то сдавленный женский голос. Федор Матвеевич вежливо попросил Георгия Смирнова. И тут голос разразился рыданиями и всхлипами. Федор Матвеевич обомлел, а голос сквозь слезы сказал ему, что журналист Смирнов скоропостижно умер. Вчера, в своей квартире, скончался от внезапного сердечного приступа. Смерть была мгновенной.

Вот так.

Игорь побелел. Машинально нашарил рукой скамейку, сел.

– Вот так... – пробормотал он, невидяще глядя перед собой.

Палыч сочувственно присел рядом.

– Значит, они вчера все-таки успели...

– Да, – ответил Игорь. Еще несколько секунд он смотрел в пустоту, но затем встряхнулся, собрался и сказал совсем иным тоном: – Да! Черт возьми, Палыч, а цыганка-то права. Смерть за плечами у нас. Идем и за собой ее тащим, как шлейф. Ч-черт... Прямо черные ангелы какие-то.

– Ну это ты кончай! – сердито прикрикнул на него Палыч. – Это что за самобичевание?! Вы, Федор Матвеич, не слушайте его. Вздор понес.

– Да ничего, – проговорил Игорь. – Ничего... Мои проблемы.

Палыч качнул головой, хотел что-то сказать по этому поводу, однако сдержался. Сказал другое:

– Ну ладно. А что по второму фигуранту?

– Тут порядок! – Федор Матвеевич стал сосредоточенным. – Что надо, выяснил про этого вашего...

– Пока не нашего...

– Ну да, ну да... Фамилия у него – Огарков.

– Замечательная фамилия, – сострил Палыч, но Федор Матвеевич иронии не понял и деловито продолжил:

– А зовут Лев Евгеньевич. Кандидат наук. Сам он из института психологии.

– Лев Огарков! – Тут на лице Палыча выразился прямо-таки иронический максимум. – Какое яркое сочетание! Ты слыхал, Игорь?

– Да ничего особенного. – Игорь рассеянно пожал плечами. – Мне, например, встречалось такое: Лев Мухин.

– Да ладно, шут с ним, Огарков так Огарков. Из института психологии, говорите?

– Оттуда.

– Ясно. Где этот институт находится, знаешь, Игорь?

– Нет.

– А вы не спросили, Федор Матвеевич?

Федор Матвеевич так и обомлел. И сокрушенно расставил руки: точно, мол, русский человек задним умом крепок.

– И сами не знаете?

Федор Матвеевич поник еще сокрушеннее.

Хитрая улыбка загуляла по физиономии Коренькова.

– А я... знаю! – И он рассмеялся окончательно. – Ха-ха! Один-ноль в мою пользу.

– Да что ты, Палыч, – сказал с досадой Игорь и встал. – Припадок остроумия нашел некстати... Давай-ка лучше думать, что делать...

ГЛАВА 4.

– Садись, – хмуро кинул Смолянинов, и Богачев сел. Деликатно опустился на стул, ничем не скрипнув, не шумнув, почти беззвучно.

Смолянинов листал, держа в руках, личное дело Игоря Артемьева – тоненькую папочку в несколько листов: заявление, анкета, результаты психологических тестов и выводы экспертов. Там, в этих выводах, понятные только посвященным условные фразы указывали на особые качества объекта: как поддается зомбированию, каковы его данные для дальнейшей разработки. У Артемьева все эти параметры, согласно тестам, были в норме: и зомбируется, дескать, и должен разрабатываться...

– Шляпы, – зло буркнул Смолянинов, бросил папку на стол. Поднял сумрачный взгляд на Богачева, молча смотрел. Тот не выдержал взгляд. Тогда босс спросил:

– А этот... второй?

– Кореньков Александр Павлович, – четко ответил Богачев. – Он у нас... по договору, но кое-что мы о нем выяснили. Вот.

Из своей папки он вынул листок – напечатанную на компьютере биографию Палыча. Смолянинов с недовольным выражением взял его, проглядел бегло.

– И какие из этого выводы? – спросил, продолжая изучать текст.

Богачев кашлянул.

– Отработали его связи. Ну, практически и связей никаких нет. Один, друзей близких нет. С бывшей женой давным-давно не контачит. Даже любовницы нет постоянной. – Тут он позволил себе покривить себе рот в ухмылке. – По девкам ходит, по плотным. По работам его прошлись... ничего нет особенного.

Смолянинов тоже ухмыльнулся, хотя на подчиненного и не смотрел.

– Вот за что я тебя ценю, Богачев, – заговорил он, – так за органическое отсутствие мысли. Особями хомо сапиенс, которые умеют обходиться только спинным мозгом, не задействуя головной, надо дорожить. Это исключительно полезные экземпляры. Вот я и дорожу...

Багачев всегда выслушивал колкости и издевательства шефа бесстрастно, с каменным лицом. И сейчас он среагировал на эти утонченные язвительности так же. То есть никак.

Смолянинов резко поднял глаза.

– Почему он бросил институт? На четвертом курсе? Так вот – пришла блажь, взял и бросил? Заместитель едва видно двинул плечом.

– Выясним.

Смолянинов вроде хотел что-то сказать, но передумал. Только ртом дернул брезгливо.

– Ладно. Кто еще потенциально опасен? Как носитель информации?.. Почему они оказались у цыган?

Голос Богачева прозвучал размеренно и негромко:

– Я могу только предполагать...

– А, ты еще и предполагать можешь...

– Могу, – подтвердил Богачев столь же невозмутимо.

– Ну, предполагай.

– Я предполагаю, что этот Кореньков ремонтировал, или настраивал там, всякую краденую аудио-видеотехнику. Он действительно в электронике спец. На этой почве он с ними и контачил, Но с кем именно, выяснить не представляется возможным. У цыган ведь в этом плане круговая порука, сами знаете...

– Знаю, – оборвал Смолянинов. Насупился. Замолчал. Молчал и Богачев. Тишина эта тянулась долго, минуты три. Затем Смолянинов спросил:

– Как того сморчка звали... который у нас по цыганам работал?..

Как того звали, он прекрасно помнил. И Богачев знал, что он помнит. И тем не менее ответил совершенно в тон:

– Огарков Лев Евгеньевич.

Смолянинов покивал головой, как бы задумчиво.

– Да-да, Огарков... Дрянной ведь человечишка оказался, а?

И посмотрел прямо в глаза подручного, плотно, со смыслом. Тот чуть кивнул в ответ:

– Сопля.

Вновь помолчали. Смолянинов побарабанил пальцами по столешнице.

– Он нам еще понадобится?

– Вам виднее, – дипломатично отозвался Богачев.

Смолянинов поднялся, подошел к вделанному в стену мини-бару, плеснул себе виски, не предлагая собеседнику. Аккуратно выцедил жгучий напиток.

– Виднее, верно, – согласился он и закрыл бар. Вернулся, сел. – Так ты его найди, – предложил он и вновь глянул так же плотно.

– Найду, – ответил Богачев спокойно.

– Ну-ну, – сказал Смолянинов. – Ищи. Богачев встал.

– Других приказаний не будет?

– Нет, – буркнул шеф, не глядя на стоящего. Тот помедлил секунду-другую.

– Насчет Коренькова... выяснять?

– Оставь. – В голосе мелькнуло раздражение.

– Есть. Разрешите идти?

– Разрешаю, разрешаю! Тоже мне, знаток этикета... Доложишь по мобильному.

Тот ушел. А Смолянинов по его уходу встал, подошел к тому окну, в которое он смотрел утром, и опять смотрел, долго, недвижным взором, тяжело поводя челюстями.

ГЛАВА 5.

Богачев, выйдя из особняка, сел в машину и сразу позвонил по мобильнику,

– Это я, – сказал он сухо, когда ответили. – В двенадцать на площадке. Быть вдвоем.

И отключился.

Посидел, глядя пустыми глазами перед собой. Потом медленно вымолвил:

– Сволочь, – и завел мотор.

До двенадцати было целых полчаса. До площади – десять минут езды. Поэтому Богачев не спеша прокатился на своей “тойоте” по тихим улицам, одному ему ведомым маршрутом. Но все равно времени оставалось много, пришлось заехать во двор: являться на рандеву раньше времени ни к чему. Остановился, достал блокнот, коротко что-то черкнул в нем. Это заняло у него секунд пять, после чего он спрятал блокнот, положил руки на руль и сидел прямо и неподвижно, как сфинкс. Когда до двенадцати ноль-ноль осталось сорок секунд, он пустил двигатель и выехал со двора.

“Площадкой” в городском обиходе именовалось место, когда-то действительно бывшее площадью, а потом застроившееся, изменившееся и нынче представляющее собой аппендикс небольшой улицы, утыкающейся в глухой забор воинской части. Место очень укромное, густо заросшее деревьями, липами и рябинами, почти сквер.

Скромная темно-синяя “восьмерка” уже стояла под липой. Богачев подогнал “тойоту” в упор к заднему бамперу “Жигулей”.

Он вышел из машины с деланно скучающим видом, как бы он здесь и ни при чем. Но водительская дверца “восьмерки” распахнулась, и оттуда выбрался рослый плечистый парень со светлыми, словно выгоревшими на июньском солнце волосами. Он равнодушно глянул на подходящего Богачева, откинул спинку к рулю и посторонился, пропуская того в салон.

Богачев ловко нырнул на заднее сиденье, водитель сел на свое. Теперь в машине оказались трое: на переднем пассажирском сиденье был коренастый коротко стриженный шатен в темных очках.

Трое не поздоровались. Вполне логично: никто из них не желал никому другому здравствовать – хотя думать об этом они не думали.

– Все в норме? – спросил Богачев.

– Пока да, – после небольшой паузы вяло ответил шатен.

– Ладно, – сказал Богачев так, точно подводил черту под чем-то неприятным, но оставшимся в прошлом. – Продолжаем работать.

Теперь сделал паузу он, но двое впереди не выказали ни малейшего любопытства. И Богачев лишний раз убедился, что у тех нервы крепкие.

– Объект меняется, – объявил он и вновь не вызвал никаких эмоций. – Запоминайте: Огарков Лев Евгеньевич. Работает в институте психологии. Домашний адрес, телефон узнаете сами. Срок – двое суток. Встречаемся в то же время, в двенадцать ноль-ноль. Но не здесь. У дома: Садовая, двадцать два. Там такой карман небольшой, вот там... Вопросы?

– Оплата? – последовал вопрос со стороны шатена.

– Как всегда, – был ответ. – Минус штраф за последнее.

В голосе Богачева зазвучал некоторый металл, но напрасно. Двое были профи, они и сами знали, что в последний раз обгадились, как лохи, потому и претензий не имели.

– Ясно, – сказал блондин.

– Тогда все, – сказал Богачев.

Блондин вновь вылез из-за руля, следом выбрался вице-командор “Гекаты”, сел в “тойоту” и уехал. Двое остались.

Богачев не знал, как их зовут, и знать этого не хотел. И они не звали друг друга по имени, хотя они-то знали. У них были клички. Блондин за рулем – Бош, второй – Перец.

Они подождали, пока “тойота” скроется. Тогда Перец полуспросил:

– Покурим? – Бош кивнул, и Перец достал сигареты. “Винстон”.

Курили, молчали. Затем Перец поинтересовался лениво:

– Где этот институт находится, знаешь?

Тот кивнул:

– Знаю.

И опять замолчал. Дым выплывал в открытое окно. Бош докурил первым, щелкнул окурком в кусты.

