Глава 17.

Дождь… Серый мир, зябкий мир — Айдахо. Былой край пастушьих пасторалей. Овцы, овцы, овцы. У местных был диалект, который, говорят, и дьявол не понимал…

Пит брел рядом с поскрипывающей тележкой. "Хвала Господу, — думал он, — оказалось нетрудно убедить Тибора, что негодяй Шульд все врал и мы не найдем никакого Люфтойфеля в месте, указанном подлецом-охотником. Две недели прошло. И две недели Тибор никак не может успокоиться, что он убил человека. Он никогда не должен узнать, кого он убил на самом деле. Теперь Тибор пришел к мысли, что Шульд был просто помешанным. Я был бы рад думать так же. Тяжелее всего далось погребение. Мне бы следовало произнести какие-то слова над могилой, но я был нем — совсем как та странного вида девушка с куклой без головы, которую мы встретили на следующий день сидящей на сретенье дорог. Да, мне бы следовало произнести какую-либо молитву над могилой. Так или иначе он был человеком с бессмертной душой… Но с уст моих не слетело ни единого слова. Уста мои остались замкнуты для молитвы. Мы двинулись дальше в путь… Деваться некуда, надо продолжать теперь уже липовое странствие. И таскаться нам по миру до тех пор, пока Тибор не отчается найти Люфтойфеля. Если понадобится, так и будем бродить по белу свету в поисках уже умершего, пока сами не окочуримся. Это ведь грех — то, что Тибор питает вздорную иллюзию, будто смертный способен физическими очами увидеть и кистью или фотокамерой запечатлеть лик Господа. Что за блажь изобразить чудо богоявления при помощи разноцветных мазков! Это заблуждение, это надменное посягательство на несказуемое, гордыня в ее мерзейшем виде. И все же… Сейчас я нужен ему — в годину такого потрясения — более чем когда-либо. Надо идти дальше… куда? А бог его знает. Теперь маршрут не имеет никакого значения. Просто я не могу покинуть его, а он не может остановиться и вернуться с пустыми руками…".

Пит хихикнул. "С пустыми руками" — неудачное выражение применительно к Тибору.

— Чему гогочешь? — вяло спросил художник из своей тележки.

— Над нами смеюсь.

— Почему это?

— У нас не хватило ума спрятаться от дождя. Тибор фыркнул. Даже в своем подавленном состоянии он видел зорче Пита.

— Если тебя только это беспокоит, на холме впереди какое-то строение. Кажись, сарай. Похоже, мы рядом с людским жильем. Там, вдалеке, еще что-то — вроде как тоже дома.

— Правьте к сараю, — сказал Пит.

— Мы все равно вымокли до нитки. Чего уж теперь.

— От воды тележке добра не будет.

— А вот это верно.

Пока они двигались к укрытию, Пит говорил, чтобы отвлечь Тибора от горестных мыслей:

— Был в двадцатом веке такой художник — Эндрю Уайет. Так он любил рисовать что-то подобное. Я видел репродукции его картин в одной книге.

— Пейзажи с дождем?

— Нет. Сараи. Сельские виды.

— Хороший художник?

— Думаю, да.

— Почему ты так думаешь?

— На его картинах все так похоже.

— Похоже в каком смысле?

— Ну, все именно так, как выглядит.

Тибор рассмеялся.

— Пит, — сказал он, — есть бесчисленное множество способов изобразить вещь так, как она выглядит. И все будут верными, потому что каждый способ даст правильное изображение вещи. Но только у каждого художника свое видение. Отчасти это зависит от того, что именно акцентирует его зрение, отчасти от его техники. Сразу видно, что ты, Пит, сроду не рисовал.

— Угадали, — сказал Пит.

