Глава 5.

Конечно, я отправилась поговорить с цирказеанкой. Сир-силв Датрик был совершенно прав, когда поинтересовался, почему я этого до сих пор не сделала. Девушка могла вывести меня на след, да и любой, кто занимается силв-магией, всегда сохраняет в душе что-то хорошее.

Цирказеанки в ее комнате не оказалось, поэтому я постучалась в дверь Новисса; там я ее, ясное дело, и нашла. Девушка стояла у окна и кормила птичек, сидевших на подоконнике. Новисс растянулся на постели, и от взгляда, который он на меня бросил, могло бы свернуться молоко у самки кита.

– Прошу прощения за вторжение, – сказала я ему и повернулась к цирказеанке. – Я хотела бы поговорить с тобой наедине, если можно.

– Она не разговаривает с работорговцами, – чопорно сказал Новисс. Он не добавил «с полукровками», но слово это повисло в воздухе.

Я с трудом удержала вздох. Мальчишка мог выглядеть олицетворением невинности, но его самодовольство жалило не менее больно, чем морская оса.

– Она также может ответить сама, – спокойно возразила ему цирказеанка, отошла от окна и двинулась мне навстречу. – Где, в моей комнате?

Я кивнула, и она вышла в коридор, даже не взглянув на Новисса. Красотка могла быть совсем юной, но она уже знала, как поставить мужчину, проявляющего собственнические поползновения, на место.

Сидеть в ее комнате, кроме как на постели, было не на чем, но бренди, который она мне налила, был вполне приличным, и у нее нашлись две кружки из моржового клыка. Я порадовалась, что девушка предложила поговорить в ее комнате, а не в моей. Ее гостеприимство меня удивило. Сплетни на косе Гортан распространялись со скоростью цунами, так что цирказеанка уже наверняка знала, зачем я явилась в Гортанскую Пристань, и я думала, что она окажется такой же недотрогой, как ее надутый дружок, однако, протягивая мне кружку, она улыбалась. (Я сразу же насторожилась: не отравлен ли бренди, и поменяла местами кружки, когда девушка на мгновение отвернулась. Я никогда не забывала проявить подозрительность; благодаря этому-то я и оставалась в живых.).

– Ну, так что? – спросила цирказеанка, усаживаясь напротив меня и протягивая руку за кружкой. – Чего ты хочешь?

– Я хочу знать, что случилось с рабыней-цирказеанкой, которую везли из Лема на том же корабле, на котором прибыла сюда ты. – Мне показалось, что с этой штучкой лучше говорить прямо.

– Можешь ли ты назвать мне хоть одну причину, почему я должна тебе это сообщить?

– Так ты знаешь?

– Может быть.

– Я хочу выкупить эту рабыню.

– Мы слышали, что ты сводница и хочешь купить ее для борделя.

– Я и в самом деле кое-кому так говорила. Нужно же было придумать правдоподобную историю.

– А какова настоящая причина?

– Ее отец пообещал мне две тысячи сету за то, чтобы я вернула ее домой. – Если заменить слова «ее отец» на «хранители», то сказанное мной было бы правдой.

– Ах… Значит, тебе известно, кто она такая. – Цирказеанка отхлебнула из своей кружки.

– Конечно.

– Девушка, о которой ты говоришь, не хочет возвращаться домой. Она на свободе и в безопасности и собирается сохранить и то, и другое, так что можешь распрощаться со своими двумя тысячами сету.

– Она совершенно неопытна. Долго ли ей удастся оставаться на свободе без защиты?

– Защиту она имеет. И то, что ждет ее, если она вернется, гораздо хуже ее теперешней жизни. – Цирказеанка снова отпила бренди – без какого-либо вреда для себя, конечно, – отравительницей она вовсе не была. – Деву Замка хотят выдать замуж за властителя Брета, – продолжала она, – толстого любителя мальчиков, который вдвое ее старше.

– Ну и что? – равнодушно протянула я. – Мне говорили, что подобные союзы иногда бывают необходимы. Брак между царствующими династиями разных островов приносит определенные выгоды: политический союз, сулящие доход торговые договоры. Если наследница престола выбирает себе супруга из жителей собственного острова, это часто ведет к распрям между знатными семьями. Так что Деве Замка следует выйти за властителя Брета. Таково наказание, связанное с ее происхождением; но и компенсацию она получит достаточную. На лице цирказеанки не дрогнул ни один мускул, но выражение ее глаз изменилось. Радужки превратились в диски из стали. Уже не в первый раз мне пришлось пересмотреть свое мнение о ней: ее внешняя мягкость скрывала твердую волю, о чем я раньше не догадывалась. Цирказеанка резко сказала:

– Разве двойной стандарт не смущает тебя? Именно тебя? Почему правителям островов позволено ставить себя выше законов о браке?

Я пожала плечами:

– Так было всегда. – И все-таки я не могла не подумать о своей матери: страсть, насилие или просто невежество заставили ее родить полукровку, а потом бросить свое дитя, чтобы избежать наказания, которое ожидало ее, если бы кто-нибудь узнал о ее преступлении. Я с горечью коснулась мочки уха, лишенной татуировки. Никто не лишил бы гражданства ребенка правителя из-за того, что он оказался полукровкой. Никто не гнал бы его с острова на остров…

Я подумала о сир-силве Датрике. Он и другие хранители помогали власть имущим нарушать законы о браке, одновременно преследуя за то же самое простых людей вроде моих родителей. Вроде меня. На мгновение я снова стала тринадцатилетней девчонкой, распростертой на столе в Хирургическом зале в Ступице… знающей, что со мной собираются сделать… знающей, но по-настоящему ничего еще не понявшей… Только потом… Выродки, ах, что за выродки!

Но думать об этом я не хотела. Мое будущее зависело от благоволения хранителей.

– Разве не хранителей следует винить в этом предполагаемом браке? – неожиданно сказала цирказеанка, словно подслушав мои мысли.

