ГЛАВА 17.

Полуденная степь дышала жарко, словно хорошо протопленная печь. Голубой небесный купол, у горизонта размытый белесой дымкой, казалось, плавился и невидимыми глазу капельками стекал к ярко-желтому солнечному диску. Степное разнотравье – клевер, шалфей, синеголовик, полынь, лебеда – покорно склонилось к земле, вялое, измученное палящим зноем. Только злаки – ковыль, пырей, мятлик, тонконос, бородач, житняк – иссушенные до самых корневищ, щетинились ржавым листом навстречу солнечным лучам. Изредка робкий ветерок осторожно касался земли, но, напуганный шорохом сухостоя, тут же взлетал ввысь и растворялся над бескрайними степными просторами.

Серый суслик выглянул из норки, осмотрелся и быстро взбежал на пригорок. Что-то потревожило крохотную зверюшку: он тщетно пытался заглянуть за колючий травяной частокол, где рождалось нечто грозное и непонятное.

Неожиданно дробный перестук копыт нарушил знойное безмолвие, и большой табун куланов промчался неподалелку от суслика. Но обычно пугливый зверек даже не шелохнулся. Добрый десяток длинноногих тушканчиков во всю мочь последовали за куланами, подпрыгивая выше травы. Заяц, заложив уши за спину, бежал с такой скоростью, словно его по пятам преследовала лиса. Впрочем, и рыжая разбойница вскоре появилась; но странное дело – она даже не обратила внимания на маленького зайчонка, запутавшегося в высокой траве и угодившего прямо под лисьи лапы.

Степь словно проснулась: катились серыми комочками мыши-полевки, смешно переваливаясь, спешили куда-то толстые хомячки, стремительно скользили степные гадюки, желтобрюх обгонял юрких ящериц. Длинноногие дрофы, вытянув шеи, бежали вслед за выводками куропаток, порхали перепуганные перепелки – все живое стремилось убежать, уползти, улететь от надвигающейся опасности. Даже степной хорек, извечный и грозный враг суслика, проскочил мимо, не посмотрев в его сторону.

Но если земные обитатели в страхе перед грядущим забыли свои инстинкты, то пернатые хищники справляли кровавый пир. Вот пустельга упала в траву, и перья куропатки закружились над землей; степной орел камнем обрушился на выводок дрофы и принялся жадно глотать горячее мясо; степной лунь, бесшумный, как сама смерть, свалился на коростеля и вмиг разодрал его когтистыми лапами.

Степь горела. Грязно-серый дым полз вслед за оранжевыми языками пламени, поднимаясь все выше и выше. Огненный вал, с шипением и треском подминая сухо- стой, катился по степи, убыстряя бег – подул легкий ветерок. Едкий запах гари далеко опережал пожар. Горячий воздух вибрировал, гудел, словно в горне; земля стонала, покрываясь черной траурной накидкой из пепла…

Всадники неслись во весь опор. Каждый из них вел в поводу по две запасных лошади. Проскочив глубокую балку с пологими склонами, они едва не столкнулись с табуном куланов; притороченные к седлам дротики в мгновение ока оказались в руках, и три кулана с хрипом упали на землю.

Свежевание добычи не заняло много времени. Прикрепив сложенное в шкуры мясо на спины запасных лошадей, всадники снова помчались вперед…

– Стоп! – на полном скаку осадив коня, Абарис поднял руку.

Дымное облако выползало из-за горизонта стремительно и неудержимо. Звуки, напоминающие шум сильного дождя, наполняли окрестности. Огонь еще не был виден, скрытый дымной пеленой, но искры, словно пчелы во время роения, вычерчивали замысловатые зигзаги, падали в сухую траву и таились там до поры до времени, чтобы затем расползтись по степи багровыми ручейками.

– Горит степь! – воскликнул встревоженый Абарис, с трудом удерживая коня, пытавшегося повернуть назад.

Посольство Марсагета к траспиям было в пути уже четвертые сутки. Позади остались переправы через Борисфен, Парату[79], Гипанис и Тирас, не говоря уже о неподдающихся счету реках поменьше.

Но если через мелководные речушки переправиться не составляло труда, так как опытный проводник знал броды, то большие реки доставили им немало хлопот. Переправлялись сколоты вплавь, держась за конские хвосты и предусмотрительно захваченные в дорогу большие бурдюки – их надували воздухом. Хуже всего пришлось лошадям: из-за спешки взяли несколько неприученных к большой воде, и шесть запасных пошли ко дну: четыре – при переправе через Борисфен, одна – через Парату и еще одну поглотили изумрудно-зеленые волны Гипаниса. Пришлось купить недостающих у одного из вождей сколотов – его племя кочевало возле Гипаниса и подчинялось царю Скилуру. Обошлось это недешево, но Абарис не тор-говался: без запасных лошадей путь к траспиям удлинялся по меньшей мере на двое суток. И теперь посольство было в землях алазонов[80], примерно в тысяче стадий от берегов Истра, путь к которому преградила огненная завеса.

