Глава четырнадцатая. Дом на краю света.

Она вновь вернулась.

И я говорю отнюдь не о нелюбимой соседке, с которой происходит недопонимание из-за того, что ей приспичивает включать патефон в час ночи каждый четверг.

Тень вернулась.

В этом нет ничего удивительного – чересчур короткими оказались промежутки между использованием ингениума. Я знал, что будет, когда выпускал пламя, но все равно реальность меня не радовала. Это была всего лишь тень тени, маленькое затемнение, иногда возникающее на периферии зрения, точно легкое облачко на мгновение наползало на яркое полуденное солнце.

На эту ерунду поначалу не обращаешь внимания. Мелочь, которой не придаешь значения. Ровно до той поры, пока облачко не превращается в грозовую тучу, извергнувшую из себя куски града величиной с кулак, и они обязательно пробьют твою черепушку.

До появления предвестников, настоящих бичей моего сознания, еще долго, но мне уже стоило думать о том, где найти «Якорь». Следовало поговорить об этом с Мюр. Интересно, как она справляется со своим ингениумом и какие демоны прячутся в карманах ее пальто?

Пока же можно существовать и так, порой замечая мою невидимую спутницу то под кроватью, то в углу, то за кустами. Большую часть времени, как обычно, я старался ее игнорировать, и, лишь когда становился особенно раздраженным, сам того не желая, пытался поймать гадину взглядом.

Возможно, на свою беду.

Короче, начало дня было не очень.

Об отоплении здесь давно не вспоминали, так что комната, которую я разделил с Кроуфордом, больше напоминала холодильник для хранения мясных туш. Спасла лишь груда старых и не слишком ароматных шерстяных одеял. Одно, несмотря на ворчание Юэна, я повесил на окно, остановив сквозняк, проникающий к нам сквозь щели деформированной рамы.

Сейчас капрал спал, положив под щеку ладонь. Он напомнил мне больного, уродливого и внезапно постаревшего ребенка. Я так и не спросил его, что случилось на острове, когда он остался один.

Не решился.

Но молотки в голове Кроуфорда хотя бы на какое-то время взяли перерыв, и он не донимал меня ночными криками, как это частенько случалось, когда мы ночевали в брюхе «Матильды».

Я не стал его будить, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Пшеница дрых на приставленном к стене стуле, а его пистолет-пулемет, свесившись на брезентовом ремне, касался пола. Голова у парня откинулась назад, так что обнажилась незащищенная шея, рот был приоткрыт.

Я представил, что с ним сделает Вилли, если я начну бродить по небольшой территории острова в одиночку, так что толкнул его в плечо:

– Подъем!

Он вздрогнул, щуря глаза, попытался сесть ровно, и автомат грохнулся на пол окончательно.

– Ох! – сказал молодой человек. – Я…

– Предал товарищей, бросил пост. И – потерял голову. Скажи спасибо, что тот, за кем ты приглядываешь, так добр.

– Спасибо, – сказал он искренне, потягиваясь. – Ч-ч-чертов стул. Я словно в гробу пролежал, все кости болят. Ты это… Не подумай, что мы считаем тебя врагом. Просто Вилли всегда проявляет должную предусмотрительность. Поэтому мы еще здесь, а не в камерах Инги-Вин.

– Нет проблем. – Мне и вправду было наплевать, в чем они меня подозревают, если дело не закончится перестрелкой. – В вашей сырой обители есть кофе?

– Ага! – Он оживился, поманил меня за собой. – Идем. Завтрак это святое!

Пшеница и вправду не опасался меня, так как повернулся спиной и поплелся по коридору, сунув руку под пиджак и почесывая одеревеневшую за ночь поясницу. Оставалось лишь выругаться про себя. Что Мюр, что Пшеница – поколение, не принимавшее участия в войне. Они слишком романтичны и до неприличия наивны и доверчивы. Точно щенки.