Он перестал замечать струи воды, затекающие под воротник, довольный тем, что Тибор сел на своего конька и весь ушел в рассуждения, не связанные с пережитой трагедией. Но тут Питу пришла в голову одна мысль, и он с жестокостью ребенка тут же высказал ее вслух, позабыв о своем первоначальном желании отвлекать Тибора:

— Если ваше понимание искусства правильно, то как же вы сможете добросовестно и точно выполнить свое поручение, когда мы найдем Люфтойфеля? Коль скоро существует тысяча способов верно изобразить один и тот же предмет — тут зеленый свет произволу! Акцентируя одно, вы непременно упускаете или уводите в тень другое! Как же в таком случае можно нарисовать истинный портрет?

Тибор решительно замотал головой.

— Ты меня неправильно понял. Существует множество способов изобразить вещь, но лучший — только один.

— И как же угадать, который самый лучший? Тибор некоторое время молчал.

— Надо начать писать. И сам почувствуешь, если дощупаешься до наилучшего.

— Мне ясней не стало. Тибор опять надолго замолчал.

— Да ведь и мне это неясно, — обронил он наконец.

Внутри сарая нашлось сено. Закрыв двери, Пит разлегся на нем и стал слушать ритмичный стук дождя. Рядом, жуя сено, почмокивала выпряженная голштинка.

"Эх-хе-хе! Тяжеленько мне пришлось в последние две недели, — думал Пит. — Уж как я старался! С отцом Абернати связался только раз — сразу после происшествия. Он не сказал ничего нового. Дескать, продолжайте путешествие. Ни о чем Тибору не говорите. Будьте его поводырем. Продолжайте поиски. Молюсь за вас. Всего доброго, и да пребудет с вами Господь".

Иного выбора и нет. Теперь это было очевидно. Ноздри Пита щекотал пряный запах волглого сена. На гвозде прямо над ним висела кожаная подпруга. Капли дождя просачивались через щели в потолке. В дальнем конце виднелся проржавевший корпус автомобиля. Питу вспоминались багсы, чокнутая Супер-М, еще более чокнутый ПАМЗ, весь извилистый путь от Шарлоттсвилля до этого сарая. Вдруг вспомнилось, как они играли в карты в тот вечер — он, Тибор, отец Абернати и Лурин. И как Тибор ни с того ни с сего заговорил о переходе в христианство как последнем средстве увильнуть от паломничества. Мысли переметнулись к Лурин. От нее — к Троице, увиденной на небесах, когда его пронзило жало-копье. Новый, еще более неожиданный скачок памяти — к горизонтальным глазам без век и без зрачков, которые смотрят вдоль мира, вбирая его вплоть до бесконечности. Тут из тьмы выпрыгнул Люфтойфель — и повис высоко над землей, темная жуткая фигура, страшная последним выплеском скорби и ярости. Снова подумалось о Лурин…

Тут он понял, что задремал, — по тому, что проснулся.

Дождь утих. Неподалеку храпел Тибор. Корова исправно жевала. Пит потянулся, потом вдруг резко привстал и сел, обхватив колени.

Тибор следил за игрой теней между стропилами.