– Что будем делать? – обратился Абарис к проводнику.

– Нужно поворачивать коней к реке, сын вождя, – уверенно ответил тот, окинув взглядом дымный шлейф, опоясавший полнеба. – Огонь очень сильный, объехать не удастся.

– Нет! – гневно выкрикнул Абарис. – Мы не имеем права терять столько времени!

– Но что можно предпринять? – смиренно пробормотал проводник и вдруг оживился: – Разве…

– Ну-ну! – торопил его Абарис.

Проводнику долго объяснять не пришлось – его поняли с полуслова: прирожденные кочевники, пусть теперь и оседлые, но сохранившие в глубоких тайниках памяти многовековую мудрость и опыт поколений, вспомнили этот способ борьбы с огнем в степи. И, уже не мешкая, спешились и принялись с остервенением дергать неподатливые жесткие стебли сухостоя, расчищая площадку побольше, с расчетом, чтобы на ней свободно могли уместиться люди и кони.

Огонь приближался. Его жаркое дыхание коснулось лошадей, и перепуганные животные храпели, становились на дыбы, пытались убежать. Тогда сколоты порезали свежеснятые шкуры куланов на полосы, завязали ими глаза и прикрыли ноздри лошадям. Наконец площадка была расчищена, проводник торопливо зажег пучок сухой травы и швырнул горящий ком по ветру.

Посольство очутилось в огненном кольце. Но если огненный фронт со стороны Истра наступал, охватывая их дымной горечью, то огонь на подожженном участке степи, разгораясь, все быстрее и быстрее убегал на северо-восток. Наконец с этой стороны осталась голая почерневшая земля, кое- где дымившая и стрелявшая запоздалыми искрами. Обмотав копыта лошадей остатками изрезанных шкур куланов и тряпками, сколоты поторопились съехать поскорее со своей вынужденной стоянки на выжженый участок степи, потому что пламя уже подобралось к ним на расстояние не больше стадии, и жара стала нестерпимой, не говоря уже о клубах дыма, в которых они едва не задохнулись.

Вскоре огонь, миновав выжженный участок, устремился дальше, а путники, закопченные, пропахшие дымом, продолжили путь к Истру. Лошади без понуканий ускоряли бег, потому что от земли исходил жар, проникающий даже через тряпки, намотанные на копыта. Но только к исходу дня они наконец выбрались к речушке; за ней виднелась нетронутая пожаром степь. Напоив лошадей и искупавшись, приготовили скромный ужин. После небольшого отдыха, когда сумерки опустились на землю, сколоты снова двинулись на запад…

Полноводный Истр[81] бурлил и пенился; грязно-желтые воды вышли из берегов и затопили низменности – повидимому, где-то в верховьях шли проливные дожди. Одинокие островки среди разлива кишели лесным зверьем, не успевшим сбежать от разбушевавшейся стихии. На одной из таких спасительных возвышенностей приютилась волчья стая – около десятка промокших и оголодавших хищников, старый медведь, ворчливый и обозленный, полумертвая от страха лиса и огромный лось: фыркая и потряхивая рогами, он стоял чуть поодаль от основной группы хищников, на маленьком полуострове – узенькой полоске суши, которую нередко перехлестывали волны. По запавшим лосиным бокам можно было судить, что зверь кормился уже давно. Изредка он делал один-два шага в направлении возвышенности, не в силах совладать с муками голода – там росли деревья, кустарник и трава, которые вовсе не нужные были хищникам – но тут же останавливался и пятился назад при виде кровожадных взглядов обитателей центральной части островка.

Наконец вожак волчьей стаи не выдержал испытание голодом: короткий мощный прыжок – и массивные челюсти сомкнулись на спине лисы. Стая не заставила себя долго ждать, и через мгновение от рыжехвостой остались только клочки шерсти, да и те вскоре смыла набежавшая волна.

Медведь при виде кровавой расправы над лисой рыкнул – то ли от злости на кровожадных зверюг, то ли от страха – и отошел подальше, к самой воде. Тем временем стая собралась в кружок, как бы на совет, а затем, рассыпавшись цепью, медленно двинулась к медведю. Яростный рев хищника заставил волков ненадолго отступить; но неумолимый голод подхлестывал, и стая ринулась на лесного великана. Медведь грузно ворочался среди рычащих хищников; изредка от этой кучи отрывался какой-нибудь неудачник, и словно пущенный из катапульты, кубарем летел в сторону.

