Глава 4.

На следующий день я отправилась на главный причал, у которого все еще стоял привезший рабов корабль с Цирказе. Я хотела выяснить, не удастся ли мне проскользнуть на борт и обыскать помещения. Не слишком блестящая мысль, но другой мой замысел был еще глупее: взломать дверь местной тюрьмы, где разместили рабов, и осмотреть товар в отсутствие смотрителя, который, возможно, не все мне показал. На мое счастье, события повернулись так, что у меня не оказалось возможности осуществить ни одну из этих глупостей.

Когда я явилась на причал, стало ясно, что что-то происходит. Гавань была полна зевак. С первого взгляда я заметила мальчишку Танна и слугу Янко из «Приюта пьянчуги», не говоря уже о цирказеанской красавице. Мгновением позже мне на глаза попались двое феллиан, о которых говорил Ниамор: из-за нелепых шляп и больших черных бантов под подбородком их было трудно не заметить. К тому же они из-за толстых подошв и каблуков возвышались над толпой. На Мекате мне говорили, что их божество, Фелли, требует от своих последователей чистоты, и те полагают, что такая обувь поднимает их над грязью мира и спасает от скверны.

Назови любую глупость религией, и чему только люди не поверят! На островах Фен я видела жителей болот, которые приносили человеческие жертвы блуждающим огонькам: дикари верили, что это души их предков и их необходимо умилостивить. Я тогда отправилась посмотреть на эти огоньки поближе, и знаешь, чем они оказались? Просто болотным газом! Если ходить по болоту, из глубины поднимается газ, который светится в темноте. И из-за этого людей убивали! Но я отвлеклась.

На причале оказались и многие из относительно почтенных жителей Гортанской Пристани, не считая обычных карманников, чокнутых и попрошаек, которые неизменно шныряли в толпе, где бы на косе Гортан она ни собралась. Я еле отделалась от дурачка, по бог весть какой причине вцепившегося в ножны моего меча и никак не желавшего их отпускать. Чуть позже я заметила Ниамора; он беседовал с человеком, которого, как мне было известно, разыскивали, по крайней мере, в четырех государствах за убийства. Я подумала: не оказывает ли Ниамор посреднические услуги и наемным убийцам? Не стала бы клясться, что такого совесть ему бы не позволила…

Причина, по которой собралась толпа, была очевидной: в гавань входил корабль. Регулярных рейсов в Гортанскую Пристань не существовало: любой разумный капитан, ведущий законную торговлю, избегал косы Гортан, как урагана; поэтому появление всякого корабля с других островов вызывало у местных жителей немалое любопытство. Впрочем, я заподозрила, что прибытие именно этого корабля привлекло гораздо большее внимание, чем обычно.

Мне не нужно было видеть ни флага, ни названия судна – «Гордость хранителей», – чтобы понять, кому оно принадлежит. Я узнала конструкцию: высокую палубу полуюта, наклонные мачты, обрезанную корму, – так строили корабли только хранители. Красный флаг с белым силуэтом нарвала и девизом хранителей – «Равенство, свобода, закон» – был лишним подтверждением этому.

– Что, во имя ядовитой медузы, этим настырным педикам опять нужно здесь так скоро? – проговорил голос мне в ухо.

Я не обернулась и не кивнула: мне было ясно, что Ниамору не понравилось бы, если бы его увидели разговаривающим со мной снова.

– Они делают свое дело, как я полагаю, – бросила я, ощетинившись, как бывало всегда, когда кто-то ругал хранителей.

– Дело? Какое дело? Почему, черт возьми, им обязательно нужно совать свой нос в чужие дела? Проклятые самозваные законодатели, притворяющиеся, что они тут ради нашего же блага! Не нужны они нам! Всех в мире от них уже тошнит! И не нужны они никому. Хранители равенства! Это они-то! Скорее защитники деспотизма! Свобода и закон? Больше похоже на бесчувственность и право сильного. Надменные бюрократы! – В голосе Ниамора звучали и горечь, и страсть. Я была так поражена, что все же повернулась и взглянула на него. Ниамор глуповато улыбнулся, смущенный тем, что проявил заинтересованность в чем-то, кроме собственного благополучия.