Я притворилась, будто ни о чем не догадываюсь.

– Какое отношение имеют к этому хранители?

– Есть ли на Средних островах хоть что-нибудь, во что хранители не вмешивались бы? Царствующие семьи Цирказе и Брета правят только потому, что их поддерживают хранители. Хранителям нравятся диктаторы: ими легко манипулировать, и они держат в узде простой народ. Хранители нацелились на объединение Средних островов под своим влиянием, и все должны склониться перед ними, потому что в их руках сила – силв-магия. Они твердят нам, что без их защиты мы все станем жертвами злых колдунов. И марионетки вроде суверена Цирказе и властителя Брета пляшут под их дудку, отчасти потому, что верят в опасность, но главным образом потому, что очень хорошо знают, чьим соусом сдабривается их рыба. Хранители купили их с потрохами, как купили и всех на Средних островах. Мы стали так зависимы от них, что уже не способны держаться на ногах самостоятельно… А тем временем невинные жертвы вроде Лиссал – Девы Замка – попадают в эти жернова. Никому нет до них дела, и меньше всего таким, как ты. – Цирказеанка с горечью посмотрела на меня. – Тебя интересуют только твои две тысячи сету.

Ее тирада оказалась для меня полной неожиданностью. В определенном смысле все ею сказанное было правдой, и она не могла найти лучшего способа заставить меня почувствовать себя рыбой-прилипалой. Только две тысячи сету были мне очень нужны. Деньги были единственным, что позволяло мне избегнуть участи изможденной шлюхи где-нибудь на задворках. Две тысячи сету были большой суммой. Без них у меня оставалась лишь смутная надежда получить гражданство островов Хранителей за двадцать лет службы. Тому, у кого на мочке нет татуировки, заработать на жизнь нелегко. Не нарушая закона, я не могла нигде, кроме косы Гортан, оставаться больше чем на три дня; меня, как преступницу, могли выслать с любого из Райских островов – что часто и случалось. Даже моя служба хранителям была неофициальной, и я не могла прибегать к их помощи. Имея деньги, я сумела бы купить себе покой. Заплатив хозяину дома, я могла рассчитывать, что он не обратит внимания на отсутствие у меня гражданства. Я могла бы жить припеваючи.

Было время, когда я думала, что за деньги я сумею купить услуги подпольного татуировщика, мужчины или женщины, кто взялся бы изобразить символ острова и вставить в мочку драгоценный камешек. Поскольку такое действие являлось незаконным, я готова была заплатить высокую цену. Однако мне пришлось убедиться в своей ошибке. Единственными искусниками, знавшими секрет вживления камня так, чтобы он не выпал и не зарос кожей, чтобы никто не мог усомниться в подлинности знака гражданства, были гхемфы – а гхемфы оставались неподкупны. Такими они уродились и меняться не собирались, будь они прокляты. Невозможно подкупить существо, которое не желает ничего сверх того, что уже имеет.

Цирказеанка поставила кружку и протянула руку, чтобы коснуться моих волос. Я отшатнулась, но она, как, оказалось, хотела только отвести пряди, чтобы взглянуть на татуировку. Не обнаружив знака гражданства, девушка опустила руку и посмотрела на меня с жалостью.

– Ах ты, несчастное перекати-поле… Вот дерьмо! У тебя, черт возьми, ведь нет выбора, верно?

Я отвела глаза:

– Э-э… нет, пожалуй. – Цирказеанка снова удивила меня, неожиданно выругавшись, – подобная вульгарность была совсем не похожа на ее обычное поведение, на ее стиль высокородной аристократки.

Она подлила бренди в мою кружку и снова как ни в чем не бывало, вернулась к прежней манере речи.

– Примирись с тем, что в этот раз заработать тебе не удастся. Ты никогда не найдешь Деву Замка Лиссал.

– Проклятие, кто ты такая? Подруга Девы Замка?

Девушка пожала плечами:

– Какое это имеет значение? У меня, конечно, есть цирказеанское гражданство, но в остальном я такая же беглянка, как и ты. Кстати, меня зовут Флейм.

Я приветственно подняла свою кружку и начала хихикать.

– Что в этом смешного? Мое настоящее имя, конечно, иное. Просто у меня волосы такого цвета…

– У тебя очень красивые волосы, – сказала я дипломатично. Они были золотистыми, а не рыжеватыми, так что я заключила, что тот, кто так назвал девушку, думал скорее о свече, а не о пламени в кухонной печи. – Имя очень тебе подходит.

– Да? Так почему же ты смеялась?

– Меня зовут Блейз. Я была очень вспыльчива в детстве, вот мне и дали прозвище Вспышка – «Блейз» на воровском арго. А «Флейм» значит «Пламя». Мы с тобой вместе, – усмехнулась я, – могли бы устроить изрядный пожар.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно расхохотались.

Мне совсем не хотелось ей симпатизировать. Она имела все, чего я была лишена: изящество, красоту, законное происхождение. И еще она владела силв-магией – это обеспечило бы ей гражданство на островах Хранителей, даже если бы она оказалась полукровкой. У нее было все, о чем я могла только мечтать… И все-таки она мне нравилась. Мне нравилась ее манера прямо высказывать свои мысли; пусть то, что она говорила, и казалось опасно наивным, но после изворотливости хранителей и прочих, с кем мне приходилось иметь дело, прямота цирказеанки воспринималась как глоток чистой воды. Я сказала:

– Тебе нужно быть поосторожнее, Флейм. Знаешь ты, например, что ни единая душа с того невольничьего корабля с Цирказе не желает признаваться, что ты была на борту?

Она пожала плечами:

– Им было хорошо заплачено за молчание. Неужели она и в самом деле думала, что деньги способны купить молчание подобного отребья? Странная смесь наивности и проницательности, которую я заметила в девушке, озадачивала меня.