Неожиданно волки оставили медведя и в страхе заметались по островку. Некоторые даже отважились броситься в воду, но и это их не спасло – в азарте борьбы волки не заметили, как причалила лодка с людьми, и стрелы градом посыпались на хищников. Вскоре все было кончено; лося убили охотники со второй лодки, причалившей ниже. С громким смехом и шутками охотники принялись свежевать добычу. Затрещали сучья в костре, и аппетитный запах печеного мяса приятно защекотал ноздри удачливых добытчиков.

Один из них, кривоногий и низкорослый, накинув на плечи шкуру убитого медведя, принялся приплясывать под ритмичные хлопки своих товарищей. Он кружил вокруг костра, то и дело становясь на четвереньки и подражая рыку зверя, наступал на охотников, окруживших его с копьями наготове. Наконец старший из охотников, видимо, предводитель, в кожаном кафтане, подпоясанном узким поясом, украшенным серебряными чеканными бляшками с изображением зверей и птиц, надел на себя волчью шкуру, подбежал к кривоногому и легко ткнул его в бок копьем. Тот поворочался немного, словно раненый медведь, и упал на землю. Как по команде окружавшие его охотники опустились на колени. Только предводитель, сбросив волчью шкуру остался стоять; потом, склонившись над кривоногим, изображавшим медведя, заговорил нараспев:

– Ты шел к нам в гости, о могущественный властелин леса, но злые невры[82] поразили тебя копьем и стрелами. Прости нас за то, что мы не уберегли тебя. Но мы всегда будем помнить твою любовь к нам. Прими нашу жертву и смилуйся над нами, о повелитель лесного царства! Приходи к нам почаще, мы всегда рады видеть тебя…

С этими словами предводитель взял кусок лосиного мяса и, отрезав немного, бросил в огонь. Его примеру последовали остальные охотники. А затем вместе с одетым в медвежью шкуру кривоногим все несколько раз обошли вокруг костра, приплясывая и выкрикивая угрозы в адрес невров, мнимых убийц медведя.

После жертвоприношения охотники дружно набросились на свежатину. Первым насытился предводитель: вытерев жирные пальцы о медвежью шкуру, встал на ноги и медленной походкой направился к лодкам. Вдруг он замер, вглядываясь вдаль.

– Ойех! – его тревожный возглас вмиг разметал сытое благодушие охотников.

Они окружили предводителя; не говоря ни слова, он показал рукой на дальний перелесок. Там, еле видимый глазу, витал над деревьями прозрачный дымок. Озабоченно хмурясь, охотники некоторое время совещались; затем, торопливо сложив добычу в лодки, быстро заработали веслами, направляясь к берегу, туда, где горел костер…

Абарис был в отчаянии: перебраться на противоположный берег Истра, словно соломинками, игравшими огромными древесными стволами, вывороченными с корнями, без лодки было немыслимо. Его спутники, разложив костер в перелеске на поляне, тоже были не в лучшем настроении; мрачные и безмолвные, они готовили обед и приводили в порядок оружие. Абарису не сиделось. Он метался по поляне, словно затравленный волк. Наконец вскочил на коня и уже в какой раз поехал вдоль берега, пытаясь успокоиться и найти выход из положения. Но что можно было придумать, глядя на бешеные волны? И Абарис, проголодавшись, повернул коня обратно.

Невдалеке от поляны Абарис придержал скакуна и прислушался. Чьи-то громкие чужие голоса звучали требовательно и угрожающе. Молниеносно взяв лук на изготовку и перекинув щит наперед, юноша тронул поводья, и конь медленной поступью двинулся в направлении поляны.

Абарису хватило одного взгляда, чтобы понять: на посольство совершено нападение! Как издавна велось среди степных племен, посланники обычно втыкали в землю шест с прикрепленным сверху куском полотна с кистями по краям, где золотыми нитками был вышит священный тотэм[83] племени, в данном случае Марсагета – лошадиная голова – и личная тамга[84] вождя. Кто бы ни встретил посольство, друг или враг, он обязан был, воздав узаконенные старинными обычаями почести, пропустить его по назначению. Даже сарматы в мирное время придерживались этого правила. И несмотря на это, неизвестные нарушители древнего обычая, напав на посольство, двух сколотов убили, одного ранили, а остальных, крепко связав, о чем-то расспрашивали, для большей убедительности покалывая копьями. Гнев волной захлестнул юношу, но, вспомнив уроки Меченого, он немного выждал, пока уляжется нервное возбуждение, чтобы не дать промашки, а затем прицелился.

Стрелы нашли свою цель – неизвестные враги заметались в страхе, пытаясь укрыться в зарослях; но двое из них уже лежали на земле при последнем издыхании. Не давая им опомниться Абарис метнул дротик, навылет пробивший грудь уже знакомого нам предводителя охотников и, обнажив акинак, словно смерч налетел на остальных. Опомнившись, охотники пытались достать Абариса копьями, но в юношу словно вселился дух Вайу – почти каждый удар мечом достигал цели, тогда как только одно копье лишь слегка оцарапало плечо юного воина.