– Да ладно, – добавил он, смеясь, – какое это имеет значение? Пока они меня не трогают, о чем мне беспокоиться?

Я ничего не ответила, но мне было известно, что его мнение о хранителях типично для жителей многих островов. Сильных всегда ненавидят, независимо от того, сколько добра они делают другим. А хранители делали многое. Они почти искоренили пиратство и работорговлю, раньше процветавшие на всех островах. Они упорядочили товарообмен между государствами и патрулировали морские пути, чтобы помешать контрабанде. Они обеспечивали соблюдение определенных законов на всех островах – законов, касавшихся всех важных сторон жизни, от безопасности судоходства до запрета браков между подданными различных государств. Я не была согласна со всеми их установлениями, но даже самым безмозглым должно было быть ясно, что Райские острова обрели больше порядка, что жизнь стала безопаснее с тех пор, как острова Хранителей так широко распространили свое экономическое и законодательное господство.

Корабль, приближавшийся под парусами, коснулся причала так мягко, словно был маленькой лодочкой: типичный пример мореходного искусства хранителей. Немного было такого, что хранители делали бы плохо. Одного взгляда на корабль было достаточно, чтобы понять, насколько эти люди отличаются от прочих островитян: отполированные деревянные части блестели, на парусах не было заплат, все канаты лежали аккуратными бухтами, начищенная медь сияла, и даже на клюзах стояли решетки от крыс. Больший контраст с обшарпанным, вонючим невольничьим кораблем, стоящим у того же причала, трудно было себе представить.

И еще, конечно, стоило посмотреть на самих хранителей: команда состояла из примерно равного числа мужчин и женщин, высоких и горделивых; прочих смертных вроде нас они просто не замечали. Как всегда, от одного взгляда на них я ощутила сердечную боль. Эта золотистая кожа, густые каштановые волосы, синие глаза… сколько раз я мечтала выглядеть так же, быть одной из них. Носить красный плащ, который они называли шазубл, с белым контуром нарвала на плече – официальным знаком службы Совету хранителей. Владеть силв-магией, как владела половина граждан этого государства…

Проклятие на моих неизвестных родителей, бросивших своего плачущего младенца на кладбище в Ступице, столице островов Хранителей! Они произвели на свет полукровку, что преследовалось законом, и бросили ее в единственном государстве, которое не могло не вызвать в ней зависти, чтобы она выросла среди людей, стать подобной которым она не могла и надеяться.

Проклятие на вас обоих, мама и папа, кем бы вы ни были.

Женщина-хранительница бросила на пристань канат; его подхватил портовый мальчишка, кинувшийся обматывать его вокруг швартовочной тумбы. Женщина была на последних днях беременности, ее выпирающий живот туго натягивал шазубл. Я когда-то встречалась с ней и помнила, что ее брак вызвал скандал, хоть и не могла припомнить подробностей. Я все еще пыталась оживить свою память, когда мое внимание привлек пожилой мужчина, вышедший на полуют и облокотившийся на перила, чтобы проследить за швартовкой. Его каштановые волосы поседели на висках, придавая ему еще более благородный – по крайней мере, на поверхностный взгляд – вид, чем у его спутников. Изогнутые брови выдавали в нем циника, еще усиливавший окружающую его ауру властности. Его шазубл был отделан золотой тесьмой, что говорило о высоком ранге в иерархии хранителей: он был советником, членом высшего выборного органа власти. Это было самое высокое положение, которого только можно достичь на островах Хранителей, если только не претендовать на пост главы Совета. Глава Совета правил государством, но его власть не была ни абсолютной, ни наследственной, как на других островах. Глава избирался членами Совета, которые, в свою очередь, избирались гражданами. Даже и будучи избранным, он должен был отчитываться перед Советом.

