Глава седьмая. КЛАДБИЩЕ ПОГИБШИХ КОРАБЛЕЙ.

На заднем дворе «Кувшинки» сушили простыни, наволочки, полотенца и халаты. Они, застывшие на холоде, сложились в стены, создавая целые коридоры, среди которых мог прятаться кто угодно.

И не обязательно человек.

Тень вернулась, я видел ее силуэт. И это… оказалось крайне неожиданным даже для Итана Шелби, который всегда готов к тому, что обстоятельства преподнесут ему грандиозную кучу какой-нибудь дурно пахнущей субстанции.

Впервые такое случилось за время моего сожительства с тенью. Уже через сутки после использования ингениума она объявилась, хотя раньше ее можно было встретить вновь порой не скорее чем и через месяц. А еще цвета поменялись местами со вкусами. Это наводило на тревожные мысли, что я как-то быстренько добрался до рубежа, зачерпнув слишком много из отравленного колодца моих способностей.

Хотя чему я удивляюсь? Столько лет был осторожен, но, оказавшись в горниле Риерты, пошел вразнос, как некоторые мои знакомые по проекту. Верблюжий корпус[144] и то продержался гораздо дольше некоторых из нас.

Мне стоило остановиться в разжигании огня прежде, чем настанет приятный для тени и совершенно неприемлемый для вашего покорного слуги момент финала. Силуэт крался за стеной из простыней, и во рту у меня стояла такая чернота, словно я вернулся к курению после долгого перерыва.

Я стороной обошел сохнущее белье, решив не продираться через этот пахнущий стиркой лабиринт. Тварь, заметив, что я ухожу, юркнула точно мангуст следом за мной, постаралась не отставать, но в итоге исчезла на ярком солнце.

Я не обольщался. Она еще придет, появится к вечеру в темных углах, начнет шуршать в шкафу или под кроватью, хихикая в такт бою напольных часов. Я знаю все ее уловки.

У ворот, испачкав подъезд грязными колесами, точно скалистая вершина застыл фургон, запряженный лошадьми. Несколько крепких мужиков, накинувших поверх теплой одежды плотные фартуки, носили из него ящики в «Кувшинку». Мосс старался загодя пополнять необходимые заведению запасы еды, алкоголя и бесконечных бытовых «мелочей». Сибилла, в шерстяной юбке, меховой безрукавке, теплой шапке, прямая как палка, вооруженная книгой приема и химическим карандашом, зачисляла товар. Она руководила работниками с помощью этого самого карандаша, точно дирижер симфоническим оркестром «Планеты»[145]. Грузы уходили на склад, в погреб, на кухню, в бельевую, в бар и кладовую.

Артур часто говорит, что его маленький скромный притон предназначен для простых людей, но к ним не стоит относиться пренебрежительно. Простые люди, как и богачи, готовы оставлять деньги, если им обеспечивают должный комфорт и внимание. А для этого следует соответствовать определенным требованиям. И Сибилла была тем человеком, кто создавал стиль и уют, так ценимый жителями Верхнего.

Горожан на улице было немного, но те, кто проходил мимо, обязательно здоровались с ней. Женщины кивали, мужчины все как один снимали с головы кепки и говорили:

– Доброе утро, миссис Тэйл.

Она, очень важная в своих очках, отвечала каждому жителю ее района, впрочем ничуть не отвлекаясь от того, чем занималась, и когда один из мужиков потащил ящик виски на уличный склад, а не в кладовую, резко окликнула его, посоветовав соображать получше или искать себе другую работу.

На меня она бросила взгляд не слишком благосклонный, проворчав между делом:

– Ты спал почти сутки. Праздник Звезд, как видно, ушатал не только половину Риерты, но и тебя.

– Старею, – улыбнулся я. – Тебе помочь?

– Свари кофе, если нечем себя занять.

Я отправился на кухню через общий зал, где сейчас было темно, холодно и неуютно. Включил электрическую плитку, взял с верхней полки комода жестяную банку. Пока молол зерна, нагревал молоко (Сибилла предпочитала конфедерат-скую версию напитка, когда кофе варят в молоке, а не в воде), остужал и засыпал кардамоном вместе с молотой гвоздикой, прошло минут пятнадцать.

На шум заглянула Чой.

– Доброе утро, мистер Шелби.

– Привет. Слышал, тебя повысили. Поздравляю.

Мандаринка довольно улыбнулась:

– Миссис Тэйл нужна личная помощница, особенно после того, как они с мистером Моссом решили расширяться.

– Хорошо. И для тебя, и для «Кувшинки» конечно же.

Чой умная девочка, и старательная. Она давно помогает Сибилле, просто теперь все сделано официально, и девушка довольна новым статусом.

Она без всякой моей просьбы подала чашку, блюдце и ложку, а я перелил кофе из алавитского ковшика, отнес его на подносе на улицу:

– Ваш кофе, миссис Тэйл. Молоко. Без сахара. Гвоздика и кардамон. Все как вы любите.

Мать моего друга постаралась остаться невозмутимой, хотя в ее глазах промелькнула смешинка:

– Официант из тебя все равно не выйдет, Итан. Даже для такой дыры, как «Кувшинка». Слишком ты… не подходишь внешне для этой роли.

– Чой-то? – спросил я с характерным акцентом хервингеммской бедноты.

– Больно дерзок. Клиентам это не по нраву. – Она выпила чашку залпом, поставила обратно на поднос. – Спасибо. Тебе письма пришли, пока ты спал. Возьми у меня на бюро, я тут провожусь до полудня с такими скоростями грузчиков.

– Ага.

– Вообще лучше бы ты уехал из Риерты, пока была такая возможность. Не нравится мне, как все складывается.

– Со мной?

– Нет. В городе. Обстановка какая-то нервная и напряженная. Как перед той войной.

– Почему?

Сибилла вздохнула:

– Если бы я знала, то привела тебе более серьезные аргументы, чем утреннее ворчание страдающей от ревматизма пожилой женщины. Просто чувствую. Кстати, девушка милая.

Так и знал, что она не оставит это без внимания.

– Да. Рин неплохая.

– Я не об этой дылде. Я про вторую, со шрамом.

– Мюр? Ну мы как бы…

– Просто друзья, – скучным тоном сказала Сибилла. – Или видишь в ней младшую сестру. Честер, мой муж, был хорошим человеком, но в каких-то вопросах полным идиотом. Арви, мой смысл жизни – тоже. Мосс – недалеко от них ушел. Аналогия понятна?

– Ну спасибо.

Она серьезно кивнула, поставив напротив списка какую-то галочку:

– Все мужчины глупцы, хотя и командуют в этом мире.

– И поэтому в нем такой бардак, – поддержал я ее.

– Вот видишь. Ты это признаешь, хотя не готов признать другие очевидные вещи, которые заметны любой женщине. С этой Рин у тебя…

Пришлось сказать то, чего говорить не хотелось – правду:

– Мы просто иногда просыпаемся утром вместе.

– Ну да. Она такая же, как Итан Шелби, только в юбке. Вы нашли друг друга. Или, точнее, самих себя, просто другого пола. А с самим собой жить довольно сложно, Итан. Одиночество вызывает скуку.

