ГЛАВА 12.

Огромный бурый медведь ворошил муравейник. Запустив мохнатую когтистую лапу поглубже и смешно мурлыкая от нетерпения, он некоторое время ожидал, пока муравьи облепят ее черной жалящей рукавицей, затем совал лапу в пасть и с наслаждением обсасывал. Иногда какой-нибудь особо прыткий муравей заползал ему в нос, и тогда медведь долго чихал и тер глаза, качая при этом головой и притоптывая лапами.

Наконец медведь, насытившись, оставил полуразрушенную муравьиную кучу и шумно затопал к ручью, чтобы запить муравьиную кислинку обжигающим холодом ключевой воды. Он долго выбирал место для водопоя, потому что берега ручья были крутыми, обрывистыми. Цепляясь лапами за стволы деревьев, он пытался дотянуться мордой до быстрых журчащих струек, но тонкоствольный лозняк сгибался под его тяжестью, трещал, комья дерна плюхались в воду и расплывались грязно-коричневыми пятнами, а отхлебнуть глоток-другой, не замочив лап, медведю не удавалось. Тогда, вконец разозленный, он рявкнул – ругнулся, видимо, – и со всего размаху ухнул в ручей. Подождав, пока уляжется муть, начал пить – обстоятельно, не спеша. Утолив жажду, вскарабкался на берег, отряхнулся, поточил когти о ствол старой осины – наметил границы своих владений. Опустился на все четыре лапы, принюхиваясь, с шумом втянул свежий, утренний воздух – и вдруг так и застыл, высоко подняв черный влажный нос. Маленькие глазки среди густой шерсти хищно блеснули, неуклюжая туша лесного хозяина подтянулась, под шкурой неожиданно обозначились литые бугры мышц. Медведь бесшумно и быстро двинулся вниз по ручью – запах свежей крови, вместе с утренним туманом расползающийся по лесным зарослям, разбудил в медведе инстинкт хищника…

Человек лежал неподвижно, скрючившись. Одной рукой он вцепился в сухую ветку, а вторая судорожно сжимала рукоятку ножа. Иногда его тело сотрясала мелкая дрожь; он тихонько стонал, но попыток подняться на ноги или сменить неудобную позу не делал – видимо, сознание покинуло его.

Медведь остолбенело уставился на человека. Некоторое время зверь стоял неподвижно, дыша тяжело и часто; затем как-то робко шагнул к нему, обнюхал с ног до головы и принялся тормошить, тыкаясь носом. Человек застонал, открыл глаза. С трудом повернулся – и увидел косматую ушастую голову медведя, попытавшегося лизнуть его в лицо красным шершавым языком. Ужас исказил лицо человека, он захрипел, пытаясь закричать. Рука с ножом взметнулась, направляя удар в грудь медведю, но на полдороги остановилась и, выпустив клинок, вяло упала на землю – человек снова потерял сознание…

Огонь настигал. Вот он уже охватил острыми жгучими языками ноги, затем грудь, лицо…

Красные искры залетали через горло в желудок, и нестерпимая жажда превращала кровь в густую жижу; она уже не текла, а каталась в жилах мириадами крохотных упругих шариков.

– Пи-ить… Пи-ить… – еле слышно прошептал Тимн и открыл глаза.

Солнце стояло в зените. Его палящие лучи нашли брешь в крыше небольшого шалаша, где на куче сена лежал кузнец. Где-то неподалеку горел костер – легкий прозрачный дым изредка заползал в шалаш.

Тимн застонал; сначала тихо, затем громче. Чьи-то торопливые шаги заглушили треск сучьев в костре, и в шалаш, пригнувшись, вошел старик. Бережно приподняв голову кузнеца, он поднес ему чашу с водой. Холодная ключевая вода потушила огонь внутри, прояснила сознание. Заботливо пододвинув под голову Тимна охапку сена и заткнув дыру в крыше, старик вышел наружу и через некоторое время возвратился. В руках он держал закопченный глиняный горшок с каким-то варевом из ароматных трав. Кузнец попытался о чем-то спросить старика, но тот прикрыл ему рот ладонью, а затем большой, грубо оструганной деревянной ложкой принялся вливать ему едва не в горло терпкий на вкус отвар. После нескольких глотков легкая приятная истома охватила тело Тимна, и он погрузился в крепкий целительный сон…

«Тиу-ить, тиу-ить!..». Звонкие рулады ранней птички оборвали нити сновидений, и кузнец проснулся. Через входное отверстие шалаша виднелся серый клочок предутреннего неба, где все еще горели поблекшие звезды. Прозрачный туман опустился росой на травы, обволакивая тело неприятной дрожью озноба.