"Э-эх, кабы Он не забрал обратно мои руки и ноги, я бы никогда не смог убить того странного человека, того охотника, несчастного Джека Шульда. Ведь Шульд был дюжим мужиком. Только манипуляторы могли уложить такого. Зачем мне были возвращены эти экстензоры — только затем, чтобы я убил? А ведь какое-то время казалось, что все идет просто замечательно… Казалось, все клонится к успешному завершению и Странствие закончится в считанные дни. Казалось, нужный образ скоро будет увиден и работа выполнена. Надежды, пустые надежды. Которые так стремительно сменились отчаянием. Разве это не шутка Господа Гнева, разве в этом не проглянуло Его коварное лицо? Похоже, Пит затронул действительно важный вопрос. На чем именно делать акцент в подобном творении? Может случиться так, что я получу возможность увидеть Его лицо. Где гарантия, что я напишу правильно ? Смогу ли я ухватить само Его естество, передать глубинную суть — с помощью красящих веществ разного цвета? Сие превышает меру моего разумения… Как мне не хватает Тоби. Добрая моя собачка… Но и того помешанного жалко. Не хотел я его убивать, а что с ним можно было сделать, с таким безумным! Если бы у меня остались те руки и ноги, я бы плюнул на все и пошел домой. Ведь я даже не уверен, сумел бы я рисовать настоящими руками или нет. Впрочем, Господи, если ты когда-либо решишь вернуть мне руки и ноги… Нет, не верю, что они у меня опять появятся. Все это выше разумения. И дернула меня нелегкая согласиться на это церковное поручение! Теперь-то ясно, что мне не следовало соваться. Я примерялся нарисовать на полотне то, что ни выразить, ни понять. Взялся за работу, которую выполнить невозможно. А все гордыня. Вся жизнь клином сошлась на писании картин. И я знаю — кистью я владею получше многих. Но ведь, с другой стороны, у меня ничего больше и нет, кроме этого умения. Вот оно и выросло в моем воображении до размеров фантастических. Была у меня мысль, что мой дар может не только поставить меня вровень с не-калеками, но и позволит превзойти их; стать выше даже не просто людей с руками и ногами, а выше человека вообще. Мне хотелось, чтобы последующие поколения верующих взирали на мою работу и сознавали высоту, на которую я посягнул подняться. Я мечтал, чтобы они почтительно обмирали не перед Господом Гнева, а перед моей картиной, восхищенные моим искусством. Я жаждал их немого восторга, их оробелого восхищения, их потрясения, их поклонения. О, теперь-то мне очевидно: я возжаждал, чтоб мое искусство было приравнено к божественному акту. Гордыня, и только гордыня, катила вперед мою тележку… А теперь я и сам не знаю, что мне делать дальше… Вперед, вперед — куда же еще? Разумеется, вперед. Начатое надо доделать. Но какими сторонами все это поворачивается, как это не похоже на то, каким мыслилось Странствие с самого начала…".

Дождь прекратился. Тибор напряг мускулы, потом расслабил, потягиваясь со сна. Поднял взгляд. Пегая голубушка чинно жевала. Рядом храпел Пит. Ан нет, почудилось. Пит сидел, обхватив колени, и глядел на него.

— Тибор, — позвал Пит. — Ну?

— Откуда этот храп?

— Не знаю. Я думал, это ты храпишь.

Пит встал и прислушался. Быстро оглядевшись, он, крадучись, направился в сторону стойла. И заглянул внутрь. Если бы не храп, он принял бы увиденное за груду грязного тряпья. Нагнувшись поближе к спящему, Пит почувствовал мерзкий запах перегара и резко отпрянул.

— Что там такое? — громким шепотом спросил Тибор.

— Какой-то ханыга, — сказал Пит Сэндз. — Надрался и спит без задних ног.

— А-а. Может, он расскажет нам что-нибудь о том селении на вершине холма. Или еще что важное для нас…

— Сомневаюсь.

Задерживая дыхание, Пит рассмотрел незнакомца попристальней в луче солнца, падавшем сквозь щель в крыше. Мертвенно-бледное лицо в глубоких морщинах; явно незнакомая с ножницами всклокоченная пегая борода с застрявшими в ней крошками пищи и струйкой слюны из открытого рта, в котором торчали остатки зубов — или желтые, или гнилые, или щербатые, а где и вовсе одни пеньки; по меньшей мере в двух местах сломанный нос; гной в уголках глаз; грязные редкие седые волосы. Лицо спящего жило мучительной, напряженной жизнью — тик сменялся страшными гримасами, за ними следовало недолгое неестественное окаменение, которое разрешалось новыми сериями подергиваний. Казалось, по лицу снуют полчища насекомых и человек, не в силах проснуться или использовать руки, пытается избавиться от них, напрягая мышцы. А его одежда — вонючий драный рабочий комбинезон — просто не поддавалась описанию.