– Сгоняем туда?

– Ага. – Теперь кивнул Перец. – Далеко?

– Да. Через проспект, за парком. Выкинул свой бычок и Перец.

– Поехали.

Поехали. Молчали. Потом Бош промолвил:

– Там, наверное, пропускная система, в институте этом...

– Разберемся как-нибудь, – ответил Перец. – Узнаем. Первый раз, что ли?..

– Да нет... – проговорил нехотя Бош. – Но все-таки... Фотки нет, на контакт выходить надо. Срисуют, найдется кто-нибудь глазастый.

– Туфта, – отмахнулся напарник. – Первый раз, что ли?.. Ксивой своей ты еще не пользовался.

– Так-то оно так... – Бош покривил рот, однако дальше говорить на эту тему не стал.

Они остановились на светофоре. Бош нетерпеливо газовал, и только вспыхнул желтый, как он сорвался, вспугнув запоздалых ротозеев-пешеходов.

“Восьмерка”, с виду самая обычная, не новая, имела форсированный двигатель, летела вперед, как ракета, а Бош был водитель резкий, нервный даже, хотя в жизни был за/мкнут и холоден – видимо, все его насильственно подавляемое страшное напряжение жизни киллера выплескивалось в этой бешеной езде.

– А тех что, – вдруг сказал он, – не надо больше? Отбой?

– Ну а я знаю? – вопросом на вопрос ответил Перец. – Надо бы, наверное, да руки коротки. Слиняли! Теперь ищи-свищи...

Бош качнул головой.

– Н-да... Скажи мне кто, что какой-то лох Стингера с одной пули завалит... разве поверил бы?

– Ну, он не лох, – с глубоким убеждением возразил Перец и снял очки. Глаза у него были поразительно светлые, почти белые, рыбьи какие-то. – Не лох... Два жмурика в секунду – это тебе не палец обоссать... А Максу он видал, как влепил? Какой монокль вместо глаза сделал?.. То-то.

– Да уж. – Боша аж передернуло от воспоминаний. – Выходное у Макса в башке как вспомню... Никогда такого не видал. Все мозги вынесло.

– Вот и я о том же, – сказал Перец угрюмо и замолчал.

– Легко мы отделались, – буркнул Бош.

– Реакция. – Перец шумно зевнул во весь рот. – Тренировка...

– Да я не о том. – Бош поморщился. – Вообще легко. Как мы оттуда сорвались, не помнишь, что ли? Два трупа... машина вся в кровище... и выкрутились, шито-крыто.

– Ну, не говори гоп, пока не перепрыгнул. – И Перец опять зевнул. – Что за хрен, раззевался?.. Не говори. А нам с тобой еще прыгать и прыгать. Что впереди ждет?..

Задав себе такой философический вопрос, Перец значительно приподнял брови и полез за сигаретой. Бош, конечно, тоже отвечать не стал. Перец дал сигарету и ему, он взял, прикурил. Глубоко затянулся, выпустил ноздрями дым. И спросил неожиданно:

– Слушай... А Макса как звали?

– Зачем тебе? – Перец нахмурился.

– Да так... Не знаю даже. Он нормальный пацан был.

– Тебе-то что от того?

– Да ничего, говорю! Просто...

– Ну а раз просто, то и знать не надо.

Бош пожал плечами, хмыкнул. Какое-то время мчались молча. Потом Перец кашлянул и поинтересовался:

– А почему ты про Макса только спросил? А про Стингера – нет.

Бош зло скривил рот:

– Ну, Стингер-то вообще не человек был. Так... живность.

Перец бросил налево мгновенный, но внимательный взгляд. Ничего не сказал, затянулся сигаретой. Затем сказал:

– Ясно, – сказал ровно, бесцветно.

Бош не заметил этого взгляда напарника. Он гнал машину, обходя всех то справа, то слева, подрезая и нарушая. Перец покосился вправо, на густую стену леса. Это был лесопарк, служащий как бы естественной границей между северной и южной частями города. Перец выдохнул дым в окно.

– За этим парком, что ли? – рассеянно спросил он.

– Да, – ответил Бош. – Через мост и направо.

Проспект, вместе с трамвайными путями, взлетал на мост над железной дорогой, а за ним разбегался надвое: прямо, с трамваем, и вправо, дорога поуже, куда и надо было убийцам.

Бош выругался: громоздкий троллейбус неспешно катился впереди, загораживая путь. Левее шел плотный поток машин, тогда Бош резко дал по газам, крутанул руль вправо и пронесся, чиркнув правым колесом по бордюру. Машину кинуло перед самым носом троллейбуса, но Бош выправил ее. Они взлетели на мост.

– Когда мы будем... – заговорил Перец... И не закончил фразу. Переднее колесо лопнуло, как выстрелило.

– С-сука! – вскрикнул Бош.

Их швырнуло вправо, Бош судорожно крутил баранку, но это было уже ни к чему.

Радиатор “восьмерки” разнес чугунную ограду моста так, точно она была фанерная.

Машина вспорхнула в воздух легко, как с трамплина, описала дугу и стала падать. С треском лопнули высоковольтные провода, взорвавшись фейерверком искр.

Машина грохнулась на рельсы. Левая дверь от удара распахнулась.

– Андрюха! Андрюха-а! – завизжал в смертельном ужасе Перец, впервые назвав своего тбварища по имени.

Но тот, видимо, в своей жизни грешил меньше, чем Перец. Удар о землю перебил ему шейные позвонки и избавил от кошмара видеть, как летит к тебе твоя смерть, принявшая обличье огромного электровоза.

ГЛАВА 6.

– ...вот и все думы, – закончил Палыч. – Ехать в этот институт, искать Огаркова. Чем скорее, тем лучше.

– Ехать надо, – кивнул Игорь. – Как?

– Это я на себя беру, – вмешался Федор Матвеевич. – У меня такая штука есть – лучше не придумаешь. “Москвич”-фургон, грузопассажирский, будка с окошком. Специально для хозяйства купил. Вот вы в будке и покатаетесь, никто вас не увидит.

– Так, – одобрил Палыч. – А как вы сторожку-то вашу оставите?

Федор Матвеевич успокоительно повел рукой.

– Вопрос отработан. Тут рядом лесничество, так там один мужик, Кузьмич. Ему на бутылку – и он хоть сутки будет сторожить...

На том и порешили. Федор Матвеевич сходил в лесничество, и Кузьмич охотно явился. Аванса ему, правда, не дали, сказали, что весь расчет потом. Он сглотнул голодную слюну, но делать было нечего. Согласился.

Через пятнадцать минут “нелегалы” уже тряслись в будке. Федор Матвеевич, после того как Палыч начал объяснять маршрут, сообразил, где этот институт находится, и сказал, что можно ехать. И поехали.

Палыч с интересом поглядывал в оконце: в таком транспорте он катил впервые. Игорь же по сторонам не глазел, он сидел спиной к боковой стенке фургона, и лицо его было задумчиво, немного печально.

Кореньков заметил это. “Вот холера, – озабоченно подумал он. – Нет, надо его расшевелить!”.

– Эй, Игорек, – окликнул он. – Ты что это так по-смурнел?

Игорь улыбнулся одними глазами.

– Думаю, – ответил он.

– Много думать вредно. – Палыч подмигнул. – Не боись, судьба сама вывезет.

– Так я как раз о том и думаю. О судьбе.

– То есть?

– То есть я вспоминаю, как я приехал сюда на теткины похороны. Когда ехал, и мысли не было, что не вернусь обратно в часть. А вот приехал, побыл дома... и понял: все, не поеду. Почему?.. Убей, не объясню. А вот теперь доходит: потому, что я должен был вместе с тобой... и со всеми другими угораздить в эту историю и пройти ее всю, чем бы она ни закончилась.

– Хорошо, хорошо закончится, – поспешил утешить его Кореньков.

В этот раз Игорь улыбнулся по-настоящему.

– Твоими устами, Палыч, только мед пить.

– Выпьем, выпьем мы с тобой, Игорек, меду... – пообещал Палыч и выглянул в окошко. – О! Почти приехали. Почти, почти... Ух ты! – вдруг вскрикнул он. – Что такое... Черт, посмотри, Игорь, какая там кувырк-коллегия на мосту!

Игорь тоже сунулся к стеклу, увидел на дороге к мосту длиннющую автомобильную пробку, неспокойную и раздраженно гудящую клаксонами, причем некоторые машины, разворачиваясь в несколько приемов, спешили выкарабкаться из нее и сворачивали влево, подскакивая на трамвайных рельсах. А на самом мосту была тревожная суета, вспыхивали красные и синие маячки машин милиции и “скорой помощи”.

– Что за притча, – пробормотал Палыч, – авария, что ли?.. Похоже, так.

– Похоже... – протянул Игорь, всматриваясь, – похоже, похоже. Похоже, дело совсем скверное! – Он резко сдвинул стекло в кабину. – Федор Матвеевич! Что там за беда?

– Да вроде как с моста кто-то нырнул, – донеслось из кабины. – Парапет вдребезги, видите?.. И поезд на путях стоит, товарняк.

– Точно, смотри! – Палыч возбужденно схватил Игоря за руку. – Ч-черт, никогда не видел такого. Федор Матвеич! Вы видели...

Он как-то оборвался и замолк. Но Федор Матвеевич этого не засек и отозвался:

– Нет, не видел.

Палыч похлопал глазами. Вид у него был растерянный. Игорь повернулся к нему и сразу увидел это.

– Э, Палыч, ты что?

Тот моргнул и очнулся.

– Да знаешь... – осторожно промолвил он. – Опять близко...

Выразился Палыч, конечно, туманно, но Игорь понял.

– А! Озарило?

– Не совсем, но почти. – Кореньков пришел в себя, потер лицо ладонью.

– Что именно?

– Да не понял. – Палыч вздохнул. – Ясно, что оттуда, а что именно...

– Подъезжаем, – сказал Федор Матвеевич. – Вон аллея.

– Ага... хорошо.

– Я чуть в уголке встану, чтоб не видно было, как вы из будки вылезаете.

– Ну, Федор Матвеевич, вы сами психолог еще тот Палыч, ты ступай один, вдвоем нам там светить не следует.

– Ладно.

Федор Матвеевич действительно скромно пристроился в сторонке, и Палыч выпрыгнул из фургона, пригладил волосы, прихорошился, крякнул и с солидным видом попер к главному входу.

В вестибюле было совершенно пусто, если не считать вахтера – мордастой тетки, почему-то в берете. Она флегматично жевала бутерброд с сыром, запивая чаем из термосной крышки.

Палыч поздоровался и деловито осведомился:

– Огаркова Льва Евгеньевича могу видеть?

– Не можете, – прохладно ответила страж.

– Вот как! Почему?

– Обед, – еще короче объяснила вахтерша.

– M-м... – Палыч огляделся зачем-то с досадой. – До скольки?

– До двух.

Палыч поглядел на круглые стенные часы, присвистнул от огорчения: десять минут второго. От огорчения же он прошелся по фойе туда-сюда. Делать было нечего; назад в будку и ждать до двух.

– Ну что же, в два так в два. Пойду прогуляюсь, сообщил он тетке, которой до лампочки было, куда он пойдет, но она, к изумлению, разродилась необыкновенно длинной и вежливой фразой:

– Да пожалуйста, пожалуйста... Вот, в аллее можете погулять, там хорошо, свежо так, ветерок.