Тимн потянул на себя одеяло, сшитое из заячьих шкурок, с трудом приподнялся, сел и, укутавшись в теплый мягкий мех, попытался сообразить, где он и что с ним. Грудь, туго перевязанная свежим лыком, и тупая боль в спине воскресили в памяти недавние события: бешеный галоп жеребца, дождь стрел вдогонку, резкая всепоглощающая боль, затем хлесткие удары веток по лицу – и все. Если не считать каких-то кошмарных видений, от которых осталось только смутное беспокойство. Тимн быстро пошарил руками вокруг себя и, нащупав рукоять ножа, лежащего у изголовья вместе с его маскировочной одеждой – собачьими шкурами, – крепко сжал оружие.

Затем, придерживаясь за стенки шалаша, медленно встал и, пошатываясь от слабости, вышел наружу.

Шалаш стоял позади небольшой приземистой хижины, возле поленницы дров и кучи хвороста. Прямо перед входом чернело круглое пятно кострища; в нем кое-где посверкивали затухающие угольки. Рядом с костром, под пышными кустами шиповника, виднелась куча сена, прикрытая медвежьей шкурой. Тимн сделал шаг, другой и, споткнувшись, едва не грохнулся на землю, но вовремя ухватился за ствол тоненькой чахлой березки.

Неожиданно шкура зашевелилась и превратилась во внушительную медвежью тушу! Тимн, холодея, оглянулся, как бы ожидая помощи и чувствуя, что ноги отказываются ему служить, начал черепашьими шагами пятиться назад, к шалашу, словно тот мог его защитить от огромного зверя. Медведь шумно выдохнул воздух, фыркнул, и, как показалось Тимну, с укоризной посмотрев в его сторону, не спеша потопал в глубь леса, при этом слегка припадая на правую лапу.

– Уже на ногах! Вот и хорошо… – высокий старик приветливо улыбался Тимну.

И, заметив его странное состояние, бросил быстрый взгляд в направлении зарослей, где все еще был слышен треск сушняка под тяжелой поступью медведя. Нахмурившись, он шлепнул себя ладонью по лбу и сказал:

– Эх, проворонил! Испугался, небось? – спросил он у Тимна.

И не ожидая подтверждения, объяснил:

– Ты не бойся его, он добрый. Виноват, не успел тебя предупредить… Я его еще сосунком в лесу подобрал с перебитой лапой – во время бури придавило вместе с медведицей. Матери голову размозжило, а он испугом да хромотой отделался. Выпоил его козьим молоком, выкормил – видел, какой вымахал? Теперь я ему, похоже, вместо друга, что ли… Живем вместе, – и засмеялся, видимо, вспомнив что-то забавное: – Он у меня за козами присматривает вместо пастуха. Так мое стадо волки на добрую сотню стадий стороной обходят – с Хромушей шутки плохи…

Старик захлопотал возле костра: подбросил сушняку и принялся раздувать тлеющие угольки.

Вскоре языки пламени весело заплясали, зазмеились среди хвороста, и он водрузил на рогульники перекладину с котелком.