Вскоре все было кончено – ни один из врагов не остался в живых. Абарис быстро развязал товарищей и, захватив с собой троих, отправился к берегу, старательно осматривая кустарник: не притаились ли где-нибудь еще разбойники. Неожиданно проводник гикнул и пустил коня в галоп, завидев, что кто-то копошится возле двух лодок, вытащенных на берег.

– Оставь его в живых! – крикнул на скаку Абарис: обозленный нападением неизвестных проводник уже прицелился.

Кривоногий коротышка – его оставили сторожить лодки – почуяв недоброе, пытался удрать, но не успел столкнуть тяжелую лодку в воду. С диким визгом он бросился в заросли, но аркан проводника оказался проворнее…

– Это он… это… это все он! – ползал в ногах Абариса кривоногий, показывая на мертвого предводителя охотников.

– У-у, пес! – полоснул его нагайкой проводник.

– Перестань, – придержал проводника за руку Абарис. – Кто вы? – обратился он к пленнику.

– Мы… мы – алазоны… Лесные алазоны. Пощади- те! – опять возопил кривоногий.

– Разве вы не знали, что посольство неприкосновенно? – Абарис брезгливо оттолкнул пленника, пытавшегося целовать ему ноги.

– Было… Да! Было… Это он! Я предупреждал, я не хотел этого! Поверь мне!

– Ну, а если вы это знали, так чего же ты хочешь от меня? Посмотри! – гневно скривился Абарис, показывая на тела мертвых сколотов. – Мы шли с миром, а вы нас встретили копьем. Но Великая Табити не дала свершиться неправому делу. И ей будет неугодно, если такая мерзкая тварь, как ты, сохранит свой поганый скальп. Уберите его!

Похоронив мертвых товарищей и справив скромную тризну, Абарис, несмотря на приближение сумерек, решил переправляться немедленно: вдруг еще появятся лесные алазоны, эти презираемые всеми племенами воры и разбойники; для них не существовало иных законов, кроме их собственных. Да и неумолимое время не давало права на задержку.

Переправа прошла на удивление успешно. Правда, уже у противоположного берега одну из лодок протаранил древесный ствол – туманные сумерки покрыли речное русло непроглядной пеленой – и сколотам пришлось искупаться. Но это приключение закончилось довольно удачно: утонула только добыча алазонов и их оружие, а ценные подарки для вождя племени траспиев, находившиеся в лодке Абариса, остались в целости. Кроме того, пришлось обрезать поводья трем лошадям – они плыли позади лодок, привязанные арканами, – оглушенные плывущими бревнами, они пошли ко дну. Но эти потери уже не огорчали Абариса – до гор, где жили траспии, было рукой подать.

Горы поразили Абариса. Сын степных просторов, где встречались изредка только невысокие холмы, конечно же не идущие ни в какое сравнение даже с самой низкой горой в землях траспиев, был подавлен величием каменных громад. Посольство пробиралось глубокими ущельями, в основном, по берегам неглубоких, но бурных речушек, иногда вброд, цепочкой, с трудом втискиваясь в длинные узкие коридоры. Гулкое эхо дробилось на бесчисленное множество хаотических звуков; они, то замирая, то усиливаясь до громоподобных раскатов, вызывали в душе юноши невольный страх. Поросшие мхом, осклизлые от сырости огромные валуны нередко перегораживали речное русло, и тогда приходилось что называется на руках перетаскивать через них храпящих и брыкающихся лошадей. Однажды на пути попался свежий завал, и сколоты с большим трудом отыскали неподалеку еле приметную тропку, ведущую куда-то вверх, к голой безлесной вершине крутобокой горы. Отчаявшийся проводник, плохо знающий эти места, потому что из-за разлива Истра пришлось переправиться значительно выше по течению, поднявшись на вершину одним из первых, безнадежно махнул рукой: горы толпились со всех сторон, словно стадо баранов, кое-где щетинясь угрюмыми скалами.

Упрямый Абарис, хмурый и неразговорчивый, решительно двинулся по сильно заросшей тропинке, которая причудливыми петлями оплетала вершины гор, местами исчезая среди тощего кустарника или тонкоствольных деревьев…

Ночь застигла сколотов на перевале, где на их радость из расщелины вырывался холодный прозрачный ключ. Костер жгли не таясь, в надежде, что сторожевые посты племени траспиев заметят посольство и помогут отыскать более удобную дорогу. Глубокий сон вернул к рассвету подрастерянные за тяжелый дневной переход силы, и после завтрака приободренные сколоты спустились в широкую долину, где наконец тропа привела их к изрядно заросшей жесткой травой дороге. Посовещавшись, сколоты поскакали на запад, то и дело горяча нагайками коней.