– Я предложила заплатить им больше, – возразила я. – В обычных обстоятельствах этого было бы достаточно, чтобы заинтересовать таких подонков, но, похоже, что они перепуганы до смерти. Или на них наложил заклятие дун-маг. Ты ведь не грозила им своими чарами, верно?

Она приняла как должное то, что мне известно о ее даре, но нахмурилась.

– Угрожать силв-магией нельзя. – В этом она была права. С помощью силв-магии с людьми, не обладающими Взглядом, можно было сделать многое: обмануть чувства, скрыть правду, создать иллюзию, помочь исцелению, – но причинить вред, по крайней мере, физический, невозможно. В этом-то и было ее отличие от дун-магии. – На что ты намекаешь?

– На то, что кто-то не желает, чтобы я – или еще кто-нибудь – узнал о том, что ты или Дева Замка Лиссал прибыла на том корабле. И этот кто-то или прибег к очень впечатляющим угрозам, или наложил магическую печать, чтобы никто не проболтался. Я бы на твоем месте побереглась, Флейм. Такие люди имеют обычно весьма неприятные замашки. Может быть, они решили, что смогут получить выкуп, если вернут суверену Цирказе его дочь. Может быть, они рассчитывают узнать у тебя, где она находится. Будь осторожна, Флейм.

– Я владею силв-магией. – Сказала она это уверенно, но в глазах ее промелькнуло сомнение и страх.

– Твой дар может тебе не помочь, если ты столкнешься с мастером дун-магии. – Это тоже было правдой: в борьбе силв и дун-магии все зависело от того, кто из магов более искусен, а судя по зловонию, которое я ощущала в Гортанской Пристани, злой колдун отличался изрядным могуществом. В этом отношении я имела преимущество над Флейм: ни силв, ни дун-магия не действовала на тех, кто обладал Взглядом. Поэтому меня пугали не багровые чары как таковые; боялась я другого: поскольку мы, обладающие Взглядом, могли обнаружить дун-мага, как акулу в стае мальков, а его заклинания на нас не действовали, злые колдуны люто нас ненавидели и находили жестокие не-магические способы нас уничтожить.

Флейм побледнела.

– Ты обладаешь Взглядом, верно? И ты, и этот Тор Райдер тоже. Я видела ваши лица, когда вы заглянули в комнату, пока я лечила Новисса. Тогда ты и узнала, что я владею силв-магией. Ты ее учуяла. Ни один из вас не смог скрыть удивления, увидев цирказеанку-силва.

– Они и правда встречаются редко, – кивнула я. – Только для косы Гортан ты недостаточно сообразительна. Тебе ведь не пришло в голову, что мы могли оказаться дун-магами? А тот колдун, который наложил заклятие, увидел бы произведенное тобой исцеление так же ясно, как ты обнаружила вред, причиненный его заклинанием Новиссу. Ты никому не должна доверять, Флейм. Ни мне, ни Райдеру, ни даже этому твоему смазливому приятелю. – У меня возникла еще одна мысль. – Флейм, ты ведь не знаешь, кто этот дун-маг?

Она покачала головой.

– Или почему жертвой оказался Новисс?

Она снова покачала головой:

– Даже сам Новисс этого не знает. Я вздохнула:

– Чтобы вызвать раздражение дун-мага, немного нужно. Может быть, Новисс был с ним груб, не зная, кто он такой… этого хватило бы. Если он увидит, что Новисс жив и здоров, и поймет, что вылечила его ты, тебе не миновать беды. На твоем месте я как можно скорее уехала бы с косы Гортан.

– Я и хочу, только не могу: я никак не рассчитывала на то, что в это время года приливы, вызванные обеими лунами, усиливают некоторые течения, и корабли с севера могут прибывать, рыбачьи лодки могут вести лов вблизи берега, но ни одно судно не сможет выйти в открытое море еще, по крайней мере, неделю. Если бы какой-то капитан и рискнул, корабль несло бы на юг многие дни. – Флейм криво улыбнулась. – За совет все равно спасибо.

Я допила бренди и двинулась к двери. Когда я была уже на пороге, Флейм сказала:

– Ты все еще собираешься искать Деву Замка, верно? Мои слова не заставили тебя переменить решение.

Я оглянулась и улыбнулась ей:

– Ты учишься наблюдательности, Флейм, определенно учишься.

В этот день я ужинала в гостинице.

Янко, увидев меня, осклабился и нарочно задел рукой мою грудь, подавая тарелку с рыбой. Служка Танн улыбнулся мне, когда счел, что никто этого не заметит. Тор Райдер, приезжий с Разбросанных островов, все так же одетый в черное, сохранял невозмутимый вид, а Новисс, когда не глядел в глаза Флейм, бросал на меня испепеляющие взгляды. Мне трудно было поверить в то, что этому идиоту с островов Бетани хватило глупости явиться в зал и тем самым показать дун-магу, что тот потерпел неудачу. Откуда такая уверенность, что колдун не попробует разделаться с ним снова? Или он рассчитывает, что Флейм опять его спасет?

Пока я гадала, что могло сделать мальчишку таким высокомерным и самоуверенным, в зал ввалился Ниамор Посредник с друзьями, подмигнул мне, осушил кружку пива и отправился дальше. Обычная компания работорговцев и разыскиваемых по всем островам преступников на этот раз отсутствовала, и причина этого была очевидна: гостиницу своим присутствием почтили десяток или около того силвов – хранителей с корабля. Все они как один прибегли к иллюзиям, чтобы улучшить свою внешность, – обычной легкомысленной уловке, которая неизменно меня раздражала. Отделка их шазублов сказала мне, что все они не только служат Совету, но и являются выпускниками элитарной Академии в Ступице; это означало, что на корабле с Датриком прибыли лучшие из лучших.