– Сейчас позавтракаем… Тебе хорошо подкрепиться – первое дело. Да ты сядь… Ноги еще, поди, дрожат? Ничего, дело на поправку идет. Как твое имя? Тимн? Это тебя Хромуша разыскал. И меня привел. Смешно? Говорить он, конечно, не умеет. Из-за тебя мы едва не рассорились: за рубаху зубами вцепился и тащит, мурлыча: мол, до чего же ты несообразительный, пошли, зря не потревожу. Вот так-то…

Тимн, полулежа на камышовой подстилке и ощущая в израненном теле благостное состояние покоя и умиротворенности, с удовольствием прислушивался к неторопливой, журчащей весенним половодьем, речи своего спасителя. Благодарность переполняла кузнеца, но непривычный к бурному проявлению чувств, он только смущенно покрякивал и весело улыбался в ответ на добродушные шутки старика, чей единственный глаз излучал тепло и ласку. Сильный и чистый голос старика убаюкивал и в то же время пробуждал новые силы; железные мышцы кузнеца трепетали, словно стволы молодого осинника под напором весеннего ветра. Наконец голос старика стал тише, и его тощая высокая фигура, окутанная дымом костра, постепенно растворилась в первых лучах восходящего солнца. Тимн, уронив голову на хрустящий камыш, задремал…

Проснулся он к полудню. Тело, все еще во власти крепкого сна, было вялым и непослушным, но кровь струилась по жилам, все убыстряя свой бесконечный бег, и сердце стучало сильно и часто.

– Вставай, вставай, лежебока! – старик протягивал Тимну глубокую миску с горячей похлебкой. – На, поешь…

Только теперь кузнец почувствовал, как сильно он проголодался. Миска опустела в один миг, и старик, посмеиваясь, опять наполнил ее до краев. Лишь третья порция похлебки и большой кусок мяса насытили кузнеца. В завершение обеда старик подал ему небольшую чашу с темно- коричневым напитком.

– А это лекарство. На вкус препротивное, – поморщился он, – но пить нужно. Ты особо не смакуй…

Лекарство было и впрямь не мед, но Тимн мужественно проглотил тягучую горечь; она огнем обожгла желудок и прокатилась по телу.

– У-у-ух… – замахал он руками; вонючий и горький настой даже слезу вышиб.

– Запей, – плеснул старик в чашу кислого козьего молока. – Ничего, потерпи. Нужно рану очистить и кровь взбодрить – ты ее много потерял. А это возьми на память, – протянул почерневший от запекшейся крови наконечник стрелы. – Хорошо, что не отравленная; но глубоко сидела…

Вдруг, кинув взгляд за спину Тимна, резко и повелительно приказал:

– Сиди и не двигайся! Не оборачивайся!

И засвистел тонко, тягуче. Затем быстро вскочил на ноги и куда-то ушел. Через некоторое время старик возвратился и слегка виноватым голосом сказал:

– Ты уж не обижайся на меня. Это были… мои подопечные. Тебе пока не нужно их видеть. Вот окрепнешь, тогда… И главное – ничего не бойся. Но без меня никуда не ходи, будь около шалаша.

А мне нужно сети проверить. Я скоро вернусь…

Уже больше недели жил Тимн у старика. Рана затягивалась быстро, но сказывалась потеря крови – иногда не хватало сил пройти десяток шагов по тропинке: в глазах темнело, сердце колотилось в груди, словно маленький молоточек о наковальню, быстро и гулко; обильный пот крупными каплями орошал лоб, поташнивало. Старик поил его своими снадобьями по три-четыре раза на день, втирал в тело какие-то мази, заставлял дышать приторным паром отваров, но слабость не оставляла тело кузнеца. Временами им овладевало полное безразличие, и он днями лежал в шалаше. Тимн отказывался от пищи, и даже заставить его пить целебные настои старику стоило большого труда.

Старик подолгу сидел рядом, внимательно наблюдая за ним, но попыток вывести его из этого состояния не делал; то ли не мог, то ли не находил нужным.

Как-то под вечер он куда-то исчез и возвратился, когда солнце скрылось за горизонтом. Тимн, завидев его, невольно вздрогнул: одежда старика – длиннополый кафтан, сшитый из беличьих шкурок, и кожаные шаровары – была подпоясана змеиной шкурой, а лицо разрисовано белой и красной красками. На голову старик водрузил ярко начищенный бронзовый обруч; к нему крепились козьи рога, окрашенные в черный цвет.