– Не сказать, что я скучаю. – Терпеть не могу подобных разговоров, но Сибилле порой нужна отдушина, которой она лишилась с гибелью своего сына. Кого же ей еще донимать такими вопросами, как не меня или Мосса?

– Хорошо. Главное, в наше время не разочаровываться в своих ожиданиях. А девчонка милая. Пусть приходит.

На том мы и расстались. Чой открыла мне кабинет Сибиллы, и я забрал два конверта.

Первый оказался от Рин. Слова были достаточно обтекаемыми и осторожными, но я понял, что у старого Вилли гвоздь в одном месте и ему нужен хороший стрелок для каких-то делишек, хоть Мюр и уверила меня, что они ничего не планируют. Угу. Как же. Такой бульдог, как он, уйдет на покой только если получит сто десять гран[146] в лоб. Поэтому Рин исчезает на неопределенное время, но обещает дать знать, когда ее работа будет закончена.

Второе письмо, без обратного имени адресанта, на фамилию Хеллмонк было еще менее важным. Рекламный листок из алавитской кофейни, отпечатанный на плохой бумаге, плохой краской, от которой у меня сразу же испачкались пальцы. Никаких слов, никаких возможностей выдать себя тем, кто не был в курсе моих дел. Но я понял послание – торговец информацией принял решение, и теперь осталось понять, к добру оно или к худу.

Мы называем алавитами множество народов целого континента, расположенного к юго-востоку от нашего. Очень удобно не ломать себе голову этническим разнообразием, повесив на всех один ярлык. Именно так поступили мои соотечественники из колониального прошлого Королевства, решив, что главное – это золото, специи, чай и другие полезные для государства «люди». А человек, в то время живущий на покоряемых континентах, был материалом расходным, и его судьбой белые господа не слишком-то озабочивались.

Эта привычка – считать ирсов, уйвуров, тайгани, зараи, токмари, фенх и множество других одним народом, наплевав на их особенности, отношения друг с другом, религию и законы, никуда не делась и в мою эпоху. Порой мы так глубоко окаменеваем в своем невежестве и равнодушии к другим, что до наших сердец не достучаться даже с помощью долота и кувалды.

Владельцем кофейни (у алавитов так принято называть любое заведение, пускай там подают даже запеченного быка, фаршированного сусликами) был соотечественник Меликена, человека, который пригласил меня на разговор. Приняли мою персону вполне радушно, посадили за стол поблизости от натопленной печи.

Я понимал, что ожидание будет долгим, поэтому, после сложного пути через затопленную Риерту, с форсированием десятков каналов, порядком проголодавшись, заказал себе горячей бараньей похлебки с вареным яйцом и куриных крыльев, жаренных в кунжутном масле и меде. Время завтрака прошло, скоро должен был начаться обед и, зная, как тут делаются дела, я вполне рассчитывал, что, возможно, придется дождаться и ужина. У этих ребят ничто не свершается быстро, особенно когда надо взаимодействовать с теми, кого они считают чужаком.

– Желаете свежую газету? – спросил забиравший тарелки помощник владельца.

Это было странно для алавитов, предлагать газету, а не кофе. Настолько странно, что я согласился и получил ее вместе со стаканом, в котором лежала накорябанная от руки бумажка с суммой за обед.

Я пролистал прессу, расплатился и поспешил восвояси. На перекрестке поймал мальчишку, начеркал в блокноте короткую записку и отправил того с поручением в «Кувшинку».

Мосс объявился в моей квартире под вечер, с бумажным пакетом, в котором оказалась бутылка вина. Увидев, как поползли вверх мои брови, неловко пожал плечами:

– Она стоит целое состояние, и мне ее передал Капитан.

Капитан мне не нравился, как и то, что он крутится около Сибиллы и ее заведения.

– Повод есть?

– Это подарок от Старухи. Как знак признания моих заслуг в развитии ее Империи.

Я предпочел не узнавать никакой конкретики.

– И как ты понимаешь, – вздохнул Артур, оглядываясь в поисках штопора, – от некоторых подарков не отказываются. Так что нас ждет «Шато Шеваль Нуар», тысяча восемьсот пятьдесят первого года, за пять тысяч цинтур.

Я присвистнул.

– Это еще не самое дорогое. Так, мелочь, подходящая лишь для глоток простых парней вроде нас с тобой.

Я бросил ему штопор, сам занялся стаканами, которые вскоре оказались наполнены.

– Пять тысяч цинтур за обычное мерло, – вздохнул я, не понимая, на что люди могут тратить такие деньги.

Мосс, вальяжно расположившийся на стуле, весело хохотнул:

– То есть проявляющийся оттенок эвкалипта, что редко для этого сорта, ты не чувствуешь? Старина, ты с таким же успехом можешь пить какой-нибудь картофельный самогон! Да и хрен с ним.

Я протянул ему полученную в кофейне газету, и Артур скользнул взглядом по заголовку:

– Убийца бактерий! Ученый из Королевства обнаружил, что хлебная плесень уничтожает невидимых врагов человечества, которые вызывают воспаление и болезни! – Мосс взглянул на название газеты. – Вроде не желтая пресса… а какой-то бред. Плесень, бактерии, спасение человечества.

– Да я не об этом! – Сейчас мне было не до новых открытий в медицине. – Раскрой.

Он развернул газету, хмыкнул, разложил ее на столе, проведя ладонью, и подвинул лампу так, чтобы внимательнее рассмотреть сделанный от руки рисунок. Художник использовал для своего творчества не обычную бумагу, которая подходила бы для этого куда как лучше, а «Риертский вестник», набросав линии прямо между строк. И разобраться в этой каше, где одна информация была наложена на другую, на первый взгляд казалось очень непросто.

– Это план целого поместья, судя по размерам. Причем здесь первый этаж, а вот тут – второй, и его нарисовали прямо поверх первого. С кучей ошибок, похоже.

– Видишь пустые дыры? Большая часть помещений не отмечена, он не был в них и не знает, что там.

– Информации недостаточно, хотя почти весь охранный периметр очерчен. Смена караулов, патрули, в саду… собаки? А это с молнией… электрические стены, что ли? Чей дом, скажешь?

– Моего дядюшки, он просил помочь со строительством, и вот у меня есть неполный план моего будущего наследства.

Артур задумался, пригубил вина, понимая, что я даю ему возможность не нырять уж слишком глубоко в этот колодец. И он решил так и поступить:

– И насколько… сильно ты хочешь перестроить такое большое поместье?

– Еще не определился. Посмотри сюда. – Я ткнул пальцем в здание, находящееся за садом и прудом, довольно далеко от основного, а также прямоугольных построек, скорее всего, лабораторий Брайса. Оно было отмечено крестиком, и к нему шел двойной пунктир от берега. Ориентиром служил маяк.

– Это подземный ход?

– Не знаю. Подземный ход. Или канализация.

– Полезешь в дерьмо, значит?

– Сперва погляжу, что вообще можно сделать. Знаешь же, как с постройкой подобных домов. Нахрапом, да еще и за одну ночь ничего не получится.

– Ночь? – Он цокнул языком. – Забудь про ночь, старина. В мире полно людей, которые не переносят стройку, да еще и если ты затеешь ее ночью… Вот тебе совет опытного человека – не лезь в темноте в незнакомое место. Ты вызовешь гораздо больше переполоха, заблудишься и нос к носу столкнешься с патрульными собаками. А служебные собаки куда хуже людей.