Взгляд советника скользнул по толпе и остановился на мне. Выражение его лица не изменилось ни на йоту; это оказалось для меня шоком: я поняла – он знал, что я окажусь здесь. Сомневаюсь, чтобы мое собственное лицо осталось таким же безмятежным – я-то никак не ожидала увидеть советника на косе Гортан. Человек, занимающий такое положение, как сир-силв Датрик, обычно не покидает Ступицу и уж тем более острова Хранителей.

Я резко повернулась, ушла с пристани и направилась прямиком в «Приют пьянчуги». Странно: как раз когда я оказалась на площадке лестницы, я заметила цирказеанскую красавицу, входившую в свою комнату. Должно быть, она не меньше моего спешила уйти с пристани. Интересно, что заставило ее так торопиться… Она как силв и чистокровная цирказеанка могла встречаться с хранителями на равных. Не то что я – безымянная полукровка, не имеющая гражданства, лишенная дара силва… Единственным моим достоянием был Взгляд: только он обеспечивал мне сомнительную респектабельность, только благодаря ему меня не вышвырнули с островов Хранителей, как только я подросла достаточно, чтобы самой заботиться о себе.

Я улеглась на кровать и стала ждать. Я знала: они найдут меня, если я им понадоблюсь. В конце концов, в Гортанской пристани была всего одна приличная гостиница…

И пока я ждала, я думала о сир-силве Датрике.

Мы впервые повстречались, когда мне было лет восемь. Датрик тогда еще не был советником; он занимал какую-то мелкую должность на службе Совету, хоть и питал большие амбиции. Я жила вместе с группой таких же бездомных и отверженных, как я сама, детей. Приютом нам служило старое кладбище на Сумеречном холме; там когда-то богачи хоронили своих покойников в просторных склепах. Заброшенные гробницы служили хорошим убежищем вечно голодным уличным бродяжкам, ребятне без денег, без близких и, как, по крайней мере, в моем случае, без гражданства. Там же жили и двое взрослых: полусумасшедшая старуха, торговавшая старьем, и немой нищий. Мы, дети, работали на них: это был единственный способ добыть себе пропитание и выжить.

Это кладбище и было моим самым ранним воспоминанием… меня передавали от одного взрослого обитателя дна другому, били, заставляли попрошайничать. Я помню постоянное чувство голода, холода и одиночества. Я очень рано усвоила, что никто не позаботится обо мне, кроме меня самой.

В тот день, когда я повстречала Датрика, я вместе с двумя мальчишками зарабатывала медяки, отскребая оставленную морскими пони слизь с мостовой перед домом какого-то богача. Мимо, направляясь к одной из вилл, прошла группа хранителей-силвов. Я уже давно поняла, что вижу мир иначе, чем другие дети: я различала голубовато-серебристое сияние силв-магии и не обманывалась созданными силвами иллюзиями; все это я видела так же ясно, как большинство людей – радугу в небе после дождя. Я не знала, как называется такая моя способность, и даже не подозревала, что существуют и другие люди, умеющие видеть силв-магию. До того дня я не знала, что могу заметить и дун-магию, хотя слышала о багровых чарах. Как и все жители Ступицы, я выросла, испытывая страх перед дун-магами и больше всего на свете боясь встретиться с ними, хотя такого никогда и не случалось. Для нас, бродяжек, дун-маг был пугалом… очень страшным, но все же нереальным.

Так было до того дня, когда дун-маг напал на группу силвов. Он, должно быть, охотился за определенным человеком – советником, который в то время ведал городской стражей. Проходя мимо силвов, маг сотворил заклинание… а я его увидела – мерзкое зловонное багровое свечение, поползшее в сторону ничего не подозревающих людей. Хоть я никогда раньше с дун-магией не сталкивалась, я сразу поняла, чем это должно быть. Не было ничего другого, что пахло бы такой… такой скверной. Я выкрикнула предостережение – ведь никто из силвов не мог видеть дун-магии.

