Глава 11.

Пит Сэндз обратился к детишкам:

— А ну-ка, припомните, вы не видели безрукого безногого калеку в тележке, которую тащит корова? Его нельзя не запомнить! Он должен был проезжать тут вчера, перед самым вечером. Ну, вспомнили?

Он внимательно вглядывался в ребячьи лица, пытаясь угадать, не скрывают ли они чего-нибудь. Не исключено, что они сознательно не хотят говорить о Тиборе. Кто их знает, может, они его убили!

— Если расскажете, получите хороший подарок, — продолжил Пит, засовывая руку в карман своего пиджака. — Глядите! Настоящая твердая карамель из настоящего белого сахара.

Он протянул длинную конфету стайке окруживших его ребят, но ни один из них не принял подарок от чужака. Негритята внимательно смотрели на него — снизу вверх, словно пытались уловить скрытые намерения незнакомого дяди.

Однако самый маленький негритенок не утерпел в конце концов и протянул руку к конфете. Стоило Питу отдать вожделенную карамелину, как мальчуган быстро попятился назад и спрятался за спинами товарищей. Вот так — ни информации, ни конфеты.

— Я ваш друг, — сказал Пит, возбужденно взмахнув руками. — Я ищу этого калеку, чтобы оказать ему помощь. Тут в округе неспокойно — его могут остановить, отобрать тележку. Корова может споткнуться и упасть и вывернуть его на землю… Вы только представьте, как он лежит у дороги — один-одинешенек — и умирает медленной смертью!

Некоторые из темнокожих мальчишек заулыбались.

— А мы знаем, кто вы такой, — сказал один из них. — Вы пащенок старикашки Абернати. Вы верите в Ветхого Господа. А вот тот калека, он учил нас катехизису!

— Он проповедовал вам Господа Гнева?

— И вам бы в него следовало верить, — сказал другой мальчик. — Здесь царство Его, а не того недотепы с креста.

— Это вы так думаете. Точнее, это вам взрослые внушают, — сказал Пит. — Я же думаю иначе. Я общаюсь с тем, кого вы называете Ветхим Богом, уже много лет. Я его хорошо знаю. Он вовсе не недотепа.

— Но вашему Богу было слабо устроить классную войну! — сказал тот же мальчик с насмешливой ухмылкой.

— Он сумел сделать куда больше, — возразил Пит. — Он создал Вселенную и все, что в ней есть. Все мы обязаны своим существованием ему и только ему. Временами он вмешивается в наши жизни, дабы помочь нам. Он может спасти всех нас — и каждого из нас в отдельности… А если он сочтет нас недостойными, то способен лишить своей милости и благодати и оставить во грехе. Неужели вам приятнее жить в раздоре с Богом и во грехе? Я надеюсь, вы этого не желаете, ибо печетесь о своей бессмертной душе!

Пит раздражался все больше. Эта упрямая мелюзга бесила его. Остолопы! А с другой стороны, больше никто не может подсказать ему, проезжал ли Тибор по этой дороге.

— Мы молимся тому, кто что захочет, то и сделает! — взвизгнул другой замурзанный негритенок.

Остальные поддержали его и закричали, перебивая друг друга:

— Да, мы славим того, который может сделать что угодно и с кем угодно!

— Того, который все-все может!

— Вы филотаны! — изрек Пит.

— Что это такое, мистер?

— Смертолюбы. То есть люди, обожествляющие смерть. Вы славите своего злейшего врага — того, кто пытается отнять у вас жизнь. Это самая чудовищная ересь, бытующая в современном мире… Ладно, спасибо вам, хоть и не за что.

Сэндз пошел прочь скорым шагом, сгибаясь под тяжестью своего рюкзака. Ему хотелось побыстрее уйти от этого сборища невежественных упрямцев.

Дети улюлюкали и хохотали за его спиной. Но скоро им надоело, и они побежали по своим делам.

Вот и хорошо.

Пит остался наедине с собой.

Отойдя подальше от селения, он присел на обочину, порылся в своем рюкзаке и достал оттуда передатчик, установил его на что-то вроде треноги, вытянул антенну и повертел ручку.

— Отче Абернати, — сказал он в микрофон, — докладывает Пит Сэндз.