— Старый алкаш, — заключил Пит, возвращаясь к Тибору. — Вряд ли он что-нибудь о чем-нибудь знает — мозги пропиты, да и из поселка его небось давно выгнали.

"Дождь закончился, до темноты есть еще время, — подумал Пит. — Лучше бросить зловонного пьяницу и двинуться дальше в путь. Ничего любопытного эта старая задница с похмелья не расскажет — зато может увязаться за нами".

— Пусть себе храпит, а нам пора трогаться.

Он уже пошел открыть дверь сарая, когда из стойла донесся хриплый голос:

— Ты где?

Пит молча уставился в сторону пьяницы.

— Ты где? — снова прохрипел старик. Из стойла послышался скрип досок.

— Может, он болен? — спросил Тибор.

— Вполне вероятно.

— Сюда, — донеслось до них, — сюда!..

Пит вопросительно посмотрел на художника.

— Может, мы сумеем как-то помочь ему? — сказал тот.

Пит неодобрительно покачал головой и вернулся к стойлу.

Именно в тот момент, когда он заглянул за перегородку, старик произнес: "Ага! Вот ты где!" Однако его глаза смотрели мимо Пита. Он обращался к бутыли, которую вытащил из-под сена.

Старику хватило сил вытащить пробку, но трясущиеся руки отказывались поднять бутыль ко рту. Кончилось тем, что он опустил голову рядом с бутылкой, вывернул ее вбок и склонил горлышко к своему рту. В этой неловкой позе он надолго присосался к вину — не все попадало в рот, струйка текла по подбородку. Поставив бутыль вертикально, старик надрывно закашлялся. Из его глотки неслись сиплые хрипы, из легких пугающие чавкающие звуки. Когда старик сплюнул, Пит мог только гадать, отчего слюна красная — от крови или от вина.

Пит отшатнулся и хотел идти восвояси, однако старик неожиданно произнес более твердым голосом:

— Я вас вижу. Не удирайте. Помогите старому Тому. — Тут он перешел на плаксивый тон бывалого попрошайки: — Пожалуйста, мистер, помогите чем можете, а? Бедному обездоленному старику. Руки совсем не работают. Затекли, паскуды, со сна.

— Чего ты хочешь?

— Подержите бутыль, мистер. Жалко же проливать на пол!

— Черт с тобой, — сказал Пит. — Давай. Стараясь пореже дышать, он зашел за перегородку и присел на корточки возле старика. Взял его под мышки, усадил, привалив спиной к стене, и поднял бутыль на уровень его рта.

Старик сделал несколько хороших глотков, буркнул "спасибо" и снова закатился кашлем — теперь менее страшным. При этом он заплевал руки Пита, который не успел их вовремя убрать.

— Не уходите, мистер! Не уходите! — торопливо воззвал старик. — Я Том, Том Глисен. Вы сами откуда?

— Из Юты. Из Шарлоттсвилля, что в Юте, — ответил Пит. Его поташнивало от вони.

— Нет места лучше Денвера, — сказал Том. — По мне, если жить, то только там. Такой, знаете ли, красивый город. И народ там замечательный. Всегда найдется малый, который заплатит за выпивку. — Он хихикнул. — "Официант, двойной вырвиглаз!" Народ там дотошный — пока не упадет, от стойки ни шагу. Хотите дерябнуть, мистер? Угощайтесь. Винцо сносное. Нашел в подвале одной пустой хибары. Где, бишь, это было? А, черт! Где-то это было. Надо бы вспомнить. Там еще до хренищи этого вина.

— Спасибо, — отрицательно мотнул головой Пит.

— А вы были в Денвере?

— Нет.

— Помню, что это был за город до того, как они его сожгли. И народ, знаете, такой замечательный…

У Пита кружилась голова от миазмов вокруг нового знакомого. Он нечаянно глубоко вдохнул и в сердцах сплюнул.