Они не обращали на меня никакого внимания, конечно, хотя я была уверена, что среди них нет ни одного, кто не знал бы, кто я такая и что здесь делаю. А вот мне не было известно, почему все они оказались на косе Гортан. Неужели присутствия здесь дун-мага достаточно, чтобы заставить советника такого ранга, как Датрик, отправиться в путешествие через океан? Чтобы заставить выпускников Академии ужинать в такой дыре, как «Приют пьянчуги»? Конечно, хранители ненавидели все, что угрожало их могуществу, и потому стремились стереть дун-магию с лица земли (только, должна тебе сказать, им до этого было еще далеко). Однако не посылали же они обычно советника и целый корабль лучших силвов ради одного дун-мага… Обычно они поручали это кому-нибудь вроде меня вместе с несколькими молодыми хранителями, рвавшимися показать, на что они способны. Я лениво размышляла о том, как эта компания рассчитывает найти дун-мага без помощи человека, обладающего Взглядом. Я глазела на них, раздраженная их высокомерием и самоуверенностью, и завидовала их дружескому веселью; впрочем, их отваге и готовности пустить в дело магическую силу я отдавала должное.

Так или иначе, присутствие хранителей явно мешало веселью – даже Янко ходил по залу на цыпочках. Новисс бросал в их сторону такие же сердитые взгляды, как и на меня: мальчишка был прозрачен, как медуза. Я гадала, чем хранители так ему досадили; еще я задавалась вопросом, долго ли Флейм будет терпеть его выходки. У нее было в десять раз больше здравого смысла, чем у ее возлюбленного.

Впрочем, этим вечером больше всего меня озадачил Тор Райдер. Выражение его лица не изменилось (а менялось ли оно вообще когда-нибудь?), но он явно был напряжен, как морской пони, которому слишком долго пришлось обходиться без воды. Я пришла к заключению, что хранителей он почему-то очень не любит. Интересно…

Я быстро доела свою рыбу и снова поднялась наверх. Как я и ожидала, Флейм прибегла к силв-магии, чтобы запереть и свою комнату, и комнату Новисса, только для меня это значения не имело. Я просто открыла дверь и прошла сквозь заклятие, как будто его и не было. Сначала я обыскала комнату Флейм, но ничего интересного не обнаружила. Одежда, кусок душистого мыла, щетки для волос – все хорошего качества, говорившего о том, что в деньгах Флейм не стеснена, но ничего, что раскрыло бы мне ее настоящее имя или местопребывание Девы Замка.

Еще не закончив обыска, я испытала странное чувство, которое возникает иногда, когда за тобой наблюдают, и мое сердце запрыгало, как лодочка на волнах в шторм. Подняв глаза, я обнаружила на подоконнике сидящих в ряд птичек – внутри комнаты, при закрытых ставнях. Птички не спали и смотрели на меня блестящими любопытными глазками. Я решила, что хорошего взломщика из меня не получится: я так нервничала, что даже птичьи взгляды показались мне зловещими.

Я перешла в комнату Новисса, и там мне повезло больше.

Среди вещей юноши я нашла молитвенник.

Это могло значить только одно. Новисс был менодианином. У меня отвисла челюсть – этот наивный, незрелый мальчишка оказался мирянином-верующим? Он совсем не соответствовал моему представлению о последователях этой религии. В конце концов, меня обучали патриархи. В детстве я восставала против их дисциплины, их правил, их постоянных попыток превратить меня в кого-то больше соответствующего их представлениям, – я не была мягкотелым крабом-отшельником, готовым приспособиться к чужой раковине. Однако их добродетель я уважала. Позднее, став взрослой, я познакомилась и с другими менодианами, мирянами – мужчинами и женщинами, и я не могла не испытывать восхищение их искренней преданностью Богу – Богу с большой буквы. Я научилась уважать их и за их деловитость: они многое делали, а не рассуждали о том, что следовало бы сделать. В отличие от последователей Фелли, менодиане не увлекались публичными молитвами или миссионерством. Они определенно не испытывали ненависти к удовольствиям и веселью. Может быть, на добрые дела их и подвигала вера в воздаяние на небесах, но я всегда видела в их благотворительности искреннюю доброту и желание помочь.

Отношения между менодианами и хранителями часто бывали довольно натянутыми; может быть, это и объясняло мрачные взгляды, которые Новисс кидал на компанию в зале гостиницы. Большинство населения островов Хранителей – те, кто не был силвами – разделяло веру менодиан в единое всемогущее и всеблагое божество. В Ступице было больше патриархов и молельных домов, чем где-нибудь еще на всех Райских островах. Даже менодианская патриархия находилась на Тенкоре, одном из островов Хранителей. Несмотря на все это – а может быть, как раз по этой причине, – Совет в Ступице и патриархия часто препирались, иногда довольно ядовито. Совету не нравилось растущее влияние менодиан и уж тем более указания, которые патриархи давали своим прихожанам на случай, если те займут какую-то важную административную должность. Менодиане критиковали мораль силвов и проповедовали отказ от силв-магии, называя ее соблазном Великой Бездны. Еще хуже, с точки зрения хранителей, было то, что число менодиан росло во всех островных государствах, а мелкие секты под впечатлением их милосердия и учености тоже обращались в менодианскую веру. А чем больше сторонников этой религии, тем большей властью обладает патриархия…

На островах Хранителей все чаще возникали абсурдные ситуации: например, многие советники – силвы и атеисты – посылали своих детей в менодианские школы ради хорошего образования, которое там можно было получить. Некоторые члены Совета даже посещали службы, взыскуя спасения столь же ревностно, как сами патриархи. Многие силвы ухитрялись совмещать свою веру с занятиями магией; такие называли себя «этичными силвами». Их девизом было «Ответственность силва и менодианская мораль», и в результате патриархия часто закрывала глаза на то, чем занимались ее прихожане-силвы в свободное время. Я могла бы назвать патриархов лицемерами, если бы не их решительное неприятие несправедливости, такой, например, как что творилась в отношении полукровок. И еще одна странность: многие менодиане, особенно патриархи, обладали Взглядом, что еще больше меня к ним привлекало.

Ну а Новисс Взглядом не обладал, уж это точно, – как не обладал и сочувствием к полукровкам. Если он и в самом деле был менодианином, то довольно посредственным.