– Дун-магия! Дун-магия! – завопила я. Немедленно всюду вокруг вспыхнули вихри силв-магии, сияющие и прекрасные, питающие друг друга силой. Защита силвов походила на полупрозрачный покров, натянутый между голубоватыми столбами света, извивающимися, танцующими, с перебегающими по ним искрами, – так солнечный свет переливается на воде. Багровое свечение вспыхнуло ярким пламенем, соприкоснувшись с серебристо-голубой стеной, но проникнуть сквозь нее не смогло. Дун-маг в ярости обрушил заклятие на меня, но это никакого эффекта не произвело – меня только вырвало от отвращения. В тот же момент один из силвов согнулся пополам: заклинание дун-мага нашло прореху в его защите. Уж это-то все они увидели. Некоторое время царила неразбериха: силвы впали в панику, и дун-маг смог бы, возможно, скрыться, если бы не Датрик. Он один среди стражи, окружавшей советника, не растерялся: больно стиснув мне руку, он прошипел:

– Кто наложил заклинание, ты, курносая замарашка?

Я показала на виновника, и силвы все разом взялись за него. Я замерла на месте, как громом пораженная, и могла только таращиться. При помощи силв-магии никому причинить вреда нельзя, но можно запутать жертву при помощи иллюзий. А уж тогда, пока человек будет отбиваться от воображаемых чудовищ, пырнуть его ножом нетрудно. Зрелище было не слишком приятным.

Не пострадавший при нападении советник подошел, чтобы поговорить со мной и с Датриком, Сунув мне в руку монету, он поблагодарил меня и сказал Датрику:

– Вот прекрасный пример того, о чем я твержу уже многие годы: нам нужны услуги тех, кто обладает Взглядом. – Не обращая внимания на недовольную мину Датрика, он добавил: – Дитя, ты теперь будешь служить Совету. Датрик, позаботься о девочке. – Он отошел, а мы с Датриком остались, глядя друг на друга с взаимным отвращением.

В том, что случилось потом, я ничего изменить не могла.

Датрик отдавал приказания, а я повиновалась.

В конце концов, он отправил меня в школу для бедных при мужском менодианском монастыре на окраине Ступицы. Заведение ничего особенного собой не представляло. Первое, чем озаботились братья, – это вымыть меня; при этом, конечно, обнаружилось, что я девочка, – Датрик не потрудился сообщить патриархам об этом обстоятельстве. Меня быстренько спровадили в такую же школу при женском менодианском монастыре. Это заведение оказалось еще более унылым; оно находилось в темном мрачном здании, и заправляли там женщины, более интересовавшиеся аккуратностью, чем счастьем своих воспитанниц. Я сразу возненавидела школу и несколько раз убегала. Каждый раз Датрику приходилось возвращать меня обратно, и наша взаимная антипатия только росла. Сестры безуспешно пытались научить меня сидеть смирно, молчать и заниматься всякими скучными вещами вроде шитья. Наконец они – и Датрик – отступились и вернули меня в школу при мужском монастыре.

Там я более или менее была довольна жизнью. Я научилась читать и немного писать; большая часть дня там отводилась занятиям спортом. Меня научили основным приемам боя на мечах, плаванию, стрельбе из лука – всем так называемым «мужским» умениям, – а также менее интересным вещам вроде сапожного дела, колки дров и мытья котлов. Это должно было обеспечить ученикам работу и средства к существованию после окончания школы, если, конечно, они не предпочли бы вступить в монашеское братство.

Всем, что я узнала о морали, о достоинстве, о доброте, о ценности знаний, я обязана менодианам-патриархам, этим славным людям не от мира сего. Они не были особенно учеными, но детей они понимали. Более того, они хорошо знали, что такое бедность, и умели помочь страдающим нищетой духа, которая так часто идет рука об руку с пустотой в карманах. Они превратили меня из ребенка, который не верил ни во что, в человека, верящего в себя. Я буду всегда благодарна им за это, хотя, в конце концов, оказалось, что их доктрин для меня недостаточно.

Иногда Датрик приходил и забирал меня для выполнения разных заданий: определить, является новорожденный силвом или нет; свидетельствовать в суде, виновен ли человек в дун-магии.