Война поломала меня, пускай и не так сильно, как многих других, но до нее мы были столь же глупы и хватались за светлые идеалы, желая изменить мир к лучшему. У тех, кто выжил, подобные глупости выветрились из головы. Эти же молодые люди… Они повторяют наши ошибки, идут по тому же минному полю, сами ищут сражения и играют в революцию. В то, во что сейчас я совсем не верю и точно знаю, к какому плачевному результату это приведет. Они даже не понимают, во что влезают. Какая революция?! Их любой проведет и угробит, когда они вот так, не задумываясь, готовы повернуться к первому встречному и подставить спину под нож.

Игра в войну всегда заканчивается болью, утратами, незаживающими ранами и смертью.

И я не желал бы Мюреол такой судьбы.

Дом был пятиэтажный, с балконами, верандами, мансардой, отдельным крылом для отсутствующих слуг и даже летним садом под крышей. Он повидал лучшие времена, но до сих пор оставался пригодным для жилья и ничуть не напоминал остальные здания Утонувших кварталов. Кроме него на клочке суши было полно подсобных построек, отдельно стоящий флигель и, кажется, целый гостевой дом на противоположной оконечности, если пройти через дикий и большей частью погибший сад.

Вчера разговора у меня ни с кем не получилось. Если честно, заглянувшая ко мне на минуту Мюр увидела, что я едва держусь на ногах, и, не слушая моих возражений и уверений, указала на кровать.

– Поговорим завтра утром. Обещаю! Сейчас ты все равно не способен. Кроуфорд, черт бы тебя подрал! Сутану носят на себе, а не в руках.

Я еще помнил, что мой обнаженный сослуживец глупо хихикнул, а затем провалился в сон.

Лестница стенала под ногами, точно женщина в пыточном зале. В высокие окна влетали пики света, и в их телах, словно пробуждающиеся после зимы пчелы, роились пылинки.

Проходя мимо одной из дверей, Пшеница бахнул по ней кулаком, крикнув:

– Каштан! Мы внизу! Завтракаем!

Ответа не последовало.

– Почему Каштан? – спросил я, догадавшись, что в этой комнате живет Мюреол.

– Потому же, что и Пшеница, – усмехнулся парень. – Было время, когда нас забавляла эта ерунда. Мы выросли, а прозвища остались.

Кухня в особняке напоминала рыцарский зал замков прошлого. Большой, весь в голубых ломаных тенях, с растопленной печью, из которой ручейком текло тепло, массивным старым столом и лавками. В углу, усиливая впечатление, пылился железный доспех, шлем которого украшала брошенная на него подгоревшая с краю тряпка – как видно, ею оборачивали кочергу, когда орудовали в печи.

На стене, вдоль плит, висела потускневшая медная посуда, огромные дубовые буфеты и продуктовые шкафы напоминали кряжистых бегемотов. За столом, наедине с тарелкой омлета сидел Айан. Увидев нас, он отложил вилку, встал и протянул руку:

– Спасибо.

Я ответил на рукопожатие, поинтересовавшись:

– За что?

– Мюр рассказала о вашей передряге и о том, как ты помог ей. Я благодарен тебе за помощь. Старая Академия дурное место.

Надеюсь, она не все ему рассказала. Историю про огонь надо бы опустить.

– Не стоит благодарности. Она тоже меня выручила.

На кухню с корзинкой куриных яиц вошла пожилая женщина. Тощая как жердь, в черном платье и белом переднике, с убранными под чепец еще прошлого века волосами. В ее лице чувствовалась кровь жителей Ордена Марка, южан с берега океана. На меня она посмотрела с любопытством, глаза у нее были точно у сороки – проворные, живые и внимательные.

А вот Пшенице достался взгляд очень мрачный и не сказать чтобы дружелюбный.

– Ненавидит меня, – сокрушенно пробормотал парень, плюхаясь на ближайший табурет. – Эй! Панайота! Можно нам кофе и что-нибудь поесть?!

В довершение слов он показал руками невидимую ложку, которой запихивает себе в рот невидимую еду. Кухарка уставилась на него рассерженно и уперла руки в бока, а затем отвернулась к плите.

– Что я такого ей сделал? – спросил, ни к кому не обращаясь, Пшеница.

– Она глухая, но не умалишенная, – напомнил ему Айан. – И умеет читать по губам. Поэтому «старая ведьма» и прочие эпитеты были довольно лишними.