Тут Артур поморщился и решил уточнить:

– Хуже для тебя. Так-то они, конечно, лучше людей, потому что не устают, чуют чужака за сотни ярдов, их нельзя подкупить, и они не отвлекутся на выпивку или сон.

– И какой совет признанного специалиста по стройке?

– Не заниматься строительством. Но такой совет, ганнери, тебе не по душе. Разузнай все. Осторожно. А там уже будем думать.

– Мне позарез нужна помощь Вороненка. Он одобрительно отсалютовал бокалом:

– Мыслишь в верном направлении. Его… таланты упростили бы твою задачу на порядок.

– Помоги его найти.

– Я? Шутишь? Тебе нужен Кроуфорд.

– Мой капрал сейчас парит в клубах серого порошка, носясь из одной безумной вселенной в другую, и я не смогу до него достучаться ближайшие дни.

– Ну, я уже тебе говорил, что наши отношения с войны так и не наладились. Он едва не прикончил меня в Компьерском лесу.

– Он счел оскорбительным, что ты похоронил его брата.

– Я похоронил часть его мертвого брата. Фрагмент. И тот к тому времени вонял прямо у меня под носом. А еще трепался как полумный, и, пожалуй, это было самое невыносимое.

Угу. Я помню, как рассвирепел Вороненок, когда утром не нашел любезного братца, и какое безумие тогда началось. Конфликт мне удалось погасить, но не задуть угли их обоюдной ненависти. Вороненок помнит о брате, Мосс о месяце в горячке из-за ножевой раны.

Они так и не помирились.

– Вороненок все время в движении. То появится в Трущобах, то в разрушенной психушке Лазарета, то в склепах кладбища Стержня, то в Череде. Однажды он год прожил в шалаше на вершине Плавника, а в другой раз Юэн сказал, что краснокожий торчит на Заброшенных островах.

– Ты упоминал кладбище погибших кораблей.

Мосс почесал щетину на толстой щеке:

– Ну да. Юэн набрался джина и хвастал, что они с Вороненком ловили рыбу на киле «Крикета»[147]. Набили целый ящик сардин и обменяли на пачку хорошего табака. Но там ли сейчас дикарь – я не поручусь. Проще дать объявление в газету, чем найти его среди ржавых корыт. – Мосс опустошил бутылку, разлив в стаканы оставшееся вино, которое, к моему удивлению, кончилось довольно быстро. – Весь последний год Кроуфорд мотался к старым кораблям. Там целый остров из них на мели. Начни с него.

– Местные?

– Живут, конечно. Те, кого выселили из города. Кто скрывается от закона, кто не получил гражданства. Говорят, даже зараженные моторией есть, и в трюмах сидят контаги. Может, врут, а может, и нет. В основном люди там промышляют рыбной ловлей, потихоньку пилят свой «дом» на металл да помогают контрабандистам. Там обитает небольшая община, но ребята, хоть и отребье, адекватные.

– Вотчина Старухи?

– Нет. Не ее территория.

– Но чужаков, разумеется, не любят.

Он посмотрел на часы:

– Чужаков нигде не любят, старина. Особенно сейчас, когда ходят слухи о том, что в правительстве хотят поднять вопрос о переплавке стальных покойничков. К незнакомцам относятся подозрительно, считая их инспекторами Министерства развития. Но я добуду тебе свободный пропуск, дай мне денек.

Он действительно сдержал свое слово, и в туманное утро, когда солнце заблудилось и исчезло в облаках, я оказался посреди гавани Светляков, на семьдесят третьем портовом пирсе, где горбатый грузовой кран разгружал прибывший из Галькурды паровой сухогруз, построенный еще в довоенную эпоху.

Докеры занимались работой, но один на мой вопрос, где стоит «Турбиния», махнул рукой за цистерну, из которой в ведра набирали краску для защиты днища корабля:

– Справа, сразу за радиостанцией. Вон. Зеленое здание видишь? За ним.

Зеленого здания я не видел. Но вкуса авокадо – вполне.

«Турбинией» оказался буксир с проржавевшими корпусом и рубкой некогда вкуса моркови, а теперь, скорее, старого пчелиного воска. Кранцы[148] по его бортам походили на безвкусное ожерелье уродливой дамы, которая пытается выглядеть красивой, но результат не оправдал ее ожиданий. Рядом с причалом стояло нечто вроде вахтерки, сколоченной из некрашеных досок, с маленьким грязным окном.

Дверь, несмотря на холод, была открыта, и я, стукнув по косяку для того, чтобы соблюсти приличия, вошел. Почти все помещение занимал квадратный стол, накрытый тряпкой вкуса горчицы, которая здесь явно считалась за скатерть. Трое мужиков в распахнутых бушлатах, под которыми виднелись теплые свитера моряков[149], пили горячий чай и закусывали чесночным хлебом.

Они были старше меня, просоленные суровой жизнью, с грубыми обветренными лицами и колючими взглядами. Один из них, к моему удивлению, оказался мандаринцем.

– Тебя ждем? – говорил он чисто, без малейшего намека на акцент.

– Да.

Больше у меня ничего не спрашивали. На буксире уже разогрелся котел, так что мужики отвязали швартовы, заработал двигатель, и посудина отчалила от берега. Палуба под ногами мелко дрожала из-за усердной работы механизмов, двое взялись за лопаты, неспешно подкидывая уголь в топку, мандаринец стоял у рассохшегося штурвала, ловко направляя «Турбинию» в узкие пространства между грузовыми кораблями, ожидавшими в гавани порта своей очереди на разгрузку.

Чайки орали как полоумные, встречая очередной рыболовецкий траулер, возвращавшийся из Тиветского моря. Мы прошли по Совиному каналу, свернули к Новой земле, обогнули ее с запада и оказались в проливе Банок. Из-за тумана путь занял больше часа, но здесь благодаря ветру видимость куда лучше, и, добравшись до Камня, мы встали в очередь судов, собиравшихся выходить в море через Рукав Матрэ.

– Зайди, – окликнул меня мандаринец из рубки. – Нам до свалки надо забрать груз. Это займет время. Есть чай в термосе.

Перед ним, приклеенная на стекло, висела маленькая фотокарточка двух детей в национальных костюмах его страны. Термос был конечно же мандаринский, то есть огромный, ярко-вкусовой, расписанный цветами гибискуса. А напиток темно… зеленый, столь горький, что от него саднило в горле и на языке оставался вяжущий привкус. Довольно непривычно после классического чая с бергамотом, который предпочитают в Королевстве.

В рубке было тесно и грязно, но куда теплее, чем на улице. Мандаринец правил одной рукой, заставляя буксир держаться на месте, то и дело подправляя его положение штурвалом – течение здесь было довольно сильным, а фарватер тесным из-за множества судов.

Большие полосатые буи покачивались на неспокойной воде, отмечая границы судоходного пути, на берегу Садов Маджоре каждые несколько минут мигал сигнальный маяк, позволяя начать движение следующему в очереди. Из-за отлива выходящие из Риерты сейчас имели приоритет, и наше время подошло довольно быстро. Мы оказались между отвесных, высоко вздымающихся каменных стен Садов и Белой скалы, среди бесконечного мельтешения пернатых, живущих здесь в любое время года. Их беспрерывные тоскливые, громкие, сварливые и тревожные крики сливались в унисон с протяжными и низкими гудками пароходов.