Не говоря ни слова, старик подбросил в костер дров и несколько пучков сухой травы. Затем подошел к Тимну, раздел донага, подвел к костру и усадил на плоский камень. Тимн, вялый и послушный его воле, сидел безучастный ко всему: мимолетное возбуждение, вызванное странным нарядом старика, прошло, и тупое равнодушие снова овладело им. Тем временем старик, бормоча заклинания, поставил на костер большой глиняный горшок, налил в него воды и бросил несколько горстей желтого порошка; бурое облако окутало горшок, на миг притушив яркие языки пламени.

Жалобно заблеял черный козел, которого старик принес в жертву богам; отхлебнув глоток его крови из небольшой жертвенной чаши, старик дал выпить Тимну. Затем, макнув пальцы в кровь, он провел несколько полос на лбу и щеках кузнеца.

– Прими мою жертву, могущественная Апи! – голос старика взметнулся ввысь, к первым звездам. – Ты, матерь всего живого, будь милостива к своим детям…

Запахло паленой шерстью и горелым мясом – старик брызнул несколько капель крови в костер, бросил туда кусок козлиной шкуры и ломтик мяса.

– Подставь свои ладони, о мудрая и многоликая, забери боль нашу, исцели тело и душу сына своего. Мать матерей, не держи обиды на детей своих неразумных… – старик бросал в огонь зерна пшеницы и ячменя.

Костер разгорался. Пламя поднялось уже вровень со стариком, а он все ходил вокруг костра, выкрикивая заклинания и молитвы. Тимн сидел словно истукан, наблюдая за своим врачевателем. В голове у него шумело, мысли путались, он перестал ощущать даже боль. Изредка легкий ветерок подхватывал на лету снопы искр из костра, а то и горящий уголек, и швырял на обнаженного кузнеца, но он равнодушно смотрел на пятнышки ожогов и не пытался стряхнуть крохотные обжигающие светлячки. Старик все убыстрял движения; он, казалось, порхал, словно огромная сказочная птица, привязанная за крыло к невидимой нити внутри костра.

Неожиданно старик завел высоким, чуть надтреснутым голосом заунывную мелодию на незнакомом Тимну языке. Ее звуки то терялись в ночном мраке, окружавшем костер, то вдруг вырастали в огромное языкатое чудище, которое притаилось в огне и плевалось дымом и жаром.

Звуки исподволь проникали в сознание, лаская материнскими руками и вызывая видения далекого детства. Огрубевшая душа кузнеца, привыкшая к виду крови и жестокостям, таяла, словно воск в ясный летний день. Широкая беззаботная улыбка появилась на бородатом лице Тимна, и он, прикрыв глаза, принялся напевать древнюю песню сколотов, посвященную Гойтосиру[67], мотив которой переплетался с песней старика.

Вдруг голос старика оборвался на высокой ноте, и в обрушившейся на Тимна тишине послышалось леденящее душу и тело шипение. Оно окружало кузнеца со всех сторон, но сил подняться и вырваться из этого кольца у Тимна не было. Его тело словно срослось с камнем, где он сидел, а обезумевшие от ужасного видения глаза готовы были выскочить из орбит: на свет костра ползли огромные, в руку толщиной, змеи. Раздвоенные языки угрожающе шевелились, словно ощупывая что-то невидимое глазу, сверкающая в отблесках костра узорчатая кожа шуршала и бугрилась волнами, страшные своей неподвижностью глаза гадов злобно горели в темноте, словно капли расплавленного металла. Холодея от сознания своей беспомощности и беззащитности, Тимн услышал тонкий свист – змеи, медленно сжимая тугие кольца, поднимали плоские треугольные головы все выше и выше, иногда сплетаясь в замысловатые узлы, и неумолимо приближались к нему. Старик куда-то исчез, и только костер, постепенно угасая, бросал кровавые блики на эту страшную картину.

Вдруг неистовый вопль нарушил ночную тишину. Костер погас, и Тимн почувствовал, что проваливается в пустоту…

Проснулся кузнец («Какой кошмарный сон!» – сразу же вспомнил пляску змей и содрогнулся), когда солнце уже поднялось довольно высоко. Вскочил, прошелся – и подивился: тело было послушным и сильным, как прежде, ноги несли его без малейших усилий, голова была ясная, а сердце гнало кровь по жилам с такой силой, что, казалось, она вот-вот разорвет кожу и брызнет струей, если Тимн задумает присесть или полежать. Полной грудью вдыхая ароматный лесной воздух, кузнец быстро зашагал по лесной тропинке к Борисфену, он шумел совсем рядом, маня влажной прохладой.