– Да я всего один раз!

Дружок Мюр только вздохнул, пошел к кухарке и, тронув ее плечо, улыбнулся. Он на удивление ловко разговаривал на языке глухонемых, и спустя десять минут мы получили омлет, хлеб и кружки с горячим кофе. Точнее, я получил. Пшенице пришлось ждать дольше всех.

Пока мы ели, Панайота мыла посуду, оставшуюся со вчерашнего дня. Айан хотел ей помочь, налить в таз горячей воды из ведра, но женщина ответила отказом.

– Ценит врачей, – доверительно сообщил мне Пшеница с набитым ртом. – Меня бы прямо с руками в печь сунула.

– Ты врач?

Айан пожал плечами, собирая хлебом остатки еды в тарелке:

– Вилли поддержал меня и оплатил учебу в медицинском в Пьентоне. Теперь практикую здесь помаленьку. Людям наших убеждений часто требуется врачебная помощь.

Тут он не покривил душой, и тень, юркнувшая под чепчик Панайоты, в принципе была с ним согласна. Повстанцы вечно взрывают и стреляют. Рано или поздно это им выходит боком, так что хороший врач не помешает.

Мюр влетела в комнату, точно на вихре. На этот раз она была без пальто, в новых темных штанах в светлую полоску и теплом изумрудном свитере. Котелок отсутствовал, а светло-каштановые волосы были собраны на боку в нечто похожее на хвост.

– Ты-то мне и нужен, Итан! Идем. Время поговорить.

Панайота мрачно погрозила ей пальцем и указала на табурет.

– Ой, перестань! – улыбнулась девушка. – У меня молодой организм, позавтракаю позже!

Кухарка сокрушенно покачала головой и, достав из буфета бордовое яблоко, протянула Мюр. Та с серьезной миной взяла, откусила сочную мякоть и начала жевать.

– Яблоки только для избранных, – печально пожаловался Провидению Пшеница.

– Спасибо. Все было вкусно, – поблагодарил я Панайоту, и та, прочитав слова по моим губам, улыбнулась и вручила мне второе яблоко.

– Вот видишь, – сказал Айан Пшенице. – Все довольно просто. Советую тебе учиться налаживать связи с теми, с кем живешь под одной крышей.

Что тот ответил, я уже не слышал, так как последовал за Мюр и узким коридором через крыло прислуги вышел на улицу, на высокое крыльцо.

– Вас и впрямь немного.

– Ну, всех ты не видел. Каждый занят своим делом, не до знакомств. К тому же большинство живут обычной жизнью в городе.

– Слушай. Вы что, действительно такими силами хотите уничтожить власть дукса? Победить новую аристократию, промышленников, банкиров, которые на его стороне? Дать всем риертцам равные права?

– Равные права? – Она склонила голову, решая, не насмехаюсь ли я над ней, и, поняв, что нет, продолжила: – Не считай нас романтиками, Итан. Равных прав для каждого человека не было, нет и никогда не будет. Так же как бессмертия, миллиона цинтур под подушкой и приглашения на бал у короля фэйри в день зимнего солнцестояния. Все эти лозунги о правах, власти народа, мотории в каждый дом и лучшей жизни – оставь газетчикам, наивным студентам и дуракам, решившим поиграть в революцию.

– А у вас, значит, все серьезно? – Я не смог скрыть сомнения.

Она не обиделась, встала рядом, глядя мне в глаза, и сказала четко и веско:

– Мы выступаем не за свободу и равенство, а боремся с диктатурой и тиранией, Итан. Дукс убивает Риерту и тех, кто здесь живет, и его следует остановить прежде, чем город уже нельзя будет спасти. Когда дракон устанавливает свои законы, его необходимо уничтожить. А вместе с ним всех тех, кто жирует благодаря его власти, считая остальных лишь мусором, который можно отправить в печь.

– Пусть так, – согласился я. – Но соломинка, переламывающая хребет тигру, есть лишь в мандаринских сказках. В реальной жизни силами десяти человек нельзя победить государство.