— Вот-вот, меня тоже с души воротит от всего этого, — кивнул Том. — Сжечь такой прекрасный город! Какого черта, спрашивается, они его разбомбили, а?

— Война, — сказал Пит. — В войну принято разрушать города.

— А я никакой войны не хотел. Ей-ей, не хотел. Такой был красивый город. Зачем бомбить такое приятное место, как Денвер? У меня все внутри обуглилось, когда сожгли Денвер. И снаружи тоже. — Его хилая рука слабо потянула ворот на груди. — Желаете поглядеть на шрамы?

— Верю, верю. Не надо.

— У меня все тело исполосовано. Чертова уйма шрамов. Взяли меня в полевой госпиталь. Только-только оклемался — и выгнали коленкой под зад. Было уже совсем иначе. Было плохо. Ни еды, ни воды. Едва перебивались. Времена, скажу я вам, совсем никуда. Чего потом было — помню слабо. Я с тех пор видел много мест, а против Денвера все дерьмо. И люди стали как собаки. Никто не угостит стаканчиком — хоть ты сдохни. Так вы чего, точно не будете?

— Пейте сами, — сказал Пит. — Ведь вино так трудно достается.

— Что правда, то правда. Помогите мне еще хлебнуть, ладно?

— Давай.

Пока Пит поил Тома, Тибор крикнул со своей тележки из другого угла сарая:

Ну, как он там?

— Приходит в себя, — крикнул в ответ Пит. — Погодите чуток, я уже иду.

Тут он решил-таки задать Тому вопрос касательно Люфтойфеля — чтобы Тибор потом не ныл.

— Старик, ты знаешь, кто такой был он Люфтойфель?

Оборванец тупо уставился на него, потом потряс головой.

— Может, слышал где это имя. А может, и нет. Память у меня никуда не годится. Ваш друг?

— Для меня он тоже — только имя и фамилия, — сказал Пит. — Но мой спутник — калека без рук и без ног — одержим мыслью найти его. Ищет упрямо. Все будет искать и искать — пока не умрет в пути. Бедный несчастный калека…

В глазах Тома заблестели пьяные слезы.

— Бедный несчастный калека, — захлюпал он носом. — Бедный несчастный калека.

— Можете произнести имя? — спросил Пит.

— Какое имя?

— Карлтон Люфтойфель.

— Дайте мне еще выпить, пожалуйста. Пит снова подержал бутыль.

— Ну? — сказал он, когда старик оторвался от горлышка. — Можете произнести "Карлтон Люфтойфель"?

— Карлтон Люфтойфель, — сказал Том. — Я, слава богу, еще не разучился разговаривать. Только вот память…

— А вы не могли бы…

Нет, это даже смешно. Тибор сразу раскусит, что к чему. Или все-таки нет? Том Глисен по возрасту примерно подходит. Тибор принял его за больного, понял, что это сильно пьющий человек. Да и вера Тибора в безусловную правильность своих суждений явно ослабела после убийства Шульда-Люфтойфеля. "Если повести дело уверенно, — подумал Пит, — достаточно немного подтолкнуть Тибора, и тот непременно поверит. Итак, я не выказываю ни малейших сомнений, а Том твердо стоит на своем. И должно получиться. Иначе мы будем болтаться по свету до скончания века — и кто знает, представится ли такой же удобный случай, как сейчас, покончить все разом и получить возможность спокойно вернуться в Шарлоттсвилль, где я закончу обучение и снова увижу милую Лурин. К тому же какая восхитительная оказия подложить свинью Служителям Гнева! Если все сойдет гладко, это будет такая злая ирония: пусть Служители Гнева кладут земные поклоны и молятся не своему Господу в ипостаси Карлтона Люфтойфеля, а одной из его жертв; пусть они окружают восторгом и обожанием ничтожную развалину, грязного и тупого забулдыгу, подзаборного горького пьяницу и лодыря, который сроду ни для кого пальцем о палец не ударил, за всю жизнь не сделал ничегошеньки для своих ближних; пусть они поклоняются этому жалкому ходячему аппарату для переработки литров алкоголя, который никогда не имел и грана власти над другими или даже над самим собой; пусть они в своей церкви славословят самого ничтожного из ничтожных, человечишку без роду и без племени!.. О, какое бы это было блаженство — видеть именно Тома Глисена в центре тиборовской фрески, на самом почетном месте. Ради этого стоит постараться!".