Я пролистала молитвенник и нашла на первой странице имя владельца: Рэнсом Холсвуд. Это было имя жителя островов Бетани, и у Новисса на мочке уха татуировка изображала краба – символ гражданства этих островов. Любопытно: я когда-то раньше слышала имя Рэнсома Холсвуда. Нужно будет об этом подумать…

Больше ничего интересного я не обнаружила и выскользнула из комнаты так же незаметно, как и вошла; наложенные на двери силв-заклинания остались нетронутыми.

С наступлением ночи я снова отправилась в город.

Как обычно, дневная жара спала с появлением Доктора, но потом ветер стих, и вечер оказался неприятно душным. Обрывок разговора горожан, который я услышала, проходя мимо группы на перекрестке, сказал мне, что не я одна это почувствовала.

– Дьявольская погода, – проворчал пожилой толстяк и начал яростно чесаться. Я заметила, что все его тело покрыто шелушащейся сыпью. Не знаю, что это была за болезнь, но, похоже, как раз из-за нее беднягу и выслали с родного острова. – Я чувствую себя как омар в кипятке. Дождя ведь не было уже месяца три.

– Ага, – согласился его собеседник. – Скоро опять придется покупать воду у тех живодеров, у кого колодцы глубокие.

Последнее, что до меня донеслось, были причитания о грабительских ценах на воду в засуху. Слава богам, об этом мне не придется тревожиться, подумала я: если повезет, я смоюсь с этого проклятого острова до того, как колодцы начнут пересыхать…

Не успела я отойти от перекрестка, как на глаза мне снова попались двое феллиан. Ничего удивительного в этом, конечно, не было: Гортанская Пристань – городок небольшой. Они соорудили помост, повесили рядом фонари и с этого кособокого амвона обращались к прохожим, призывая их отказаться от греховной жизни, чтобы не заслужить вечного проклятия. Если они рассчитывали подобным образом обратить кого-то в свою веру на косе Гортан, то они были не умнее креветок, пытающихся выскочить на свободу из кастрюли. Трудно напугать людей адом, если те там и так живут, и соблазнить райским блаженством, если ради него нужно пожертвовать теми немногими удовольствиями, которые им бывают доступны. Обитатели косы Гортан, конечно, за словом в карман не лезли и безжалостно высмеивали проповедников. Я остановилась послушать.

– Вечная жизнь ждет вас, – с искренней страстью выкрикивал один из проповедников, грозя пальцем пьянице, еле держащемуся на ногах, – если вы исправитесь! Выпивка – приманка дьявола, который хочет увлечь вас в Великую Бездну, где вечно будете вы тонуть, задыхаясь и хватая ртом воздух, а демоны глубин станут терзать вас…

– Это ничего, – перебил его кто-то из толпы, – старый Айк вон уже который год тонет в пойле, а ему все мало.

– Неприятные типы эти феллиане, – громко добавил еще кто-то. – Им только и нужно, чтобы кого-нибудь утопить.

Проповедник не снизошел до ответа и вместо этого принялся грозить пальцем мне:

– Да вот ты, язычница, как смеешь ты выставлять себя напоказ в мужской одежде! Как смеешь ты хвалиться перед всем миром своими грехами, одеваясь столь непотребно? Или у тебя нет стыда? Ты соблазняешь мужчин, а грех вожделения не позволит им войти в рай! Из-за тебя мерзейшая похоть мешает им думать о Фелли! Покайся! Прикрой свое тело юбками и ходи потупив глаза, как положено скромнице, ублажай лишь мужа, иначе ждет тебя адская пучина…

– Знаешь, Блейз, мне кажется, он в тебя влюбился, – пробормотал мне в ухо чей-то голос.

Надо же, кто оказался рядом со мной, – Тор Райдер собственной персоной! Вот уж не думала, что у него есть чувство юмора… Не найдясь что ему ответить, я грубо бросила:

– Ах, заткнись!

– Прости, – мягко ответил он. – До чего же эти феллиане тошнотворны со своей абсолютной уверенностью в том, что именно им известна воля высших сил.

– Не говоря уже об их убеждении, что любое удовольствие греховно, – с улыбкой подхватила я, стараясь загладить свою ничем не оправданную резкость. Проповедник как раз принялся обличать пение и танцы как ловушку дьявола. – Думаю, я пойду еще немножко погрешу. Выпить кружечку приятнее, чем слушать это. – Я говорила достаточно громко, так что мои слова вызвали в толпе смех. Я кивнула Тору и пошла дальше.

Заглянув в пару таверн и выпив пару кружек разбавленного пива, я получила достаточно указаний, где искать гхемфа, о котором упомянул Ниамор: в доме по другую сторону причалов в подвале находилось заведение, известное качеством, как своего пива, так и своих шлюх. На этот раз я занималась собственными делами, отложив на время заботы о поручении хранителей.

Для Гортанской Пристани местечко было вполне приличным: там было тихо и чисто. Женщина, сидевшая за кассой, огромная, как детеныш кита, с нарушителями спокойствия разделывалась так же свирепо, как кит-самец с соперниками. Я ей кивнула, и судя по тому, как она прищурилась, память у нее оказалась отменная: она меня узнала, хотя я заходила сюда пять лет назад. Спускаясь по ступеням, я быстро окинула взглядом помещение. Особых перемен я не заметила, как и явной – опасности: ни вооруженных буянов, ни пьяных матросов, рвущихся в драку. Стойкой бара служил все тот же кусок коралла, мебель, как и всюду, была сколочена из плавника; однако заведение могло позволить себе свечи из лучшего спермацета.

Шлюхи тут, может, и сменились, но, как и их предшественницы, выглядели скучающими, а их клиенты – вполне безвредными. В таверну забрели несколько человек с корабля Датрика, а Тор Райдер, похоже, устал от проповедей феллиан: он сидел за столом с человеком в тунике ремесленника, какие носят на островах Хранителей; одежда была бедной и видела лучшие времена, так что ее владелец явно никакого отношения к «Гордости Хранителей» не имел. Никаких следов силв-магии в нем я не заметила, так что он, вероятно, этим даром не обладал; да и держался он без самоуверенности, всегда присущей хранителям-силвам.