– Нас не десять. А властью дукса и его сторонников недовольны многие. И не только из простого люда. Есть уцелевшие старые семьи аристократов, тех, кто поддерживали прежнего правителя и смогли выжить после «охоты на ведьм». Есть те, кто сейчас в армии и жандармерии и также видят, куда все катится. С каждым годом мотория все больше калечит людей, и некоторые из них получают силу, которую дукс использует в своих целях. Тех, кто желает перемен, но не решается сделать первый шаг, бесконечное множество. Люди разрозненны, и бунты в Стальной Хватке или Верхнем заканчиваются, не успев перекинуться на другие районы. Но еще немного – и соломинка, о которой ты говоришь, превратится в бревно. А бревна могут сломать хребет не только тигру, но и хозяину Риерты.

– Мне бы твою веру в то, что благодаря малейшей искре разгорится народное пламя.

– Искре? – Она поманила меня за собой, предлагая не задерживаться на крыльце. – Искр разбросано по Риерте достаточно. Нужно лишь топливо, которое бы горело долго, а не вспыхивало и гасло.

– То есть деньги и поддержка сильных мира сего, желающих свалить конкурента и подняться чуть повыше.

– Увы, – сказала она. – Но все революции строятся по принципу смены власти. Одни хотят занять место других. И среди недовольных дуксом аристократов таких полно.

– Ну а ты? Не боишься, что, сменив одного тирана, на крови поднимется другой?

Она поежилась, но ответила честно:

– Боюсь. В прошлом мой город, моя страна были иными. И я помню то время. Без страха. Когда ночью можно было выходить на улицы, когда людей не арестовывали в их квартирах по малейшему доносу, когда мы не дохли от неизвестных болезней и не превращались в чудовищ. Когда мотория не была панацеей и тем колодцем, из которого выкачивают горы цинтур, оседающих в подвалах верхушки. Город умирает, и я буду сопротивляться этому.

– Ты так любишь Риерту?

– Люблю, – искренне ответила она.

– А ты не думала о том, что у Мергена не было другого выбора?

Девушка уставилась на меня непонимающе:

– Не было выбора не устраивать переворот? Не принимать программу «Город без контаги»? Не ссылать множество людей в Старую Академию, не давать власть Министерству вод и не казнить многих без суда и следствия?

– Я о том, что жернова истории, политики и экономики – они как сильное течение. Попадая в него, пускай ты хоть сто раз правитель, умнейший человек или прославленный генерал, – остается лишь пытаться не утонуть. Ни одна система и ни одно государство не держится на одном человеке. Уверен, что у прежнего дукса тоже был не очень большой выбор, ведь это по его распоряжению контаги начали отправлять в Старую Академию. И построили фабрику. Он попал в течение и пытался поступать правильно. Со своей точки зрения. Но появились те, кто считал, что это причиняет вред Риерте. Поэтому теперь у власти Мерген. И ему приходится делать не слишком приятные вещи. Я слышал о нем и не скажу, что он дурак. Уверен, дукс прекрасно понимает, что, если и дальше закручивать гайки, – вспыхнет пламя.

– Но он закручивает!

– Да. Но я бы сказал, что Мерген просто пытается не пойти на дно, оказавшись в водовороте. Знаешь, в чем беда Риерты?

– Просвети меня. – Ей действительно было интересно мнение иностранца, хотя Мюр и вложила в свой ответ толику иронии.

– Не в правителе. В мотории. Она – то течение, которое увлекает за собой, подтачивает плотину и планирует залить город по самую крышу. Быть может, Мерген, придя к власти, хотел создать самый процветающий город на свете. Быть может, просто хотел этой самой власти, таких примеров в истории множество. Но…

– Но?.. – скептически повторила она.

– Но мотория то зло, что смешивает благие начинания, уничтожает светлые планы и заставляет действовать так, чтобы, забыв об идеале, сохранить хоть что-то. Она теперь кровь Риерты, ее деньги – и ее палач. Я уверен в этом. Мергену никуда не деться от мотории и раскрученных маховиков. Он должен понимать, что, доводя до крайности людей, – ничего не выиграет. И поэтому балансирует на острие бритвы, не желая революции, но и не имея сил отказаться от процессов, к ней ведущих.