– В аллее, ладно. – Палыч кивнул. И только он сказал так, как глаза теткины выкатились, и она едва не поперхнулась бутербродом.

– А на ловца и зверь бежит! Вот он, Огарков. Уже тут!

Палыч оборотился и увидел, как в дверь входит невысокий, бледный и неприметный человек. От неожиданного внимания он вздрогнул, и, казалось, побледнел еще более, уставясь на Коренькова.

А тот твердо шагнул навстречу.

– Лев Евгеньевич?..

ГЛАВА 7.

Побледнел и Смолянинов, когда трубка сотового телефона бесстрастным голосом Богачева доложила ему об ужасной смерти душегубов. Усилием воли совладал с собой, чтобы не послать по матери весь этот мир, и параллельные миры, и Богачева в том числе. Он только помолчал секунд десять и ответил так, словно услыхал о том, что в овощной магазин завезли картошку:

– Понял. Ладно, отбой по этому вопросу. До связи.

Потом он долго сидел на диване, прикусив верхнюю губу, и смотрел в окно. Глаза его были невидящие.

Думал Богачев головой или не думал, это неизвестно, а информацию он получал точно, качественно, а главное – феноменально быстро. Может, и правда, для этого нужно особое умение не думать?..

Смолянинов медленно покивал в такт своим мыслям.

– Я ведь знал это... – вымолвил он сгоряча. – Я так и знал...

Знал, что ситуация раскручивалась опасно, выходила из-под контроля. Знал, но не хотел поверить в это...

– Не хотел! Скажи – боялся. Клал в штаны! – беспощадно припечатал он и встал.

Опять смертельно разбирало напиться. И опять не позволил он себе. Глотнул виски прямо из бутылки и сильно вытер губы рукой.

Надо было идти туда, в подвал. И снова не хотелось признать себе, как это страшно. Но надо, надо, черт возьми, надо идти! Теперь уже вовсе делать нечего, тянуть нельзя.

Он поспешно, как в воду бросаясь, ринулся в кабинет, нажал секретную кнопку. Так же плавно отошел книжный шкаф, так же открылась дверь. Так же Смолянинов облачился в бархатный свой балахон...

Он старался не суетиться, делать все размеренно, спокойно. Но было, было чувство, и не мог его он выгнать – было подспудное чувство, что все зря, уже непоправимо что-то сломалось в ходе времени, и теперь время это бежит, бежит, ускоряясь, подчиняясь кому-то другому – он суетится, а впустую эта суета.

Действительно, дурная суета. Он стал искать спички: нет нигде. Куда сунул?., а хрен его знает. Так и не нашел. Пришлось возвращаться в гостиную. Взял спички там, пришел обратно...

Он спускался уже со свечой в подвал, молча, как и полагается, но сумбур и страх были в его душе, и он никак не мог с ними справиться. От этого ругал себя в душе последними словами, спохватился, запрещал себе ругаться, и сразу же вновь ругал...

И когда он предстал перед своим черным алтарем, в нем был полный раздор. “Ни черта не выйдет”, – мелькнуло в голове, но он тут же опять выругал себя и постарался отогнать подобные мысли подальше.

Руки дрожали. Он встряхнул, закрыл глаза, сосредоточился.

Нормально. Можно приступать. Точно так же он достал свечи, сосуд с фосфоресцирующей краской, кисть. Зажег свечи, и тот же призрачный и чудный свет залил пространство. И так же осторожно он обошелся с черепом, установил его на камне.

Он успокоился, даже повеселел. Уверенно взял кисть и пошел писать свои гаснущие письмена на правой стене.

Это было другое действо. Голубой свет должен сгуститься, превратиться в фиолетовый, а после в темно-фиолетовый – так проявляется суперпространство. Сначала-то пламя свечей должно дрогнуть...

Он начертил требуемые формулы, но ничего не дрогнуло. Дрогнул он сам. Начало скверное! Он сжал зубы, стал чертить энергичнее, кисть стала брызгать, светящиеся капли шлепнулись на пол.

Ну, ну! Уж это заклинание способно разверзнуть пропасти, сдвинуть с места горы, сомкнуть разные края мира!.. Способно! Сдвинет!.. Ничего не сдвинулось. Его прошиб пот. Нет, этого не может быть! А все-таки было. Было то, что ничего не было. Не изменялось. Свечи горели, чуть потрескивали, в черепных глазницах стояла неизменная мерцающая мгла, ровно сиял голубоватый свет. Ничего не менялось, ничего! Как будто он играл в глупую детскую игру. “Нарисуй буковку”. Как будто бы над ним смеются здесь!..

Но нет, это не смех. Он понял вдруг, как это серьезно. До столбняка понял, до жути, до холода в голове. “Погиб!.. Пропал!..” – вот как это понял он.

Он прекратил писать и мертвыми глазами смотрел, как быстро гаснут буквы на стене. Несколько секунд – и они исчезли.

А он стоял. Хотя можно было и не стоять – это уж как угодно. Пусто. Только свечи все потрескивали, сгорая.

Мысль о том, что это все, конец, пробрала его до самого дна души. Он закрыл глаза. Волосы на голове зашевелились, точно ветер из бездны достиг его.

ГЛАВА 8.

– Нам надо поговорить, – с напором заявил Ко-реньков побледневшему психологу. Взял под руку, деликатно развернул. Тот послушно увлекся через дверь, в которую только вошел, на крыльцо, и там только немного опамятовался.

– Э-э... – протянул он, высвобождая руку. – Собственно... чем обязан? – Спросил, и в голосе что-то дрогнуло. Палыч решил брать быка за рога.

– Лев Евгеньевич, – сказал мягко, опять придерживая того за руку, – вы интересовались год назад цыганами? Были в цыганских дворах?

Секунду, не более колебался в ответе Огарков. Психолог-профессионал молниеносно выбрал стратегию поведения.

– Да, был, – ответил он, ловко делая заинтересованное лицо. – А что?

– Вы в курсе, что творится сейчас в “Гекате”? И этот удар легко нейтрализовал Лев Евгеньевич.

– В “Гекате”? Нет, разумеется, я с ними никаких контактов не имел.

Но у Палыча взор-то был покруче огарковского, он враз просек суету и тревогу в голубых глазенках, забегало там беспокойство.

– Послушайте, Лев Евгеньевич. Давайте-ка без экивоков. Это очень важно. Вы работали на “Гекату”, занимались всякими там парапсихологическими изысками. – Это .Кореньков сказал уверенно, без малейшего вопроса в голосе. Огарков съел, только моргнул. – Так вот. Сейчас это приобрело серьезные масштабы. Это настолько серьезно... Ну, я вам все по порядку расскажу. Я тоже в “Гекате” работаю... работал. По договору. Сигнализацией занимаюсь. И в библиотеке тоже я сигнализацию контролировал...

Огарков так и вздрогнул, в глазах его полыхнуло. Он не стал больше притворяться.

– Ах вот что, – сказал и огляделся зачем-то.

– Да, вот что, – подтвердил Палыч. – Библиотека! Верно я говорю? Здесь вся суть?

Огарков быстро потеребил себя за кончик носа.

– Слушайте, – проговорил он в раздумье. – Да, кстати, – спохватился – Как вас зовут? Палыч представился.

– Да, Александр Павлович. Вот что, здесь неудобно. Пойдем-ка в аллею, на скамейку присядем.

– Пойдемте. Лев Евгеньевич, только не в аллею, а... вы знаете, я не один. Тут... ну, словом... ну, словом, это просто так не объяснить! Тут еще один, бывший охранник из “Гекаты”. И еще один старикан... В общем, вон видите фургон? “Москвич”? Они там. Пойдемте туда. У них тоже есть что рассказать.

Сомнения закончились. Огарков без колебаний пошел с Палычем, познакомился с Игорем, с Федором Матвеичем; Палыч объявил, что нового знакомого надо ввести в курс дела, и стал вводить.

Лев Евгеньевич слушал совершенно спокойно. Поддакивал, изредка задавал уточняющие вопросы, кивал, получив ответ. Палыч, надо отдать ему должное, рассказывал внятно, логично и убедительно; когда же дошел до шкатулки, многозначительно приостановился.

А во взоре Огаркова зажегся остренький интерес, когда он услыхал про шкатулку. Он, правда, сумел тут же этот огонек погасить, но проницательный Палыч успел поймать его и усмехнулся про себя.

– Естественно, мы открыли его и посмотрели. И... да не хотите ли сами взглянуть? Он у нас здесь, в будке.

– Да почему же нет? Покажите... только уж будьте добры, откройте сами.

Палыч опять усмехнулся такой предосторожности, про себя отметив, однако, что на месте Огаркова поостерегся бы точно так же.

– Игорь, – сказал он, – ну-ка, где наш ларец с сокровищами...

Ларец явился; его отомкнули и показали психологу. Палыч смотрел внимательно, какая будет реакция. И он, конечно, увидел, как дрогнуло, сломав всю профессиональную выдержку, лицо психолога. На миг – но этого хватило. В десятку.

– Ребята... – молвил Огарков и осторожно достал книжную половину из ларца. – Ребята, вы хоть понимаете, что это такое?!

ГЛАВА 9.

Нетрадиционными психотехниками Лев Евгеньевич заинтересовался давно, будучи еще просто студентом Левой. Написал небольшую статью, предложил ее в университетский сборник. Там помялись и отказались ее напечатать, а вместо того автор угодил на ковер к декану, который вежливо, но прямо предупредил студента, что если тот хочет получить диплом, то о подобном “шарлатанстве” должен забыть. Студент все понял, “забыл” и дальнейший сбор материала продолжил уже втихомолку.

Прошло несколько лет. Объем накопленного материала рос. Лев попытался было воплотить это в кандидатскую диссертацию, но натолкнулся примерно на то же, что и в студенчестве... еще несколько лет прошло в безуспешных попытках; наконец, Огарков отчаялся, плюнул, сочинил что-то вроде “Основ психологической реабилитации инвалидов...” и защитил оное без особых проблем, даже и с пользой: его пригласили в институт психологии на приличный оклад старшего научного сотрудника.

А материал рос. И вместе с ним росло беспокойство теперь уже старшего научного сотрудника. Ему казалось, что накопленного с лихвой хватит на целое направление, новую школу. И даже на переворот в психологической науке!:. Он написал об этом в популярном виде несколько статей. Одну из них, о суггестивном воздействии, все-таки напечатали в городской газете. Но ровно ничего от этого не изменилось. Нет, его не обвиняли в шарлатанстве, не третировали. Но та же глухая, непробиваемая стена стояла вокруг. А годы шли и шли.

Но вдруг однажды... ох уж это однажды! – раздался телефонный звонок. Здравствуйте, Лев Евгеньевич! Это вас беспокоят из департамента кадровой политики агентства “Геката”. Слышали о таком?.. Помилуйте, как же не слышать! Вот и хорошо. У нас к вам есть весьма интересное предложение. Не могли бы вы прийти к нам завтра?..

Конечно, Лев Евгеньевич прийти смог. И услыша! такое, от чего у него дух захватило. А именно: мы знаем, Лев Евгеньевич, о ваших работах в области нетрадиционной психологии... знаем, знаем – и улыбнулись покровительственно и загадочно. Знаем и об отношении к этим работам. Но в нашем лице, думаем, вы найдете то, что нужно. Мы предлагаем вам поэкспериментировать с нашим личным составом. Давайте попробуем применить на них ваши методики! А может быть, попробуем развить особые качества у наиболее способных, вдруг такие окажутся?.. Вообще, дерзайте, Лев Евгеньевич. Деньги будут.