Мандаринец набил трубку, разжег ее и дал машине полный ход, когда мы вышли в Тиветское море…

Лишь через полтора часа, волоча на буксире побитую баржу, мы вернулись обратно. После Белой скалы повернули на восток, на открытую воду, обходя Утонувшие кварталы и Череду, за которой раскинулось кладбище кораблей, служивших естественным барьером (или искусственным островом) перед Заброшенными островами.

Издавна обманутые течением, мелями и туманами корабли попадали в ловушку, из которой уже не могли выбраться самостоятельно. Они либо ржавели, пока не скрывались под водой, либо их продавали на металл, отправляя в Орден Марка на переплавку.

Потом в правительстве решили, что не стоит платить соседям, когда можно заниматься утилизацией на месте. Проектом загорелся сам Белджи, предложивший создать завод на мелководье, прямо рядом с кладбищем, на которое привозили суда со всей Риерты, из каналов, порта, с дальних берегов озера Матрэ.

Имя известного ученого и изобретателя являлось серьезной гарантией в стремительно развивающемся индустриальном мире, к тому же умные люди в Министерстве развития решили установить цены на утилизацию гораздо ниже, чем в Ордене Марка, так что довольно быстро был налажен поток списанных судов из других государств.

Никто даже не стал ждать, когда будет достроена платформа переработки, корабли начали прибывать, их загоняли на мели, швартуя рядом друг с другом. А затем началась война.

Военные конфисковали площадку утилизации, которая не успела проработать и нескольких месяцев. Они решили, что здесь отлично можно разместить дальнобойные пушки для встречи Третьего Императорского флота и перекрыть восточные подступы, чтобы уничтожить десант, если косоглазые решат штурмовать город на лодках через Мели. Но искиры с легкостью разбомбили морскую платформу при помощи дирижаблей, раз и навсегда похоронив детище Белджи.

После долгой войны в Риерте обострились проблемы с моторией и контаги, случился переворот, а потом завертелась ерунда с диктатурой, преследованием недовольных, стачками, вспышками эпидемии… и никому больше не было дела до огромной корабельной свалки.

Чужестранец-капитан, знающий здесь каждую мель, вел «Турбинию» на самом малом ходу, только по ему знакомым ориентирам.

Впереди появились торчащие из воды конструкции вкуса карри – сваи, перекошенные платформы, рухнувшие опоры, полузатопленные портовые краны, какие-то огромные емкости, похожие на муравьиные яйца, едва держащиеся стены цехов. Передо мной были останки уничтоженного завода. К нему новые обитатели этого места начали пристраивать дома, собранные из досок, проволоки, листов металла и любого барахла, что можно было найти здесь или притащить с «материка».

Эта «деревня» тянулась по мелководью до корабельного кладбища – огромного массива из старых судов, что высились нагромождением ржавых останков, уходя на восток, едва ли не к самому горизонту. Были здесь и посудины, которые оставались на ходу: несколько хищных, похожих на щук быстроходных катеров, отлично подходящих для тех же контрабандистов, старый, еще колесный, пароход конца прошлого века и небольшая баржа с сильной осадкой, заваленная металлом с разоренных кораблей.

Сушились рыбацкие сети (несмотря на неподходящую для этого погоду), на растяжках вялилась рыба. Ее вонь донеслась даже до нас, и когда мы огибали торчащий скелет затопленного лайнера с развороченным от удара торпеды бортом, я увидел китобойное судно, вернувшееся из моря с добычей. Кита уже успели разделать, вода вокруг была вкуса переваренной свеклы, точно адская река из крови грешников, и теперь на берегу работали большие коптильни, а темные куски мяса горой лежали прямо на пристани, привлекая к себе всех окрестных птиц, которых отгоняли мальчишки.

Итан Шелби всеядное существо. Он не имеет ничего против даже вареных офицерских сапог во время искирского окружения, но вот есть мясо кита или дельфина мне кажется кощунственным. Все равно что вкусить плоть себе подобного. Хотя… кому я вру? Мы хуже, чем дельфины. Эти хотя бы не делают зла друг другу.

Старина Уолли, как-то узнав о том, что я такой привереда, посмеялся на пару со своим выжившим из ума папашей.

– Ганнери, ты порой слишком щепетилен.

– Должны же у людей быть какие-то принципы? – отшутился я. – У меня их немного, вот и приходится придумывать для себя хоть что-то.

– Это все оригинально в высшем свете, а не в «Шарлотке» и не на твоей улице. Небось, когда мы мерзли в Компьерском лесу, ты был бы только «за» накормить ребят в «Матильде» чем-то вроде пойманного китенка, а?

– Есть только одно «но», мой старый друг.

– Какое?

– В лесу не водятся киты, так что наш спор имеет примерно такой же смысл, как беседа о балете, в котором прима трухлявый пень…

Мандаринец тем временем поставил переключатель в положение «Стоп-машина», и буксир полз к берегу по инерции, чтобы пристать к груженной металлом барже.

– За час управишься? – спросил он у меня.

Я оценил количество лома на этой территории и сколько мне потребуется, чтобы дойти хотя бы на противоположный конец кладбища:

– Сомневаюсь.

– Тогда сам с ними договаривайся, чтобы добраться обратно.

Справедливо. Он не нанимался работать извозчиком и просто оказывал Моссу услугу. Мы расстались, не прощаясь.

На пирсе старая женщина с тысячью косичек на голове посмотрела на мандаринца, и тот, бросая подоспевшим встречающим швартов, едва заметно кивнул ей.

– Это ты друг священника? – У нее был прокуренный голос и глаза как у мертвой рыбы. Бледные и холодные.

– Да.

– Ищешь дикаря?

– Да. Он здесь?

– Иногда приходит, иногда уходит. Когда нужно мясо кита – покупает у нас. Или огненную воду, – ее рот скривился в усмешке. – Он не хочет, чтобы мы ему досаждали. Появляется раз в месяц. Или в два. Или в три.

– Приходит сам. Но не вы ходите к нему?

– Он дал понять, что мы его тяготим.

Очень вежливо с их стороны не беспокоить одинокого человека. Впрочем, зная Вороненка, я понимаю, почему люди не трогают его без особой нужды. Себе дороже нарваться на то, что многие суеверные ребята считают не меньше чем проклятием.

Она скованно мотнула головой:

– Иногда ночью мы видим огонь его костра вон на той стороне… Но уже давно он не горит.

– На «Крикете»?

Она непонимающе посмотрела на меня.

– Старый военный корабль, – пояснил я.

– Здесь везде старые корабли и половина из них пострадала во время войны. Дикарь никогда не бывает подолгу на одном месте. Хочешь, попробуй найти его. Никто из наших возражать не будет. Но если пропадешь или свернешь себе шею, грохнувшись на дно какого-нибудь трюма, не обессудь – искать мы тебя не будем.

Их правила, но всегда есть возможность договориться.

– Покажете мне дорогу к окраинам? – и, видя, что она собирается отказать, добавил: – Заплачу.