Мне следовало бы чувствовать себя счастливой. Впервые в жизни я получала достаточно еды, у меня было одеяло, чтобы согреться холодной ночью, никто не бил меня по голове, и никто не крал у меня хлеба. Впрочем, беззаботной моя жизнь не являлась. Я была полукровкой, а это означало тяготы, о которых большинство людей даже не догадывается. Менодиане были добрыми, а вот дети – нет. И всегда надо мной висела угроза того, что, как только мне исполнится двенадцать, меня вышлют на косу Гортан, потому что татуировки на мочке уха, говорящей о гражданстве, у меня не было…

«Волосатая, волосатая, полукровка лохматая, – дразнили меня мальчишки, знавшие, как мне неприятна необходимость носить длинные волосы, – с конопушкой на носу, тебя вышлют на косу».

«Ты живешь здесь только потому, что мы тебе разрешаем, – повторял мне Датрик. – Только сделай неверный шаг, и мы вышвырнем тебя на эту песчаную плешь. Полукровкам только там и место».

Иногда я тайком отправлялась на кладбище, только теперь это было бесполезно. Та жизнь теперь ничего предложить мне не могла: даже свобода нищих была ненастоящей. Да и большинство детей, с которыми я раньше жила, умирали раньше, чем успевали стать взрослыми…

Когда я подросла, я опять попыталась вырваться из когтей хранителей. То, что тогда со мной случилось, было хуже всего, что мне пришлось вытерпеть раньше. Дело кончилось тем, что я вернулась, потому что в мире оказались люди и похуже Датрика, а беды пострашнее школьных дразнилок. Но об этом я не хочу говорить. Скажу просто, что я оставалась привязана к своей службе хранителям, потому что альтернатива этому была слишком ужасна. В конце концов, я ведь была полукровкой.

Через два часа после того, как я вернулась в «Приют пьянчуги», в мою комнату вошел Датрик.

Мой рот пересох, как ручеек в летнюю жару: свое последнее задание именно от Датрика я и получила. Безжалостная оперативность советника и всегда-то лишала меня присутствия духа, а теперь мысль о том, что дело было настолько важным, чтобы хранители прислали ко мне такую шишку, испугала меня почти до потери пульса. Или случилось одно из тех абсурдных совпадений, о которых ходит столько слухов? Не очень-то я верила в такое.

Датрик оглядел комнату, взмахом руки воздвиг четыре сияющих столба магической защиты и соединил их ажурными переплетениями – теперь никто не смог бы нас подслушать. Только тогда снизошел он до того, чтобы приветствовать меня наклоном своей седеющей головы и холодной улыбкой. За прошедшие годы мы сумели научиться быть друг с другом вежливыми и вести себя цивилизованно. Угрозы Датрик теперь прикрывал хорошими манерами; наша взаимная неприязнь пряталась за улыбками. Вести себя иначе не было смысла. Конечно, даже когда Датрик улыбался, его глубокие синие глаза оставались ледяными. К этому я тоже привыкла.

– Блейз, Пунт сообщил, что ты, скорее всего, окажешься в Гортанской Пристани. – Пунт был тем парнем, которого он послал со мной вместе на Цирказе; проку от него было столько же, сколько от дырки в рыбачьей сети, и я избавилась от него, как только смогла. – Где Дева Замка?

Я ощутила тошноту: шанс получить обещанную награду испарялся быстрее капли воды на горячем камне, а вместе с ним и надежда заработать гражданство после двадцати лет службы хранителям. Датрику и его соотечественникам я служила большую часть своей жизни, но считать годы они начали только тогда, когда я, наконец, поняла, как они меня используют. Мне тогда было около пятнадцати лет, и я, наконец, набралась смелости потребовать вознаграждения: денег и перспективы получения гражданства.

Датрик дал мне такое обещание, я даже получила подтверждение его в письменном виде. Однако я прекрасно знала: стоит мне провалить дело, и Датрик перестанет считать меня полезной, а неудача послужит предлогом отказать мне в прошении о гражданстве.

– Где Дева Замка? – повторил Датрик. Я сглотнула и ответила ровным голосом:

– Не знаю. Пока.

Датрик поднял бровь еще выше обычного. Меня, тридцатилетнюю, он все еще мог заставить чувствовать себя девчонкой.