– Ты как все хервингеммцы. Оправдываешь его. Только потому, что он – правитель. Хочешь убедить меня, что не собака управляет хвостом, а хвост собакой. – Мюр сказала это спокойно.

– Я не о Мергене сейчас, а о будущем. Следующий правитель ничего не исправит. И следующий после него тоже. До тех пор, пока мотория будет существовать здесь. Надо не рушить правительство, а…

– Что?

– Ответа нет, Мюр. Уничтожить моторию? Это невозможно. Найти новую технологию ее обработки, чтобы больше никто не болел? Перестать притеснять народ и топить несогласных? Как будет правильнее для Риерты – не чужаку решать. Но мир не черный и не белый. Я точно знаю: если сместить зло с занятого места, высок риск, что туда придет другое зло, которое причинит гораздо больше бед. Ни одно и не два государства проходили через подобное.

– Твое мнение имеет право на жизнь. Но мы не можем просто сидеть и ждать, что дукс одумается и что-то исправит. У него было более чем достаточно времени, но он ничего такого не сделал. Стало лишь хуже. И бояться, что придет другой дракон, – следует, но это не значит, что не надо биться с тем, который есть сейчас. Но… если быть откровенной, у меня есть еще одна причина бороться. Из-за Мергена погибло много хороших людей. В том числе моя семья. И можешь считать это местью, но я добьюсь того, чтобы он заплатил за свои преступления. Добьюсь любым способом!

Я промолчал, и она, покосившись, неправильно расценила мое молчание, спросив с раздражением:

– Осуждаешь меня?

– Нет. Просто я устал от войны. А та война, которую ведете вы, – очень далеко от меня. Я ищу людей, помогаю им выпутаться из неприятностей. Но сражаться под чьими-то знаменами больше не хочу.

– И ты не скучаешь по тому, что было? Прости за этот странный вопрос, но кое-кто из твоих ровесников говорил мне, что там им было легче, чем здесь. Несмотря на все тяготы.

Это действительно так.

– Первые полгода мне тоже хотелось вернуться. Не хватало адреналина, риска, и жизнь стала пресной. Пришлось найти себе подходящее занятие, чтобы появилась замена.

– Служба в полиции?

– В том числе. Я делаю хорошее дело, Мюр. Избавляю мир от негодяев, которые воруют чужие жизни.

– О… – протянула девушка. – Тогда тебе точно надо остаться с нами. В заложниках у Мергена весь наш город. И мою жизнь он похитил, но беда в том, что ее уже не вернешь… Я шучу. Принимаю твою позицию и совсем не осуждаю. Если бы у меня была возможность, я бы тоже сбежала от всего этого. Жила бы нормальной жизнью. Но теперь моя жизнь здесь. С друзьями. Пойдем, нас давно ждут.

В запертом сарае, мимо которого мы прошли, громко работал печатный станок.

– Я сегодня рано проснулся, – сказал я. – Как раз отплывал тот катер с дорогой отделкой.

– И человека ты тоже видел? – небрежно спросила она.

– Он из тех аристократов, что готовы поддержать вас?

Мюр резко развернулась ко мне и сказала, понизив голос:

– Давай сделаем вид, что ты сладко спал в это самое время. Потому что если об этом узнает еще кто-то, то я не могу поручиться, что все пройдет гладко. Мы понимаем друг друга?

– Прекрасно понимаем, – подтвердил я.

До флигеля мы дошли в молчании. В комнате с настежь распахнутыми окнами ждали Вилли и человек, читавший газету. Он походил на профессора университета – маленький и щуплый, с блестящей лысиной, окладистой седой бородой и круглыми очками в тонкой, кажущейся хрупкой оправе.

– Вильгельм Маузе, – протянул он узкую сухую ладонь. – Я друг Джейсона Хенстриджа. Мюреол и Кроуфорд рассказали о вас. Выходит, что вы человек, заслуживающий доверия.

– Вы читаете «Зеркала правды». Да еще и старый выпуск. – Я сел без приглашения, напротив Вили, курящего папиросу. Я узнал газету. Там писали о том, как я закрыл дело Баркстоуна. – Надо сказать, вы очень оперативны.