Женщина окликнула подростка, который был занят тем, что разжигал в стальной бочке костер:

– Доведи его до сушилен.

Деньги (надо сказать, что названная ею сумма оказалась вполне себе справедливой) поменяли владельца, и сутулый паренек с непокрытой головой, точно пес-поводырь, потрусил вперед, сунув озябшие руки в карманы штанов.

На окраине «деревни» я остановился, чтобы оценить количество ржавых корпусов перед собой. Целое поле старого металла, лес мачт и труб, остова, наполовину скрытые под водой, связанные друг с другом цепями. Маленькие, средние, большие и огромные. Между ними были перекинуты мостки.

Иногда короткие, иногда длинные и совершенно не внушающие доверия. Мы шли через эту бескрайнюю свалку, забираясь то на сухогруз, то на колесный пароход, иногда делая круги, чтобы обойти провалившиеся участки на палубах или перелезть через демонтированную орудийную башню.

Металл пачкал одежду вкусом карри, не отличимым от вкуса моих волос.

За все время пути мы лишь раз встретили людей. Четверо парней, все возраста моего провожатого, сидели на носу колесного речного парохода, погибшего, судя по копоти на бортах, от сильного пожара, и удили рыбу на мелководье. Они отвлеклись от поплавков, и один из них, чернявый и смешливый, сказал мне:

– Дядь, дай курнуть.

– Отстань, Эдуард, – буркнул ему мой сутулый спутник. – У него дела с дикарем.

Откуда-то издалека ветер доносил мерный тяжелый стук. Тот несколько раз затихал, потом начинался снова, а затем сменился надсадным визгом металла, вгрызающегося в металл. Кто-то разорял кладбище, стараясь немного подзаработать на продаже дармовых материалов.

Еще через полчаса обезьяньих карабканий мы вышли на точку, за которой корабли стояли уже не так плотно, и порой расстояние между ними превышало пятьдесят ярдов. Кое-где вбили сваи, кое-где сделали что-то вроде понтонов, между ними кинули либо доски, либо стальные листы, и идти было тяжело. Ботинки то и дело захлестывала вода, а забираться наверх кораблей приходилось по любой подходящей для этого поверхности.

«Сушильней» оказалась маленькая канонерская лодка прошлого века. Рядом с ней, на боку, сильно погрузившись в ил, точно кит лежала часть йевенского военного крейсера и его киль, так похожий на полозья конька, казалось, хотел рассечь меня.

– Дальше ты сам. – Паренек развернулся на пятках и отправился в обратный путь.

Я оценил открывающиеся виды, туши стальных китов, наметил дорогу, хотя уже не было никаких мостков. До другого конца кладбища кораблей оставалось примерно такое же расстояние, а это означало, что в одиночку мне потребуется день, чтобы хотя бы забраться на каждое из судов, что ожидают здесь вечности.

С другой стороны, я знаю Вороненка. Тот замечает чужаков гораздо раньше, чем обычные люди, так что, скорее всего, если мой бывший солдат где-то среди этого лома, он сам выйдет ко мне.

Моя напарница-тень была довольно рада окружающему нас разору и, пребывая в чудесном настроении, пока не беспокоила вашего покорного слугу. Возможно, рыскала в трюмах, а может, просто устала за мной таскаться и наконец-то свалила куда подальше, оставив Итана Шелби хотя бы на время. Я был предоставлен самому себе, и меня видел лишь холодный ветер, пахнущий свежевыловленной форелью, да облака.

Не самая плохая компания, признаюсь честно. Я был как командир, поднявшийся в атаку и бросившийся на окопы врага. То есть одинок до чертиков. Не знали? Так и есть. Если встать во весь рост над простреливаемым пространством, крикнуть: «Ребята, за мной!» – и побежать, то на несколько долгих секунд ты самый одинокий человек во вселенной. И самое сложное в такой момент это не поддаться слабости.

Не обернуться.

И не увидеть, что никто особо не горит желанием бежать в штыковую на пулемет. Одиночество вещь относительная, но подобное одиночество – квинтэссенция истинной пустоты, шаг, отделяющий тебя от смерти.

С которой ты уж точно встретишься не в компании твоих солдат. Пускай даже они и поднялись следом.

…Я почти полтора часа провел в поисках каких-то зацепок, думая о всякой фигне и стараясь не рухнуть в воду в те моменты, когда наклон некоторых палуб приближался к девяноста градусам.

Возле затопленной подводной лодки (над водой торчала лишь одна рубка, в которую угодил тяжелый снаряд, раскрыв ее в виде стального цветка), на катере, я увидел отпечаток окровавленной ладони, а у паровой трубы нарисованный от руки знак S. Тоже, судя по темному цвету, рисовали кровью.

Кровавая рука, и река.

Очень характерное изображение для мух-хе-кон-неок, Людей большой реки. В Компьерском лесу Вороненок точно такое же нарисовал на старушке «Матильде», признавая ее своим домом и призывая духов предков защитить ее.

Никто, кстати говоря, не смеялся над ним и этими странными верованиями. Когда ты находишься в аду, любая помощь будет не лишней, даже помощь мертвых индейцев из долины теней. Как говорится, в окопах редко кто остается атеистом.

Я побродил вокруг немного. Покричал, пошумел, постучал по железу, взяв в руки кусок от поручня фальшборта. Короче, весело и с выдумкой провел время. Затем перебрался на углевоз, думая забраться повыше, возможно даже на мачту, чтобы заглянуть за борт большого броненосца со спиленным носом, закрывавшим от меня весь вид на запад. Примерно в этот момент я почувствовал запах жареного мяса и костра.

Близко. Совсем уж близко.

Как я и говорил, Вороненок сам нашел меня. Он сидел на корточках[150] на «тропе», по которой я недавно проходил, терпеливо ожидая, когда я обращу на него свое внимание. На нем было старое шерстяное одеяло в светлую клетку, с обтрепанными, испачканными ржой краями. Индеец проделал в середине дыру, просунул в нее голову, и получилось пончо. Довольно удобно при такой погоде.

Когда тот неспешно поднялся, мы с ним стали одинакового роста. Вороненок постарел за те годы, что мы не виделись: сальные волосы во многих местах приобрели вкус соли, лицо еще сильнее огрубело, появились новые морщины, глубокие, точно каньоны на смуглой коже.

– Ты мое второе я, – поприветствовал он меня и коснулся предплечьем моего предплечья.

– Ты мое второе я, – почти в унисон ответил я ему и улыбнулся.

Ответной улыбки не дождался. В его племени считалось непростительной слабостью показывать радость от встречи с тем, кого считаешь другом. Радоваться можно лишь смерти врагов, удачной охоте на бизонов, приходу лета и объявлению новой войны. Но глаза Вороненка, маленькие, темные, глубоко запавшие, говорили о том, что он доволен.

Его брови и ресницы были выщипаны до полного отсутствия, вокруг глаз намалеваны… черные круги, а по щекам нарисовано множество… красных тонких линий, идущих от висков до челюсти. На самом деле этих полосок у Вороненка должно быть гораздо больше – каждая говорила о том, что он убил врага в рукопашной, а за время окружения индеец прикончил достаточно искиров штыком, ножом и томагавком. Они могли бы посоревноваться с Кроуфордом на предмет добытых голов, на самом деле.