— Не могли бы вы сделать доброе дело для моего бедного несчастного друга-инвалида? — спросил он, принимая окончательное решение.

— Чего? Доброе дело? Извольте, почему бы не сделать… В этом мире еще есть кой-какое милосердие… Только если не очень трудно. Я уже не тот, что раньше. Ничего сложного не… Чего ему, сердяге, надо?

— Он страстно хочет увидеть Карлтона Люфтойфеля, человека, которого мы никогда в жизни не найдем. Ему и нужно-то лишь одно — сфотографировать этого человека. Не могли бы вы… ну, сказать, что вы и есть Карлтон Люфтойфель, что вы когда-то были председателем Комиссии по разработке новых видов энергии. Скажите еще, если он спросит, что это вы отдали приказ произвести ядерный удар. Вот и все. Сделаете? Сможете?

— Надо еще дерябнуть, чтоб яснее думалось, — сказал Том.

Пит снова поднес бутыль к его губам.

— Как там у вас? — крикнул Тибор из своего угла. — Все в порядке?

— Да, — крикнул Пит. — Тут дело поворачивается очень интересно! Не исключено, что нам неслыханно повезло. Погодите, я немного приведу этого человека в порядок, и все прояснится… Имейте терпение.

Том вцепился в руку Пита, чтобы тот не убрал бутыль прежде времени, и упоенно глотал вино. Потом отвалился и закрыл глаза. Похоже, вырубился. Или, и того хуже, помер.

— Эй, Том! — испуганно позвал Пит. Молчание. Казалось, пьянчужка превратился в камень, провалился сразу на миллиард лет назад, в эпоху застылой безмятежной гармонии неодушевленной материи. Никакой тик больше не пробегал по его лицу.

"Черт тебя забери!" — в сердцах подумал Пит Сэндз и заткнул бутыль пробкой.

— Я всегда говорил, что нас ведет по жизни доброе провидение, — крикнул он художнику. — Вы верите в доброе провидение, Тибор?

— Что? — переспросил Тибор несколько раздраженным тоном. Ему надоело ждать в одиночестве.

Пит Сэндз сунул руку в карман и вытащил стопку завернутых в бумагу серебряных десятицентовиков. Безотказное средство!.. Он постучал колонкой монет по щеке пьяницы. Никакой реакции. Тогда Пит разорвал бумагу и высыпал себе в горсть кучку монет. Монеты весело зазвякали. У "камня" оказался тонкий слух, и его губы шевельнулись.

— Карлтон Люфтойфель, — прошептал Том с закрытыми глазами. — Бедненький калека. Я не хочу, чтобы бедолага болтался по свету, пока не даст дубаря. Сами знаете, какой он жестокий, этот нынешний мир…

Старик раскрыл глаза. Когда его взгляд сфокусировался на ладони Пита, где громоздилась горка серебра, глаза Тома дивным образом оживились.

— Я председатель Комиссии по разработке новых видов энергии, — достаточно бодро произнес он. — Хотел бы я знать, чем они там занимались! И это я отдал приказ нанести ядерный удар по противнику.

Том закашлялся, сплюнул, поерошил пряди своих спутанных седых волос.

— Слушайте, а расчески у вас не имеется? Как-никак фотку делать будем.

При этом он сгреб все монеты с ладони Пита.

— Боюсь, расчески нет.