— Слушаю тебя, Пит, — прозвучал в наушниках голос отца Абернати.

— Я уверен, что напал на след. — Пит рассказал о встрече с детьми, на которых церковь Служителей Гнева уже оказала свое тлетворное влияние. — Они проговорились, что он учил их катехизису. И вообще само их упрямое молчание говорит о том, что им есть что скрывать. Они покрывают Тибора. Так что я на правильном пути.

— Удачи тебе, — сухо произнес отец Абернати. — Послушай, Пит, если найдешь его, не делай ему ничего худого.

— Почему это? — возмутился Пит. — В нашей беседе, не далее как день или два назад, вы говорили…

— Я никогда не приказывал тебе преследовать Макмастерса. И никогда не советовал остановить его или причинить какое-либо зло.

— Согласен, вы такого не говорили. Но не ваши ли это слова: "Когда художник-калека вернется со свежей фотографией Господа Гнева и успешно завершит работу над фреской, это будет серьезной победой для церкви Служителей Гнева вообще и для отца Хэнди в частности". Разве по этим словам трудно догадаться о вашем истинном желании и о том, что именно пойдет на пользу Истинной Церкви!

— Нет греха страшнее, чем убийство. В Святом Писании сказано: "Не убий!" Так заповедано от Бога.

— Да я и не собираюсь причинить ему зло, — сказал Пит Сэндз. — На кой он мне сдался…

Про себя же подумал: "Если он мне и нужен, то только затем, чтобы он привел меня к так называемому Господу Гнева… Занятно, что я буду делать, если действительно повстречаю этого самого Господа Гнева? Ну да ладно, там видно будет".

— Как там Лурин? — спросил Пит, чтобы сменить тему разговора.

— Хорошо.

— Я знаю, зачем я иду и что делаю, — сказал Пит. — Так что, отче Абернати, позвольте мне довести до конца то, что я не могу не сделать. Вся ответственность лежит не на вас, а на мне. Извините за грубость, у меня своя голова на плечах.

— Да, — откликнулся отец Абернати, — но ответственность за тебя лежит на моих плечах!

Последовало короткое молчание.

— Я буду докладывать вам о происходящем дважды в день, — сказал Пит. — Уверен, что мы с Тибором сумеем прийти к соглашению. Впрочем, вероятность того, что Тибор Макмастерс разыщет она Люфтойфеля настолько ничтожно мала, что наш спор носит скорее академический характер.

— Я буду молиться за тебя, — молвил отец Абернати.

Связь прервалась — отец Абернати выключил свой аппарат. Пит заворчал, досадливо покачивая головой, и убрал передатчик обратно в рюкзак. Некоторое время он сидел ссутулясь, потом достал пачку "Pall Mall" и закурил драгоценную сигарету из своего скудного запаса.

"И какая нелегкая понесла меня на большую дорогу? — спросил он себя. — Добро бы послало начальство! Или меня действительно послало начальство — косвенным намеком во время того памятного разговора о Тиборе? А может, я просто неправильно истолковал невинные слова отца Абернати? Шут его знает… Если я совершу преступление, отец Абернати может, разумеется, от всего отпереться — дескать, никаких советов или поручений не давал. Скажет, как гангстеры говаривали в старину, "ни сном ни духом". У церкви и "Коза ностры" есть кое-что общее: некое олимпийское равнодушие главных боссов к судьбам мелкой сошки. Все шишки передаются по иерархии вниз и валятся на какого-нибудь беззащитного, который обретается в самом низу пирамиды. А я и есть тот беззащитный в самом низу пирамиды, на которого положено вешать всех собак".

Подобные мысли Пит не любил и старался побыстрее их прогнать. Но они назойливо возвращались.

— Отче наш, иже еси на небеси, — мысленно обратился он к Богу, с наслаждением, неспешно затягиваясь сигаретой, — дай мне знать, как поступить. Надо ли продолжать слежку за Тибором Макмастерсом или следует бросить это дело из моральных соображений? Но тут есть и другая сторона: я могу в случае чего помочь Тибору — далеко ли он уедет, такой увечный, с этой своей жалкой коровенкой! Если его тележка сломается, если он угодит в канаву, или поранится, или застрянет где-нибудь на дороге, я ему помогу — это само собой. Поэтому нельзя сказать, что я следую за ним с низменными целями. Можно взглянуть на мой поход иначе: гуманные поиски несчастного калеки, который, быть может, уже к этому моменту преставился в придорожной канаве… А-а, пропади оно все пропадом!".