Другое дело, что Вороненок так расписывал себе лицо, лишь когда собирался сражаться.

– У тебя неприятности?

– Нет, мой брат. Уже нет.

Для мухенока (как искаженно называли это племя белые люди, когда завоевывали Северный континент) любой из моего отряда был братом. Даже Мосс, которого он едва не прирезал. Мы вместе сражались на одной стороне и вместе смешивали кровь друг друга, пуская ее врагам. Для Людей большой реки это то же самое, что ближайший родственник.

– Предки сказали Желтой Черепахе, что ты вернулся из страны бледнолицей королевы. Я ждал тебя.

– Как он поживает?

– Спит и видит сны. Он любит спать. Это почти как смерть, но слаще. Будет говорить с тобой.

Он легкой поступью направился в сторону броненосца, пружинисто перепрыгнул на него, терпеливо дождался куда более неуклюжего меня. Поманил внутрь.

Здесь был холодный металл, грязь, мусор, витал горький запах дыма и усиливающийся – жареного мяса.

– Ждал тебя. Приготовил, – не оборачиваясь, сказал мой солдат.

В традициях его народа было есть диких собак, и я, совсем недавно рассуждавший о том, что у меня имеются некоторые моральные принципы в вопросах питания в мирное время, внутренне содрогнулся, но в остатках бывшей кают-компании с выбитыми иллюминаторами на костре жарилась целая коза, а не собака.

Оставалось лишь догадываться, где он ее добыл среди свалки.

– Ты мое второе я[151], – прошелестел голос у стены.

Я подошел поближе и сказал (очень тяжело правильно думать о цвете сейчас)… Желтой Черепахе:

– Ты мое второе я. Рад, что ты все еще здесь.

– Вы, бледнолицые, всегда слишком… – Желтая Черепаха запнулся, перебирая слова чужого для него языка. – Сентиментальны. Точно юные скво, которым не дано расписывать лицо[152].

Черепаха – младший брат Вороненка. Они оба находились в Первой Конфедератской дивизии генерала Вильсона, которая, как и многие другие подразделения Союза, угодила под удар искиров, оказалась разгромлена и закончила свою жизнь в болотах перед Компьерским лесом.

Желтая Черепаха тоже был моим солдатом, правда, недолго. Его убили через пять дней после нашего знакомства, во время лютой рукопашной схватки, когда мы пытались восстановить рельсовое полотно, а искиры старались помешать нам это сделать и вывести крошку «Матильду» к точке триста тридцать три того, что через несколько месяцев солдаты назовут Адским коридором.

Так что теперь я смотрел на высушенную темную человеческую голову, не растерявшую знакомые черты, размером со средний апельсин, которая висела привязанная за волосы к скобе, торчащей из стены. Его веки были зашиты, как и губы, но голос лился из них без всякого наличия воздуха, легких, связок и гортани.

Хенстридж во время нашей единственной встречи сказал, что в мире нет никакой магии. Есть лишь законы физики, математики, химии и других наук. Охотно бы посмотрел на него, если бы он встретился с Желтой Черепахой. Человеком, убитым с десяток лет назад, которому брат отрубил голову, снял кожу с черепа, а затем (когда мы думали, что Вороненок окончательно свихнулся) пел свои странные жуткие песни и грел камушки. Расскажите мне, какая наука позволяет покойнику, куску плоти, всего лишь коже и волосам, жить, мыслить, видеть сны и существовать вопреки всем привычным законам мироздания.

– В тебе спит болезнь.

– Ты ошибся. Я здоров.

– Болезнь живет не в теле. В твоем духе. Он сильно истончился, а голодный волк ходит кругами, ждет…

– Ждет чего?

– Твоей слабости. Это то, что бледнолицые называют ингениумом? Твоя болезнь? Я уже несколько раз чувствовал таких, как ты, в городе. Плохо.

Плохо то, что все больше людей и тех, кто ими когда-то был, узнают, что я такое.

– Когда мы сражались, ты не замечал волка.

– Дети не могут сразу бегать, они сперва учатся ходить. Я тоже учился, и теперь видеть скрытое гораздо легче.

Вороненок, слушая нас, снял вертел с козой, начал нарезать мясо ножом, укладывая его на обрывки картона. Информация о том, что во мне есть способности, оставила его равнодушным.

– Видеть скрытое… – повторил я. – Мосс сказал, что тайная полиция искала вас.

– Бледнолицых часто ведет жажда власти. Как многих из дене[153] ведет пристрастие к огненной воде. И от воды и от жандармов стоит держаться так же далеко, как от раздраженной самки ниты[154].

– Будем есть. – Вороненок протянул мне порезанное мясо, от которого шел пар.

Оно было жестким, и в нем отсутствовал всякий намек на соль. Я неспешно жевал, жир застывал на пальцах, от огня, точно забитый листьями слабый ручеек, сочилось тепло. В молчании мы провели больше двадцати минут, причем половину времени я дожидался, когда мой солдат будет готов говорить. У индейцев правило, что никакие дела нельзя обсуждать, пока не преломишь хлебную лепешку с гостем. За неимением последней – хлебом выступала коза.

Наконец он бросил картонную «тарелку» на пол, вытер руки об пончо, прислушался к тихому бормотанию Желтой Черепахи, который, казалось, впал в дрему.

– Почему ты все еще здесь?

Лицо Вороненка осталось непроницаемым, но было видно, что он не понял вопроса, и я уточнил:

– Остался в Риерте. В чужой стране, не вернулся домой, в Конфедерацию.

– Много причин, ганнери. Страна моего народа сильно изменилась из-за бледнолицых. Нас согнали с наших земель, заставили покинуть леса, прерии и горы, уйти на запад. Жить по чужим законам и правилам. Там, на мертвых камнях. Наш образ жизни не ценен для вас, дома, покрытые корой вяза, разрушают, стада бизонов уничтожают и складывают из их черепов высокие горы, закрывающие луны. Нас заставляют перестать почитать предков и приказывают поклоняться не волку, бизону и угрю, а кресту. Наших детей отбирают, отдают на воспитание бледнолицым и принуждают служить им, точно угли[155]. Та страна для меня так же чужда, как и эта. Моей родины не стало еще при моем отце, так что нет разницы, где течет твоя жизнь. Конфедерация Отцов Основателей не имеет ничего общего с Землей Где Поют Ветра. Она в прошлом.

Он никогда не говорил об этом со мной, и я немного удивленно произнес:

– Но вместе с тем ты вступил в армию и сражался на их стороне.

– Это не мое желание. – Он расправил плечи. – Предки сказали.

Да уж. У каждого были свои резоны влезть в самую большую бойню в истории человечества. Одному нашептали бестелесные покойники, другой купился на агитационные плакаты, наштампованные государственной машиной пропаганды.

Вороненок сложил пальцы, показал мне движение левой рукой, но я только покачал головой. У его народа много слов, которые они не произносят, а показывают. К сожалению, мое знание языка жестов мухеноков не так глубоко, как бы мне хотелось.

– Предназначение, – подумав, подобрал слово Вороненок. – Желтая Черепаха говорит, что нам рано уезжать. Тени мертвых просят нас быть в мире трусливых убийц.