— Тогда помогите подняться. Значит, если начнет задавать вопросы, Карлтон Люфтойфель, Комиссия по разработке новых видов энергии, отдал приказ о ядерном ударе.

Том сунул монеты за пазуху. Где-то там у него имелось надежное место.

Пит вышел из-за перегородки вместе с Томом и возбужденным голосом сказал:

— Какие чудеса! Лишний раз убеждаешься, что есть божественное провидение, которое ведет каждого из нас по жизни! Вы в состоянии поверить, Тибор? До настоящего момента я еще сомневался в глубине души. Но тут явное чудо! Я беседовал с этим человеком. Когда он проснулся, ему было очень плохо. Но теперь стало немного лучше. — Он легонько пихнул Тома Глисена в бок и сказал ему: — Скажите моему другу, кто вы такой.

Том, глядя на лежавшего в тележке Тибора, осклабился в улыбке, заголяя свои непотребные зубы.

— Меня зовут Карлтон Люфтойфель.

Тибор несколько секунд молчал. Потом деревянным голосом спросил:

— Вы шутите?

— Сынок, зачем мне шутить насчет собственного имени? Человек может пользоваться разными именами в разных краях. Но когда узнаешь, что кто-то ищет меня с таким остервенением, грех отрицать, кто я такой на самом деле. Да, я Карлтон Люфтойфель. Бывший председатель Комиссии по разработке этих самых… новых видов энергии.

Тибор, ни разу не шелохнувшись, пытливо смотрел на него.

— Я отдал приказ бомбить, — добавил Том. Тибор продолжал молча смотреть на жалкого оборванца, опиравшегося на локоть Пита.

Тому Глисену было явно не по себе под этим пристальным взглядом, но он держался молодцом — не сломался.

Секунды текли, а Тибор по-прежнему молчал. Мало-помалу выражение глисеновского лица стало утрачивать осмысленность. Еще несколько мучительных секунд, и Том прошамкал:

— А вы когда-нибудь бывали в Денвере?

— Нет, — сказал Тибор.

Питу хотелось закричать и затопать ногами. Но Том уже завел свое:

— Хороший был город. Замечательный. И люди золотые. А потом началась война. Все сожгли к чертовой матери, твари поганые… — По его лицу побежали волны судорог, глаза недобро засияли. Тут его мысли сделали новый скачок, и он повторил: — Я бывший председатель Комиссии по разработке новых видов энергии. Это я отдал приказ нанести ядерный удар.

Тибор повел головой вниз и языком нажал нужную кнопку. Его экстензор пришел в движение и поставил в нужную позицию цветную широкоугольную автоматическую стереокамеру довоенного образца, которую Служители Гнева выдали ему, чтобы запечатлеть Карлтона Люфтойфеля.

"Да, гениальной картины не получится, — с горечью подумал Тибор. — Я никогда не создам подлинного шедевра, имея материалом — вот это. Но это, в конце концов, не имеет значения. Я буду трудиться как проклятый и сделаю все, на что способен, дабы запечатлеть того, кого сейчас вижу, чтобы закончить фреску в точном согласии с договоренностью и восславить их Господа, раз уж им так хочется восславлять этого своего с позволения сказать Бога. Роспись не обессмертит мое имя, не даст лавров великого живописца — как, впрочем, и не послужит к славе их зловредного Бога. Зато я свои обязательства выполню. А что меня навело на этого Люфтойфеля, судьба или слепая удача, это дело десятое. Самое главное, мое Странствие пришло к концу. У меня теперь есть его фотография. Ну и что мне сказать этому человеку после того, как я его запечатлел на пленку? Боже, хоть бы чуток волнения испытать. Отчего же так пусто на душе?".

Поискав по сусекам своей памяти, Тибор не нашел иных слов, кроме:

— Был рад познакомиться с вами. Я только что сфотографировал вас. Надеюсь, вы не против?