– Дело стало срочным.

– Почему? Или властителю Брета сделалось невтерпеж получить свою новобрачную?

Моя осведомленность явно удивила Датрика. Более того – Великая Бездна! – она его смутила. Датрик смутился от того, что мне оказалось известно: правящие семьи Цирказе и Брета собрались нарушить закон, запрещающий браки между жителями разных островов. Вот уж не думала, что он способен проявить подобную чувствительность! Впрочем, возможно, дело было вовсе не в чувствительности, а в неудовольствии: я ведь узнала, что хранители потворствуют тому, чему им полагалось препятствовать. По правде сказать, я не могла не почувствовать горечи: власть имущим позволялось выбирать себе в супруги чужаков, и уж их-то дети не лишались гражданства, не вышвыривались на улицу как полукровки…

Да только ничего нового в этом не было. Всегда существовал один закон для обладающих властью и другой для нас, простых смертных. Неожиданностью для меня явилось только участие в этом деле хранителей. На островах Хранителей не существовало монархии, и Совет всегда выставлял себя защитником равенства. Из всех Райских островов только хранители выбирали своих правителей и гордились этим обстоятельством больше, чем всеми прочими своими достижениями. Я показала Датрику, что мне известно: он и ему подобные придерживаются двойных стандартов, а Датрик был гордым человеком… Неудивительно, что он смутился.

– Откуда ты знаешь, что властитель Брета интересуется Девой Замка? – резко спросил Датрик.

Я пожала плечами:

– Я держу ушки на макушке и не отличаюсь тупостью, сир-силв. – То же самое можно было сказать и о сообразительных подонках в трущобах столицы Цирказе: от них-то я и узнала эту новость.

Датрик вернул себе равновесие.

– Иногда возникает политическая необходимость, с которой приходится мириться, нравится она нам или нет, Блейз. Это как раз такой случай. Властитель Брета желает видеть свою невесту. Ты ее, как я понимаю, не нашла. Объясни почему.

– Я проследила путь беглянки до цирказеанского порта Лем, – сказала я, понимая, что об этом ему должен был доложить Пунт и вопрос задан Датриком исключительно ради того, чтобы уязвить меня. Советник терпеть не мог неудачников, а то, что я до сих пор не выяснила место пребывания Девы Замка, было, несомненно, неудачей. – Ее отвели на гортанский невольничий корабль всего за час или два до того, как я добралась до Лема. Четверо незнакомых друг с другом свидетелей сообщили мне, что видели, как на борт поднялась цирказеанка в ошейнике рабыни. Двое из них даже разглядели татуировку совершеннолетия у нее на запястьях. Они решили, что это, должно быть, кто-то из членов царствующего дома, не угодивших суверену и за это проданных в рабство. В прошлом суверен Цирказе не брезговал подобными мерами, по крайней мере, в отношении своих родичей-мужчин.

– И эти люди не узнали свою собственную Деву Замка, наследницу престола?

Я с трудом сдержала улыбку превосходства. Нечасто случалось, чтобы мне было известно что-то, неизвестное Датрику.

– Женщины из царствующей на Цирказе семьи с пятилетнего возраста никогда не появляются на публике с открытым лицом. Они и вообще редко появляются на публике. Лиссал, Деве Замка, разрешалось покидать дворец один раз в году – под покрывалом, конечно, – чтобы присутствовать на морском празднестве. Нет ни единого жителя Цирказе, кроме дворцовых прислужниц и членов царствующей семьи, который знал бы ее в лицо. – Я едко усмехнулась. – Откуда тебе, например, известно, что властитель Брета не сохнет по невесте, похожей на каракатицу, собравшуюся метать икру? (На самом деле дворцовые прислужницы говорили о Лиссал, что «она хороша как картинка», хотя одна придворная дама явно из ревности назвала ее бесцветной и тощей, как рыба-сарган. Собственный батюшка Девы Замка злобно бросил мне: «Она достаточно хороша для самого дорогого борделя, и туда-то я испытываю искушение отправить непослушную дрянь, когда ты ее найдешь!» После чего мне стало очень любопытно повстречаться с девицей.).