Вот это я понимал. Индейцы осуждают прогресс, хотя большинство из них не знает такого термина. Ведь, по сути своей, прогресс узаконил убийства и превратил их из сложной работы в довольно легкое дело. Раньше людям приходилось стараться для того, чтобы лишить жизни врага. Брать секиру, подходить к нему вплотную, видеть его глаза, чувствовать дыхание. И когда ты побеждал, то слышал, как ломаются ребра противника, как он кричит от боли, плачет, зовет мать, облив твое лицо каплями горячей крови.

Ты принимал его смерть. Брал за нее ответственность на себя. Становился воином. Радовал предков доблестью и мастерством.

Теперь же все слишком сильно изменилось. Правильно наведи пушку, отправь снаряд на десяток миль, куда-то в совершенно невидимое тобой место, и что там произойдет дальше – уже не твоя забота. Ты никогда не увидишь трупов тех, кого убил. Не примешь их дух и не проснешься от осознания содеянного.

– Но ты на тропе войны. – Я коснулся двумя пальцами губ, этот жест я как раз знаю, он означает «посмотри на себя». – Краска на твоем лице.

– Приходили дурные люди, и я дрался.

– А они? Они дрались?

Вороненок скрестил предплечья быстрым жестом, и Желтая Черепаха, очнувшись, пояснил:

– Нет. Они считали себя охотниками, а моего брата глупым бобром, который не знает, когда к нему подкрадываются.

Понятно. Значит, где-то среди кладбища кораблей есть теперь и кладбище глупцов.

– Я прогнал твоего волка, – голова говорила негромко, и мне пришлось податься назад, чтобы ее слышать. – Но он вновь наберется смелости и вернется. Ты стоишь на краю Великого каньона, брат, и можешь упасть вниз, наступив на первый ненадежный камень. В мире предков семена твоей души прорастут вновь.

Утешение так себе.

– Спасибо, Желтая Черепаха, – теперь слово «желтый» я сказал легко. Цвета вновь вернулись ко мне, но я уже не удивлялся.

– Ты пришел за помощью? – Вороненок смотрел куда-то в сторону.

– Да. Мне нужны твои перья.

– Будет большая война, – шепнул Черепаха, глядя на меня сквозь зашитые веки. – Много крови. Хорошая песня для воина. И огонь сожжет многих. Ты мог бы красить лицо, как и мой брат.

– Боюсь, в городе меня не поймут и примут за сумасшедшего.

– Да, – печально произнес мертвец. – Бледнолицые любят красиво одеваться, много есть и спать на перинах. Они забыли свое прошлое, стали изнеженны и жестоки, как неразумные дети. Вороненок поможет тебе.

Младший брат всегда принимал решения в подобных вопросах. Без него мой солдат никогда не связывал перышки.

– Когда тебе нужно? – Индеец получил разрешение и остался доволен этим.

– Как только ты сможешь.

Он обдумал мои слова и резко наклонил голову, застыв так, что означало принятие решения.

– Значит, сегодня. Ты ждешь. Он встал и вышел неслышно.

Вместе с Кроуфордом они часто уходили в разведку. Высокий индеец и маленький несуразный коротышка. Растворялись среди зимнего леса, порой возвращаясь через несколько дней, когда мы уже считали, что их обоих прикончили искиры. Они приносили ценные сведения или, что еще более важно – еду для тех, кто защищал «Матильду».

И скальпы.

– Они-ва сото! Они-ва сото! – кричали искиры.

Мы все были демонами зимнего леса, но некоторые из нас – в особенности.

Я расположился у стены, подстелив картонку на ледяной пол, наблюдая за тем, как догорает огонь, который нечем было кормить. Желтая Черепаха висел рядом, молчал, но я чувствовал, что он здесь, а не унесся куда-то разговаривать с бесплотными душами предков.

Несколько раз мне чудилось, что из глубины корабля раздаются тихие стоны, словно там томится привидение. Вполне возможно, так и было. Например, призрак этой посудины, использованной и брошенной ржаветь до скончания века на мелководье.

Вороненок вернулся, когда тени стали глубже, а от пламени ничего не осталось. В руке он нес большую окровавленную чайку, добытую с помощью удачного броска камнем. Индеец сел на корточки, одним ловким ударом отрубил томагавком лапы птице и кинул их в остывший пепел, который сизой потревоженной дымкой поднялся в воздух, но вместо того, чтобы вновь осесть, остался висеть странным облаком, приняв форму листа вяза.

Вороненок последовательно потрошил птицу, отправлял к отрубленным лапам внутренности, размазывая их по картону, тихонько напевая что-то протяжноеивтожевремя грубое и гортанное. Иногда его голос повышался, становился тонким и лающим, точно песнь койота, а затем лист обрел материальность, вспыхнул огнем, которого я не чувствовал своим даром, лишь видел глазами – искрами упал на птичьи потроха и жег их, пока комната не наполнилась запахом обугленной плоти.

Мне казалось, Желтая Черепаха улыбается мертвыми губами, шевелит ими, просит о жестоком дожде, что своим ревом заглушит даже грохот бегущего стада бизонов, а тела обнаженных скво будут плясать среди холодных потоков, призывая всех воинов взять копья, палицы и томагавки, чтобы порадовать щедрых предков.

Голова начала кружиться, точно я выпил лишнего, приходилось все время фокусировать зрение, потому что стены каюты то и дело норовили затеять движение, пуститься в пляс вокруг огня, который появился лишь благодаря словам Вороненка.

Это тянулось вечность, воздух, несмотря на сквозняк, сделался тяжелым, густым и ощутимо затвердел, не желая попадать в легкие. Находиться здесь стало невыносимо, и я поднялся, чтобы пройтись. Никто из братьев даже не заметил моего ухода.

Ветер на палубе проветрил мои мозги, и я решил не возвращаться обратно, пока звучит песня Вороненка. Основываясь на прежнем опыте, могу сказать, что это займет от получаса до трех.

Глубокой осенью в Риерте солнце садилось рано, и времени, чтобы возвратиться к разрушенному заводу, до того как настанет ночь, оставалось впритык. Я не особо переживал по этому поводу, решив в крайнем случае заночевать здесь. Одно я знал точно: идти через кладбище кораблей по темноте – рискованное предприятие. Не желаю переломать все кости, грохнувшись в провал и напоровшись животом на стальной прут. Слишком бесславный конец, чтобы он привлекал меня без какой-либо серьезной на то причины.

Ради любопытства я достал из кармана заранее подготовленный квадратный фонарик на батарейках, спустился по трапу на вторую палубу. В одном из помещений оказался полосатый матрас, из-под которого торчал деревянный приклад. Я выудил оружие и с удивлением поднял брови, не поверив своим глазам.

Дальнобойная «Вельд» для охотников. Вещь довольно дорогая, и как она попала к Вороненку? Я покрутил винтовку и так и эдак, вышел с ней наверх, изучил клеймо оружейника под тусклым солнечным светом и, ругнувшись, отложил ее в сторону, вновь вернувшись в недра старого военного корабля.

Я заглянул в каждый отсек на палубе, кроме тех, что оказались заварены еще в то время, когда броненосец отправили на слом. Ничего, кроме пыли, ржавчины, скопившейся после дождя воды и всеобщего запустения. Может, кто другой бы и бросил заниматься глупостями, но я нашел «Вельд» и, все еще до конца не веря самому себе, спустился по трапу в чрево, почти к самому погребу боезапаса демонтированной кормовой башенной установки.