Я почему-то ощутила раздражение из-за того, что Тор оказался здесь раньше меня; слегка кивнув ему, я направилась к столу посетителя, ради которого и пришла сюда: это был гхемф. Он сидел в одиночестве над нетронутой кружкой пива. Все столы вокруг пустовали: люди предпочитали не приближаться к гхемфам, хотя я и не могла бы сказать почему. Я ни разу не слышала, чтобы гхемф причинил человеку вред, да и пахли они не так уж скверно. На самом деле издали они даже походили на неуклюжих людей – высоких и сутулых, но все-таки людей. Только подойдя поближе, можно было увидеть различия. Во-первых, у гхемфов отсутствовали волосы. Во-вторых, кожа, о крайней мере на лице, имела серый цвет, становясь, чем ниже, тем темнее, так что ноги выглядели черными как уголь. Лица гхемфов красотой не блистали: носы и уши у них были приплюснутыми, а глаза лишены бровей и ресниц. Определить, к какому полу принадлежит данная особь, никогда не удавалось: они не различались ни сложением, ни голосом, да и одевались одинаково.

От человека гхемфы отличались и другими особенностями. У них на каждой руке было по два больших пальца – по одному с каждой стороны ладони. Пальцы левой руки были короткими и такими сильными, что легко раздавливали раковину мидии; на правой же руке пальцы были тонкими и длинными, приспособленными к искусной работе. Гхемфы никогда не носили обуви, и их ступни напоминали перепончатые лапы с острыми втягивающимися когтями. Я всегда думала, что благодаря перепонкам они, должно быть, прекрасные пловцы, хотя ни разу ни одного из них в воде я не видела.

Мои знания о гхемфах были, конечно, весьма поверхностными; люди вообще мало имели с ними дела. В те времена в каждом городе обычно жила всего одна семья этих существ, хотя в столицах они иногда образовывали небольшие общины. До начала Перемены на всех Райских островах не могло жить больше двадцати – тридцати тысяч взрослых гхемфов. Они были долгожителями и размножались с трудом; каждая семья имела всего одного-двух детенышей.

Гхемфы держались по большей части особняком; люди обычно не обращали на них внимания, кроме тех случаев, когда новорожденному требовалось сделать татуировку – символ гражданства. Родители, получив необходимые бумаги у властей, относили их и ребенка к ближайшему гхемфу. За определенную плату гхемф делал татуировку и вставлял драгоценный камешек в соответствии с традицией данного острова, – но только после того, как тщательно проверял, не поддельные ли бумаги. Гхемфы фактически лишали чиновников возможности брать взятки за предоставление гражданства. Они были так дотошны, что ребенку, которому татуировка не полагалась, получить ее было совершенно невозможно. И самих их никогда, никогда не удавалось подкупить, хотя ни один гхемф не был богат. Насколько мне известно, единственный доход, который они получали, была плата за их услуги татуировщиков. Забавно: сами гхемфы не имели знаков гражданства, и никто, даже хранители, не подвергали сомнению их право отправляться куда угодно и жить как им вздумается.

Никто не знал, когда и при каких обстоятельствах гхемфы сделались татуировщиками: просто так, казалось, было всегда. Из-за того, что только они умели делать татуировку столь безупречно, из-за своей неподкупности гхемфы стали незаменимы. За это их терпели, даже уважали, но не любили и не понимали.

Как и другие люди, я находила гхемфов уродливыми; однако, в отличие от большинства, я ненавидела их за несгибаемость в том, что касалось законов о гражданстве. Будь гхемфы более покладистыми или более корыстолюбивыми, вся система стала бы терпимой или, еще лучше, перестала бы работать, и полукровки вроде меня не считались бы отверженными, недочеловеками.

Было очень странно увидеть одно из этих существ в Гортанской Пристани. Такой вещи, как гражданство, здесь просто не существовало, а значит, не было и работы для татуировщика, хотя, думаю, иногда какой-нибудь пьяный матрос и мог бы пожелать, чтобы на руке у него появилось изображение голой красотки.

Как я уже говорила, коса Гортан была местом, куда человек отправлялся, если больше податься ему было некуда. Жители ее не считались даже нацией. Тут не было ни правительства, ни закона, кроме закона силы. Так зачем же приезжать сюда гхемфу? Единственной причиной, которая приходила мне в голову, была та, что и он тоже отверженный, отступник. А отступника можно подкупить…

Я подошла к столу гхемфа и встала перед ним.

– Можно мне посидеть с тобой? – спросила я, постаравшись скрыть свою неприязнь к этой породе.

Существо бесстрастно взглянуло на меня. Насколько мне было известно, гхемфы никогда не проявляли никаких чувств – по крайней мере, заметных для человека. Гхемф наклонил голову, и я сочла это знаком согласия. Усевшись за стол, я знаком подозвала слугу; тот неохотно принес мне кружку пива.

Я, конечно, не могла говорить на языке гхемфов: никто не мог, кроме них самих. Впрочем, значения это не имело – все гхемфы понимали язык Райских островов и могли при необходимости объясниться на нем. Только обычно они молчали – таков был их обычай.

– Меня зовут Блейз Полукровка, – тихо сказала я. Гхемф в ответ снова наклонил голову, но своего имени не назвал. По-моему, у них вообще не было имен.

Зная нелюбовь гхемфов к разговорам, я сразу перешла к делу. Откинув волосы с уха, я сказала:

– Как видишь, я не имею гражданства.

Существо сразу же поняло, что мне нужно, и не стало дожидаться, пока я выскажу свою просьбу.

– Нет. – Это единственное слово прозвучало жестко и бескомпромиссно.

Я облизнула сухие губы.