Старика Тимн увидел, спускаясь с обрыва к берегу: тот сидел в крохотной утлой лодчонке неподалеку от берега и вытаскивал перемет. Крупные рыбины прыгали под ногами старика, изредка ухитряясь вывалиться за борт. Старик хмурился и беззлобно поругивал свою чересчур шуструю добычу, а особо крупных щук время от времени глушил ударами короткого весла по голове. На берегу, пританцовывая от нетерпения, прохаживался Хромуша – старик изредка отрывался от своих забот с переметом и швырял зверю одну-две рыбины, которые тот одним махом отправлял в пасть, блаженно щурясь при этом и с аппетитом причмокивая. Но насытить такую громадину было непросто, и медведь жалобно урчал и шлепал по воде лапами, стараясь обратить на себя внимание старика, а то и забредал в реку, но неглубоко.

Заметив медведя, Тимн остановился в нерешительности: видел он Хромушу уже несколько раз в обществе старика, но ближе познакомиться еще не приходилось.

– Эгей! – закричал старик, заметив Тимна. – Иди сюда! – и, правильно истолковав его нерешительность, подбодрил: – Да ты не бойся Хромуши, он не тронет. Он уже привык к тебе, за своего считает. Иди…

Хромуша было заворчал при виде кузнеца, но тут же, повинуясь окрику старика, подошел к побледневшему Тимну и, обнюхав его, игриво подтолкнул лапой поближе к воде – мол, подходи, я не жадный…

С этого дня Тимн начал поправляться очень быстро. Он помогал старику по хозяйству: рубил дрова, разжигал костер, доил коз, иногда ставил переметы и проверял силки на зайцев и пернатую дичь. Неожиданно быстро кузнец подружился с Хромушей. Старик даже ворчал иногда на Тимна, нередко приносившего с рыбалки полупустую корзину, – он понимал, куда девалась большая часть улова. А Хромуша только хитровато щурился и старался отправиться побыстрее к козам, совсем не боявшимся своего необычного пастуха. Некоторые бодливые козлы даже осмеливались грозить ему рогами, но, получив легкую трепку, смирялись с его главенством и дальше установленных медведем границ не забредали.

Тимн внимательно присматривался к старому Авезельмису – так звали его спасителя. Он уже знал, что старик не сколот, а из далекого племени траспиев. Что привело его в эти места? Что побудило стать отшельником? Эти вопросы не давали покоя кузнецу, но задать их старику он не решался, боясь нарушить законы гостеприимства.

Иногда на Авезельмиса находило мрачное настроение, он становился неразговорчивым, вялым, и тогда Тимн сам занимался хозяйскими делами. Старик закрывался в избушке, разжигал очаг, и подолгу сидел в полной неподвижности, уставившись в огонь. Судя по его довольно крепкой и хорошо сложенной фигуре (если не считать небольшого горба на спине), а также по многочисленным шрамам на лице и на теле, старик был когда-то воином и, видимо, знатным.

Однажды Тимн раскопал в углу хижины среди связок трав и кореньев полное воинское снаряжение, поразившее его богатой отделкой. Здесь была дорогая и очень прочная кольчуга, не менее ценный, украшенный золотой насечкой пластинчатый железный панцирь, овальный щит с приклепанными железными пластинами, горит с луком, по размерам значительно большим, чем луки сколотов, шлем и необычной формы длинный меч с искривленным лезвием. Он больше всего заинтересовал кузнеца, перевидавшего на своем веку множество клинков разных форм; металл, из которого был выкован меч, отливал волнистой синевой с рисунком, напоминающим изморозь. Видно было, что старик бережно относится к оружию – оно было хорошо вычищено и смазано тонким слоем жира. А однажды Тимн получил подтверждение своим догадкам о том, что старик в совершенстве владел воинской наукой, не забытой им до сих пор.