Маузе вежливо улыбнулся:

– В публичной библиотеке Академии отличная подшивка газет из Королевства. А мои помощники умеют находить нужную информацию в архивах.

И воровать газеты. Этого конечно же я не сказал. Как и то, что пересмотрел свое первоначальное мнение об этом человеке. Вряд ли он ученый. Скорее сотрудник «Шильда»[100] в отставке. Почему бы и нет, если Вилли полковник. Надо, кстати, расспросить Юэна о нем поподробнее.

– Охотно верю, – произнес я.

– Вас не затруднит рассказать нам о том, где сейчас Джейсон?

Я не видел причин скрывать.

– Хенстридж мертв. Убит, если быть точным. Но, судя по вашим лицам, вы не особо удивлены.

– Ладно. Карты на стол, солдат, – предложил Вилли. – Иначе мы будем ходить кругами до вечера. Он поддерживал нас, когда больше было некому. В прошлом я оказал ему услугу, и Хенстридж отплатил за это сполна. К тому же ученый был против того, что делали дукс и Брайс, вставший на сторону правительства и взявший под свой контроль производство мотории.

– Однако… – Я легко понял по его тону, что в этой истории дружбы есть серьезные проблемы.

Вилли сунул остаток папиросы в пепельницу, смял ее:

– Однако в последний год Хенстридж сильно изменился, а затем случилось то, из-за чего, предполагаю, он нанял тебя. Ограбление его лаборатории. Теперь ты ищешь украденное. Верно я понимаю?

– Верно.

– И вы знаете, что пропало? – поинтересовался Маузе.

– А вы?

– Будущее нашего мира. – Говоря это, он смотрел на меня ласковым взглядом через стекла очков, словно я был лучшим собеседником в его жизни. – Прототип машины по очищению мотории от опасных примесей. Разработка одного из его коллег.

– Мне он сказал то же самое.

– Возможно, он говорил еще что-то? О чем мы не знаем, мистер Шелби?

Я глянул на Мюр, в молчании сидевшую на подоконнике.

– Он предложил свое открытие другой стране. Подозреваю, что Империи, – сказал я. – Но, похоже, кому-то это не понравилось, и от него избавились.

Вилли и Маузе переглянулись.

– Он успел вам рассказать какие-то подробности?

– Нет. Скажу даже больше, я отказал ему в своих услугах, потому что не занимаюсь поиском вещей.

– Но ты в Риерте. И говоришь, что Хенстридж нанял тебя, – промолвила Мюр.

– Я так считаю. Он оставил чек на случай, если я передумаю. И я передумал.

– Искиры?.. – с пониманием протянул Вилли.

– Искиры, – подтвердил я.

Объяснять причины моих поступков и решений людям, которые были на войне и сражались вместе со мной на одной стороне, нет нужды.

– И до чего же вы смогли дойти, мистер Шелби?

– Признаюсь – на этот раз мне нечем похвастаться. Я не собирался браться за дело, поэтому в должной мере не опросил его. У меня почти не имеется зацепок. Я побывал в Академии, поговорил с теми, кто еще помнит Хенстриджа. Но поездка на Лунный остров ничего не дала. Ну, кроме второго знакомства с Мюр.

Девушка слегка улыбнулась.

– Считаете, искиры связаны с похищением?

– Нет, господин Маузе. Он сотрудничал с ними и умер из-за этого. Они были не заинтересованы в смерти Хенстриджа. В противном случае не продолжали бы искать то, что у них уже есть.

Пришлось рассказать им про мою добрую знакомую Сайл, разумеется исключая информацию об ингениуме.

– То есть никаких идей о том, кто это сделал, у тебя нет? – с некоторым разочарованием протянул Вилли.

– Отчего же? Они у меня как раз появились. Хенстридж, как я понимаю, много лет хранил эту разработку в тайне от всех. Но теперь об этом знаю я. Знает женщина из Империи, с которой, как подозреваю, ученый вел дела. И, как я понял несколько минут назад, знаете вы. Методом исключения могу указать на вора. – Я с некоторым удовольствием совершенно невежливо ткнул пальцем в каждого из них.