Луч фонаря выхватил из мрака черного демона в холщовой светло-голубой спецовке, пропитанной кровью. Когда свет упал ему на глаза, он громко застонал, и этот стон испуганным голубем взмыл вверх, отражаясь от стен, слился с едва слышной здесь песнью Вороненка.

Я опустился перед человеком на колени, проверил жилку на шее. Он потерял достаточно крови и сильно ослаб, чтобы сопротивляться, но его руки и ноги были связаны кожаными ремнями, широкими и надежными. Рана была рубленой, от томагавка, довольно глубокой, как я полагаю, но Вороненок остановил кровотечение и наложил тугую повязку. Впрочем, это не поможет, если раненый не окажется в больнице.

Второго пленника я нашел в дальнем конце помещения, привязанным к надежной стальной трубе не только за руки, но и за шею. Еще один ремень глубоко впивался в кожу его лба так, что он не мог поворачивать голову. Кровь из разбитых губ запеклась на пышных усах и бороде, он щурился, пытаясь разглядеть за светом, бившим ему в лицо, того, кто пришел.

Я направил фонарь так, чтобы он увидел меня, и в его глазах появилось удивление, надежда, впрочем мгновенно сменившиеся сомнением и тревогой.

– Итан, блади побери всех чертей, – просипел Джейк Осмунд Вильям Третий, попытался сплюнуть липкую слюну, но та, не долетев до пола, застряла у него в бороде. – Вас я ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

Я разрезал ремни на его лбу и шее:

– Лучше бы вы продолжали охотиться на контаги в Старой Академии, мой друг.

– Есть вода? До смерти хочется пить.

– Ждите. Скоро вернусь.

– Постойте! Развяжите меня! Этот чертов дикарь…

– Ждите! – резко сказал я ему, и он, услышав в моем голосе нечто такое, что ему не понравилось, умолк, посмотрев на меня с раздражением, но больше возражать не стал.

Кружку я видел в кают-компании. Пришлось вернуться к Вороненку. И, пока я ходил, он ни на мгновение не отвлекся от своих песен и методичного ощипывания чайки. Я чувствовал, как Желтая Черепаха следит за мной. Вот уж кому-кому, а ему предки вполне успели нашептать, где я был и что нашел. Он не остановил меня, я ощутил лишь скрытую усмешку, словно мертвец опять сказал о том, что я как юная жалостливая скво без права красить свое лицо.

Дождевой воды в некоторых помещениях было хоть залейся, черпай из глубоких луж сколько угодно. Возможно, не такое высокое качество, на какое рассчитывает конфедерат в дорогих ресторанах, где подадут бутылку, наполненную из курортного минерального источника, но сейчас пусть довольствуется тем, что есть.

– Думал, вы не вернетесь, – сказал Осмунд, когда я оказался рядом с ним.

– Пейте осторожно. Я держу кружку.

Он грязно ругнулся в мой адрес, окончательно поняв, что я не собираюсь развязывать ему руки, и ткнулся носом в питье, не отрываясь, пока вода не исчезла.

– Черт. Спасибо, Итан.

– Давно вы здесь?

– Какой сегодня день? Я, знаете ли, немного потерялся во времени. Здесь вечный мрак.

– Среда.

– Значит, пошли третьи сутки. Мухенок не особо дружелюбный человек.

– Для вас мух-хе-кон-неок. Называйте его племя и народ правильно, если хотите выбраться. Мыши не стоит злить кошку, раз уж оказалась в ее когтях.

Осмунд хмыкнул:

– Выбраться. У меня есть шанс?

– Шанс всегда есть. Я поговорю с ним, когда появится такая возможность.

– Вы знакомы?

– Он служил под моим началом.

Конфедерату потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту информацию:

– Забавное совпадение. И встреча.

– Не забавнее встречи в Старой Академии.

Осмунд облизал языком губы. Ему все еще хотелось пить, и он, ни на что не надеясь, предложил:

– А быть может, просто избавите меня от ремней, и я уйду без всякой лишней риторики и дипломатии?

– Так дела с индейцами не делаются. Он найдет вас и прикончит. Плохая примета, если пленник убегает. Это порочит честь воина.

– Не делаются, – повторил он, думая о чем-то своем, и поинтересовался: – А если вы не договоритесь?

Я подался к нему, сказав жестко:

– Вы, кажется, цените прямолинейность в людях, Джейк. Если я не договорюсь, то вы умрете, полагаю. Зная своего человека и то, как он применял к искирам пытки, распространенные среди его народа, вполне возможно, умрете не очень приятной смертью. Кожаный ремень на вашей шее, несмотря на холод, успел достаточно высохнуть. Вы бы задохнулись, найди я вас день спустя. Прийти сюда было вашей фатальной ошибкой, мой друг.

– Я пришел без зла в сердце.

Я похлопал его по плечу, выпрямляясь:

– Добрые люди не носят с собой дальнобойный «Вельд», сэр. Но вам пока рано волноваться. Я договорюсь, наберитесь терпения, и я приду за вами.

– Итан! – окликнул он меня. – Мой негр. Как он?

– Не ожидал, что вы заинтересуетесь здоровьем раба.

– Я не лишен некоторой сентиментальности к полезным вещам. – Осмунд постарался, чтобы я не очень-то думал, будто он беспокоится об Олауде.

– Конечно… Полезные вещи довольно уникальны. Он жив и, думаю, выкарабкается, попади к врачу. Если я договорюсь, вам придется тащить… свои вещи самостоятельно. Сами они идти не смогут.

Вороненок закончил песню спустя час, оборвав ее на высокой ноте, вышел ко мне на палубу. Желтая Черепаха был привязан к его поясу, болтаясь на бедре, и в сумерках выглядел куда более отталкивающе и жутко, чем в полумраке помещения.

Индеец протянул мне широкую ладонь, на ней лежало три маленьких серо-белых пучка перьев, испачканных уже подсохшей кровью и обмотанных несколькими цветными нитками.

– Целых три? – удивился я.

– Так сказали духи. Им лучше знать, сколько тебе надо. Не чаще одного за день.

Я забрал перья, которыми до этого пользовался на войне:

– Благодарю, брат. Ты очень помог.

Тот важно кивнул, принимая эту благодарность и ничуть не отрицая проделанной им работы.

– Духи добры к тебе. Ты спускался вниз.

– Хочу, чтобы ты отпустил пленников, а сам скрылся на какое-то время.

Индеец посмотрел на воду.

– Ты знаком с ним?

– Да. Он мне помог, и я у него в долгу.

Вороненок молчал, и Желтая Черепаха принял решение:

– Духам они не нужны. Пусть уходят. Но в следующую охоту мы убьем их сразу.

Я хотел спросить, почему они не сделали это сейчас, но знал ответ.

Духи не велели.

– Как мне вас найти?

Вороненок с непроницаемым лицом ответил:

– Желтая Черепаха узнает, если мы тебе потребуемся. И поймешь, куда идти. Ты мое второе я.

– Ты мое второе я.

– Ты мое второе я, – сказал я им уже вслед, так как индеец одним движением перепрыгнул на соседний корабль, унося с собой брата.