Рана почти зажила, и кузнец постепенно начал упражняться с оружием: стрелял из лука, изготовленного своими руками, – пусть плохонького, но все же вполне пригодного, чтобы поразить цель на расстоянии пятидесяти шагов, – метал нож в нарисованный сажей на толстом древесном стволе круг. Как-то старый Авезельмис застал Тимна за этим занятием и долго наблюдал, как, морщась от боли в ране, при резких движениях все еще напоминавшей о себе, тот раз за разом швырял нож в цель, радуясь каждому удачному попаданию, что пока не всегда удавалось.

– Дай, – протянул старик руку.

Тимн слегка удивился, но тут же отдал старику нож. Момент броска он даже не успел заметить – лезвие ножа торчало в самом центре черного круга, слегка подрагивая. Вытащил нож из дерева он с трудом – бросок был необычайной силы и точности. Старик, неожиданно смутившись и пробормотав что-то в ответ на восторженные слова Тимна, скрылся в хижине и долго оттуда не выходил, словно казня себя за опрометчивый поступок.

Тимн, почувствовавший себя в состоянии возвратиться в родной Атейополис, к семье, и теперь места не находивший от волнения за исход сражения с полчищами сармат, как-то заикнулся старику о своем намерении. Правда, ему не давала покоя мысль о предстоящем судилище со сборщиком податей, исход которого у него почти не вызывал сомнений – боги почему-то всегда были благосклонны к богачам, и примеров этому кузнец знал множество. Но и сидеть без дела в такой грозный для сколотов час он не мог: бесстрашное сердце звало в бой, где каждый акинак был весомым подспорьем.

– Мне нужно возвращаться, – однажды несмело сказал Тимн, зная наверняка, что это не очень понравится старику, успевшему к нему привыкнуть.

Старик знал о его тяжбе со сборщиком податей. Он сумрачно посмотрел на Тимна, подумал и ответил:

– На верную смерть идешь…

– Боги милостивы…

– Боги – да, люди – сам знаешь… Не всегда правильно волю богов толкуют, особенно когда ослеплены блеском золота.

– Я надеюсь на Марсагета.

– Замолчи! – старик вскочил, словно ужаленный. – Не произноси здесь этого имени никогда!

Слышишь – никогда! – Он обхватил голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, глухо простонал: – У-у-у, проклятье… Еще не пробил час… Еще не пробил… О боги, услышьте мою мольбу, заклинаю вас! И, не оглядываясь, он почти бегом направился в хижину, где просидел безвыходно двое суток, безмолвный и отрешенный.

Появился он перед сидящим у костра Тимном внезапно, ранним утром, осунувшийся и горбясь больше обычного. Молча кивнул на его приветствие, присел рядом и непривычно тихим голосом спросил:

– Не передумал?

И, прочитав ответ в глазах кузнеца, тяжело вздохнул, поднялся и куда-то ушел. Возвратился.

Авезельмис уже после обеда. Он вел в поводу тонконогого скакуна. Конь, пританцовывая от избытка сил, испуганно всхрапнул при виде кузнеца.

– Вот, возьми… – не глядя на Тимна, ткнул ему в руки поводья. – Это не подарок, – перебил слова благодарности. – Это тот конь, на котором ты ускакал от сармат. Я на него случайно наткнулся в лесу, когда тебя Хромуша разыскал. Припрятал на всякий случай – есть тут у меня неподалеку укромное местечко… И это, – протянул кузнецу чуть тронутый ржавчиной акинак и простой, но хороший лук с полным колчаном стрел.

– Мой тебе совет: не спеши появляться в Атейополисе. Попробуй сначала разузнать, что к чему. Так будет вернее.

Когда Тимн вскочил в седло, Авезельмис подал ему небольшую кожаную сумку с провизией и сказал:

– Случись что, запомни: ты здесь всегда желанный гость, – и уже тише: – Вот Хромуша будет скучать…

Конь, послушный поводьям, игриво выгнул шею и пошел мелкой рысью, пока позволяла дорога. Вскоре деревья скрыли Тимна от глаз старика: Авезельмис долго стоял неподвижно, глядел ему вслед и тихо бормотал:

– Храни тебя всемогущая Апи и наш великий отец Папай. Пусть Меч Вайу поразит твоих врагов…