– Ни за какую цену?

Гхемф покачал головой.

– Ах… – Я развела руками, признавая свое поражение, и грустно улыбнулась. – Ну, попробовать-то стоило… – Я приветственно подняла кружку, и гхемф ответил мне тем же, хоть и не улыбнулся. Да и вообще бог весть, умели ли гхемфы улыбаться…

Не знаю, почему я тут же не встала и не ушла. Оставаться смысла не было. Думаю, дело оказалось в том, что на плоском сером лице я прочла что-то, что задело во мне какую-то струнку. Могу поклясться: существо страдало от одиночества.

– Не очень-то привлекательное местечко коса Гортан, верно? – сказала я.

Гхемф взглянул на меня серыми глазами, потом обвел взглядом помещение, словно удостоверяясь в справедливости моих слов, и согласно кивнул.

– Ты тут давно? – Я не особенно ожидала услышать ответ; я его и не услышала. Гхемф осушил свою кружку, поднялся и низко поклонился – они часто вели себя в отношении людей так почтительно. Потом гхемф сказал:

– Татуировка на мочке уха – символ. Некоторым людям символ не требуется.

Мои брови от изумления поднялись так высоко, что, должно быть, исчезли со лба. Это, несомненно, было самое длинное и самое отчетливо произнесенное высказывание, какое я только слышала от гхемфа. Смысл его, правда, был довольно туманен, но попросить разъяснений я не успела. Гхемф своей неуклюжей раскачивающейся походкой уже направлялся к двери.

Я все еще озадаченно смотрела ему вслед, когда Тор Райдер – его компаньон, очевидно, уже ушел – подошел ко мне и вежливо поинтересовался:

– Могу я составить тебе компанию?

– Буду рада. – Я встряхнула головой и села прямо. Тор Райдер при всей своей серьезности все-таки был очень привлекательным мужчиной, и мое тело не замедлило откликнуться на его присутствие. – Нам, похоже, суждено сегодня все время натыкаться друг на друга.

– Я уж решил, что ты выслеживаешь меня.

Я заморгала, гадая, шутка это или проявление паранойи. Нечасто случалось, чтобы кому-то удавалось так меня смутить. Наконец я выдавила из себя невыразительную улыбку, которая могла означать что угодно.

– Тор Райдер, – представился он, садясь за стол, – с Разбросанных островов.

– Блейз Полукровка, без постоянного места жительства.

– Так это и останется, как мне кажется. Я мог бы сразу сказать тебе, что от гхемфа ты ничего не добьешься. – Значит, он догадался, зачем мне понадобилось это существо… Что ж, моя цель была очевидной.

– Откуда ты знаешь, что я ничего не добилась? – довольно воинственно осведомилась я.

– Я следил за выражением твоего лица.

– Ну, попробовать-то стоило, – снова сказала я, пожав плечами. – Только, похоже, этот гхемф все-таки не отступник. Ты не знаешь, почему он здесь оказался?

– Понятия не имею, Блейз. Ты видела человека, с которым я разговаривал, когда ты пришла?

– Ну да, с ремесленником-хранителем, – кивнула я.

– Я хотел бы, чтобы ты с ним повидалась. Он живет в этом доме, и сейчас он у себя. Не прошла бы ты к нему со мной вместе?

У меня сразу возникло множество вопросов, не последним из которых был такой: уж не ловушка ли это? Я никак не могла решить, что думать насчет Тора Райдера. Единственным основанием хоть сколько-то ему доверять было то обстоятельство, что он обладал Взглядом, а такие люди обычно бывали несколько более порядочными, особенно в отношении подобных себе.

В конце концов, я пожала плечами и ответила: – Почему бы и нет? – Однако, поднявшись, чтобы последовать за Райдером, я ощутила тревогу: у меня возникло предчувствие, что я пожалею о своем согласии. Откуда взялось такое предчувствие, я так и не смогла понять.

От агента по особым поручениям.

Ш. айсо Фаболда,

Департамент разведки,

Федеральное министерство торговли, Келлс,

Достопочтенному.

М. айсо Кипсуону,

Президенту Национального общества научных, антропологических и этнографических исследований не-келлских народов.

6/1 месяца Первой Луны, 1793.

Дорогой дядюшка!

Спасибо за Ваш интерес к моему здоровью. С радостью сообщаю Вам, что лихорадка, которую я подцепил на Райских островах, прошла и теперь я совершенно здоров. Надеюсь, Вы сообщите об этом тетушке Росрис и передадите ей мою просьбу перестать тревожиться. Несомненно, она удостоверится в благотворном действии тех снадобий, которые так регулярно присылала мне, когда я вскоре Вас навещу.

Кто такая Аниара айси Терон, с которой тетушка так настойчиво желает меня познакомить? В ее последнем письме только о ней речь и шла. Подозреваю, тетушка снова пытается меня женить. Я пытался убедить ее, что ни одна юная дама в здравом рассудке не захочет и взглянуть на человека, который на целые годы исчезаете дальних странах, но, как я понимаю, надежда тетушки на счастье ее единственного племянника не хочет умирать, даже когда дело касается такого неисправимого холостяка, как я.

Перехожу к менее личной теме. Я не предвижу никаких проблем с моим докладом на следующем собрании Общества и предвкушаю возможность ознакомить ученых коллег с результатами моих исследований. Конечно, я немного волнуюсь, поскольку моя методика может быть сочтена неортодоксальной: она основывается на интервью, а не на наблюдениях за поведением аборигенов и изучении артефактов, что являлось излюбленным методом моих предшественников.