– Как ты сме… – взвилась Мюр, когда до нее дошло, что я не шучу, но Вилли громыхнул, точно гроза летним вечером:

– Цыц!

Удивительно, но она послушалась, разъяренно поглядывая то на меня, то на своего старшего товарища.

– Что думаешь? – обратился полковник к Маузе, и тот после недолгого молчания вздохнул.

– Ну… я редко ошибаюсь в людях. Не ошибся и в нем. Мистер Шелби, мы хотели бы предложить вам работу.

Смеяться я не стал, а вот Мюр просто обалдела:

– Какую работу?! Вы слышали, что он только что сказал?!

– Что это мы украли у Хенстриджа прибор, – словно речь шла о погоде, произнес Маузе. – Возмутительное обвинение, если бы оно не было правдивым.

– Чт…

– Мы все объясним.

– Вы…

– Обстоятельства сложились так…

– Обстоятельства?!! – Она наконец-то смогла говорить свободно, а не задыхаясь от негодования из-за свалившейся новости. – Какого черта здесь происходит?! Почемумне ничего не сказали?!!

– Вот поэтому. – Вилли достал из картонной коробки новую папиросу, начал разминать в пальцах. – Ты бы этого не одобрила.

– Конечно же я бы не одобрила! Зачем вы вообще в это влезли?! Вильгельм, ты разумный человек, почему не остановил его?!

Маузе печально развел руками:

– Потому что Вилли ничего такого не делал. Ситуация вышла из-под контроля, и мы узнали о случившемся далеко не сразу. Когда Хенстридж уже уплыл в Хервингемм.

– То есть это все же не вы. А кто тогда?!

– Кражовски.

– Вашу мать! – зло процедила она.

– У него не было выбора.

– У всех нет выбора, и все обязательно используют это как оправдание. Что на него нашло? Они же столько лет дружили, и он помогал старику!

– Кражовски знал о перспективах разработки. Бывал в его лаборатории и видел расчеты на грифельных досках и в тетрадях.

– Это не давало ему права красть, походя убивая охранников!

История пахла, надо сказать, отвратительно, а тень, на мгновение появившаяся за спиной девушки, и вовсе не добавляла оптимизма и веры в человечество.

– Хенстридж умирал, Мюр. Заразился той дрянью, которую сам создал, и болезнь прогрессировала. Он понял, что не успевает решить задачу, что ему требуется помощь в финальных расчетах для стабильной работы прототипа, поэтому начал искать опытного человека с образованием. А как всем нам известно, ученые, разбирающиеся в особенностях работы мотории, сосредоточены вокруг государственных служб и их контролирует Брайс. После того как тот поддержал политику нового правительства, после того как сотни людей попали под придуманную им программу уничтожения возможных зараженных, Джейсон никогда бы не стал иметь с ним дело. Он ненавидел своего бывшего коллегу. Ты слышала Итана. Хенстридж на старости лет стал не особым патриотом и поклонником наших властителей. Счел, что лучше его идеи будут принадлежать другим, чем Мергену. Поэтому отправил письма в несколько посольств. Кражовски за ним проследил и… сделал выводы.

Старик знал, что его дни сочтены, но, прежде чем сыграть в ящик, хотел закончить то, что начал Белджи, погибший во время оккупации города. По сути, мой мертвый наниматель, если говорить откровенно, занимался передачей стратегически важной документации вражескому государству. В Королевстве за такие дела вешали, в Риерте топили, в Империи рубили головы.

– Кражовски не желал, чтобы идеи достались искирам? – сделал вывод я. – Он счел, что они принадлежат Риерте, но той, которая будет после смены власти?

– Что-то в этом роде, – признал Вилли.

– Хенстриджа тоже убил он?

– Нет. Во всяком случае, я так не думаю…

– Кражовски часто действует самостоятельно, – с сожалением произнес Маузе. – И о том, что он сделал, мы узнали уже после того, как Хенстридж отплыл в Хервингемм.