Нечего и говорить, что от таких речей голова у Огаркова пошла кругом...

– Извините, – вежливо пресек его Палыч, – а кто это – мы?.. Кто именно с вами разговаривал?

Оказалось, что разговор этот был непосредственно с главой “Гекаты”.

– Смолянинов?

– Он самый, – подтвердил Огарков. – Смолянинов Аркадий Анатольевич.

Палыч с Игорем переглянулись.

– Да, серьезно, – промолвил Артемьев. – Серьезный уровень.

– Я сам не ожидал, – сказал Огарков. – Думал, что в этой пресловутой кадровой политике со мной поговорят. А тут, извольте видеть, сам босс... Я тогда этому не придал значения, хотя мог бы и призадуматься. Но, честно говоря, я себя на седьмом небе почувствовал...

Ну, оно и понятно: после стольких лет стены!.. А здесь сразу тебе: деньги на, поле для исследования на. Вот и контракт, пока на месяц, – черным по белому. Окрыленный научный сотрудник подмахнул его и тут же получил аванс из сейфа. И с авансом вместе получил первое задание.

Очень интересное.

Итак, сказал Смолянинов, у вас, очевидно, есть методика выявления лиц... тут он затруднился с определением, и Огарков сам помог ему: паранормально одаренных? Ну да, произнес небрежно Смолянинов. Да, твердо ответил психолог. Такая методика у меня есть. Вот и хорошо. – Смолянинов с облегчением откинулся на спинку роскошного кожаного кресла. – Вот и приступайте.

И Огарков приступил. Методика у него действительно была. Это была система тестов, позволяющих определить у человека так называемый “коэффициент восхождения” – подобно коэффициенту интеллекта, IQ, этот коэффициент, RQ (Rise Quality), выявлял степень возвышения того или иного лица по лестнице экстраординарных способностей. Правда, количество баллов в отличие от IQ Огарков решил сделать большим, для большей точности; и как в спортивном пятиборье, принял за базовую величину 1000 баллов. Таким образом, схема определения RQ приобрела следующий вид:

1. < 500 баллов – практически никаких способностей;

2. 500– 700 баллов – кое-что есть;

3. 700– 900 баллов – ощутимые способности;

4. 900– 1000 баллов – явно выраженные способности;

5. 1000– 1200 баллов – экстрим;

6. > 1200 баллов – суперэкстрим, фактически ницшеанский сверхчеловек.

Эту методику Огарков совершенствовал, доводил и, как он считал, наконец сделал надежным рабочим инструментом. Естественно, он многократно опробовал ее на разных людях, под разными предлогами, зачастую шутливыми, не раскрывая суть тестов, и так собрал приличную статистику: за год примерно он пропустил через тестирование 1087 человек. И вот как они распределились по группам:

1. 347 человек, или 31,92 %;

2. 457 человек, или 42,05 %;

3. 212 человек, или 19,5 %;

4. 52 человека, или 4,78 %;

5. 19 человек, или 1,75 %;

6. О человек, или 0 %.

Понятно, что среди испытанных был сам он, Лев Евгеньевич Огарков. Тестировать самого себя он старался с предельной объективностью, тут таиться нужды не было, и он проверял и перепроверял себя больше двадцати раз. И, к собственному удовлетворению, получил вполне устойчивый, а главное, солидный результат: от 878 до 916 баллов, причем последние испытания регулярно давали итог за 900, что дало ему основание, несколько поколебавшись, зачислить себя в четвертую группу.

Что же касается пятой группы, то здесь какую-либо закономерность установить оказалось сложно, потому что в основном эти люди были из больших аудиторий (Огарков проводил полулегальные тестирования в школах, институтах и прочих учебных заведениях) – восемь студентов, шесть школьников и один пэтэушник. Кроме них, в группе оказался сосед Льва Евгеньевича по дому (владелец автосервиса), одна чрезвычайно ушлая тетка, директор школы-гимназии, и, как ни странно, один таксист (судьба как-то занесла Огаркова в таксопарк).

И, наконец, еще один, он же обладатель рекордного RQ – 1132 балла – коллега, тоже старший научный сотрудник, Юрий Михайлович Белкин.

Этот Юрий Михайлович был молодой, талантливый, очень растущий кадр. Ему только-только перевалило за тридцать, а у него почти уже была готова докторская, и был он почти завотделом. Наученный горьким опытом, Огарков вообще-то с товарищами о своей работе не говорил, но с Белкиным рискнул; и тот охотно согласился. Когда же Лев Евгеньевич подвел итог тестирования, и лицо его изумленно вытянулось, Юрий Михайлович снисходительно рассмеялся, похлопал экспериментатора по плечу и произнес: “Так-то!”, после чего удалился, насвистывая что-то веселое...

Ну, то все дела интересные, но прошлые. А сейчас перед Огарковым встала задача новая, и он с энтузиазмом взялся за нее.

Прежде всего они уговорились со Смоляниновым, что испытуемые не будут знать о цели эксперимента. Просто, дескать, психологическое тестирование, сейчас это модно... Льву Евгеньевичу выделили комнату и пообещали обеспечить явку сотрудников, в течение нескольких дней прогнать весь персонал; Огарков полагал, что массовость эксперимента отрицательно влияет на достоверность результатов, поэтому проверка должна быть индивидуальной: это, конечно, дольше, зато надежнее... Да, и еще: уговорились для начала проверить рядовой, младший и средний командный состав. Руководство давайте пока оставим в стороне – сказал Смолянинов и вежливо улыбнулся.

В стороне так в стороне. На следующее утро Огарков, взяв в институте неделю за свой счет, сидел в выделенном ему кабинете, и к нему тек негустой поток бойцов, старших групп и бригадиров. Труд оказался потяжелее, нежели предполагал психолог-новатор. Он засиделся до позднего вечера, одурел от работы – и оказалось, что за двенадцать почти часов он пропустил пятьдесят человек.

Это был неплохой показатель. Он...

Но тут он прервался.

– Слушайте, ребята, – глянул озабоченно на часы. – Этак я с вами заболтаюсь, сейчас меня потеряют... Давайте-ка вечером? Я к вам нагряну.

– Давайте, – решительно сказал Палыч. Игорь прихватил его за рукав:

– Извините!.. Палыч, на два слова! Шепнуть кое-что надо.

Оттащил Коренькова шагов на двадцать и действительно зашептал, горячо и сердито:

– Палыч, ты что мелешь! А если продаст?! Ты знаешь его? Кто он такой?!

Но Палыч успокоительно и уверенно повел рукой.

– Игорь, доверься мне. Я чувствую. Здесь все чисто.

Игорь запнулся. Его это не убедило, но он помнил, какие чудеса отпускала Палычу судьба. Он поколебался, но потом кивнул и сказал:

– Ладно. – И они вернулись к машине.

Огарков озорно подмигнул им:

– – Подстраховываетесь?..

– Да пустяки, – мгновенно отозвался Палыч.

– Ну почему же, все верно...

– Что это? – вдруг спросил Федор Матвеевич. Он прислушивался...

Из-за сквера донеслось нарастающее завывание сирен, все четверо, как по команде, повернулись, глядя в просвет аллеи, и увидели, как промчалась, тревожно вспыхивая мигалками, “скорая помощь” и тут же следом пронеслась машина с опознавательными знаками мчс.

– А, – вспомнил Федор Матвеевич, – это тот самый случай на мосту...

Лицо Льва Евгеньевича выразило недоумение, и Палыч коротко и ясно все ему разъяснил.

– Вот оно что... – протянул Огарков и покачал головой. – Думаете, слетел автомобиль с моста?

И почему-то Федор Матвеевич и Игорь посмотрели на Палыча, словно именно он должен был ответить. А тот вместо ответа протянул:

– Странно, да... странно. – Задумался, нахмурился...

– Что ты, Палыч?

– Да нет, ничего. – Кореньков невнимательно улыбнулся и сказал: – Ладно. О чем мы?.. А, да. Ну, в общем, вечером мы ждем вас, Лев Евгеньевич? Найдете нас?

– Если объясните...

– Объясним, объясним. Федор Матвеевич, растолкуйте товарищу...

ГЛАВА 10.

...черт, черт, черт!.. Ну неужели это все?! Неужто это все, что было, это все напрасно, в пустоту, все вдребезги!.. Не может быть, не может быть! Сломаю! Одолею! Всех гадов расшибу!.. Никого не оставлю! Всех! Разнесу! В клочья!!!

Рваный черный туман клубился, вспыхивал золотыми грозовыми искрами – так вскипали ярость и бешенство. Но то было кипение пустое, судорожное – себя не обманешь. За грозовой чернотой – страх, а чернота рассеется. Тогда – со страхом один на один, глаза в глаза. У страха есть свои глаза.

ГЛАВА 11.

...Когда ехали обратно, Игорь хмуро молчал. А Палыч хоть и молчал тоже, был заметно оживлен. Он заметил, конечно, что его сотоварищ мучим некой думой, но у него были свои думы, он вспоминал, сравнивал и наконец уверился в собственной правоте.

– Слушай-ка, Игорь, – сказал он, когда они приехали и шли к дому Федора Матвеевича, – а ведь та штука на мосту... Ну, словом, то происшествие. Оно как-то с нами связано.

– Как именно?

Палыч, прищурясь, посмотрел поверх лесных вершин, освещенных уже послеполуденным солнцем.

– Как именно, не скажу, – сознался он. – Но... Вот придет наш новый союзник, глядишь, и разъяснится.

– А он-то с какой стати?

– Я думаю, что и с ним связано. – Это Палыч сказал твердо.

Игорь хмыкнул, однако сказал спокойно:

– Ну, посмотрим. Послушаем...

Послушаем и посмотрим. Лев Евгеньевич явился действительно около половины седьмого вечера, прикатил на подержанной бежевой “пятерке”, и вид у него был озабоченный.

– Привет, ребята, – наспех поздоровался он. – Слушайте, ну надо же: вспомни заразу – появится сразу!..

И разъяснил свои слова.

Только он расстался с нашими героями и поднялся к себе на третий этаж института, как в коридоре столкнулся... с кем бы вы думали? – с вице-командором “Гекаты”! С этим, как его... Лев Евгеньевич досадливо прищелкнул пальцами...

– Богачевым? – Игорь сдвинул брови.

– Точно! – Огарков обрадовался, затряс пальцем. – Именно так его фамилия.

Игорь помрачнел еще более.

– Ничего себе кино... А если бы мы напоролись на него? Вот был бы фейерверк!.. И что он там делал?

А черт его знает, что он делал. Шел себе по коридору. На Огаркова и глазом не повел, прошел как мимо столба. – Так и попер вдаль, вид сосредоточенный.

Палыч энергично, но бесплодно почесал за ухом.

– Хм... и впрямь чудеса в решете. Что бы это значило, Лев Евгеньевич?

Тот только пожал плечами.

– Ну, Палыч! Ты же грозился: все, мол, просеку. Чего же не сечешь?

– Не до конца секу, – объяснил Палыч. – Вижу, что между этим всем есть связь. Но в чем?..

– Кстати, – вспомнил Огарков, – действительно с моста кто-то кувыркнулся. В институте уже болтали.

– Вот-вот. – Кореньков вздохнул. – И я о том же... Все это звенья одной цепи.

– Эй, звенья цепи, – вмешался Федор Матвеевич, – вы ужинать будете? Пошли в дом, там и потолкуете.