Датрик отмахнулся от моего замечания насчет каракатицы.

– Ты уверена, что именно ее видели на борту невольничьего корабля?

Я снова пожала плечами.

– Настолько уверена, насколько в сложившихся обстоятельствах это возможно. Я проследила весь ее путь из дворца. Она сбежала по собственной воле, кстати. Только ведь она – невинный младенец, да иначе и быть не могло при том воспитании, которое она получила. Она угодила в руки местных торговцев живым товаром, еще не добравшись до окраины столицы. Думаю, они не знали, кого заполучили; может быть, Лиссал и назвалась, да кто же поверил бы, что она и есть Дева Замка? Власти ведь не объявили об исчезновении наследницы престола. Ее отвезли в Лем и несколько недель держали там, в ожидании невольничьего корабля. Как я уже говорила, я опоздала всего на несколько часов. Мне удалось найти рыбачье судно с косы Гортан, которое возвращалось домой, так что я отправилась следом за Девой Замка. Я сочла, что искать ее на косе логично, поскольку это единственное место, где открыто происходит торговля рабами, хоть их и называют наемными работниками или каким-то иным сладеньким словом. Я велела Пунту вернуться в Ступицу и сообщить тебе обо всем, но, как я понимаю, чтобы оказаться здесь так быстро, ты должен был увидеться с ним в Леме еще до его отъезда. Датрик кивнул:

– У меня были там дела. Сильно ли ты отстала от невольничьего корабля?

– Я сошла на берег на следующий день после его прибытия.

– Так где же Дева Замка?

– И капитан, и команда невольничьего корабля клянутся, что в глаза ее не видели. И никаких следов обнаружить мне не удалось. В гостинице остановилась цирказеанка примерно того же возраста, которая, как говорят, прибыла на том самом корабле, – что матросы, впрочем, тоже отрицают, – но она никак не может оказаться Девой Замка.

– Почему?

– У нее на запястьях нет татуировки, которую при достижении совершеннолетия делают всем членам царствующей семьи. Она не рабыня, да и не могла ею стать: она владеет силв-магией.

Датрик недоверчиво нахмурился:

– Такое маловероятно. Кто когда-нибудь слышал о силв-магах с Цирказе?

– Почему бы и нет? Отклонения иногда случаются в любом семействе. И мы оба знаем, что некоторые цирказеане заключают браки с чужестранцами, не так ли? – добавила я с ядовитой любезностью. Мне хотелось посмотреть, как он будет выкручиваться.

Датрик едва не заскрипел зубами.

– Именно подобные случайности законы о браке и должны предотвратить. Бесконтрольное распространение силв-магии так же опасно, как появление дун-магии.

– Жаль, что люди не всегда соблюдают законы о браке, как им полагалось бы, верно? – сладким голосом ответила я. – А она не новичок, эта девушка. Кто-то научил ее пользоваться врожденным талантом.

– Только не хранитель, – с отвращением бросил Датрик, проявляя обычное неодобрение тому, что кто-то кроме хранителей обладает даром силв-магии. Сделать тут они, конечно, ничего не могли, но подобные случаи очень им не нравились и, по мнению некоторых членов Совета вроде Датрика, происходили слишком часто.

Все еще кисло Датрик протянул:

– Если она на самом деле Дева Замка и владеет силв-магией, она может скрывать свою татуировку с помощью иллюзии.

Я начинала терять терпение, но проглотила оскорбление. Хранители терпеть не могли признаваться в том, что обладающие Взглядом способны на то, чего не дано силв-магам.

– От меня она ее спрятать не могла бы, – сказала я миролюбиво. – Татуировки у нее нет и никогда не было. Я совершенно ясно видела ее запястья. А то, что Дева Замка Лиссал такую татуировку на обеих руках, в соответствии с традицией цирказеанского правящего дома, имела, не подлежит сомнению. Я проверила. Кроме того, если бы Дева Замка и в самом деле обладала даром силв-магии, у нее не было никакой возможности стать адептом в ее использовании. Никому на Цирказе и в голову не пришло бы учить ее такому. А та девушка, что живет в «Приюте пьянчуги», сумела исцелить язву, созданную заклинанием дун-мага.