Прервав свою сумбурную молитву таким неожиданным образом, Пит докурил сигарету, отбросил ее, но не встал с земли, а продолжал сидеть, погруженный в размышления.

День теплел. Густой кустарник вокруг кишел насекомыми и птицами. У земли шмыгали небольшие зверьки. Вся эта живность была движима энергией, которую вложил в нее Иегова, дабы всякая тварь могла наслаждаться бытием и защищаться от опасностей.

"И куда же мы теперь направим свои стопы? — спросил Пит сам себя. Он развернул карту и сориентировался на местности. — Я вот тут, поблизости от Супер-М… О, эту проклятую штуковину надо обойти десятой дорогой! А вдруг Тибор уже нарвался на нее? Придется проверить — самому идти электронному черту в пасть".

— Дьявол ее забери, эту Супер-М! — воскликнул он вслух. Думая об электронном монстре, который подкарауливает прохожих с довоенных времен, Пит осерчал и помянул черта — что христианину совсем не подобает.

Все кругом ветшает, ржавеет и ломается. Почему бы и этой штуковине не скапутиться! В чем тут Божий промысел, что эта убийца Супер-М продолжает существовать — смертельная угроза для всего живого в радиусе пяти миль? .

"Нет, ни за какие коврижки не пойду я мимо этой суперкровососки. Если Тибор угодил в ловушку и его разложили на атомы — будем считать, что мне не повезло. Ну а если его еще можно спасти?.. Ведь я вроде бы намеревался помогать ему, оберегать его… Или это я говорил просто так, в виде отговорки? — В голове Пита царил сущий хаос. — Ладно, когда события припрут, тогда и узнаю, зачем я шел за Тибором. Подобно экзистенциалистам, я определю свои истинные чувства задним числом — вычислю их по уже совершенному поступку. А сейчас не стану гадать и копаться в себе. Муссолини учил: мысли следуют за поступками. Впрочем, разве не то же самое говорил Гете в "Фаусте"? "In Anfang war die Tat" — "В начале было дело". Дело, а не слово, как стоит в самом начале Библии и как учил святой Иоанн. Божественный Логос и все такое. Поставление дела до логоса — не результат ли это просачивания в христианскую теологию доктрины древних греков?".

Пит Сэндз вынул из рюкзака бинокль и изучил местность до самого горизонта во всех направлениях. Мир — как перенаселенный зоопарк. Здесь кишат виды, которых нет в другом месте. А в другом месте — кишение видов, которых нет здесь. Сколько же нынче всяких жутковатых на вид существ, сколько еще не ведомы! Люди, полулюди, четвертьлюди, квазилюди, псевдоквазилюди… каких только разновидностей homo не существует! Нарисуй в воображении какого хочешь урода — и обязательно встретишь его в природе.

Правее лежат владения Супер-М. Туда он ни ногой. Но каким путем идти в обход? Пит ворочал биноклем во все стороны, ребячливо наслаждаясь тем, как окуляры собирают солнечный свет. В полях работают люди и роботы — чуть ли не зубами грызут бесплодную сухую землю. Издалека даже не разберешь, где люди, где роботы… Те и другие из праха — и в прах вернутся. Dann es geht dem Menschen wie dem Tier; wie dies stirbt, so stirbt der auch. — Что будет с человеком, то будет и со зверем: яко один умрет, так и другой умрет.

"Что же это в конце концов значит — умереть? — размышлял он. — Искони все подлинно неповторимое гибнет. Природа работает с огромным запасом: производит уйму одинаковых тварей одного вида. Неповторимое — это серьезный промах, ошибка природы. Для выживания нужны сотни, тысячи, а то и миллионы одинаковых существ, которые несут одинаковые внутренние и внешние признаки: даже если из миллионов выживет одно, способное дать потомство, — природа одержит победу. Природа — расточительный полководец, который побеждает только потому, что не жалеет солдат. А я — я единственный и неповторимый и потому обречен на уничтожение. Всякий человек — единственный и неповторимый, а потому обречен исчезновению".