Ужин – печеная картошка, молоко, зелень с огорода, черный хлеб – смели подчистую. Кузьмич тоже принял участие, самолично допил оставшиеся в заначке грамм сто. Когда он убедился окончательно в том, что водки больше нет, интерес его к обществу утратился и он отбыл. Оставшиеся попили чайку, Лев Евгеньевич глянул на часы, сказал, что время поджимает, и продолжил свой.

Рассказ.

Итак, он продолжил работу с гекатовским персоналом. Решил так: сначала протестирует всех, а уж затем обработает материал. И он с утра до вечера сидел в кабинете, тестировал, тестировал, тестировал... в глазах мутилось. Вечером шел домой как пьяный – чуть не качался. И времени ушло больше, чем думал, пришлось в институте выпрашивать еще несколько суток... Начальство скривилось, но дало. И в десять дней он все закончил. Через его кабинет прошло 582 человека (тогда “Геката” еще не была такой большой, как сегодня).

Дома он с удовольствием ахнул стопку коньяку, закусил лимоном и приступил к обработке данных.

Это была суббота. Начал он в восемь вечера, а закончил в пять утра, уже в воскресенье, очумевший, с красными опухшими глазами, с пустой бутылкой и огрызками лимонной шкурки на столе, совершенно трезвый и ничего не понимающий, что происходит на этом свете.

Результаты эксперимента не укладывались в голове. Да что говорить, вот цифры распределения по группам:

1. 3 человека, или 0,52 %;

2. 21 человек, или 3,6 %;

3. 129 человек, или 22,16 %;

4. 386 человек, или 66,33 %;

5. 43 человека, или 7,39 %;

6. О человек, или 0 %.

Лев Евгеньевич долго и оцепенело смотрел на бумажку с результатами. Методика его за много лет отработалась, соврать она не могла. Значит, оставалось примириться с очевидным и невероятным: в “Гекату” каким-то сверхъестественным образом ухитряются отбирать потенциальных экстрасенсов, волшебников, чародеев... как их там еще назвать. Кстати, Огарков полюбопытствовал, разумеется, кто эти трое, наглухо отмороженные в смысле паранормальных талантов. И оказалось: повар, секретарь и уборщица.

Более всего ущемило Льва Евгеньевича то, что он сам, относивший себя к четвертой группе RQ, каковых чело-веков должно быть не более пяти на сотню, – среди рядовых гекатовцев так легко затерялся в общей массе... Давно уже рассвело, а ему спать и хотеться перестало, он все мучительно размышлял, что бы это значило, и тут его осенила блестящая мысль.

Сходить к цыганам! Протестировать их, чертей. Что даст итог.

Идея эта его так захватила, что он положил прямо сегодня же рвануть в цыганские дворы. Через своих институтских когда-то случайно узнал адрес тамошнего барона. Записал его на всякий случай, но до сих пор не использовал.

Нет, черт побери, как раньше это в голову не приходило?!

Он вскочил, стал готовиться. Душ, пенное бритье, крепкий чай с лимоном. К десяти утра был как огурчик.

Нетерпение так овладело им, что он тут же помчался к барону, надев щегольской светлый костюм.

Ну а дальше все было так, как оно было. Цыгане от контакта уклонились, а Смолянинов, когда Лев Евгеньевич доложил ему о результатах, многозначительно усмехнулся, подмигнул Огаркову и предложил виски. Но тот отказался, ибо был за рулем.

А затем между ними произошел такой разговор.

– Вот скажите, Лев Евгеньевич, – полюбопытствовал Смолянинов, прихлебывая виски, – за все это время ваших исследований... в шестую группу так-таки никто и не попал?

Огарков сообщил – что нет, никто.

– Угу-м... а вообще максимальный результат каков?

Надо сказать, что и на сей раз Белкин остался рекордсменом. Самый продвинутый из гекатовцев набрал 1120 баллов.

Лев Евгеньевич ответил, да заодно рассказал про Белкина, кто тот таков. Смолянинов выслушивал вроде бы рассеянно, но Огарков заметил, что рассеянность его напускная, а слушает он внимательно.

На том разговор и кончился. Вскоре кончился и контракт, и никаких телодвижений по продлению его со стороны “Гекаты” не наблюдалось. Лев Евгеньевич только в означенный день сходил в кассу, получил деньги – очень неплохие – и все. Молчок. Огарков поначалу недоумевал, ибо Смолянинов в прежних разговорах с ним разводил пары насчет долговременного сотрудничества, воплощения практической психологии в реальный менеджмент... и все такое. Но ничего не завязалось и не воплотилось. Прошел еще месяц. И вдруг он стороной узнал, что “Геката” вышла на Белкина и вовсю с ним сотрудничает.

Конечно, первое чувство, которое появилось у Льва Евгеньевича, – обида. Хотя он и был профессионал-психолог, с обидой совладать не смог. Он даже жестоко напился дома. Ну а потом, когда первые чувства схлынули, он трезво проанализировал ситуацию.

Как будто это подтверждало первоначальную гипотезу. “Геката” прежде каким-то интуитивным образом отыскивала одаренных людей, а теперь, цинично использовав его, Огаркова, решила поставить это дело на поток. Ну и пусть! – злорадно решил он. Посмотрим, господа, что у вас выйдет без меня, без моей методики!..

Однако, поразмыслив над этим, он впал окончательно в задумчивость. Ну неужели они там настолько дураки, чтоб не понять, что без Огаркова у них ничего не получится?..

Впечатления дураков они не производили. Так в чем же дело? Они хотели получить окончательное подтверждение своих действий?.. Но если так, то, казалось бы, наоборот, с Огарковым надо сотрудничать плотно и надолго – и тогда в “Гекату” потечет самый отборный поток кадров.

Лев Евгеньевич не привык отступать перед проблемами. Загадка раззадорила его. Он как бы случайно заговорил об этом с Белкиным, сказал, что и он когда-то работал с “Гекатой”... поболтал, словом, и якобы случайно поинтересовался: а как Белкин думает, почему там вдруг заинтересовались психологией?.. Но Белкин тоже был не лыком шит, и вопрос этот он мгновенно отфутболил: “А ты сам как думаешь – почему?”.

Честно сказать, такого переброса Лев Евгеньевич не ожидал. Поэтому он невнятно промямлил что-то о новых подходах, о прогрессивных менеджерах... Белкин же в ответ на это довольно ухмыльнулся и искусно перевел разговор на какую-то незначительную тему.

Этот диалог убедил Льва Евгеньевича в том, что Белкину в своих отношениях с агентством есть что скрывать. Он стал размышлять еще активнее, и решение упало само собой, как созревшее яблоко, как всегда в таких случаях бывает. Он даже хлопнул себя по лбу в восхищении и досаде: как раньше такое не пришло в голову?!!

Все просто. Надо поменять причину и действие. Не экстрасенсов отбирают в “Гекату”, а люди сами там становятся ими, эти способности в них развиваются по максимуму в силу того, что кто-то там – кто?!. – включает на полную мощь свою волю, преследующую некую цель.

Ну а дальше не было уже труда сопоставить все то, что видел, слышал, читал о “Гекате”. Руководство ее – в первую очередь Смолянинов – рвется к власти. Под видом частного охранного предприятия уже сформирована мощная военизированная система, будущая личная армия Смолянинова. Причем формируется она с использованием неких психотехнологий, развивающих у людей паранормальные качества – что-то вроде технологий зом-бирования, только с обратным знаком. Так сказать, зомби с неестественно развитыми способностями.

Теперь становилось понятно, что Белкина с его рекордным RQ пригласили для усиления данного воздействия. Огарков стал внимательнее наблюдать за “Гекатой” и скоро убедился, что так оно и есть. Как раз тут подоспел случай с жестокой расправой над шпаной – Льву Евгеньевичу совершенно было ясно, что охранники действовали в состоянии суггестивного или постсуггестивного воздействия...

– Вот скажите, Игорь, – обратился он к Артемьеву, – вы с тех пор, как начали работать в агентстве, никаких изменений в своем самочувствии не замечали? Может быть, незначительных?..

Игорю долго не надо было вспоминать.

– Замечал, – кивнул он. – У меня стала время от времени болеть голова. Вот тут, виски. – Он показал пальцем. – То левый, то правый, то оба вместе. Раньше никогда такого не было.

– Вот, – произнес с глубоким убеждением Лев Евгеньевич, – вот именно... вас там прессуют. С помощью тонких психотехнологий, разумеется. И не последнюю скрипку в этом играет мой малоуважаемый коллега Белкин...

А Белкин явно процветал. Он и всегда-то был несколько фатоват, "а тут защеголял в таких прикидах, что принц, да и только. И снисходительная вальяжность его повадок стала чуть ли не карикатурной. В институте криво усмехались, пожимали плечами, а Огарков, знавший, в чем тут фокус, помалкивал. Но его не покидало чувство, что между ним и Белкиным еще что-то произойдет...

И произошло. Однажды после обеда они встретились в коридоре. Поздоровались, перебросились парой слов. Огарков хотел уже было кинуть “Ну, пока!”, как вдруг Белкин деликатно придержал его за плечо:

– Лев Евгеньевич, подожди-ка... Скажи, ты слыхал что-либо о так называемой Книге тысячи времен?..

– Приходилось, разумеется, – спокойно ответил Огарков. – А что?

Сказал равнодушно, а у самого сердце так и подпрыгнуло. Книга тысячи времен! Еще бы не слышать о ней!.. Далекие недостоверные слухи о какой-то старинной, очень старинной рукописной книге, известия о которой – такие же таинственные и отрывочные – блуждали начиная с самой зари человечества. Еще якобы Соломон держал ее в руках, и его “Екклесиаст”, мол, в известной степени навеян прочитанным... И что “книжный свиток”, где “плач, и стон, и горе”, о коем сказано у пророка Иезекииля, – это тоже она. И о ней писал Платон в “Законах”, и ее будто бы видали у Симона-мага... а потом следы ее теряются. Во всяком случае, о ней много-много лет ничего не было слышно, затем вроде ее вспоминал Калиостро, но его свидетельству особо верить нельзя – старик любил припудрить мозги окружающим...

Белкин смотрел на Льва Евгеньевича прищурясь.

– Что, спрашиваешь?.. – промолвил он наконец, как бы раздумывая, говорить ли далее... и решил сказать. – А вот что. Если я скажу тебе, что видел половину этой книги, ты мне поверишь?

Огарков, не зная как реагировать на такое заявление, ухмыльнулся криво и многозначно.

– Почему половину?

– Почему – не знаю, – ответил Белкин совершенно серьезно, и обычная нагловатая ирония исчезла с его лица. – Может быть, ты мне и поможешь узнать – почему?

– Прости, Юрий Михайлович, я тебя не понимаю, – пробормотал, нахмурясь, Огарков. – О чем это ты?..

А тут и понимать оказалось нечего. На следующий день оба они были на четвертом этаже библиотеки и разглядывали половину книги диковинного вида, испещренной таинственной кабалистикой.

– Только не подавай виду, – шепнул на ухо Льву Евгеньевичу Белкин. – Здесь никто и понятия не имеет, что это. Полагают – манускрипт конца пятнадцатого – начала шестнадцатого веков.

– А у тебя откуда сведения, что это именно она? – так же шепнул Огарков.

– Обижаешь, Лев Евгеньевич. – Белкин лукаво подмигнул.