– Тогда что же случилось с Девой Замка?

– Не имею ни малейшего представления – пока. Возможно, что по каким-то причинам она так и не попала на косу Гортан. Высадить ее где-то корабельщики не могли, на это просто не было времени, так что, может быть, ее убили или она умерла во время плавания и была просто выброшена за борт. Есть и такая возможность: ее могли пересадить на встречный корабль.

Датрик теперь выглядел еще более раздраженным.

– Ее нужно найти. И быстро. Я ожидаю от тебя результатов.

– Может быть, мне было бы легче справиться с делом, если бы ты рассказал мне, что происходит на косе Гортан. Правда, не обладая Взглядом, ты мог и не заметить, что тут все провоняло дун-магией; только я сомневаюсь, чтобы тебе совсем ничего не было известно о возникших здесь проблемах.

– Тебе незачем беспокоиться, – высокомерно ответил Датрик. – Мы следим за событиями. Ради этого мы сюда и прибыли.

Конечно… Мои неудачные поиски Девы Замка едва ли могли заставить советника проделать такой далекий путь. Когда Датрик поручал мне что-нибудь, он ожидал, что я справлюсь без его помощи. Я удивилась тому, что он вообще отправился в Лем, но не стала об этом особенно задумываться; может быть, он по той или иной причине счел необходимым успокоить суверена Цирказе… меня это не касалось. Глаза Датрика требовательно блеснули.

– Почему ты не расспросила цирказеанку?

– Потому что не была уверена, что она не замешана в каком-то цирказеанском заговоре с целью устранить Деву Замка.

– Цирказеанской заговор? Какой там заговор! – фыркнул Датрик.

– Ты невнимательно слушал меня, сир-силв. Не успела Дева Замка покинуть дворец, как ее схватили и продали в рабство. В государстве, где рабство – прошу прощения, вербовка наемных работников – теоретически вне закона, она сразу же попала на корабль работорговцев, которым товар поставляют агенты самого правителя. Все это странно пахнет. Мое предположение такое: Деву Замка в ее стремлении бежать кто-то поощрял, а потом предал. Хотелось бы мне знать почему.

Датрик сразу же понял, на что я намекаю.

– Можешь мне поверить: суверен Цирказе не замешан в исчезновении собственной дочери.

– Может быть, и нет, – признала я, – но у кого-то во дворце рыльце в пушку. Ты многого мне не говоришь.

– Мне не положено обсуждать политические проблемы ни с кем, кроме хранителей. Ты получила всю необходимую информацию. Ты повела дело плохо. Я доложу об этом Совету, если ты быстро не найдешь Деву Замка. – Датрик отрывисто кивнул мне, снял магическую защиту и вышел из комнаты. Думаю, что он воспользовался иллюзией, чтобы скрыть свой уход, так же, как скрыл от посторонних глаз и свое появление.

Я осталась со своим гневом, со своей тревогой. Еще пять лет службы, и тогда, если моя просьба о гражданстве будет удовлетворена, я смогла бы смотреть в глаза Датрику как равному. Тогда он и прочие хранители должны были бы обращаться ко мне как к сир-Блейз, обладающей Взглядом, а я получила бы право владеть собственностью на островах Хранителей; тогда у меня была бы родина. Еще пять лет и я могла бы удостоиться драгоценной татуировки на мочке уха, силуэта нарвала с крошечным бриллиантом на месте рога, татуировки, удостоверяющей, что я тоже имею то, что другие люди получают при рождении: гражданство и собственную страну. До тех же пор я оставалась полукровкой, которой нигде, кроме навозной кучи вроде косы Гортан, не были рады, которая нигде, кроме все той же косы Гортан, не могла владеть собственностью или работать, не нарушая закона. Еще пять лет… но только если Совет хранителей останется мною доволен. Если же меня постигнет неудача, то мой шанс получить согласие Совета будет таким же, как шанс для дерева вырасти на песчаных дюнах косы Гортан.