– Узнали за час до того, как арестовали Кражовски. По телефону, – скривился Вилли. – Теперь тот гниет где-то в тюрьме, и я не поручусь, что он не передаст разработки Брайсу, если его начнут пытать. Поэтому мы и хотим нанять тебя. Ты ведь ищешь людей. И делаешь это отлично. Найди нам Кражовски, а дальше уж наша забота, как его вытащить.

– О! Это не займет много времени после того, как вы разгромили Гнездо. Вы обнаружите своего приятеля или в Инги-Вин, или в подвалах Министерства вод. – Сегодня из меня так и рвались блистательные идеи.

– Его нет ни там, ни там. Наши информаторы клянутся в этом. Кражовски хорошо спрятали.

– Возможно, на дне одного из каналов?

– Его не убили, Итан, – тихо сказала Мюр. – Государственный преступник такого уровня заслуживает публичной казни. Совиный канал, эшафот, зеваки, пресса. Но все тихо. Он жив, и его местонахождение тщательно скрывают. Так что? Ты возьмешься?

Белфоер уже сидел в лодке. На нас он подчеркнуто не смотрел, возился с мотором. Тень пряталась под пристанью, и стоило мне отвернуться, как прыгнула в воду и ужом скрылась в высохшей осоке.

– Не передумаешь? – спросила Мюр, держа руки в карманах.

Мы стояли на берегу, и нам никто не мешал своим присутствием. Я отрицательно покачал головой, ощущая сожаление от всего происходящего.

– Ты разочарована?

– Нет. Я успела тебя узнать, чтобы понять, как ты поступишь.

– Узнать за пару дней? – улыбнулся я.

– Иногда хватает и пяти минут, – отшутилась девушка. – Все предельно ясно. Ты сказал, это не твоя война.

Да. Не моя. Я не хотел влезать в новую. Война – тяжелый труд. А я не готов трудиться на ее благо ради призрачной революции в стране, которая не являлась моим домом. Кражовски знает, где прибор. Кражовски в руках тайной жандармерии. И скорее всего, Мерген получит эти знания, или же повстанец умрет, унеся их в могилу. А значит, Сайл, император и все искиры останутся с носом. Именно этого я и добивался, и, хоть ничего не сделал, результат меня устраивает. Противник проиграл, хотя даже не подозревает об этом. Задача, которую я себе поставил, выполнена. И я не желаю влезать в дела сопротивления. Потому что какими бы благими целями они ни прикрывались, все это закончится кровью, смертями, а меня рано или поздно вынудят использовать ингениум.

Ведь когда ситуация накаляется, все равно приходится исторгать из себя огонь. Чтобы выжить. А затем встретить тень, сидящую у тебя на носке ботинка.

После участия в проекте я дал себе слово увидеть ее во всей красе как можно позже. Именно поэтому до самого конца войны прикасался к ингениуму лишь раз. И из всего моего отряда знали о том, кто я такой, только Кроуфорд да Вороненок.

Надо сказать, что никто не стал настаивать на моем участии. И даже Вилли буркнул своей подопечной:

– Пусть проваливает на все четыре стороны.

Отчего-то я был рад, что девушка не обиделась моему отказу.

Пора было прощаться.

– Береги себя, Мюреол. Сейчас слишком смутное время, чтобы терять в нем хороших людей.

– В Риерте всегда смутное время, Итан. Во всяком случае, оно существует большую часть моей жизни. Но я изменю эту историю.

Она была человеком бесконечной веры в невозможное, и я невольно улыбнулся этому отчаянному желанию перековать мир.

Мюр внезапно обняла меня, отошла на шаг:

– Рада была знакомству, Итан Шелби. В Старой Академии мы отлично провели время.

Когда я уже был в лодке и Белфоер завел мотор, она спросила:

– Когда ты уезжаешь?

– Надеюсь, скоро. Решу дела, попрощаюсь с друзьями. Но если в течение недели захочешь выпить кофе и вспомнить былое, оставь для меня весточку в «Кувшинке». Это на севере Верхнего, между Бутылкой и крематорием.

Сам не знаю, почему я это сказал.

Девушка кивнула, и ее силуэт я видел на берегу все то время, пока лодка не вошла в Утонувшие кварталы.