Огарков осторожно трогал пальцами, переворачивал страницы из удивительного материала: вроде бы это была кожа, но тонкая, почти как бумага, однако прочная и плотная, это прекрасно ощущалось на ощупь.

– Да... – только и протянул он. Когда вышли из библиотеки, из полумрака на яркий солнечный свет, Белкин спросил:

– Что скажешь?

Огарков на это только пожал плечами.

– Не могу. Юрий Михайлович. Ничего не могу тебе сказать...

– Жаль, – коротко отозвался Белкин. – Если уж ты не можешь помочь... – И он комически развел руками.

Больше к этой теме психологи не возвращались. И вообще у Огаркова осталось впечатление, что Юрий Михайлович задним числом кусает локти: зачем рассказал?.. Впрочем, Лев Евгеньевич виду не подавал, и все текло тихо-мирно. Белкин свое сотрудничество с “Гекатой” не афишировал, но и не скрывал особо. И продолжал процветать...

– ...теперь вы понимаете, Александр Палыч, отчего вас так стало колбасить там, в библиотеке?

– Это-то я понимаю; но как вы объясните, что от другой половинки книги ни меня, ни кого другого не плющит, не колбасит?!

– Ну, насчет кого другого ясно: не тот уровень. С библиотекарями ведь ничего не происходит, даже с теми, кто в том зале работает! Вообще, сама по себе книга эта, тысячи времен – просто книга, и только. Разве что написанная какой-то криптографией. Как технологический инструмент она начинает работать только в руках посвященного. Вы, Александр Палыч, полагаю, потенциальный посвященный. Кстати, не возражаете, если я вас испытаю на RQ?

– Если это не слишком долго и муторно…

– Что вы, что вы! Обычное тестирование, между прочим, куда менее трудное, нежели на IQ. Разве что в самом деле индивидуального подхода требует, массовый тест может дать искаженные результаты, завышенные, вероятнее всего.

– Так это и неудивительно, – сказал Игорь. – Когда в одном помещении много людей, еще и одинаково целенаправленных, – они друг друга подтягивают. Резервы включают.

– Именно, именно!! – закивал Лев Евгеньевич. – Именно так! Феномен “Гекаты”, между прочим, отчасти этим объясняется, в незначительной степени, разумеется.

– А в основном?

– А в основном присутствие направленной воли. Волевой вектор, так сказать.

– Смолянинов? – Палыч полез за сигаретой.

– Полагаю, что не только он. Должно быть, вся верхушка задействована. Но главный, вероятно, да, он.

– Там вся верхушка-то, – произнес Игорь, – он да Богачев... Остальные, даже замы – так, ерунда. Да и Богачев, как я успел понять, тоже лишь исполнитель.

– Ладно, ладно – Палыч щелкнул зажигалкой, затянулся. – Хрен с ними... Так почему, Лев Евгеньевич, от той половинки книги экстрасенса Коренькова корежит, как бобика, а от этой хоть бы хны? И почему, собственно, книга эта на две половины разорвана?

– Как на первый вопрос ответить – право, не знаю, Александр Палыч. Что же касается второго... ну, тут сно–ва приходится вступить в область легенд...

– Вступайте, – великодушно разрешил Палыч. Огарков потеребил себя за мочку уха.

– Н-ну, есть предание, что во времена первого пришествия и апостолов эта книга была у Симона-мага, а после того, как он с башни брякнулся, апостол Петр ее торжественно порвал пополам: да не будет, дескать, сего... То есть тогда это не книга, разумеется, была, а пергаментный свиток. Его-то, собственно, Петр и порвал. Ну а потом уже... потом каким-то странным образом разорванные половины этого свертка перевоплотились в половины рукописной книги, сознательно незаконченные. Так они и странствуют по свету и когда-то должны будут воссоединиться...

– ...и сие знаменует приход конца времен, – в тон ему закончил Палыч.

– Этого тоже не знаю... – Тут Лев Евгеньевич как-то запнулся, не договорил, но Палыч понял:

– Но сделать это надо, – и улыбнулся.

А Лев Евгеньевич вдруг сделался серьезным.

– Я считаю, – медленно и веско вымолвил он, – что в науке... ну, в разумных, конечно, пределах... необходимо делать то, что сделать возможно. Иначе это обязательно, всенепременно будет сделано кем-то другим. Не в приоритете дело, разумеется, – поспешил он добавить, – а в том, что человечеству, видимо, придется пройти через все то, что только может в этом мире быть. Хорошего и грустного. Возможно – значит должно, скажем так.

Кореньков покивал в такт этим словам.

– И эти две половины оказались друг с другом не случайно, – понимающе сказал он.

– Разумеется. А помимо этого, случайностей на свете просто нет.

– Да, конечно, – легко согласился Палыч. Сказав так, он поджал губы в раздумье. Затем оглядел всех.

– Ну что... – промолвил затем. – Видимо, с вами, Лев Евгеньевич, все согласны... – и вновь обвел глазами присутствующих.

Молчание явилось ответом более красноречивым, чем слова.

– Все ясно, – подытожил Кореньков. – Тогда давайте решать, как будем действовать.

– Давайте, давайте, Александр Павлович... позволите еще раз взглянуть на книгу? На вашу, так сказать, половинку?

– А, пожалуйста, пожалуйста. – Палыч охотно вскочил, приволок сундучок.

Когда Огарков бережно взял книгу и стал перелистывать страницы, все невольно как-то сдвинулись к нему, как ученики к учителю.

Лев Евгеньевич с видом вполне многозначительным перелистал все, но ничего существенного не извлек, кроме разве того, что...

– Да, несомненно, книга та же самая, что и в библиотеке. Это она.

– Значит, как-то надо проникнуть в библиотеку?.. – полувопросительно, полуутвердительно произнес Игорь. – В зал четвертого этажа. Как?

– Задействовать вашего Белкина? – спросил Огар-кова Палыч.

– Белкина?.. С Белкиным нечто непонятное.

– То есть?!

– То есть я его не вижу уже несколько дней. И никто не видит, и никто в институте не может взять в толк, куда он делся.

– Несколько дней?.. – Игорь подтолкнул локтем Па-лыча. – А наша заваруха сколько времени длится? Палыч понял мысль Игоря.

– Смотря с какого момента начинать.

– Начинать можно с моего дежурства в библиотеке. С тех пор как я заступил... ровно двое суток прошло. Тут понял и Лев Евгеньевич.

– Иначе говоря, исчезновение Белкина совпадает с началом событий? Весьма, весьма вероятно.

– Вероятно, вероятно... – Палыч медленно потер щеку ладонью. – Вероятно... – промычал он, напряженно соображая что-то.

А Федор Матвеевич вынул из ящика медальон и рассматривал его, простодушно дивясь необычному материалу и теплоте. Он не был праздно любопытен, а кроме того, был щепетилен, и потому, когда-то раз посмотрев, все долгие годы так и не заглядывал в ларец.

Но медальон ему смутно напомнил что-то, вроде бы когда-то виденное... нет, точно, что-то похожее видел... он напряг память, сдвинул брови... но вспомнить не смог.

Палыч поднял палец.

– Труп! – припечатал он. Посмотрел просветленным взором. – Понимаете теперь?

– Труп в библиотеке! – подхватил Игорь, и Огарков тоже просек.

– Хм! – воскликнул он. – Это... пожалуй, это существенно.

– Существенно, но это не самое главное.

– Да?! А что главное, Палыч?

– Главное то, что это, – Кореньков ткнул пальцем в книгу, – может быть опасно для того, кто пытается проникнуть в ее тайну.

– И совершенно безвредна сама по себе, – добавил Игорь. – Ну, Палыч, это не бог весть какое откровение. Мы ведь это уже знали.

– Да, – сказал Палыч, встал и заходил по комнате, сунув руки в карманы. Лицо его стало сосредоточенным. – И все-таки давайте подумаем. Подумаем, подумаем... Федор Матвеевич, что это у вас?

– А. – Федор Матвеевич смутился немного. – Это та штуковина-то, оттуда тоже...

– А-а. – Палыч шагнул к старику. – Можно?.. – Он аккуратно взял медальон. – Лев Евгеньевич, вы видели такое?

– Да, – невнимательно отозвался Огарков, – видел, конечно. Занятное изделие.

Кореньков подкинул кругляш на ладони.

– Занятное?.. Я бы подобрал эпитет посильнее. Совсем чудная штука. Теплая и такая приятная на ощупь, яко воск... – откуда-то из недр памяти выковырнулось выражение. – Но не воск, конечно. Твердая, тяжелая. Камень, не камень...

– Серый камень. – Игорь улыбнулся почему-то. Палыч еще подбросил медальон.

– Да вот я и говорю, не то камень, не то металл... черт знает.

– Серый камень, серый камень... – тихонько припомнил Федор Матвеевич. – Серый камень, сто пудов...

– Что такое, Федор Матвеевич?

– Частушка была такая, помню, в деревне у нас. Серый камень, мол, серый камень, серый камень, сто пудов.

– А, ну да.

И Палыч положил колесико в ларец.

– Так что делать будем, господа хорошие? Какие будут предложения?

Сказал он это так, что все поняли: предложения сейчас будут исходить от него самого. Поняли все, а Игорь озвучил:

– Предлагай ты, Палыч. У тебя, похоже, есть идеи. Палыч остановился посреди комнаты.

– Есть, – молвил он спокойно. – Опять не очень оригинальные, но есть. Надо попасть в библиотеку на четвертый этаж.

– Как?!

– Не знаю, Игорь, пока не знаю. Знаю, что как можно спокойнее и незаметнее... тихой сапой, так сказать.

– Тихой сапой туда не попадешь, – усомнился Игорь, но Палыч возразил:

– Неразрешимых вопросов не бывает, – а Федор Матвеевич и Огарков синхронно кивнули, соглашаясь с ним.

– Ну-ну. – Игорь пожал широкими плечами. – Эх, если б Жорка!.. Вот уж кто всюду бы проник! Он, если б захотел, Джоконду бы сюда из Лувра приволок, не то что книгу эту.

– Жорка, говоришь? – Палыч сощурился вдохновенно. – А что... а у него в газете близкие друзья были?

– Журналист? – поинтересовался, но как-то бегло Огарков.

– Да, – ответил Палыч. – Вот я и думаю: может, кого-то из газеты его привлечь? Хотя бы для того, чтобы туда попасть, в четвертый зал.

Лев Евгеньевич задумчиво огладил голову от лба к затылку.

– M-м... – произнес он. – Давайте прежде попробуем сфокусировать... выстроить по порядку. Как вообще эта “Геката” появилась? С чего началась?

Палыч призадумался, Федор Матвеевич тоже, Игорь сказал:

– Меня тогда здесь не было, я был на службе.

– Статья была в газете, кажется... – припомнил Палыч. – Первый раз появилась: вот, мол, возникла такая структура... Ну и дальше всякий звон о том, как частные охранные структуры нужны и важны. А уже потом пошло-поехало.

– Вот именно, пошло-поехало. – Огарков усмехнулся. – Лучше не скажешь. Пошло и поехало так, что через полгода Смолянинов стал городской знаменитостью номер один. Кстати, откуда он взялся? Вот вы, Игорь, что о нем знаете?

– Да ничего практически. Он нам, как сами понимаете, о своем боевом прошлом не рассказывал. Со слов других... ну, бывший кагэбэшник, полковник, кажется. Из внешней разведки вроде бы... Во всяком случае, был где-то в Африке. В Анголе, кажется.