— Конечно, сынок. Был рад вам помочь. А теперь мне самое время отдохнуть, если ваш друг проводит меня. Мне надо полежать.

— Можем ли мы как-то помочь вам?

— Нет, спасибо. У меня тут припрятано много самого надежного лекарства. Вы замечательные ребята. Удачного вам путешествия.

— Спасибо и вам, сэр.

Том, как заведенный, махал Тибору рукой, пока Пит не схватил старого выпивоху за другую руку и не оттащил обратно за перегородку, в стойло.

"Домой! — радостно подумал Тибор, и его глаза невольно наполнились слезами. — Теперь мы вправе возвратиться домой!".

Он с нетерпением ждал, когда же Пит наконец впряжет корову, чтобы незамедлительно пуститься в путь.

Ночью они сидели у разведенного Питом небольшого костра. Ветер согнал тучи с неба, и звезды сияли на только что очистившемся небе. Тибор и Пит съели сухой паек, запивая его растворимым кофе — Пит нашел банку в заброшенном фермерском доме. Аромат, конечно, давно выветрился, но горячий черный напиток все же приятно бодрил, как и легкий теплый ветерок с юга.

— Временами я думал, — сказал Тибор, — что у меня ничего не получится.

Пит с пониманием кивнул.

— Все еще злитесь, что я увязался за вами? — спросил он.

Тибор коротко рассмеялся.

— Давай, валяй, рассказывай о преимуществах христианства — ведь мне никуда сейчас не удрать, да и уши закрыть нечем, — сказал он. — Замечательный способ заполучать новых приверженцев!

— Вы по-прежнему подумываете о переходе в христианство?

— Да, подумываю. Но сперва я должен завершить работу над росписью.

— Согласен.

Пит уходил прогуляться и пытался связаться с отцом Абернати, но из-за бури передатчик практически не работал. Пит не переживал по этому поводу. Теперь спешки больше нет. Все уладилось. Все кончено.

— Хотите еще раз взглянуть на фотографию? — спросил Тибор.

— Да.

Манипулятор Тибора пришел в движение и извлек из ящичка заветный снимок.

Пит неспешно рассматривал в свете костра изрезанное морщинами лицо Тома Глисена. "Бедолага, — думал он. — Быть может, успел уже окочуриться за эти часы. Впрочем, что мы могли сделать для него? Такому уже ничем не поможешь. А что, если… Что, если это не было простым совпадением? А ну как во всем этом нечто большее? А ну как эта встреча была организована не случаем, а иной силой? В обожествлении жертвы Люфтойфеля я увидел злую иронию… Но, быть может, тут нечто серьезнее иронии?".

Пит задумчиво вертел фотографию в руках. Взгляд Тома явно просветлел, стал осмысленнее, потому что в тот момент он сознавал, что делает кого-то счастливым. Впрочем, между бровями залегла скорбная складка, как будто он одновременно думал о прекрасном, навсегда утраченном Денвере с его замечательными людьми…

Пит отхлебнул еще кофе и вернул снимок Тибору.

— Похоже, ты не очень огорчен тем, что твои конкуренты получили желаемое, — сказал Тибор.

Пит пожал плечами:

— Не такое уж это важное дело для меня. Ведь это, в конце концов, всего лишь фотография.

Тибор аккуратно убрал снимок в ящичек.

— Ты представлял его именно таким? — спросил он.

Пит кивнул — припоминая знакомые лица. — Да, почти таким я его и представлял. Уже решили, как будете рисовать?

— Он у меня получится. Я чувствую.

— Еще кофе? — Спасибо.

Тибор протянул свою чашку. Пит наполнил и его чашку, и свою. Потом поднял взгляд к небу, где блистали бесчисленные звезды. Он прислушался к ночным звукам, вдохнул теплого ветра — каким теплым стал ветер! чудеса да и только! Сделав короткий глоток обжигающего кофе, Пит улыбнулся и сказал:

— Эх, жаль сигаретки не осталось!