В ответ на Ваш вопрос относительно гхемфов сообщаю, что никто из нас не видел ни их, ни кого-либо на них похожего. Тем не менее, мифы, в которых фигурируют гхемфы, существуют на всех островах и обладают удивительным сходством. Все, кого мы расспрашивали, утверждали, что такая чуждая людям раса повсеместно обитала на Райских островах и что именно гхемфы занимались созданием подтверждающих гражданство татуировок, пока, уже на памяти ныне живущего поколения, таинственным образом не исчезли. Насколько нам удалось узнать, этот предполагаемый «исход гхемфов» произошел на разных островах в разное время за период, известный как Перемена. Перемена началась где-то около 1742 года (именно к этому времени относятся события, описываемые Блейз) и продолжалась несколько лет. К тому моменту, когда в 1780 году первые келлские исследователи и купцы достигли Райских островов, Перемена закончилась и все гхемфы исчезли.

Большинство островитян старше десяти – двенадцати лет действительно имеют явно выполненную вскоре после рождения татуировку на мочке уха, подтверждающую гражданство, и все они полагают, что татуировка была выполнена гхемфами. Ни один ребенок младше этого возраста подобной татуировки не имеет.

Нам, впрочем, не удалось обнаружить изображений гхемфов ни среди произведений искусства, ни среди иллюстраций к текстам. Нашему изучению письменных источников препятствовало незнание нами (за исключением Натана) языка Райских островов, но мы привлекли себе в помощь некоторых келлских купцов и с их помощью выяснили, что упоминаний о гхемфах нет в архивах – ни в налоговой документации, ни в свидетельствах о праве собственности, ни в официально регистрируемых договорах, ни в приговорах судов. Короче говоря, если гхемфы когда-либо и существовали, с них никогда не взимали налогов, они никогда не владели собственностью, никогда не бывали должниками, никогда не совершали преступлений, никогда не подписывали никаких документов, их рождения и смерти никогда не регистрировались, и, что еще более удивительно, они никогда не упоминались в бумагах других жителей островов. Если это были существа из плоти и крови, они должны были быть почти невидимками!

Островитяне во всех государствах вели и ведут подробные записи обо всех совершаемых сделках, в особенности тех, для которых важно гражданство, так что мы пришли к заключению, что гхемфы – существа скорее мифические, чем реальные. Более того, когда мы предприняли попытку обнаружить скелеты или иные останки гхемфов, нам сообщили, что они отдавали своих мертвых морю. Обследовав места, в которых, как считается, жили гхемфы, никаких артефактов мы не обнаружили.

Это противоречие между передаваемой изустно историей и материальными свидетельствами является самой интригующей тайной Райских островов и, несомненно, заслуживает дальнейшего изучения. Такая задача будет нелегкой, поскольку многие островитяне обнаруживают явное нежелание даже упоминать о гхемфах. Нам неизвестно, почему вообще возникла потребность в создании этих мифических образов. Я подозреваю, что в основе данного явления лежит стыд, который вызывали в людях старые драконовские законы о гражданстве. Возможно, гхемфы были социально приемлемым прикрытием, позволявшим чиновникам хранителей проводить эти законы в жизнь, возлагая вину за них на чужую расу. Могу добавить, что когда нам удавалось найти людей, готовых рассказывать о ситуации до Перемены – вроде пожилой островитянки Блейз Полукровки, – их вера в гхемфов была настолько глубокой, что поколебать ее не удавалось. Возможно, в воспоминаниях подобных индивидов время стерло различия между мифом и реальностью.

Современные обитатели Райских островов, конечно, полны суеверий и легковерны, что подтверждается их убеждением в существовании магии. Не следует обманываться уровнем их развития в материальном отношении. Они могут существенно превосходить других аборигенов, которых келлские исследователи встречали во время своих путешествий за последнее столетие, но ни в коей мере не являются ровней нам в философской изощренности. Я сначала, видя их корабли и оружие, тоже заблуждался на этот счет, но потом понял, что все-таки островитяне остаются варварами и придерживаются варварских верований. Их религия, хоть и является монотеистической, не идет ни в какое сравнение с истинной верой Келлса. Островитяне не признают, например, что Бог до сих пор являет себя благочестивым верующим; не верят они и в то, что Он во всем своем величии снисходил к людям, чтобы научить их богобоязненности. Я начал испытывать к своим собеседникам-островитянам такую симпатию, что мне приходилось постоянно напоминать себе о столь основополагающем пороке их культурного развития.

Однако я отвлекся. Вероятно, я должен упомянуть о том, что в нашем департаменте имеет хождение и другая теория, согласно которой гхемфы действительно существовали и просто вымерли, как это часто случается с примитивными народами после контакта с более развитой цивилизацией, – в данном случае в роли опередившего других в развитии народа выступили жители Райских островов, а не наши соотечественники. Согласно этой теории, гхемфы были людьми, конечно, но отличались расовыми особенностями, которые и породили множество мифов относительно их физиологии. Всех несоответствий эта гипотеза не объясняет, но, тем не менее, выглядит привлекательной и, несомненно, более убедительной, чем предположение о том, что гхемфы – порождение воображения островитян. Я все еще обдумываю проблему.

Судя по Вашему письму, дядюшка, Вас очень заинтересовала Блейз. Она и в самом деле поразительная женщина, и я очень сожалею, что мне не удалось уговорить ее поехать со мной в Келлс. Из нее получился бы великолепный экспонат на представлении Обществу моих научных открытий. Я закончил редактирование новой порции записей рассказов этой воинственной дамы и посылаю Вам результат. Переводчиком, кстати, по-прежнему является писец Натан. Не могу выразить, сколь многим я ему обязан. Хотя мое знание языка Райских островов благодаря текстам, которые привезли их первые исследователи, и является довольно приличным, без Натана нам не удалось бы собрать так много материалов. Он – сын легендарного купца Вадима айсо Пеллиса и еще мальчиком оказался на борту первого келлского корабля, приставшего к Райским островам. После этого он пять лет прожил в Ступице, и я почитаю редким везением его согласие сопровождать нашу экспедицию на «Морском ветерке». С тех пор как мы вернулись, Натан занят переводом рассказов Блейз на келлский язык. Я намерен захватить его с собой на собрание Общества.

Остаюсь Ваш послушный племянник Шор айсо Фаболд.