– Угу... А сам он здешний, земляк наш?

– Земляк?.. Да вроде нет. Нет, нет, точно нет! Вспомнил. Нет, он вообще с Дальнего Востока откуда-то, то ли Владивосток, то ли Хабаровск.

– Ну вот! А вы говорите – ничего. Уже кое-что прорисовывается, и не плохо. Человек служил в Африке, вышел в отставку и возвращается не домой, не в Москву, скажем, не в Питер и не к теплым морям – что можно предположить! – а в индустриальный город, закопченный и экологически не слишком благополучный. Зачем?

– Книга?!

– Других причин не вижу. Итак, возвращается он сюда, создает охранное агентство, и не проходит и года, как это агентство становится мощной боевой единицей, а наш Штирлиц – одной из самых влиятельных фигур в городе. И при чем тут может быть Африка?

– Колдовство? Вуду?

– Ну вы, Игорь, прямо Пуаро! Вот вам и ничего... Чего, да еще как чего! Будучи в Африке, он всерьез занялся Буду и, очевидно, таким образом узнал, что одна половина книги тысячи времен хранится в нашей городской библиотеке. Обладание этой книгой может дать колоссальную власть – так что игра стоит свеч. Он и начал свою игру. Если он психотехнолог высокого уровня, так ему без книг всяких раз плюнуть сколотить контору и выйти в первые лица города, что он и сделал. Но ему, надо полагать, хочется большего!!! И вот тут без книги уже не обойтись. Но для профанов она пустое место, а продвинутых бьет не хуже электрошокера, попробуй только сунься. Тогда он попытался привлечь меня, заодно и убедился, что на верном пути. Затем через меня вышел на Белкина, и принялись они колесить вокруг да около... Что дальше, Игорь?

– Дальше, – в тон ему попал Игорь, – дальше, в ту ночь, когда я заступил на дежурство, они совершили попытку овладеть книгой, и неудачно. Настолько неудачно, что кому-то просто-напросто скосило голову. Я, как свидетель, понятно, стал неугоден, даже опасен, и меня решили убрать, с помощью Сереги. Предварительно отследили мои связи – и пожалуйте бриться.

– Но ничего не вышло, – сказал Лев Евгеньевич. – Почему?

Игорь кивком указал на Палыча.

– Вот он, наш ангел-хранитель. Кореньков не стал ломаться, и слова эти воспринял со спокойным достоинством.

– Что ж... – сказал он. – Но это не моя заслуга, а мой крест, если громко говорить. Вы думаете, я мог себе представить, что мы с Игорем наткнемся на Федора Матвеевича? Да ни в жизни. А Игорь так и вовсе подумал, что у меня малость крышу подвинуло... Но вот поди ж ты – значит, мы по верному пути идем. Да не просто идем, а ведут нас, ведут!! Значит, это кому-то надо?!! Значит, так тому и быть!..

ГЛАВА 12.

...Кому-то надо, кому-то нужно это все.

Глаза страха. Они не велики, врет поговорка. Две дымчато-красные точки во мгле. Они не мигают, не изменяются. Смотрят.

От виски Смолянинов одурел, именно одурел, а не опьянел. Сидел, таращился в стену. Понимал, что пить нельзя больше, и не пил. Но два недвижных глаза смотрели на него. Он знал.

Он тяжело поднял руки, растер ладонями лицо. Глубоко выдохнул. Надо было приходить в себя.

В изящной бутылке зеленого стекла на столике был нарзан. Смолянинов облизнул пересохшие губы, плеснул в хрустальный стакан минералки, посмотрел, как она холодно кипит. Потом залпом проглотил воду, утробно икнул, поморщился.

Резко встав, он прошел по комнате. .Ну вот, порядок. И хватит виски.

Он позвонил на мобильный своему заму.

– Богачев? Ты далеко? Угу. Подъедь ко мне. Тот прибыл через восемь минут.

– Проходи, – буркнул Смолянинов, – садись. Воды?.. Или, может быть, выпить хочешь?

Богачев, садясь, слегка приподнял бровь: что-то за шефом прежде таких любезностей не замечалось.

– Нет, спасибо, – чуть помедлив, отказался он.

– Нет так нет, – закончил предисловие Смолянинов. – Тогда к делу.

Он покосился на бутылку и еще плеснул себе нарзану.

– Доложи по сегодняшнему дню, – коротко приказал он. – По порядку.

И выпил воду.

Скучным будничным голосом Богачев стал докладывать. Рассказал – в безупречной форме – о том, как дал задание киллерам и как на всякий случай решил проехать следом. Машина душегубов неслась как угорелая. Он приотстал, однако не терял их из виду. И он все видел: как “восьмерку” занесло, кинуло вбок и она вылетела на рельсы, прямо под поезд.

Какое-то время после этого рассказа молчали. Потом Смолянинов, не глядя на зама, проговорил:

– Твои выводы?

Богачев сделал паузу, как бы деликатно недоумевая: какие выводы можно требовать от человека, обладающего лишь спинным мозгом?.. Но эта пауза была крохотная. А потом он сказал:

– Мое мнение изменилось. Я подозреваю противодействие. И очень сильное противодействие...

– Ладно, – прервал с раздражением босс. – Что конкретно? Что предлагаешь?

– Я предлагаю усилить натиск, – монотонно произнес Богачев.

Раздражение полыхнуло в Смолянинове, но он сумел подавить вспышку.

– Легко сказать, – сквозь зубы скрипнул он.

Богачев молчал.

Смолянинов подвигал челюстью.

– Легко сказать... – повторил он. – И кто противодействует?

– Я думаю, дело в этом... в Коренькове, – ответил Богачев, слегка пошевелившись в кресле. – Да и психолог Огарков тоже. Он может понимать, что происходит... А что, совсем не удается выйти в коридор?

Шеф “Гекаты” долго молчал, прежде чем сказать что-либо. Наконец сказал:

– Почти. То есть.., – он зло дернул ртом, – реально ничего.

– М-да, – спокойно заметил Богачев. – Плохо дело. Смолянинов выругался, встал.

– Плохо! – Пнул ногой журнальный столик, и тот, дребезжа, откатился к камину. – Я и сам вижу, что плохо. Ты вот мне скажи, как надо, чтоб было хорошо... А?

Подчиненный едва заметно скосил угол рта вниз.

– Что я могу сказать?.. Конечно, они должны заметить, что их что-то бережет, отводит от них угрозу. Заметят. Если они только не совсем дураки. А они не.дураки. Тем более, если им удастся выйти на Огаркова. Я, кстати, уже после того... ну, после моста, заехал в институт, встретил его там.

– Ну и?..

– Спокоен, сосредоточен. Как обычно. Вид совершенно естественный. Правда, психолог есть психолог, его так просто не раскусишь.

– Ты проследил за ним?

– Обязательно. После работы он сел в машину, поехал к себе домой. Я его довел до подъезда, подождал. Минут двадцать прошло, он не вышел. Я развернулся и уехал.

– Не вышел!.. А может, только ты уехал, он и вышел. А?!

– Маловероятно. Да хоть бы и вышел... Да если даже предположить, что они нашли его, что теперь вместе, – что тут может быть? Да, они явно подозревают, что у них есть защита. Но грамотно пользоваться ею, а тем более в активную фазу переводить – это уж вряд ли. Конечно, они могут до этого дойти, научиться; особенно Кореньков – очень любопытный тип... Возможно, они даже нащупают коридор. Но время, время!.. Надо, чтоб им не хватило времени, – вот это и надо. Мы их должны опередить, а путь у нас только один – пробиваться к книге...

– У нас! Ну, легко сказать!.. Это не у нас, а у меня – у меня один путь! Не нам пробиваться, шкурой рисковать, а – мне! Так?!.

– Мы с вами в одной лодке. И из нее уже не выскочишь. Только плыть.

Смолянинов только рукой махнул на такую тираду.

– Ладно. Ничего другого все равно не придумаем. Грузно сел на скрипнувший под ним диван.

– Самое сволочное во всем этом... – неохотно проговорил он, – что жертвоприношение... ну, словом, показало такое, что лучше всего повеситься. Самый легкий выход.

– Ну, легкие пути нам заказаны. – Тут Богачев позволил себе улыбнуться.

– Ишь... остряк... Ладно, попробую...

ГЛАВА 13.

– Да, – согласился Огарков. – Ведут. И приведут, должно быть; а иначе получается, что все было зря, не так ли?

– Так, – кивнул Палыч, – только я вижу, что это не зря. И впустую закончиться не должно.

– И не может, – добавил Игорь. – Не может.

– А раз так, то надо действовать, – замкнул круг Лев Евгеньевич. – Нам нужна вторая половина книги.

– Так вот и я о том же говорю... – начал было Кореньков, но Огарков перебил его, отрицательно замотав головой:

– Нет-нет, Александр Павлович, нет, не совсем так. Попасть в библиотеку обычным путем можно и не пытаться, бесполезно. Во-первых, чтоб попасть в тот зал, надо столько всяких допусков, подписей и всего прочего, что оторопь возьмет. А во-вторых, нас там только и ждут. Правда, не с распростертыми объятиями.

– Что верно, то верно. – Игорь усмехнулся и выразительно постучал пальцем по лежащему рядом с ним пистолету.

– Вот именно, – улыбнулся и Лев Евгеньевич. – Поэтому, я полагаю, нам остается следующее: задействовать уникальные способности нашего уважаемого Александра Павловича.

Палыч дважды нажал на скрипящую половицу: скрип-скрип.

– За “уважаемого” спасибо, а вот как вы намереваетесь задействовать способности? Огарков весело подмигнул:

– Будем использовать вас, Александр Павлович, наподобие миноискателя.

– Хорошенькая перспективка... – Палыч иронически задрал брови, Федор Матвеевич с Игорем рассмеялись, а Лев Евгеньевич довольно потер руки.

– Ну, вы уже, наверное, догадались, Александр Павлович...

– Примерно. – Палыч сел на лавку. – Поездить по окрестностям?

– Разумеется! – Огарков, наоборот, вскочил. Глаза его задорно блеснули. Он заходил по комнате, как на пружинах. – Все очень просто, хотя и трудоемко: Несомненно, в городе еще должны быть точки, где.,, м-м... ну, так сказать, есть контакт. Подобно тому, как это бьшо у вас в библиотеке...

– А-а, ну спасибо! Ничего себе миноискатель – пусть, мол, взрывается!

Игорь так и покатился от смеха, едва не свалившись с лавки.

– О-ох... ну... ну, Палыч...

– Конечно, конечно! Кому смех, кому грех...

– Да нет же, Александр Павлович, нет, совсем не обязательно! Я думаю, что нет. Вспомните, вы же сами рассказывали о том, что с вами студентом бьшо! Тогда вы никаких неприятных ощущений не испытывали, так ведь?

– Так, так... – Палыч посмеивался вместе с Игорем. – Не испытывал...

– Вот именно. Следовательно?..

– Следовательно, придется все-таки Палычу поработать миноискателем...

А Кореньков перестал смеяться.

– Слушайте... – произнес он совершенно серьезно.

– Да-да, именно слушайте! – Лев Евгеньевич козырем встал перед парнями. – Вы помните те места?

– Где это случилось? – Палыч полез за сигаретой. – Да как сейчас!

– И прекрасно. Вот мы с них и начнем. С завтрашнего дня. Годится?

Палыч разволновался от воспоминаний, опять поднялся. Он прикурил и жадно затянулся несколько раз подряд.