Грустная мысль.

Пит взглянул на свои наручные часы. Тибор в пути уже шестьдесят два часа. Какое расстояние может преодолеть коровья упряжка за шестьдесят два часа? Ого-го-го какое! Даже самым медленным размеренным шагом корова может уйти за такое время довольно далеко. Тибор теперь милях в сорока от Шарлоттсвилля.

Хотелось бы знать, догадывается ли Тибор о том, что его преследуют? А если догадывается, то как поступит? При нем есть пистолет — Или намекала на это. И Тибор использует оружие не обинуясь — когда дело идет о спасении жизни, всякий выстрелит.

В рюкзаке Пита лежал полицейский револьвер и четыре патрона к нему. "Таким калибром я разнесу его на куски, — думал Пит. — Да, если он выстрелит в меня первым, я сделаю из него решето. Мы оба будем действовать в рамках самозащиты — повинуясь инстинкту самосохранения, который в нас вложил сам Господь. Выбора у нас не будет".

Здесь, вне города, за пределами человеческого жилья, оба из них ведут отчаянный бой с Врагом рода человеческого. Единоборство не на жизнь, а на смерть. Мертвая плоть и того и другого достанется Врагу, ибо он кормится телами живых, подгоняя их к могиле… Но придет час — и по мановению Господа все восстанут из могил. Завершится все воскресением — обретением вечного и бессмертного идеального тела, которому более не грозит разложение, которое более не изменяется к лучшему или к худшему. На кресте было распято существо, которое только воплощалось в человеческую плоть, но не было человеком. В это верят даже такие отпетые еретики, как Служители Гнева. Теперь в это верят буквально все на всей планете. Верят, не задавая вопросов… Очевидно, примерно такие же мысли посещали Тибора, когда он проезжал по этой дороге, подпрыгивая на ухабах в своей тряской тележке.

"Мы объединены, он и я, наличием единой нити в основополагающих догмах наших таких разных религий. До какой-то степени мы с ним одно: Макмастерс и я — мы единое целое. Нутром это чувствую. Но это единство непрочно, эфемерно. Как все неповторимое, оно обречено на гибель. Все хорошее обречено на гибель, — размышлял Пит. — По крайней мере в этом мире. Но в грядущем, ином мире все доброе будет пребывать вечно. Там доброе будет таким же неизменным и неистребимым, как в философских теориях Платона — вечные "идеи", образы вещей. В случае крайности тиборовская корова может нестись галопом. И Тибор может ехать так быстро, что мне за ним не поспеть. Если Тибор заметит за собой "хвост", он станет нахлестывать свою голштинку — и его уже не догнать. Но если хорошенько все взвесить… может, оно и к лучшему, если я безнадежно отстану? И он останется цел-здоров, и я невредим… Все будет по-прежнему. Впрочем, дудки. По-прежнему уже не будет. Ведь Тибор разживется фотографиями или видеопленкой с изображением Господа Гнева. И тогда — что? Вот эта-то мысль и угнетает. Как знать, какой эффект это произведет на жителей Шарлоттсвилля. Трудно предсказать. Но все предсказуемые последствия — одно другого хуже".

"Странно, — думал он. — Как мы печемся о своем городишке. И нас мало волнует то, что Служители Гнева одержали победу во всем мире. Наши мысли вертятся только на крохотном пятачке родного нам пространства. Вот она — послевоенная разобщенность мира. Наши горизонты сузились, усохли; мир стал дискретным, а мы — близорукими. Мы вроде тех старух, которые копаются в земле своими заскорузлыми пальцами, раздутыми от артрита. Они перерывают в поисках съедобных корешков один и тот же махонький участок подле своего жилья, потому что не хотят — да и не могут — уйти дальше, где нашлось бы больше пропитания… Вот сижу я тут, далеко от своего "огородика", и трясусь как осиновый лист. Стра-а-ашно, и обратно в Шарлоттсвилль хоцца. И разве Тибор не то же сейчас испытывает? Мы несчастные усталые путники, которые мечтают об одном — поскорее вернуться в родные Палестины".

В сторону Пита по иссохшей почве медленно брела босоногая женщина, простирая перед собой руки, будто слепая.

Это была мобильная часть Супер-М.