– Я это как сейчас помню. Помню, как вышел из трамвая, пошел по улице... Осень была тусклая, такая изморось...

– А что за улица? – спросил Игорь.

– Рябиновая.

– А, знаю. – Игорь кивнул. – А очутился где?

– А очутился аж на Прибрежной.

– Тоже знаю, – сказал Игорь с удивлением. – Порядочно!

Палыч покачал головой, продолжая вспоминать.

– Н-нет, ну надо же... Помню ли я? Да помню до сантиметра! Буквально. Не шучу. Пойти на Прибрежную, на Рябиновую – точно встану, до сантиметра, прямо вот так!..

И нещадно задымил сигаретой, весь окутался дымом.

– Да можно посмотреть по карте, – сказал Федор Матвеевич. – У меня городская карта есть. Можно глянуть.

– Давайте глянем, – оживился Палыч. – Интересно.

Игорь подумал, что это не очень интересно, в картах вообще ничего интересного нет, они ему еще в армии надоели... но Федор Матвеевич уже волок замасленную бумагу.

Палыч как-то повеселел. Он одним махом сдвинул на половину стола посуду, а с освободившейся половины смел крошки.

– Кладите, Федор Матвеевич. Давайте, давайте, посмотрим...

Все с интересом склонились над потрепанной, вытертой на сгибах картой. Грязноватый ноготь Палыча безошибочно нашел на карте улицу Рябиновую.

– Вот она, небольшая улочка. Вот тут перекресток, а тут вот... не показано – внутри Дворовой проезд, около него, не доходя нескольких шагов, меня и поддело...

– В параллельный мир, – сказал Игорь.

– Уж это точно... Ага, ага. – Ноготь крепко постучал по рисунку. – Федор Матвеевич, у вас карандаш есть? – неожиданно обратился Кореньков к хозяину.

– Карандаш? Есть, – смутился Федор Матвеевич, – да уж больно он не того... не заточен, и вообще...

– Пустяки, пустяки. Давайте сюда, – нетерпеливо перебил Палыч.

Карандаш явился. Вернее, действительно – огрызок.

– Так! – Палыч с трудом потер затупившимся сальным грифелем по бумаге. – Это Рябиновая. Теперь смотрим Прибрежную...

– Тоже до сантиметра помнишь? – ухмыльнулся Игорь.

– До миллиметра! – отрезал Палыч и тут же отыскал Прибрежную: на юго-западной окраине, огибаемой рекой.

– До миллиметра... – приговаривал он, делая отметку. – Конечно, помню до миллиметра... до секунды: вот здесь! Тут забор идет, база. А здесь, дальше, уже кустарник, пустырь какой-то, спуск к реке.

И он сделал на карте вторую отметку.

Некоторое время все смотрели молча.

– Н-да... – с уважением протянул Федор Матвеевич.

– По прямой будет километров десять. – Игорь качнул головой. – Чуть меньше, может быть. Солидно!

– По прямой, говоришь?.. – Кореньков сощурился... выпрямился. Взор его прояснел. – Федор Матвеевич, а линейка есть?

Нашлась и линейка. Тоже замшелая, но вполне пригодная.

– Вы, Федор Матвеевич, наверное, из потомственных кулаков, – пошутил Лев Евгеньевич, но Логинов остроты не понял и сказал:

– Да у нас в роду все мужики были хозяйственные. А Кореньков уже приложил линейку к карте и дважды быстро черкнул карандашом, соединяя обе точки.

– Что находится на этой линии? – догадался Лев Евгеньевич.

Палыч блеснул золотой коронкой справа.

– Давайте посмотрим. – Тут и Игорь заинтересовался. – Вот, смотри, по парку идет...

– И рядом с озером! – подхватил Огарков.

– Ага, по самому берегу.

– А здесь гастроном, – Игорь читал карту лучше всех, – здесь спортплощадка. Улица Арсенальная, Посадская... Товарная.

– Черт, Игорь, как ты в них ориентируешься?!

– Профессия... Вот Проспект Победителей, а это Большая Успенская...

– Патриоты, – ядовито буркнул Лев Евгеньевич, – переулка Побежденных наверняка не выдумают...

– Улица Авиаторов, – продолжал перечислять Игорь, – Диагональная... – И замолчал.

– А эта? – показал Палыч.

– Эта – улица Фронтовых бригад, – ответил Игорь механически. – А вот этот квартал – прямо через него линия проходит, видите?

– Видим, и что?

– Между Проспектом, Авиаторов и Диагональной – что? Вот здесь. Смотрите!

На несколько секунд воцарилось оцепенелое молчание, а затем Огарков звонко хлопнул себя по лбу.

– Бог мой! Это же... здесь же библиотека!!

Палыч сообразил не сразу, но вид сделал уверенный.

– А я что говорил?

– Ты ничего еще не говорил, – возразил Игорь.

– Не говорил, так сделал! Если три точки на плоскости лежат на одной прямой, то?..

– То это не случайные точки, – докончил Лев Евгеньевич. – Но ведь в том мире геометрия Евклида наверняка не действует.

– В том, возможно, и не действует, – согласился Палыч. – Но мы-то пока в мире этом. А тамошняя геометрия – здесь, надо думать, съеживается в Евклидову.

Огарков поразмыслил.

– Резонно, – сказал наконец он.

– Вот так. – Палыч распрямился с видом человека, удовлетворенного проделанной работой. – Всего и делов.

– Всего делов-то, – подтвердил Игорь. Он продолжал рассматривать карту. – Пройтись по этой линии...

– Проехаться, – поправил Лев Евгеньевич. – Проехаться... А сейчас все-таки позвольте, Александр Павлович, я вас проверю на RQ...

ГЛАВА 14.

“Эта ночь будет твоей! Она должна стать такой. Не может не быть такой. Прорвемся! Ведь бывало и похлеще, прижимало так, что небо с овчинку... И ничего. Я – победитель, мне другим быть не дано. И в этот раз я должен победить, и так и будет! Все увидят! Это все мое! Мой мир! Мой, мой, только мой!..”.

Так накачивал себя Смолянинов перед визитом вниз. От его расслабленности не осталось и следа, он ощущал себя, как это бывало в лучшие минуты, когда опасность схватки пьянила, кружила голову небывалой злой легкостью, без мыслей, без, сомнений – только ярость, пустота, победа.

И в подземельный коридор шагнул он молодцом, рука держала свечу, как праздничный бокал с шампанским. По ступенькам сбежал, будто бы на свидание...

“Свидание с черепом!” – так бы, наверное, сострил он, если бы обладал чувством юмора.

Но так он не подумал, а двигался он в подвале истово, со всей серьезностью.

Опять мертвая голова; и замахала в руке кисть, и потек звездный мрак, и у действующего радостно вздрагивали мышцы, и восторженный холод бежал по спине. И все получалось! Он был прав. Мерцание непрерывно лилось из глазниц черепа, оно текло на черный камень, с него на пол, и оно вдруг стало как бы растворять пространство, в нем стали пропадать предметы, и камень, и пол. Заколебалось пламя свечей, и сам череп начал таять во вспыхивающей бледными искрами тьме, подобно кислоте, разъедающей плоть земли.

Можно было остановиться. Он изрядно намахался кистью, и вместо холода теперь спина его пылала жаром. А сам он стал рьяный, торжествующий – гроза этому миру.

И он бросил кисть, и смело шагнул во тьму, и канул в ней.

То было, конечно, лишь преддверие многомерного мира, но и оно клубилось, разворачивалось так, что у любого бы перехватило дух – куда похлеще, чем парить в пятикилометровой высоте: здесь все смещалось, падало, взмывало стремительно, далекое вдруг делалось близким, проносилось сквозь тебя и пропадало, и смешно было видеть, как разные края Земли, от которых до которых месяцы пути, оказывались рядом, а нити времен и судеб, там невидимые, становились различимы здесь – слабо, правда, призрачно – но все же вырисовывались, дрожали, переливаясь разными цветами, у кого перла-мутрово-розовым, у кого глубоко-синим, а у кого-то они потемнели грозовою смертной тьмой: то чья-то смерть уже была здесь, а тот, кто в том мире двигался по этой линии, еще не знал, там еще жил, и знать не знал, что он мертвец, только разве, может, раз предчувствие кольнуло его в сердце, но он отмахнулся, и это сердце продолжало по инерции стучать, еще бежала кровь, работал мозг, еще смотрели глаза – и все это было уже зря, ибо здесь повернулся ключ судьбы, и тот уже был мертв.

А этот, торжествуя, царил здесь – он снова победил, и теперь явно видел, что страшное пророчество, увиденное им во внутренностях петуха, не оправдалось: тут ведь все иначе, значит, там была просто ошибка! А будущее его сияло перед ним радужными красками, и оно было не просто линия, а разворачивалось наподобие чудесного, никем не виденного цветка Значит – действительно победа, это он знал.

И все-таки он был осторожен. Как просияли их линии, когда они вдвоем рвались к цели! И как вдруг потускнело, почернело – вмиг! – и он едва успел рвануть назад, а другому снесло голову, и эта голова мелькнула и пропала в черноте, а тело съежилось, кануло и выпало в трехмерный мир, и спешно пришлось вытаскивать его...

Он помнил. Но это осталось позади. А мир приветствовал его. Он помнил, что есть миры куда более могущественные. И помнил о них, о свирепых монстрах оттуда... Но этот мир приветствовал его! Он был король, и его раздувало гордостью, и он не должен бояться.

Здесь книга выступила в своем подлинном обличье. Он вошел в нее, как в дом, стены которого простерлись ввысь до бесконечности. Отсюда он увидел все свое земное могущество, и спесь одолела его. Кто на земле может сравниться с ним?!

Он упивался торжеством. Он хохотал над теми, кто мнил себя царями там, внизу. Он даже видел их всех. Они дрожали перед ним, они были раздавлены, а он был снисходителен и щедр к ним. Он их прощал и делал милостивый знак. А они торопились пасть перед ним ниц.

И перламутровый зной овевал его. Зной этот становился жарче. Жарче и жарче, нагнетался жар со всех сторон, и этот горделиво поворачивался, чтобы горячо поддувало и слева, и справа, он наслаждался обжигающим дыханием...

Он слишком поздно понял, что жар становится угрозой. Здесь ведь все другое, время просто стало черным – враз, как упало – никакого блеска, просто смерть.

И он завизжал в ужасе, так, как не слыхано никем. Кто бы услышал, подумал, что визжит так зверь из бездны, – но тому до того зверя было далеко, он кинулся, пространство чудовищно выгнулось, лопнуло, он выпал.

Он упал наземь в своем подвале, без сил, но уцелел. Хитон его дымился, во многих местах был прожжен. Но тот не ощущал ожогов, он ничего не ощущал, кроме того, что спасся, цел, и это животное счастье бьшо таким же, как только что гордость всесилия... а может, еще сильнее.

Остаться в живых – вот, оказывается, что главное.

Приподнявшись на локтях, он перевернулся на спину. Глаза его были закрыты, он глубоко, часто дышал. Потом он открыл глаза.

Свечи догорали, их свет опал, сгущалась мгла. В полумраке безмолвно скалился череп.

И вот тогда того стала трясти дрожь. Он старался унять ее, сжимал зубы, но они не слушались, колотились друг . о друга, и ему пришлось вновь смежить веки. Он почувствовал, что обессилел, словно из него разом высосали кровь. Он понял, что не знал прежде, что это такое – дыхание бездны.